Предо мной стволы упрямо
В небо ветви вознесли.
Слышу шаг гиппопотама,
Заросль мнущего вдали.

На утесе безопасен,
Весь я — зренье, весь я — слух.
Но виденья старых басен
Возмущают слабый дух.

Крылья огненного змея
Не затмят ли вдруг закат?
Не взлетит ли, искры сея,
Он над нами, смерти рад?

Из камней не выйдет вдруг ли
Племя карликов ко мне?
Обращая ветки в угли,
Лес не встанет ли в огне?

Месяц вышел. Громче шорох.
Зебра мчится вдалеке.
Лев, взрывая листьев ворох,
Тупо тянется к реке.

Дали сумрачны и глухи.
Хруст слышнее. Страшно. Ведь
Кто же знает: это ль духи
Иль пещеры царь — медведь!

Троицын день, умилительный праздник, настал[1]. Зеленели
Поле и лес. На горах и пригорках, в кустах, на оградах,
Песню веселую вновь завели голосистые птицы.
В благоуханных долинах луга запестрели цветами,
Празднично небо сияло, земля разукрасилась ярко.
Нобель-король созывает свой двор[2], и на зов королевский
Мчатся, во всем своем блеске, вассалы его. Прибывает
Много сановных особ из подвластных краев и окраин:
Лютке-журавль и союшка Маркарт — вся знать родовая.
Ибо решил государь с баронами вместе отныне
Двор на широкую ногу поставить. Король соизволил
Без исключения всех пригласить, и великих и малых,
Всех до единого. Но… вот один-то как раз не явился:
Рейнеке-лис, этот плут! Достаточно набедокурив,
Стал он чураться двора. Как темная совесть боится
Света дневного, так лис избегает придворного круга.
Жалобам счет уж потерян, — над всеми он, плут, наглумился, —
Гримбарта лишь, барсука, не обидел, но Гримбарт — племянник.
С первою жалобой выступил Изегрим-волк. Окруженный
Ближней и дальней родней[3], покровителями и друзьями,
Пред королем он предстал с такой обвинительной речью:
«О мой великий король-государь! Осчастливьте вниманьем!
Бы благородный, могучий и мудрый, и всех вы дарите
Милостью и правосудьем. Прошу посочувствовать горю,
Что претерпел я, с великим глумленьем, от Рейнеке-лиса!
Жалуюсь прежде всего я на то, что неоднократно
Дерзко жену он бесчестил мою, а детей покалечил:
Ах, негодяй нечистотами обдал их, едкою дрянью, —
Трое от этого даже ослепли и горько страдают!
Правда, об этих бесчинствах давно разговор поднимался,
Даже назначен был день для разбора подобных претензий.
Плут соглашался уже отвечать пред судом, но раздумал
И улизнуть предпочел поскорее в свой замок. Об этом
Знают решительно все, стоящие рядом со мною.
О государь! Я бы мог обо всем, что терпел от мерзавца,
Если б не комкать речь, день за днем говорить, хоть неделю.
Если бы гентское все полотно превратилось в пергамент[4],
То и на нем не вместились бы все преступленья прохвоста!
Дело, однако, не в том, но бесчестье жены моей — вот что
Гложет мне сердце! Я отомщу — и что будет, пусть будет!..»
Только лишь Изегрим речь в столь мрачном духе закончил,
Выступил пёсик, по имени Вакерлос, и по-французски
Стал излагать[5], как впал он в нужду, как всего он лишился,
Кроме кусочка колбаски, что где-то в кустах он припрятал!
Рейнеке отнял и это!.. Внезапно вскочил раздраженный
Гинце-кот и сказал: «Государь, августейший владыка!
Кто бы дерзнул присягнуть, что подлец навредил ему больше,
Чем самому королю! Уверяю вас, в этом собранье
Все поголовно — молод ли, стар ли — боятся злодея
Больше, чем вас, государь! А собачья жалоба — глупость:
Много уж лет миновало истории этой колбасной,
А колбаса-то моя! Но дела тогда я не поднял.
Шел на охоту я. Ночь. Вдруг — мельница мне по дороге.
Как не обшарить? Хозяйка спала. Осторожно колбаску
Я захватил, — признаюсь. Но уж если подобие права
Пес на нее предъявляет, — моим же трудам он обязан…»
Барс зарычал: «Что проку в речах и жалобах длинных!
Дела они не исправят! Хватит уж! Зло — очевидно.
Я утверждаю открыто: Рейнеке — вор и разбойник!
Да, все мы знаем, что он на любое пойдет преступленье.
Если бы даже дворянство и сам государь наш великий
Все достоянье и честь потеряли, — и в ус он не дунет,
Лишь бы на этом урвать кусок каплуна пожирнее.
Должен я вам рассказать, какую над Лямпе, над зайцем,
Подлость вчера учинил он. Он здесь, безобидный наш заяц…
Благочестивцем прикинувшись, лис преподать ему взялся
Вкратце святую премудрость и весь обиход[6] капелланский.
Оба друг против друга уселись — и начали «Credo»[7].
Рейнеке не отказался, однако, от старых повадок.
Ваш королевский закон о внутреннем мире нарушив[8],
Бедного Лямпе схватил он и стал, вероломец, когтями
Честного мужа терзать. А я проходил по дороге —
Слышу, двое поют. Запели — но тут же и смолкли.
Я удивленно прислушался, но, подошедши поближе,
Рейнеке сразу узнал: держал он за шиворот Лямпе!
Да, безусловно б он жизни лишил его, если б, на счастье,
Я той дорогой не шел. Вот Лямпе и сам. Посмотрите,
Как он изранен, смиренник, которого в помыслах даже
Грех обижать. Но уж если угодно терпеть государю,
Вам, господа, чтобы над высочайшим указом о мире,
О безопасности нашей вор невозбранно глумился, —
Что ж!.. Но тогда королю и его отдаленным потомкам
Слушать придется упреки ревнителей правды и права!»
Изегрим снова вмешался: «Вот так и будет, к прискорбыо!
Путного ждать нам от Рейнеке нечего. Если б он только
Сдох! Вот было бы благодеянье для всех миролюбцев!
Если же все и теперь сойдет ему с рук, то он вскоре
Нагло надует всех тех, кто еще сомневается в этом!..»
Тут выступает барсук, племянник Рейнеке. Дядю,
Плута прожженного, он, не стесняясь, берет под защиту:
«Да, уважаемый Изегрим, старая есть поговорка:
«Вражий язык — клеветник», и ваши слова несомненно
Дяде совсем не на пользу. Но все это, впрочем, пустое.
Будь он сейчас при дворе и, как вы, в королевском фаворе,
Вы бы, пожалуй, раскаялись в речи язвительной вашей,
В коей так явно предвзято события все извратили.
Но почему о вреде, что лично вы делали дяде,
Вы умолчали? Однако ведь многим баронам известно,
Как вы друг с другом союз заключили и клятву давали
Жить, как товарищи верные. Слушайте, как это было:
Дядя зимою однажды, по милости вашей, подвергся
Смертной опасности. Ехал извозчик, нагруженный рыбой[9].
Вы проследили его, и большая взяла вас охота
Лакомой рыбки поесть. Но денег, увы, не хватало.
Тут и подбили вы дядю, чтоб он на дороге разлегся,
Мертвым прикинувшись. Право, отчаянно смелый поступок.
Но посмотрите, чем рыба ему между тем обернулась:
Едет извозчик, и вдруг в колее замечает он дядю.
Мигом схватил он тесак и уже замахнулся, но дядя,
Умница, не шевелится, не дышит — как мертвый! Извозчик
Бросил его на подводу, заранее радуясь шкуре.
Вот ведь на что он решился, мой дядя, для друга!.. Извозчик
Едет и едет, а Рейнеке с воза все рыбку швыряет.
Изегрим, крадучись, шел им вослед, уплетал себе рыбу.
Дядюшке это катанье, однако, уже надоело:
С воза он спрыгнул, мечтая отведать своей же добычи,
Но оказалось, что Изегрим начисто с рыбой покончил:
Так нагрузился обжора — едва не лопнул! Он только
Голые кости оставил, объедочки — другу на радость…
Вот и другая проделка, и тут расскажу только правду:
Рейнеке знал, что висит на крюке у крестьянина туша
Свежезаколотой жирной свиньи. Он открыл это честно
Волку, и оба отправились счастье делить и опасность.
Впрочем, труды и опасность дядюшке только достались:
Он сквозь окошко проникнул вовнутрь и с огромным усильем
Эту добычу их общую выбросил волку. К несчастью,
Были собаки вблизи и дядюшку в доме накрыли.
Шкуру на нем обработали честно. Весь в ранах удрал он.
Волка немедля найдя, сполна ему выплакав горе,
Долю свою он потребовал. Тот говорит: «Отложил я
Дивный кусок для тебя. Налегай поусердней, приятель,
Всё обглодай, без остатка. А сало — ты лапы оближешь!»
Волк тот кусок и приносит — рогатую палку, на коей
Туша свиная висела. Теперь той свинины роскошной
Не было: с нею расправился волк, непутевый обжора!
Рейнеке речи лишился от гнева. Но что он там думал, —
Сами додумайте… О государь, перевалит за сотню
Счет подобных проделок волка над дядюшкой-лисом.
Но… умолчу я о них. Будь Рейнеке здесь самолично,
Лучше б себя защитил он. Впрочем, король благородный,
Милостивый повелитель, одно я осмелюсь отметить:
Слышали все вы, как Изегрим речью неумной унизил
Честь супруги-волчихи, с которой ему надлежало,
Хоть бы ценой своей жизни, снять даже тень подозренья!
Лет уже семь или больше минуло с тех пор, как мой дядя
Верное сердце свое посвятил — я сказал бы — прекрасной
Фрау Гирмунде-волчихе. На плясках ночных это было.
Изегрим сам находился, как мне говорили, в отлучке.
Дядину страсть принимала волчиха вполне благосклонно.
Что ж вам еще? От нее вы ни разу не слышали жалоб.
Да, жива, невредима! Зачем же он шум поднимает?
Будь он умней, то, конечно, молчал бы: себя же позорит…
Дальше, — сказал барсук, — начинается сказка про зайца!
Пустопорожняя сплетня! Ужели не вправе учитель[10]
Строго наказывать школьников за невниманье и леность?
Коль не пороть мальчуганов, прощать баловство или грубость,
Как же, позвольте спросить, молодежь мы тогда воспитаем?..
Вакерлос плакался тоже: зимой-де колбаски кусочек
Он потерял! Но об этом уж лучше б скорбел втихомолку!
Слышали все вы: колбаска ворована. Как ты нажился,
Так и лишился!.. И кто упрекнуть бы отважился дядю
В том, что украденный клад отобрал он у вора[11]? Конечно,
Знатным и власть имущим особам, как вы, не мешало б
Строже быть, беспощаднее, — стать для воров устрашеньем.
Стоило б дядю простить, если б он и повесил воришку!
Но самосуд он отверг, уважая особу монарха,
Ибо смертная казнь — это лишь королевское право.
Ах, благодарностью дядя мой все-таки мало утешен,
Как бы он ни был и правым и твердым в борьбе с преступленьем!
Кто же, скажите, с тех пор, как объявлен был мир королевский,
Держится лучше его? Он совсем изменил образ жизни:
Раз только в сутки он ест, как отшельник, живет, угнетает
Плоть и на голое тело надел власяницу; давненько
В рот не берет он ни дичи, ни мяса домашних животных.
Так мне вчера лишь сказал кое-кто, у него побывавший.
Замок он свой, Малепартус[12], теперь оставил — и строит
Келью себе для жилья. А как отощал он, как бледен
Стал от поста, и от жажды, и прочих искусов тяжких,
Кои он стойко выносит, — вы можете сами проверить.
Что ему до того, что здесь его всякий порочит?
Если бы сам он пришел, — оправдался б и всех посрамил бы…»
Только что Гримбарт умолк, появляется, всех озадачив,
Геннинг-петух, и при нем все потомство. На черных носилках
Курочку без головы и без шеи внесли они скорбно.
Звали ее Скребоножкой, первейшей несушкой считалась.
Ах, пролилась ее кровь, и кровь ее Рейнеке пролил!
Пусть же король убедится!.. Едва лишь петух благонравный,
Горем подавлен, предстал пред лицом государя, другие
Два петуха подошли с таким же траурным видом.
Звался один Кукареком — и лучший петух не нашелся б
От Нидерландов до Франции самой. Шагавший с ним рядом
Имя носил Звонкопев, богатырского роста был малый.
Оба зажженные свечи держали. Покойной особе
Братьями были родными. Они проклинали убийцу.
Два петушка помоложе носилки несли и рыдали, —
Их причитания, вопли их издалека доносились.
Геннинг сказал: «Мы горюем о невозвратимой утрате,
Милостивейший король! Посочувствуйте в горе ужасном
Мне, как и детям моим! Вот Рейнеке-лиса работа!
Лишь миновала зима, и листва, и трава, и цветочки
Радости нам возвестили, — как счастлив я был, наблюдая
Свой жизнерадостный выводок, живший при мне беззаботно!
Десять сынков и четырнадцать дочек, веселых, проворных —
Сразу, в одно только лето, супруга моя воспитала.
Все крепышами росли и свое пропитанье дневное
Сызмальства сами себе находили в укромных местечках.
Двор ведь у нас монастырский, богатый: надежные стены;
Шесть большущих собак, недремлющих стражей домашних,
Деток моих так любили, так бдительно их охраняли.
Рейнеке, вору, однако, пришлось не по нраву, что мирно
Жили семьей мы счастливой, козней его избегая.
Вечно шнырял он у стен, по ночам караулил ворота.
Псы замечали его, он тягу давал. Но однажды
Был он всей сворою схвачен, и тут ему шкуру надрали!
Все же он спасся, и нас ненадолго оставил в покое…
Впрочем, послушайте дальше. Вскоре он снова приходит,
Схимник по виду, приносит рескрипт за печатью. Я вижу —
Ваша печать. Я читаю указ — в нем написано ясно:
Вы возвещаете мир нерушимый животным и птицам!..
Лис меж тем говорит, что отшельником стал он смиренным,
Дал-де он строгий обет искупить свои прегрешенья,
В коих, увы, он теперь сознается. Пускай-де отныне
Больше никто не боится его: он свято поклялся
Мясом вовек не питаться! Дал он мне рясу пощупать,
Даже нарамник, а также свидетельство мне предъявил он
От настоятеля; и, чтобы не было вовсе сомнений,
Он показал власяницу под рясой, сказав на прощанье:
«Будьте же, бог да хранит вас, здоровы! Немало осталось
Дел у меня: прочитать еще следует «Сексту» и «Нону»,
Кроме того, еще «Веспер»[13]. Стал на ходу он молиться,
Зло в уме замышляя, нам замышляя погибель…
Я, с просветленной душою, к семье поспешил — поделиться
Радостной вестью о грамоте вашей. Семья взликовала!
Если уж Рейнеке схимником сделался, знать мы не будем
Горя и страха!.. Впервые с детьми я отважился выйти
За монастырские стены. Как рады мы были свободе!
Нам она скоро бедой обернулась! Залег за кустами
Лис вероломный и, выскочив, путь нам к воротам отрезал.
Лучшего нашего сына схватил и унес он, проклятый!
Тут нам спасенья не стало! Уж раз он отведал куренка, —
Так и повадился!.. Ни егеря, ни собаки не могут
Нас от злодея теперь ни днем, ни ночью избавить.
Так вот перетаскал он чуть ли не всех моих деток:
Двадцать имел я, остался пяток. Остальных он зарезал!..
Сжальтесь над горем горчайшим! Вчера задушил он, разбойник,
Дочь мою также! Собаки спасли только труп бездыханный.
Вот она, жертва его! Пусть ваше откликнется сердце!..»
Слово король произнес: «Подойдите-ка, Гримбарт, взгляните:
Так-то постится отшельник ваш, так он грехи искупает?
Год бы еще мне прожить — он истинно каяться будет!
Впрочем, что пользы в словах! Послушайте, бедный мой Геннинг:
Дочери вашей отказа не будет ни в чем, что по праву
Воздано мертвым должно быть: ей будет «Вигилия»[14] спета,
Почести будут оказаны при погребенье, а после
Мы с господами баронами кару убийце обсудим…»
Тут же король приказал «Вигилию» спеть над покойной.
С «Domino placebo»[15] начали певчие петь и пропели
Все стихи до конца. Указать бы я мог и подробней,
Кто из них лекцию, кто респонсории пел[16], но уж слишком
Много потребует времени это. Не стоит, пожалуй…
Труп схоронили, могилку накрыли красивой плитою
Мраморной, словно стекло отшлифованной, грузной,
Толстой, солидной. И крупную, четкую высекли надпись:
«Тут Скребоножка покоится, Геннинга дочь. Между куриц
Всех яйценосней была и скребла замечательно землю.
Ах, лежит она здесь, убиенная Рейнеке-лисом.
Пусть же узнает весь мир о злодействе его и коварстве!
Плачьте о жертве безвинной!» Так именно надпись гласила…
Вскоре король на совет созывает умнейших придворных,
Чтоб сообща обсудить им, как покарать преступленье,
Ставшее столь очевидным ему самому и баронам.
Вот и решили они, что к преступнику дерзкому нужно
Срочно гонца отрядить, чтоб разбойник теперь не пытался
Как-нибудь вновь уклониться от явки на суд королевский
В самый ближайший из дней заседания членов совета.
Браун-медведь был назначен послом. В напутственном слове
Брауну молвил король: «Говорю вам, как ваш повелитель:
Будьте как можно усердней, но прежде всего — осторожность!
Рейнеке зол и коварен, пойдет он на всякие плутни:
Будет лукавить и льстить, обманывать, путать безбожно,
Лгать, как он лишь умеет!..» — «Нет, дудки! — тут Браун воскликнул
Самоуверенно. — Будьте спокойны! Пускай он посмеет
Чуточку хоть попытаться меня одурачить, мерзавец, —
Вот вам: богом клянусь, и да буду покаран я богом,
Если я с ним не разделаюсь так, что своих не узнает!..»

Песнь Вторая

Вот и отправился Браун с решительным видом в дорогу,
В дальние горы. А путь пролегал по огромной пустыне,
Длинной, широкой, песчаной. Ее пересекши, достиг он
Гор, наконец, где обычно охотился Рейнеке хитрый.
За день, как раз перед этим он славно там развлекался.
Дальше поплелся медведь в Малепартус, где лис понастроил
Всяких диковин. Из всех укреплений и замков, которых
Много имел он в округе, надежнейшим был Малепартус.
Рейнеке здесь укрывался, как только грозила опасность.
К замку Браун приходит, смотрит — ворота закрыты,
Накрепко заперты. Он отошел, потоптался на месте,
Долго не думал. — и рявкнул: «Дома ль вы, сударь племянник?
Браун-медведь к вам пришел, как судебный гонец королевский.
Знайте, поклялся король, что предстанете вы самолично
Перед судом высочайшим, а мне надлежит вас доставить:
Суд разберется, виновны вы иль невиновны. Пойдемте —
Или поплатитесь жизнью! Имейте в виду: за неявку
Вам угрожает иль петля, иль колесованье. На выбор!
Следуйте лучше за мной, чтоб дело не кончилось плохо!»
Рейнеке слышал отлично всю речь до последнего слова.
Сам он лежал, выжидал и раздумывал: «Если бы только
Мне удалось отплатить грубияну за это нахальство!
Что-нибудь надо придумать!» Ушел он в глубины жилища,
Б самые недра его. С расчетом был выстроен замок:
Было тут множество нор, подземелий, проходов, лазеек —
Узких и длинных — и разные двери: те распахнутся,
Эти запрутся, смотря по нужде. А случись только розыск, —
Замок мошеннику самым вернейшим убежищем служит.
В хитрых извилинах замка и бедные звери нередко
Жертвами лиса-разбойника по простоте становились.
Рейнеке слышал медведя, но, бестия, он опасался,
Нет ли, кроме посла, еще и других там в засаде.
Плут, убедившись вполне, что медведь пришел в одиночку,
Вышел теперь и сказал: «Дражайший мой дядюшка Браун!
Здравствуйте! Вы уж простите! Вечерней молитвою занят,
Ждать я заставил вас. О, я вам так за визит благодарен:
Это ведь и при дворе, я надеюсь, мне службу сослужит.
Дядюшка, милости просим! Я рад вам во всякое время.
Только не совестно ль тем, кто решился послать вас в дорогу?
Путь нелегок, далек! О боже мой, как вы вспотели!
Вы до шерстинки промокли, вы задыхаетесь, дядя!
Что же, великий король при дворе не имеет хожалых,
Кроме столь знатного мужа, которого так он возвысил?
Впрочем, мне это, может быть, даже полезно. Прошу вас
Помощь мне оказать при дворе, где я зло оклеветан.
Завтра намерен я был, несмотря на свое нездоровье,
Собственной волей пойти ко двору. Я давно собираюсь.
Только сегодня как раз мне трудно пускаться в дорогу:
Кое-чего я поел чересчур, к сожалению, много, —
Блюдо мне повредило: страшные рези в желудке…»
«Друг мой, а что это было?» — полюбопытствовал Браун.
Лис отвечает: «А вам что за польза, хотя бы сказал я?
Да, питаюсь неважно, однако терплю потихоньку.
Мы, беднота, — князьям не чета! Коль у нашего брата
Лучшего нет ничего, — начнешь потреблять поневоле
Даже медовые соты. Такого добра сколько хочешь!
Я лишь по крайности пользуюсь ими: меня от них пучит.
Гадость ужасная! Ешь с отвращеньем, — пойдет ли на пользу?
Если бы выбор иметь, никогда бы и в рот я не брал их!»
«Ай! Что я слышу, любезный! — воскликнул обиженно Браун.
Ай! Вы ругаете мед, о котором другие мечтают?
Мед, я вам должен сказать, — вкуснейшее блюдо на свете!
Мед — моя страсть! Достаньте! Жалеть не придется вам, сударь.
Я вам могу пригодиться!» — «Вы шутите?» — лис оживился.
«Что вы! Ей-богу! — поклялся медведь. — Говорю вам серьезно».
«Ну, если так, — отвечал ему рыжий, — могу удружить вам.
Рюстефиль-плотник живет в ближайшем селе, под горою, —
Меду имеет! .. , наверно, ни вы и ни все ваше племя
В жизни такого запаса не видели!..» Брауну страстно,
Страшно как захотелось любимого лакомства. «Сударь!
Как бы мне там очутиться? Вовек не забуду услуги!
Дайте мне меду поесть! Хоть не досыта, — хоть бы отведать!»
Лис отвечает: «Пойдемте! За медом дело не станет!
Правда, сегодня я на ноги плох. Но нежные чувства,
Кои всегда к вам питал я, может быть несколько скрасят
Тяжесть дороги. Поверьте, из всех моих родичей только
К вам я так расположен. Пойдемте же! Дружба за дружбу:
Там, при дворе, вы поможете мне на совете баронов
Сбить с моих недругов спесь и жалобы их опорочить.
Медом сегодня я досыта вас накормлю, до отвала!»
(Плут про себя считал дубины крестьян разъяренных.)
Рейнеке шел впереди, и слепо вослед ему Браун.
«Если затея удастся, — злорадствовал лис, — я доставлю
Нынче тебя на базар — нажрешься ты горького меду!»
Вот и плотника двор. Медведь был в полном восторге, —
Правда, напрасно: глупцов очень часто надежды подводят.
Вечер уже наступил, и Рейнеке знал, что обычно
Рюстефиль в эти часы уже находился в постели.
Был он, как сказано, плотником, мастером очень хорошим.
Кряж дубовый лежал во дворе, припасенный к разделке, —
Два основательных клина в него уже загнаны были:
Трещина в целый аршин зияла в верхнем обрубе.
Рейнеке-лис говорит: «Вот, дядюшка, в этом бревнище
Меду накоплено столько, что вам и не снилось! Поглубже,
Сколько возможно, всуньте в трещину морду. Однако
Жадничать слишком не стоит, — как бы еще не стошнило».
«Что ж, — оскорбился медведь, — обжора я, что ли? Напротив!
Мера должна быть всегда и во всем, как известно»… — Короче —
Дал он себя одурачить: всунул в расщелину морду
Вплоть по самые уши и всунул передние лапы.
Рейнеке тут не зевал: он начал потягивать, дергать, —
Выдернул клинья прочь. Медведь оказался в капкане.
Морду и лапы зажало — бранись, умоляй — не поможет.
Горя тут Браун хлебнул, хоть был силачом и не трусом!
Вот как племянничек дядю завлек хитроумно в ловушку!
Браун ревел, и рычал, и задними лапами землю
Яростно рыл, бесновался, — плотника поднял с постели.
«Что это?» — мастер подумал и вышел, топор захвативши,
Чтобы не быть безоружным на случай недоброго дела.
Браун тем временем в ужасе был. Защемила колода
Страшно! Он рвался, метался, ревел от мучительной боли.
Пытка — а все ни к чему! Он думал, что тут ему крышка!
(Это же самое думал и Рейнеке, очень довольный.)
Издали видя, что плотник бежит, говорит он медведю:
«Как там дела у вас, Браун? Хоть чуточку меду оставьте!
Вкусно, скажите? Рюстефиль вам угощенья прибавит:
После обеда он даст вам хлебнуть кой-чего на здоровье!..»
Рейнеке тут же в крепость к себе сбежал, в Малепартус:
Рюстефиль-плотник меж тем подоспел и, медведя увидев,
Кинулся сразу в шинок, где за кружкой пивной заболтались
Односельчане. «Спешите! — он закричал им. — Поймался
Дурень медведь у меня во дворе! Чистейшая правда!»
Все побежали за ним, хватая что ни попало:
Вилы один подцепил, другой ухватился за грабли;
Третий, четвертый вскочили — бегут с топором и с мотыгой;
Пятый за ними торопится, вооружившись дрекольем;
Поп, а вослед ему служка с утварью богослужебной;
Даже кухарка попа — фрау Ютта (варившая кашу
Как-то особенно, лучше, чем все) — и Ютта-кухарка,
Прялку свою волоча, за которой весь день просидела, —
Тоже бежала намылить медведю несчастному шкуру.
Браун, в несносных мучениях, переполох тот услышал.
Голову сильно рванул он — и вырвал, но по уши морду
Всю ободрал и оставил и шерсть и кожу в колоде.
Нет! Никто не видал столь жалкого зверя! Хлестала
Кровь по ушам. Что проку, если он вытащил морду?
Лапы-то все же в колоде зажаты! И тут он рванул их
Резким рывком — и хоть вырвал, но окончательно спятил:
Когти и шкуру с обеих лап он оставил в чурбане!
Ах, это вовсе не пахло медом любимым, которым
Лис обнадежил его! Путешествие кончилось плохо!
Сколько же выпало горя ему и страданий! Вся морда
Залита кровью, и лапы в крови: стоять он не может,
Ползать не может, бежать — и подавно. А плотник — все ближе.
С плотником вместе и вся толпа на него нападает:
Всех обуяло желанье убить его! Даже священник
Длинную жердь захватил и Брауна издали лупит.
Вертится бедный туда и сюда, а толпа напирает:
Те наступают с дрекольем, эти идут с топорами;
Тут с кувалдой, с клещами кузнец, там — держат лопаты,
Заступы. Все его били, кричали, горланили, — били
Так, что от страха и мук он в собственном кале катался.
Все на него навалились, никто отставать не желает:
Шлёппе тут был колченогий и толстоносый был Людольф —
Самые злющие парни. Герольд в скрюченных пальцах
Держит цеп деревянный — так и молотит! А рядом —
Зять его — Кюкельрей толстый. Как эти двое лупили!
Абель Квак с фрау Юттой-кухаркой трудились не меньше.
Тальке, жена Лорде Квака, лоханкой хватила беднягу.
Да и не только они: сюда поголовно сбежались
Все и мужчины и бабы, — все жаждали смерти медведя.
Кюкельрей всеми командовал, знатностью чванясь, — еще бы!
Фрау Виллигетруда с задворков ему приходилась
Матерью. Это — известно. Отец неизвестным остался.
Впрочем, был разговор, — мол, чернявый косарь этот, Зандер,
Малый очень бедовый (во сне!) вот он-то, пожалуй,
(Так говорили) отец, мол, и есть этот самый… А камни
Градом летели в несчастного Брауна. Ах, эти камни!
Плотника брат подскочил, увесистой длинной дубиной
Так медведя по черепу трахнул — тот света не взвидел,
Но от чудовищной боли стал на дыбы он — и сразу
Ринулся прямо на баб, а те как шарахнутся с визгом,
Падают, топчут друг друга, иные бултыхнулись в воду.
Место же было глубокое… Патер кричит, надрываясь:
«Люди! Смотрите! Плывет фрау Ютта-кухарка в салопе!
Вот и прялка ее! Мужчины, спасайте! В награду
Пива две бочки поставлю, грехи отпустить обещаю!..»
На издыханье покинув медведя, все бросились в воду —
Женщин спасать, и всех пятерых извлекли, слава богу!
Так. А покуда крестьяне на берегу хлопотали,
Браун с отчаянья бросился в воду, ревя, как безумный,
От нестерпимых мучений. Он предпочел утопиться,
Лишь бы уйти от позорных побоев. Он сроду не плавал, —
Значит, рассчитывал с жизнью своей разделаться сразу.
Сверх ожиданья почувствовал он, что плывет, что теченье
Быстро уносит его. Заметили это крестьяне, —
Стали кричать: «Позор! Мы посмешищем будем навеки!»
Все от досады обрушились тут же с бранью на женщин:
«Дома бы лучше сидели! Вот из-за вас преспокойно
Он уплывает себе!..» Пошли, осмотрели колоду, —
Видят в расщелине клочья шерсти и кожу с медвежьей
Морды и лап. Ну, и смеху же было! Крестьяне шутили:
«Э, ты вернешься, косматый, — в залог ты нам уши оставил!»
Так над медвежьим увечьем они издевались. Но сам он
Рад был, что хуже не кончилось. Как мужиков этих грубых
Он проклинал! Как лапы и рваные уши болели!
Клял он предателя Рейнеке также. С проклятьями в сердце
Плыл он и плыл, уносимый сильным и быстрым потоком.
Чуть не на милю его отнесло за короткое время.
Тут кое-как он выполз на сушу, на этот же берег.
Солнце еще не видало столь удрученного зверя!
Он и не думал дожить до утра, — он думал, что тут же
Дух он испустит. «О Рейнеке, лживый, коварный предатель!
Подлая тварь!» При этом он вспомнил крестьян и побои,
Вспомнил чурбан, и еще раз проклял он лисье коварство…
Сам же Рейнеке, после того, что он дядю-медведя
Так замечательно свел на базар, угостить его медом,
Сбегал за курочкой (место он знал!) и, зацапнув там штучку,
С легкой добычей махнул тем же берегом вниз по теченью.
Жертву он быстро уплел и, спеша по делам неотложным,
Так бережком и бежал по теченью, пил воду и думал:
«Ох, до чего же доволен я, что остолопа медведя
К праотцам ловко спровадил! Бьюсь об заклад я, что плотник
Славно его топором угостил. Медведь был настроен
Издавна недружелюбно ко мне. Наконец-то мы квиты!
Я его дядюшкой все величал… Теперь он в чурбане
Кончился, надо считать! Я счастлив по гроб моей жизни:
Всех его ябед и пакостей впредь уж не будет!..» Но смотрит
Рейнеке дальше — и видит: валяется Браун избитый.
За сердце так и схватила досада: «Он жив, косолапый!»
«Рюстефиль, — думал он, — ты недотепа, ничтожество, олух!
Ты отказался от этого вкусного, жирного блюда?
Люди почище тебя мечтают о том, что само же
В руки к тебе привалило! Но все ж за твое угощенье
Браун, как честная личность, залог, очевидно, оставил!»
Так он подумал, заметив, что Браун истерзан и мрачен.
Тут он окликнул его: «О дядя! Какими судьбами!
Вы ничего не забыли у плотника? Я бы охотно
Дал ему знать о вашем убежище. Но, извините
За любопытство: меду вы много успели там хапнуть?
Или вы честно за все расплатились? Что ж вы молчите?
Аи, до чего расписали вас! Это же срам, это ужас!
Может быть, мед оказался неважным? Сколько угодно
Можно купить по такой же цене. Но, дядя, скажите:
Что это вздумали вы щеголять в этом красном берете?
Или вы только что в орден какого-то братства вступили?
Может быть, стали аббатом? Наверно, в спешке цирюльник,
Вам выбривая макушку, задел ваши уши, негодный.
Кажется, чуба вы тоже лишились и шкуры со щечек?
Даже перчаток! Ну, где же вы их умудрились оставить?»
Молча Браун выслушивал злейшие эти насмешки
Слово за словом, сам же, бедняга, не мог и словечка
Молвить от боли. Не знал, что и делать. Но, лишь бы не слушать,
В воду обратно полез, и поплыл, увлеченный стремниной,
Дальше, и вылез на берег отлогий, и тут же свалился.
Жалкий, больной, он скулил, к себе самому обращаясь:
«Хоть бы убил меня кто! Ходить я не в силах! Ужели
Не суждено ко двору мне вернуться? Ужели я должен
Здесь пропадать, опозоренный гнусным предательством лиса?
Только б уйти мне живым, — меня, негодяй, ты попомнишь!»
Все же он встал кое-как и в муках жестоких поплелся.
Четверо суток он шел ко двору, наконец — дотащился.
Лишь показался медведь королю в этом виде плачевном,
В ужасе вскликнул король: «О господи! Браун ли это?!
Кто изуродовал вас?!» А Браун в ответ: «Несомненно —
Очень тяжкое зрелище! Рейнеке, наглый преступник,
Предал меня, опозорил!» Король возмутился и молвил:
«Ну, за такое злодейство я беспощадно расправлюсь!
Рейнеке смел опозорить такого вельможу, как Браун!
Честью своей и короной клянусь я, и так оно будет:
Все возместит он сполна, что Браун взыщет по праву!
Если я клятву нарушу, меча не носить мне отныне!..»
Тут же король приказал немедля совету собраться,
Тщательно все обсудить и назначить кару злодею.
Все порешили на том, что, буде король соизволит,
Нужно вторично затребовать Рейнеке, чтоб на совете,
Выслушав иски и жалобы, лично он дал объясненья.
Гинце-коту надлежит с извещеньем отправиться к лису:
Гинце умен и проворен. Так на совете решили…
С мненьем своих приближенных король вполне согласился
И обратился к коту: «Оправдайте доверье совета!
Если он вздумает только и третьего ждать приглашенья,
Худо придется ему и всему его роду навеки!
Если не глуп он, то явится. Это ему вы внушите!
Всех и в грош он не ставит, но с вами он будет считаться».
Гинце стал возражать: «Удачей ли, иль неудачей,
В общем, кончится дело, — с чего начинать, я не знаю.
Что вы прикажете, то я исполню, но лично считаю,
Было бы лучше другого послать: я так мал, слабосилен.
Браун-медведь — великан и силач, а чего он добился?
Как же справиться мне? Простите меня, но увольте!»
«Ты меня не убедишь, — ответил король, — ведь нередко
В личности самой мизерной сметки и мудрости больше,
Нежели в очень внушительной. Ты великаном не вышел,
Но образован, умен и находчив». Кот подчинился:
«Воля монарха — закон! И если то, что замечу
Первым в пути, будет справа, то будет приметой удачи…»

Песнь Третья

Вышел кот Гинце, идет, шагает своею дорогой.
Издали сизоворонку заметив, он радостно крикнул:
«Добрая птица! Счастливой дороги! Ко мне свои крылья
Ты устреми и сопутствуй мне справа![17]» И вот прилетела
Птица, но слева от Гинце присела на дерево с песней.
Гинце весьма огорчился, решил, что беда неизбежна,
Но, как бывает со многими, он постарался взбодриться.
Шел себе, шел он вперед, — в Малепартус приходит — и видит
Рейнеке около дома сидящего. Кот поклонился:
«Щедрый на милости бог, да пошлет вам вечер счастливый!
Слушайте, смертью грозит вам король, если только дерзнете
Вновь уклониться от явки! Еще передал он: ответить
Всем истцам вы должны, иль родня ваша вся пострадает…»
«Здравствуйте, — лис отвечает, — привет вам, племянничек милый!
Да наградит вас господь всем тем, чего вам желаю».
Вовсе, конечно, не то затаил он в предательском сердце.
Новые козни теперь замышлял он: и этого также
Думал спровадить гонца с большим посрамленьем обратно.
Гинце-кота называл он племянником: «Чем бы, племянник,
Мне угостить вас? На сытый желудок приятнее спится.
Дайте-ка мне похозяйничать! Утром отправимся вместе.
Так будет лучше. Из всех моих родичей, право, не знаю,
Кто есть другой, на кого бы я мог, как на вас, положиться?
Этот медведь, объедала, был чересчур уж напорист.
Он и силен и свиреп, и я ни за что бы на свете
С ним не решился отправиться в путь. Но теперь-то, конечно,
С вами — охотно пойду я. Завтра же утром пораньше
Мы соберемся в дорогу. Так будет разумней, пожалуй».
Гинце ему возразил: «Положим, что было бы лучше,
Сразу же, с места в карьер, ко двору нам сегодня же двинуть.
Светит над степью луна, дороги все сухи, спокойны…»
Рейнеке снова: «Я нахожу путешествие ночью
Небезопасным: днем и дорогу иной вам уступит,
Ночью ему попадитесь, — кто знает, чем кончится встреча!»
Гинце решился спросить: «Ну, а если б я, дядя, остался, —
Чем, позвольте узнать, мы закусим?» А лис отвечает:
«Мы пробавляемся всяко. Но раз вы решили остаться,
Свежие соты медовые дам вам, — достану отборных».
«Отроду их не едал, — пробурчал обиженно Гинце. —
Если другим угостить вы не можете, дайте хоть мышку:
Мышью вполне удовольствуюсь, мед — для других сберегите…»
«Что?! Вы любитель мышей?! — Рейнеке вскликнул. — Серьезно?
Этим вас угощу я! Поп тут живет по соседству, —
Хлебный амбар у него, а мышей в этом самом амбаре —
Возом не вывезешь! Поп, я слыхал, огорчается очень:
«Нет, говорит, от мышей ни днем и ни ночью покоя…»
Гинце сболтнул опрометчиво: «Сделайте мне одолженье,
К мышкам меня отведите: ни дичь, ни все остальное
Так не люблю, как мышатину». Рейнеке даже подпрыгнул:
«Ну, вы, значит, имеете великолепнейший ужин!
Раз уж я выяснил, чем угодить вам, давайте не мешкать…»
Гинце поверил, — пошли они оба, приходят к амбару —
Стали под глиняной стенкой. Рейнеке в ней накануне
Ловко лазейку прорыл и у спящего патера выкрал
Лучшего из петухов. Мартынчик, любимое чадо
Богослужителя, месть изобрел: он у самой лазейки
Петлю очень искусно приладил в надежде, что с вором
За петуха разочтется, как только придет он вторично.
Рейнеке это узнал, на примете держал, и сказал он:
«Милый племянник, влезайте-ка прямо в дыру. Я останусь
Здесь караулить во время охоты. Мышей нагребете
Целую кучу в потемках! Вы слышите писк их задорный?
Вволю наевшись, назад вылезайте, — я вас дожидаюсь.
Нам в этот вечер нельзя разлучаться, а утром пораньше
Выйдем мы с вами — и путь скоротаем веселой беседой».
«Значит, — спросил его кот, — влезать я могу без опаски?
Ведь иногда и священник недоброе может замыслить…»
Рейнеке-шельма его перебил: «Кто бы мог заподозрить
В трусости вас? Возвратимся домой — там радушно, с почетом
Примет вас женушка наша и чем-нибудь вкусным накормит.
Правда, не будет мышей, но… чем богаты—тем рады».
Кот между тем, пристыжённый лисьей насмешливой речью,
Лихо метнулся в дыру — и сразу же в петлю попался.
Вот как Рейнеке-лис угощал гостей простодушных!
Только почувствовал Гинце прикосновенье веревки,
Так и шарахнулся сразу назад, перепуганный насмерть.
Слишком силен был прыжок— и петля стянулась на Гинце!
Жалобно Рейнеке звал он, который злорадно снаружи,
Все это слыша, язвил, просунувши морду в лазейку:
«Гинце, понравились мыши? Упитанны? Или не очень?
Если б Мартынчик узнал, что вы его дичь уплетали,
Он бы горчицы принес вам: он очень услужливый мальчик.
Что?! При дворе это принято — петь за столом? Сомневаюсь!
Если б в такую ловушку, в какую вас я пристроил,
Так же попался мне Изегрим, он бы за все свои козни
Полностью мне заплатил!» Тут Рейнеке-плут удалился…
Надо сказать, что он хаживал часто не только на кражи:
Прелюбодейство, убийство, грабеж и предательство сам он
Даже грехом не считал — и подобное что-то задумал.
Фрау Гирмунду решил он проведать с двоякою целью:
Выпытать прежде всего, в чем, собственно, жалоба волка,
А во-вторых, он намерен был возобновить с ней интрижку.
Изегрим был при дворе, — ну, как не использовать случай?
Нечего тут сомневаться: ведь именно склонность волчицы
К нагло распутному лису зажгла всю ненависть волка…
Рейнеке к даме пришел, но как раз не застал ее дома.
«Ну, байстрючки!» — сказал он волчатам, — ни больше, ни меньше!
Мило кивнул малышам и ушел по другим он делишкам.
Утром, чуть свет возвратившись домой, Гирмунда спросила:
«Не заходил ли ко мне кто-нибудь?» — «Да вот только что вышел
Дяденька Рейнеке, крестный, — хотел побеседовать с вами.
Всех нас, как есть, почему-то он назвал байстрючками…»
«Что?! — закричала Гирмунда. — Он мне ответит!» И тут же
Бросилась вслед за нахалом — с ним рассчитаться. Знакомы
Были ей лисьи дорожки. Настигла — и крикнула гневно;
«Что это?! Что за слова?! Что за бесстыжие речи?!
Как вы, бессовестный, смели так выражаться при детях?
Каяться будете!..» Так раскричалась она и, свирепо
Зубы оскаля, вцепилась в бороду лису. Узнал он
Силу зубов ее острых! Бегством спастись он пытался, —
Фрау Гирмунда за ним. История тут получилась!
Старый заброшенный замок поблизости был расположен:
Оба влетают туда — ив башне одной обветшалой
Трещину видят: стена за давностью лет раскололась.
Рейнеке сразу юркнул, протиснувшись, правда с натугой, —
Щель узковата была. Волчица, дородная дама,
Ткнулась также стремительно в щель головой, но застряла, —
Тыкалась, ерзала, билась, пыталась протиснуться — тщетно!
Только сильней защемило, — ни взад, ни вперед не пролезет.
Стоило Рейнеке это заметить, окольной дорогой
Сзади он к ней забежал, — и теперь он ей задал работу!
Но уж при этом она не скупилась на ругань: «Мерзавец!
Ты поступаешь бесчестно!» А Рейнеке невозмутимо:
«Жаль, что не раньше! Но все-таки — что суждено, да свершится!»
Это не доблесть — супругу свою утруждать избегая,
К женам чужим прибегать, как Рейнеке делал беспутный!
Ну, а когда из расщелины вырвалась все же волчица,
Рейнеке был далеко, шагал он своею дорогой.
Думала дама сама защитить свое дамское право,
Дамскую честь отстоять, но вторично ее потеряла…
Впрочем, вернемся к злосчастному Гинце. Как только он понял,
Что в западне очутился, он — в чисто кошачьей манере —
Жалобно начал вопить. Мартынчик сорвался с кровати:
«Слава богу! В счастливый часок я, как видно, приладил
Петлю у этой лазейки! Попался воришка! Заплатит
За петуха он недешево!» Прыгал от счастья Мартынчик.
Живо он свечку зажег (все в доме спали спокойно),
Мать и отца разбудил он, растормошил всю прислугу,
Крикнул: «Лисица попалась! Вот мы ей покажем!» Сбежались
Все от велика до мала, вскочил и сам папенька патер,
Спешно подрясник набросив. С двусвечным шандалом бежала,
Всех возглавляя, кухарка. Мартынчик увесистой палкой
Вооружился проворно — и начал с кстом расправляться:
Бил его немилосердно—и глаз, наконец, ему вышиб.
Все колотили кота. С острозубыми вилами патер
Тут подоспел, — самолично разбойника думал прикончить.
Смерть свою Гинце почуял: с отчаянья бешено прыгнул,
Патеру в пах угодил, искусал, исцарапал опасно,
Страшно его осрамил — и за глаз расквитался жестоко.
Крикнул тут патер — и наземь упал, и сознанья лишился.
Неосторожно ругнулась кухарка: сам черт, вероятно,
Чтобы напакостить ей, эту штуку устроил! И дважды,
Трижды клялась, что готова последних пожитков лишиться,
Лишь бы такого несчастья с хозяином не приключилось!
Даже клялась, что когда бы и клад золотой отыскала,
Клада бы не пожалела она, — обошлась бы! Скорбела
Так о хозяйском стыде и тяжелом увечье кухарка.
С плачем попа, наконец, унесли и в постель уложили, —
Гинце оставили в петле, о нем позабыв совершенно.
Гинце злосчастный, один, в незавидном своем положенье,
Тяжко избитый, жестоко израненный, к смерти столь близкий,
Жаждою жизни охвачен, грыз торопливо веревку.
Думал он: «Вряд ли от этой великой беды я избавлюсь!»
Все же ему посчастливилось: лопнула петля! О радость!
Как он пустился бежать из проклятого этого места!
Прыгнул в дыру — и на волю, и по дороге понесся
Прямо к дворцу королевскому, так что наутро и прибыл.
Ну, и ругал он себя: «Попутал дьявол поддаться
Хитрым, бессовестным козням предателя Рейнеке-лиса!
Вот возвращаешься ты, неудачник, с выбитым глазом,
Весь так ужасно избит, и так пред двором опозорен!»
Гневом горячим король воспылал, — угрожал вероломцу
Смертью без всякой пощады. Собраться велел он совету.
Вот все бароны его, мудрецы все его и собрались.
Задал король им вопрос: «Ну как, наконец, нам злодея
Все же к ответу привлечь после всех его преступлений?»
Жалобы снова посыпались кучей на лиса. И снова
Выступил Гримбарт-барсук: «Конечно, в судилище этом
Есть немало господ, враждебно настроенных к лису,
Но да не будет никем нарушено право барона[18]:
В третий раз надлежит нам затребовать Рейнеке. Если ж
Вновь уклонится он, можно его осудить и заочно».
«Я опасаюсь, — король возразил, — что никто не решится
С третьей повесткой отправиться к личности столь вероломной.
Лишним глазом никто не богат. Да и кто б согласился
Из-за преступника подлого жертвовать собственной жизнью
Или здоровье на карту поставить, и то — без гарантий
Видеть его на суде? Таких смельчаков мы не знаем…»
Громко барсук заявил: «Государь мой король, соизвольте
Мне эту честь предоставить, — я с поручением справлюсь, —
Будь там, что будет со мною! Официально от вас ли,
Сам от себя ли приду я, — вам приказать остается».
Принял король предложенье: «Вам совокупность и фактов
И обвинений известна, но с толком за дело беритесь:
Это ведь очень опасный субъект…» И Гримбарт ответил:
«Что же, рискну! Я надеюсь, что будет он мною доставлен».
Так он и выступил в путь — в Малепартус, лисову крепость…
Рейнеке дома застал он с женой и с детьми, — поклонился:
«Здравствуйте, дядюшка Рейнеке! Вы, столь ученая личность,
Муж многоопытный, мудрый, нас в удивленье повергли:
Как вы могли пренебречь королевским указом? Ведь это —
Я бы сказал — издевательство! Время одуматься! Столько
Жалоб на вас! Отовсюду — прескверные слухи. Пойдемте —
Вот мой совет— ко двору: оттяжкой добра не добьетесь.
Много, много накоплено жалоб на вас у монарха.
В третий, в последний он раз предлагает на суд вам явиться.
Если не явитесь, приговорят и заочно вас к смерти!
Двинет сюда всех вассалов король — и они вас обложат,
В крепости вашей запрут вас, — и вам, и супруге, и детям
Вместе с имуществом вашим гибель грозит, несомненно.
От короля все равно вам не скрыться. Давайте-ка лучше
Вместе пойдем ко двору. Хитроумных уловок в запасе
Хватит у вас. На суде вы их пустите в ход— извернетесь.
Сколько прошли испытаний вы в прежних судебных процессах,
Более сложных, и все-таки вам всегда удавалось
Судьям глаза отвести, осрамив зложелателей ваших».
Так ему Гримбарт сказал, а Рейнеке вот что ответил:
«Дельный совет! Ко двору мне действительно стоит явиться —
Лично себя защищать на суде. Государь, я надеюсь,
Милостив будет. Он знает, насколько ему я полезен,
Знает, насколько другие за это меня ненавидят.
Двор без меня обойтись и не может! Да будь я преступен
В десять раз больше, я твердо уверен: мне стоило б только
В очи взглянуть королевские, поговорить с ним—и смотришь,
Буря в нем стихла. Многие, правда, и числятся в свите
И в королевском совете его заседают, однако
Сердце его ни к кому не лежит. Да и что они смыслят?
Как говорится — ни бэ и ни мэ! На любом заседанье,
Мной посещаемом, я неизменно диктую решенья.
Чуть королю и баронам в делах щекотливого свойства
Нужен совет поумнее, — выручить Рейнеке должен.
Вот и завидуют мне! Приходится их опасаться,
Ибо лишить меня жизни они поклялись. Как нарочно,
Самые злые в фаворе! Вот это меня и тревожит.
Больше десятка их там, и как раз наиболее сильных.
Как я один одолеть их могу? Потому-то я мешкал.
Все же, я думаю, лучше мне будет отправиться с вами
Дело свое защищать. Это будет намного достойней,
Чем проволочкой дальнейшей подвергнуть жену и детишек
Страхам и ужасам: можем и все мы, конечно, погибнуть.
Ясно — король несравненно сильнее меня, я обязан
Выполнить все, что потребует он. Попытаемся, впрочем,
Может быть, в мирную сделку мы как-нибудь вступим с врагами».
Тут он к жене обратился: «Детей береги, Эрмелина.
(Я их тебе поручаю.) Особенно помни о младшем —
Росселе, нашем любимце. У крошки чудесные зубки, —
Вылитый будет отец! А вот и мой Рейнгарт-плутишка!
Он мне не менее дорог. Ты можешь побаловать деток,
Быть с ними мягче, пока я в отлучке. А если счастливо
Вскоре, бог даст, возвращусь, — я в долгу пред женой не останусь».
Так и покинул он дом и ушел с барсуком-провожатым,
И госпожу Эрмелину с детьми без всякой поддержки,
Без руководства оставил, что очень лису огорчило…
Часа еще не успели они отшагать по дороге, —
Рейнеке Гримбарту так говорит: «Мой милейший племянник,
Друг драгоценный! Признаться, я весь трепещу от боязни:
Все я никак не избавлюсь от страшной, навязчивой мысли,
Будто действительно смерти своей я шагаю навстречу.
Вижу теперь пред собой все грехи, совершенные мною.
Ах, не поверите вы тревоге души угнетенной!
Слушайте! Вам я хочу исповедаться! Где же другого
Духовника я достану? А если я совесть очищу,
Разве не легче мне будет предстать пред моим государем?»
Гримбарт ответил: «Сначала покайтесь в грабительстве, в кражах,
В злостных предательствах, в прочих злодействах и кознях — иначе
Исповедь вам не поможет». — «Знаю, — ответил смиренно
Рейнеке, — дайте начать и слушайте с полным вниманьем:
Confiteor tibi, Pater et Mater[19], что пакостил часто
Выдре, коту и всем прочим я, в чем признаюсь, и охотно
Кару готов понести». Барсук его тут прерывает:
«Бросьте латынь, говорите по-нашему— будет понятней…»
Лис говорит: «Хорошо. Признаюсь (для чего мне лукавить?) —
Я перед всеми зверями, ныне живущими, грешен.
Дядю-медведя на днях защемил я в дубовой колоде, —
Голову он изувечил, подвергся жестоким побоям.
Гинце повел я к мышам, но в петлю завлек я беднягу, —
Много он выстрадал там и даже остался без глаза.
Прав и петух этот, Геннинг: детей у него похищал я —
Взрослых и маленьких, всяких. Я их съедал с аппетитом.
Я самого короля не щадил, и немало я сделал
Гадостей всякого рода ему и самой королеве.
Поздно она спохватилась!.. И должен еще я признаться:
Изегрим-волк мне служил мишенью жестоких издевок.
Времени нет обо всем вам рассказывать. Так, для насмешки,
Я величал его дядей, а мы с ним ни браты, ни сваты.
Как-то, лет шесть уж назад, ко мне он является в Элькмар[20]
(В тамошнем монастыре проживал я) и просит поддержки:
Он, мол, намерен постричься в монахи. Профессия эта,
Он полагал, подойдет ему очень, — и в колокол бухнул.
Звоном он был очарован. Волчьи передние лапы
Я привязал к колокольной веревке — и, очень довольный,
Так развлекался он: дергал веревку — учился трезвонить,
Но незавидную славу стяжал себе этим искусством,
Ибо трезвонил, как буйнопомешанный. В переполохе
Толпами люди бежали со всех переулков и улиц, —
Были уверены все, что случилось большое несчастье.
Но прибежали — и видят виновника. И не успел он
Толком им объяснить, что готовится к сану святому,
До полусмерти он был избит налетевшей толпою.
Все же, глупец, он стоял на своем и ко мне привязался,
Чтобы ему я помог приличную сделать тонзуру.
Я его тут надоумил на темени волосы выжечь
Так, что на месте ожога вся вздулась и сморщилась кожа…
Рыбу ловить я его научил, — нахлебался он горя!..
Как-то бродил он со мной по Юлийскому краю[21]. Однажды
К дому попа мы пробрались. А поп — богатейший в округе.
Был у попа и амбар с роскошными окороками;
Сало нежнейшее, в виде длинных брусков, там хранилось;
Ларь там стоял, а в ларе — солонины свежей запасы.
В каменной толстой стене лазейку Изегрим выскреб,
Через которую он проникнул довольно свободно.
Я торопил его, жадность его подгоняла сильнее.
Только и тут он не мог обуздать аппетит ненасытный, —
Перегрузился чрезмерно! Брюхо, конечно, раздулось, —
Хочет уйти, наконец, он, а щель не пускает обратно.
Ах, как ругал он обманщицу: «Голоден был — пропустила,
Стоило только насытиться — не выпускаешь, злодейка!»
Я между тем учинил суматоху большую в деревне,
Жителей всех взбудоражил, по волчьим следам направляя.
Сам я ворвался к попу, — он мирно сидел и обедал,
Жирный каплун перед ним, только что принесенный, дымился,
Дивно зажаренный! Я его сгреб — и выскочил сразу.
Поп закричал и погнаться хотел, но за стул зацепился,
Стол опрокинул при этом со снедью, с напитками всеми.
«Бейте, ловите, колите!» — патер вопил разъяренный,
Но поскользнулся (он лужи, увы, не заметил) — и в лужу
Шлепнулся гнев охлаждать. Тут с криками люди сбежались, —
Каждый меня растерзал бы! А патер вопит, как безумный:
«Что за отчаянный вор! Со стола утащил он жаркое!»
Люди бегут, я несусь впереди, добежал до амбара, —
И каплуна уронил: на беду непосильно тяжелой
Стала мне ноша. Толпа меня из виду тут потеряла,
Но каплуна получила, а патер, его поднимая,
Волка в амбаре заметил, и сразу же все остальные.
Патер командовал: «Люди! Сюда! Не зевайте! Хватайте!
Новый грабитель — волк! Да прямо к нам в руки попался!
Если же он улизнет, это будет позор! Несомненно,
Будем осмеяны мы по всему Юлийскому краю!»
Волк передумал тут все, что хотите. А град колотушек
Справа и слева посыпался, счет его ран умножая.
Все надрывались от криков. Сбежались другие крестьяне
И, наконец, полумертвого наземь его повалили.
Больших страданий за всю свою жизнь он ни разу не ведал.
Редкая вышла б картинка — изобрази живописец,
Как уплатил он священнику за ветчину и за сало!
Вытащен был из амбара на улицу он, и крестьяне
Дружно волочь его стали подальше, без признаков жизни.
Волк обмарался к тому же, — и люди его с отвращеньем
Прочь сволокли из деревни и там уже, дохлым считая,
Бросили прямо на свалку. В бесчувствии столь непотребном
Сколько он там провалялся, пока не очнулся, — не знаю.
Как удалось ему выбраться все же оттуда, — загадка!
Но и потом уже (год, вероятно, спустя) он мне клялся
В преданной дружбе навек. Это длилось, однако, недолго.
Ну, а зачем он мне клялся, смекнуть оказалось нетрудно:
Жаждал курятинки он хоть когда-нибудь вволю покушать.
Я, чтоб над ним поглумиться позлей, описал ему точно
Некий чердак и чердачную балку, что служит насестом
По вечерам петуху и семи его курицам. Тихо
Вышли мы ночью, идем, чуть двенадцать пробило — приходим.
Знал я, что ставень оконный, подпертый легкою планкой,
Был еще поднят. Я притворился, что первым влезаю,
Но отстранился— и дядю вперед пропустил я учтиво.
«Лезьте смелее, — сказал я. — Хотите хорошей добычи —
Будьте решительней: стоит! Откормленных кур обещаю».
Он осмотрительно влез — и по всем сторонам осторожно
Долго все щупал и шарил и мне говорит раздраженно:
«Вы привели не туда! И куриного перышка даже
Здесь не найдешь!» А я отвечаю: «Сидевших поближе
Сам похватать я успел, — остальные садятся поглубже.
Будьте спокойны и двигайтесь дальше тихонько, легонько…»
Балка, державшая нас, и вправду была узковата.
Дядю вперед пропустив, я все время назад подавался,
Пятясь к окошку. Выскочил мигом я, дернул подпорку —
Ставень захлопнулся шумно, и волк от испуга затрясся.
В страхе и в трепете, с узенькой балки он шлепнулся на пол.
Люди, дремавшие возле костра, в перепуге проснулись.
«Что там такое в окошко упало?!» — они закричали,
На ноги стали проворно и сразу фонарь засветили.
Волка, в углу обнаружив, били, дубасили скопом,
Шкуру на нем продубили! Как только жив он остался!..
Дальше откроюсь я вам, что фрау Гирмунду частенько
Явно и тайно проведывал я. Разумеется, лучше б
Вовсе того не бывало. О, если б вычеркнуть это!
Ибо по гроб ее жизни позор этот ей обеспечен!..
Вот я теперь уже все вам поведал, все то, что припомнить
Совесть могла бы моя, что душу мою угнетало.
Дайте же мне отпущенье, молю вас! Приму я смиренно
Самую строгую епитимью. Наложите любую!..»
Гримбарт в подобных делах, несомненно, был сведущим очень.
Прутик сорвав по пути, он сказал: «Этим прутиком, дядя,
Трижды себя по спине похлещите, затем положите
Прутик на землю и через него перепрыгните трижды;
Благоговейно его поцелуйте, явите смиренье.
Эту епитимью наложив, отпускаю вам ныне
Все прегрешенья, освобождаю от всех наказаний,
Все вам, во имя господне, прощаю, что вы совершили…»
Только Рейнеке кончил смиренно свое покаянье,
Гримбарт ему говорит: «Поправленье доказывать, дядя,
Нужно благими делами: читайте псалмы ежедневно,
В церковь усердно ходите, все постные дни соблюдайте.
Всем вопрошающим путь указуйте, а всем неимущим
Жертвуйте щедро. Клянитесь отречься от жизни беспутной,
От грабежа, воровства, от предательства и совращенья.
Выполнив это, сподобитесь вы милосердия божья…»
«Выполню, — Рейнеке-лис отвечает, — вот моя клятва!»
Исповедь кончилась — и ко двору королевскому дальше
Следуют богобоязненный Гримбарт и Рейнеке-грешник.
Шли черноземною, тучною пашней. Взглянули направо,
Видят — стоит монастырь. Служили там денно и нощно
Сестры-монахини господу, а во дворе содержали
Множество кур, петухов, каплунов и отличных пулярдок,
Бегавших в поисках корма и за монастырские стены.
Рейнеке часто проведывал их. Барсуку говорит он:
«Путь наиболее краткий — вдоль этой стены монастырской».
(Сам-то в виду имел он кур, на свободе гулявших!)
Духовника своего он ведет, приближаются к птицам, —
Хищные глазки плута под самый лоб закатились:
Жирненький и молодой петушок ему тут приглянулся,
Как-то отставший от прочих. Рейнеке, глаз не спуская,
Сразу набросился сзади— перья на воздух взлетели!
Гримбарт с большим возмущеньем его упрекал в рецидиве:
«Вот как, дядя беспутный! Из-за курчонка вы снова
Впасть вознамерились в грех, едва принеся покаянье?
Вот так покаялись!..» Рейнеке кротко ему отвечает:
«Я бессознательно так поступил! Дорогой мой племянник!
Богу молитесь — быть может, простит он мне грех милосердно.
Этого больше не будет!..» Они монастырь обогнули,
Вышли опять на дорогу. Пришлось через узенький мостик
Путникам переправляться. Рейнеке-лис вожделенно
Вновь оглянулся на кур, не в силах с соблазном бороться.
Голову если б ему отрубить, голова и сама бы
Сразу на кур наскочила, — так много в нем жадности было!
Гримбарт, заметивший это, воскликнул: «В кого же вы, дядя,
Снова глазами стреляете? Мерзкий вы чревоугодник!»
Рейнеке будто обиделся: «Вы придираетесь, сударь!
Не торопитесь судить. И мне не мешайте молиться.
«Отче наш» дайте прочесть: ведь в этом нуждаются души
Курочек всех и гусей, которых так дерзко, бывало,
Я похищал у монахинь, у чистых и праведных женщин…»
Гримбарт ему не ответил, а Рейнеке взглядом от куриц
Не отрывался, покуда их видел. Теперь зашагали
Оба прямехонько к цели. А двор был уже недалеко.
Рейнеке-лис, чуть увидел вблизи дворец королевский,
Сразу же духом упал: надвигалась гроза обвинений!

Песнь Четвертая

Чуть при дворе пронеслось, что действительно Рейнеке прибыл,
Все побежали взглянуть на него, от велика до мала,
Редко — с сочувствием: зуб на него большинство ведь имело!
Рейнеке этому, впрочем, не придал большого значенья
Иль притворялся, когда проходил, с вызывающим видом,
Очень картинно с Гримбартом через дворцовую площадь.
Он и вошел независимо, смело, как будто законный
Сын королевский, ничем никогда незапятнанный в жизни.
Так во дворце перед Нобелем, пред королем, и предстал он,
Стоя меж прочих баронов. Выдержкой он отличался!
«Милостивейший король, государь мой, — так Рейнеке начал,-
Вы благородный, великий, средь знатных и доблестных — первый.
Вас и прошу я поэтому о благосклонном вниманье:
Более преданных слуг, чем я, никогда не имела
Ваша монаршая милость. Смею вас в этом заверить.
Многие здесь, при дворе, меня потому лишь и травят.
Мог бы я вашего расположенья лишиться, когда бы
Верили вы клевете моих недругов, что им и нужно.
К счастью, вникать самолично вы любите в каждое дело,
Жалобу выслушав и оправданье заслушав. И как бы
Я за спиною ни был оболган, я все же спокоен:
Верность моя вам известна, она — причина интригам…»
Крикнул король: «Молчать! Краснобайство и лесть не помогут!
Ваша преступность ясна, и ждет вас достойная кара.
Мир соблюдали вы? Мир, дарованный мною животным?
Клятвенный мир? Вот петух. Где же дети его? И не вы ли,
Лживый, презренный злодей, все потомство его потаскали?!
Преданность вашу вы мне доказать, вероятно, хотели
Тем, что мой сан оскорбляли, увечили слуг моих верных?
Гинце несчастный здоровье свое потерял, и, как видно,
Тяжко израненный Браун не скоро страдать перестанет!
Больше отчитывать вас не хочу: обвинителей много,
Куча доказанных дел! Оправдаться едва ль вам удастся!..»
«Мне ли за это, король справедливый, нести наказанье? —
Рейнеке-лис отвечал. — Виноват ли я в том, что вернулся
Браун с ободранным теменем? Сам он решился нахально
Меду наесться у плотника. Если ему так влетело
От вахлаков-поселян, — где его богатырская сила?
Если над ним потешались, пока он не бросился в воду.
Мог же он, доблестный муж, за позор отплатить им достойно.
Взять бы и Гинце-кота: уж не я ль его принял с почетом?
Чем бог послал угостил, но он воровством соблазнился:
Ночью к патеру в дом, не внимая моим увещаньям,
Все-таки влез он — и там кой-какую имел неприятность.
Должен ли я отвечать за глупое их поведенье?
Это могло бы унизить достоинство вашей короны.
Впрочем, вольны поступить вы со мной, государь, как угодно.
Дело хоть ясно, однако по усмотренью решайте:
Милуйте или казните, — на то высочайшая воля.
Сварят меня иль изжарят, иль ослепят, иль повесят,
Иль обезглавят меня, — ах, пусть уже будет, что будет!
Все мы во власти у вас, все — в вашей державной деснице.
Вы монарх всемогущий, — как слабому с вами бороться?
Если угодно — казните, но что вам от этого пользы?
Что суждено, да свершится, — на суд я честно явился…»
Бэллин-баран тут напомнил: «Пора начинать заседанье».
Изегрим-волк подошел, окруженный роднёю, кот Гинце,
Браун-медведь да и множество прочих зверей и животных:
Болдевин был там— осел, и Лямпе— знакомый нам заяц;
Дог, по имени Рин, и Вакерлос, бойкая шавка;
Гермен-козел вместе с козочкой Метке, и белка, и ласка,
И горностай. Пожаловал бык, да и лошадь явилась.
Были, конечно, представлены и обитатели чащи:
Серна пришла и олень, и Бокерт-бобер, и куница,
Кролик и дикий кабан, и каждый вперед пробивался.
Бартольд-аист, и Лютке-журавль, и союшка Маркарт
Тоже слетелись на суд. Явилась и уточка Тибке,
Альгейд-гусыня и много других, потерпевших от лиса.
Геннинг, петух безутешный, с последним остатком семейства
Плакал и охал по-прежнему. Не было счету пернатым.
Столько зверей там сошлось, что всех и назвать невозможно.
Все ополчились на лиса. Каждый своим показаньем
Жаждал его уличить и законное видеть возмездье.
Все короля обступили, держали громовые речи.
Иск громоздился на иск, к заведенным делам добавлялось
Множество новых. Такого количества жалоб не слушал
Суд королевский еще никогда ни в одном заседанье!
Рейнеке, тут же присутствуя, стал защищаться искусно:
Дай только слово ему— и сейчас в оправданье польется
Красноречивый поток, столь похожий на чистую правду!
Все он умел опровергнуть и все доказать, что угодно.
Слушаешь — диву даешься: выходит, что он не виновен, —
Сам обвинять очень многих он, собственно, более вправе!
Тут, наконец, поднимаются верные, честные лица
И, против Рейнеке выступив, снова его уличают.
Ясными стали его преступленья. Свершись, правосудье!
Единодушно вынес решенье совет королевский:
«Рейнеке-лис осуждается на смерть! Да будет на месте
Взят он и связан — и без проволочек публично повешен[22],
Чтоб искупил он свои преступленья позорною смертью».
Рейнеке сам понимал, что все его козыри биты:
Не помогли ему хитрые речи! Король самолично
Текст огласил приговора, и Рейнеке взят был и связан:
Злостный преступник теперь уже видел конец свой позорный.
Только лишь он оказался связанным по приговору,
Засуетились враги, торопясь отвести его на смерть,
А потрясенные скорбью друзья его оцепенели.
Гримбарт, Мартын-обезьяна, вся клика лисовых присных,
Чуть не ропща, приняла приговор — и больше скорбела,
Чем ожидали: ведь Рейнеке был среди первых баронов,
А между тем он стоял, лишенный всех званий и чести,
Приговоренный к позорнейшей смерти! Ну, как же спокойно
Близким на это взирать? У короля отпросившись,
Все они без исключенья покинули двор торопливо.
Все же король пожалел, что так много его покидает
Рыцарей. Много у Рейнеке, значит, приспешников, если
Столько кругом возмущенных! Они от двора отвернулись.
И обратился король к одному из своих приближенных:
«Рейнеке сам негодяй, разумеется, но, коль подумать, —
Многих приверженцев лиса никем при дворе не заменишь!»
В это же самое время Изегрим, Браун и Гинце
Заняты были преступником[23]. Троице этой хотелось
Казни позорной предать их недруга собственноручно.
Вывели спешно его и погнали к лобному месту.
Гинце-кот, обозленный, в пути обращается к волку:
«Вспомните, сударь мой Изегрим, как в свое время старался
Рейнеке (прямо из шкуры он лез), чтобы вашего брата
Видеть повешенным! И ведь добился! И как, торжествуя,
Вел он его! Постарайтесь же с ним расквитаться за брата!
Вспомните, сударь мой, Браун, и вы, как он подло вас предал, —
Выдал вас Рюстефилю и грубой, взбешённой ораве
Баб, мужиков — на побои жестокие и на увечье,
И — ко всему — на позор, о котором трубят повсеместно!
Будем же бдительны! Больше сплоченности! Если б сегодня
Он улизнул иль смекалкой, иль каверзой спас бы он шкуру, —
Сладкого часа возмездья судьба не пошлет нам вторично.
Нужно скорей рассчитаться с мерзавцем за все, что он сделал!»
Волк отвечает: «Довольно болтать! Поскорее достаньте
Да понадежней веревку! Не будем длить его муки!»
Так вот о Рейнеке-лисе они по пути говорили.
Рейнеке слушал их молча, потом язычок развязал он:
«Столь ненавидя меня, так мечтая лишить меня жизни,
Даже не знаете вы, как покончить со мной! Удивляюсь!
Гинце по части веревки дал бы вам точную справку:
Сам на себе ведь ее испытал он, когда за мышами
К патеру в дом пришел, а ушел без большого почета.
Что-то вы, Изегрим с Брауном, очень, однако, спешите
Кума загнать на тот свет. А что, если вдруг не удастся?..»
В это же время король с господами придворными вместе
Встал, собираясь присутствовать при совершении казни.
К ним королева примкнула в сопровождении свиты.
Сзади валила толпа всех прочих — богатых и бедных, —
Все насладиться хотели зрелищем лисовой смерти.
Изегрим вел между тем разговоры с родными, с друзьями,
Он горячо убеждал их теснее друг с другом сомкнуться,
Глаз ни на миг не спускать, наблюдая за связанным лисом.
Все опасались: а вдруг убежать изловчится пройдоха!
Волк и жене своей тоже наказывал строго-престрого:
«Помни, смотри, наблюдай и держать помоги мне прохвоста.
Если теперь улизнет он, то солоно всем нам придется!»
Брауна волк подстрекал: «Ведь он же вас так опозорил!
Нынче вы с ним расплатиться можете даже с лихвою…
Гинце, вскарабкайтесь выше и закрепите веревку…
Браун, держите преступника, — я буду лестницу ставить.
Две-три минуты еще — и мы эту сволочь прикончим!»
«Ставьте-ка лестницу, — Браун ответил, — а я с ним управлюсь!..»
«Как вы, однако, стараетесь, — Рейнеке им заявляет, —
Ближнего вашего смерти предать! А ведь вам не мешало б
Стать на защиту его, помочь, посочувствовать в горе.
Я бы молил о пощаде, но вряд ли мне это поможет:
Изегрим так ненавидит меня, что жене приказал он
Крепче держать меня, чтобы удрать я не мог из-под петли.
Прошлое вспомнить бы ей— уж, конечно, вредить мне не стала б.
Если же этого не избежать, я просил бы закончить
Дело немедленно… Мучился так и отец мой сначала,
Ну, а потом все пошло очень быстро. Покойника, правда,
Толпы такие не провожали… Но если вы долго
Мучить меня собираетесь — это бессовестно будет!»
Браун не вытерпел: «Слышали наглую речь негодяя?
Ну-ка, повыше, повыше! Последний час его пробил!»
В ужасе Рейнеке думал: «О, как бы в беде этой страшной
Изобрести мне какой-нибудь новенький фортель удачный,
Чтобы король милосердно мне жизнь даровал и чтоб этой
Троице недругов злобных досталось и сраму и горя!
Надо смекнуть поскорее! Что может, то пусть поможет!
Дело о жизни идет, ведь петля на шее! Где выход?
Все поднялось на меня: король не на шутку разгневан,
Все друзья удалились, а недруги неумолимы.
Редко я делал добро, не питал, признаюсь, уваженья
Ни к королевской власти, ни к мудрым советникам трона.
Я провинился во многом, но все-таки был я уверен,
Что от беды увернусь… Ах, только бы слова добиться, —
Знаю— повешен не буду! Я не теряю надежды…»
Он уже с лестницы вдруг решил обратиться к народу:
«Смерть свою вижу я прямо в лицо. От нее не укроюсь.
Бее же, пока не покинул я землю, спешу обратиться
С просьбой самою скромной ко всем, кто здесь меня слышит:
Хочется мне перед вами быть совершенно правдивым,
В этот последний мой час признаться вам чистосердечно,
Все рассказать до конца о своих преступлениях, чтобы
После ни в чем из того, что шито-крыто я сделал,
Кто-нибудь не оказался, господь упаси, обвиненным.
Много бедствий тем самым я предотвращу и надеюсь,
Всемилосердный господь зачтет мне мой добрый поступок…»
Многих разжалобил он. Говорили: «Пустячная просьба,
Да и отсрочка-то невелика …» Короля попросили —
Дал изволенье король. И сразу у Рейнеке снова
Тяжесть с души отлегла. В счастливый исход он поверил.
Пользуясь данной отсрочкой, речь он повел издалёка:
«Spiritus Domini[24], ты помоги мне! Я в этом собранье
Не нахожу никого, кто не был бы мною обижен.
Будучи крохотным пащенком, чуть от груди отлученный,
Страстью обжорства влеком, очень рано шататься, я начал
Между ягнят и козлят, резвившихся около стада.
Было сперва мне приятно их милое блеянье слушать.
Дальше — сильней потянуло к лакомой пище, а вскоре
Я познакомился с ней: искусал как-то насмерть ягненка,
Вылизал кровь. Объеденье, скажу вам! Затем я прикончил
Трех молочных козляток и съел. И пошли упражненья:
Птиц я не миловал, будь это курица, гусь или утка, —
Где бы ни встретил! Даже в песок зарывал я немало
Жертв, которых съедать не имел охоты в то время.
Как-то зимою, на Рейне, — довольно давно это было, —
Изегрим встретился мне, — в кустах сторожил он добычу.
Стал он меня уверять, что я-де и он-де родные,
Даже и степень родства он мне точно исчислил по пальцам[25].
Я согласился — и мы с ним союз заключили, поклявшись
Быть навсегда неразлучной, преданной, дружеской парой.
Мне, увы, эта дружба порядочный вред причинила!
Всю страну истоптали мы. Он воровал что побольше,
Я — что поменьше хватал. Уговор был — котел у нас общий.
Общим он не был: волк делил произвольно добычу, —
И половины я не получал. Но и хуже случалось!
Только теленочка он задерет иль добудет барашка,
Только застану его среди изобилия, жрущим
Козочку свежезарезанную иль козленка, который
Бьется в когтях у него, — он встречал меня, злобно ощерясь,
И прогонял, и тем самым мою он присваивал долю.
Вот оно так и велось, хотя б и попалась добыча
Самая крупная. Даже когда сообща мы, бывало,
Справимся, скажем, с быком иль разживемся коровой, —
Сразу жена его тут и семерка волчат прибегали,
Все на добычу бросались, меня от еды оттирая.
Хоть бы мне ребрышко перепадало! Разве уж только
Дочиста всё обглодают. И это терпеть приходилось.
Я тем не менее не голодал и тогда, слава богу.
Да, я питался тайком за счет богатейшего клада
Золота и серебра, что в очень надежном местечке
Некогда я схоронил. Хватило б надолго! Пожалуй,
Возом остатка не вывезешь даже и за десять возок…»
Насторожился король при упоминанье о кладе,
Весь потянулся вперед и сказал: «Но к вам он откуда?
Клад я имею в виду. Признавайтесь!..» А лис отвечает:
«Тайны я этой скрывать не намерен. Что мне за польза?
Взять я с собой ничего не могу ведь из этих сокровищ!
Если вы мне разрешите, я все расскажу вам подробно:
Надо же вывести это наружу. Клянусь, чем угодно,
Не в состоянии больше скрывать я столь важную тайну:
Это — похищенный клад! Сговорилась преступная клика
Вас, государь мой, убить! И не будь этот клад в свое время
Благоразумно похищен, — злодейство б, конечно, свершилось.
Милостивейший король! Вы учтите: от этого клада
Жизнь, благоденствие ваши зависели! Кража, к прискорбью,
Только отца моего повергла в несчастье и рано
В гроб свела, обрекла, может быть, и на вечные муки.
Но, государь мой, что было — то было для вашего блага!..»
Ошеломленная, слушала страшный рассказ королева,
Всю эту темную повесть о заговоре против мужа,
С предотвращенным убийством его и с таинственным кладом.
«Рейнеке! Мой вам совет: обдумайте все! Отправляясь
Ныне в царство небесное, душу свою облегчите.
Полную правду откройте, скажите ясней об убийстве!..»
Сам государь тут вмешался: «Я всех призываю к молчанью!
Рейнеке может спуститься. Пусть подойдет он поближе, —
Дело касается лично меня — и намерен я слушать…»
Рейнеке духом воспрял и успокоился сразу,
С лестницы живо спустился, к досаде всех недругов ярых,
Смело к чете подошел королевской, и тут они оба
Начали строгий допрос об этой истории темной.
Рейнеке-лис приготовился к новым чудовищным вракам:
«Только втереться бы в милость опять к венценосным супругам,
Только бы трюк мой удался, чтоб самому погубить мне
Лютых своих злопыхателей, на смерть меня уводивших,
Был бы от всяких опасностей я навсегда уж избавлен!
Счастье совсем неожиданно может мне улыбнуться, —
Чувствую только, что врать тут архибессовестно нужно».
Нетерпеливо допрос продолжала меж тем королева:
«Дайте нам ясно понять, как все это дело случилось.
Правду скажите, по совести, — душу свою облегчите!»
Рейнеке ей говорит: «Я все доложу вам охотно.
Мне все равно умирать, и тут уж ничем не поможешь.
Стоит ли мне свою душу обременять напоследок, —
Вечные муки себе уготавливать? Было бы глупо!
Лучше признаться во всем, хотя бы пришлось, к сожаленью,
Родственников дорогих и любимых друзей опорочить.
Ах, что поделаешь! Мне угрожают страдания ада!..»
Но самому королю от этих всех разговоров
Стало уж не по себе. Он спросил: «Говоришь ли ты правду?»
«Я, разумеется, грешник, но все, что поведал я, правда.
Лгать вам какой мне расчет, государь? Лишь на вечные муки
Сам бы себя я обрек. А вам ведь отлично известно:
Я осужден, я смерть свою вижу, — не время лукавить.
Мне ни кротость, ни дерзость— ничто мне уже не поможет!..»
Рейнеке вздрогнул при этом, казалось — он еле крепится.
И королева вздохнула: «Ах, бедный! Мне так его жалко!
Будьте к нему снисходительней, о господин мой, и взвесьте:
Сколько несчастий мы предотвратим по его показаньям!
Пусть — чем скорее, тем лучше — истории суть он изложит.
Всем прикажите молчать, чтоб мог говорить он свободно».
Распорядился король, и собрание шумное смолкло.
Рейнеке заговорил: «Если милости вашей угодно,
Слушайте, что я скажу. Хоть я никаких документов
Не предъявлю, но мое показанье правдиво и точно:
Заговор вам открывая, щадить никого я не буду…»

Песнь Пятая

Слушайте дальше о лисовой хитрости, как изловчился
Скрыть он свои преступленья опять, а других опорочить.
Насочинял он три короба лжи: во гробу обесчестил
Даже родного отца; очернил клеветою подлейшей
Гримбарта, лучшего друга, кто искренне был ему предан.
Да, ничем он не брезговал, лишь бы создать впечатленье
Правдоподобия, лишь бы с врагами ему рассчитаться…
«Выпало счастье отцу моему, — так Рейнеке начал, —
Клад короля Эммериха Могучего[26] он обнаружил
Тайным каким-то путем. Но не было проку в находке.
Он от большого богатства зазнался с тех пор, и гнушаться
Стал он равных себе, и отныне товарищей прежних
Ставил уже ни во что: искал он друзей поважнее.
Гинце-кота снарядил он немедля в глухие Арденны —
Брауна там разыскать и поклясться на верность медведю,
С тем чтоб явился во Фландрию тот и воссел на престоле.
Браун посланье прочел и обрадован был чрезвычайно.
Тотчас во Фландрию он и направился без колебанья,
Ибо давно уже в мыслях лелеял преступные планы.
Там он отца разыскал, а тот его встретил радушно.
Изегрим вызван был сразу и Гримбарт, мудрец просвещенный.
Эта четверка все дело тогда меж собой обсудила.
Впрочем, был там и пятый— кот Гинце… Лежит деревушка
В этих местах — называется Ифтой[27]. Именно здесь-то,
Между Ифтой и Гентом, произошел этот сговор.
Долгая темная ночь их сборище там укрывала.
Нет, не господь, — сатана соблазнил их! Отец мой покойный
Власти своей подчинил их золотом этим нечистым.
Смерть короля предрешили они! Меж собой заключили
Вечный союз и преступно над волчьей затем головою
Клятву все пятеро дали: Браун-медведь королем-де
Ныне должен быть избран; на ахенском древнем престоле[28]
Он, мол, воссядет и примет венец золотой и державу.
Буде же кто из родных или верных друзей королевских
Противодействовать стал бы, — покойный родитель мой должен
Уговорить, подкупить его или подвергнуть изгнанью.
Я узнал это так: в одно прекрасное утро
Выпивший лишнего Гримбарт стал разговорчив сверх меры;
Выболтал, глупый, жене целиком всю преступную тайну,
Строго молчать наказал ей и думал, что в этом — спасенье.
Вскоре же встретилась где-то с моею женой барсучиха
И, заклиная мою тремя пресвятыми волхвами[29],
Дружеской верностью, честью заставив ее поручиться,
Что ни за что, никому ни словечка… открыла ей тайну.
Данную клятву держала жена моя так же недолго:
Только вернулась домой, разболтала все, что узнала,
Даже примету дала, по которой нетрудно мне было
Удостовериться в правде. Я был потрясен несказанно.
Вспомнил я тут о лягушках, которые кваканьем долгим
Господу на небесах вконец проквакали уши.
Им захотелось царя, им жить захотелось под гнетом
После того, что свободой повсюду они насладились.
Внял их просьбе господь и направил к ним аиста. Аист
Стал притеснять их, терзать, не стало житья от тирана.
Так и свирепствует! Глупые твари поныне все плачут,
Но, к сожалению, поздно— душит их царское иго …»
Громко Рейнеке-лис говорил, обращаясь к собранью, —
Каждое слово слышали звери, и так продолжал, он:
«Видите, я опасался за всех. И так все и было б.
О государь, я старался для вас, и вот— благодарность!
Происки Брауна знал я, знал я коварство медвежье,
Знал преступленья его и ждал наихудших последствий:
Если б он стал королем, то все мы пропали б, конечно.
«Наш государь благороден, могущественен, милосерден, —
Так про себя размышлял я. — Добра не сулит нам замена.
Столь возвеличить — кого? Проходимца, болвана — медведя!»
Долго обдумывал я, как замыслы эти расстроить.
Прежде всего хорошо понимал я, что если отец мой
Клад драгоценный удержит, найдет он сторонников многих,
Выиграть сможет игру — и мы государя лишимся.
Я все вниманье свое устремил на одно: обнаружить
Место хранения клада и выкрасть его потихоньку.
Шел ли куда-нибудь в поле отец мой, иль в лес направлялся
Старый пройдоха, днем или ночью, в жару иль в морозы,
В слякоть иль в сушь, — я крался за ним и следил неустанно.
Скрытый бугром, я однажды лежал, озабоченный думой,
Как бы найти этот клад, о котором я слышал так много.
Вдруг я увидел отца, — из какой-то он скважины вылез,
Между камнями возникнув, как будто бы из преисподней.
Я притаился и замер. Хоть он и не думал о слежке,
Но осмотрелся кругом — и, когда ни души не заметил,
Странные вещи проделывать стал! Вы послушайте только!
Скважину эту песком он засыпал и очень искусно
Залицевал всё, загладил, и кто не видал, что он делал,
Тот ничего б не заметил. Но прежде, чем он удалился,
Тщательно след своих лап мой отец замести постарался:
Длинным пушистым хвостом и мордой поверхность разрыхлил.
Этому я впервые в тот день от отца научился, —
Он же ловкач был и мастер на плутни, на штуки, на трюки!
После отправился он по делам. А меня осенило:
Может быть, тут-то как раз и находится клад знаменитый!
Живо туда побежал я, за дело взялся, и недолго
Землю я лапами рыл, пока обнаружил пещеру.
Влез я туда — и какие сокровища там я увидел!
Сколько же там серебра и червонного золота было!
Право, старейший из вас не видел отроду столько.
Взял я жену — и работа пошла. Мы носили, таскали
Днем и ночью: ни возом, ни тачкой ведь мы не богаты.
Сколько мы оба трудов, сколько сил и хлопот положили!
Много усердья моя Эрмелина тогда проявила!
Перевезли, наконец, мы несметные эти богатства
В более верное место. Мой же отец в это время
Путался в обществе тех, что на короля покушались.
Что они там порешили, услышите и ужаснетесь.
Изегрим с Брауном тотчас по областям разослали
Письма подметные, — звали наемников: могут являться
Толпами целыми, — Браун их службою, мол, обеспечит,
Даже и плату наемникам выдать вперед обещает.
С этими письмами стал мой отец обходить государство,
Не сомневаясь нисколько в целости скрытых сокровищ.
Но… это было не так! Когда б и со всеми друзьями
Стал он искать в этом месте, — даже гроша не сыскал бы!
Силы отец не щадил и успел за короткое время
Земли меж Эльбой и Рейном все до единой обегать.
Много нашел он охотников, многих завербовал он:
Деньги в задаток особенный вес придавали посулам.
Лето в стране наступило. К друзьям-заговорщикам снова
Мой отец возвратился и рассказал о невзгодах
И треволненьях дорожных, особенно — как он однажды
Чуть не погиб в Саксонии близ ее замков высоких.
Там его, мол, что ни день, на конях с борзыми травили, —
Чудом ушел он оттуда с неповрежденною шкурой.
С гордостью он предъявил четырем заговорщикам список
Всех завербованных с помощью золота или посулов.
Браун остался доволен: тысяча двести по списку
Значилось головорезов — родичей волчьих, что дружно
Явятся скоро, клыки отточив и оскалившись грозно.
Далее: станут за Брауна также коты и медведи,
Также и саксо-тюрингские все барсуки, росомахи.
Выдать одно обязательство все же пришлось кондотьерам:
Плата за месяц вперед. При этом условии будет
Вся эта мощная сила по первому зову на месте…
Господу вечная слава за то, что их планы расстроил!
Дело такое наладив, отец мой отправился спешно
В поле — хотел осмотреть он сокровища после отлучки.
Вот где ударило горе его! Он рыл там и рыскал,
Но, чем больше он шарил, тем безнадежней. Напрасны
Были старанья его, и безмерно отчаянье было:
Клада не стало! Отец ни за что не нашел бы пропажу.
От огорченья и срама (воспоминанье об этом
Денно и нощно терзает меня!) мой отец удавился…
Все это я совершил, чтоб не допустить преступленья.
Дорого дело мне стало, и все-таки я не жалею.
Жаль мне, что Изегрим с Брауном, эти обжоры, в совете
Близ короля заседают. А Рейнеке? Он-то несчастный,
Он-то чем же теперь награжден за то, что родного
Предал отца, чтоб спасти государя? А много ль найдется
Тех, кто погубят себя ради жизни бесценнейшей вашей?..»
Сам же король с королевой-супругой о том размечтались,
Как бы тот клад раздобыть. Они отозвали в сторонку
Рейнеке и, чтоб не слышал никто, торопливо спросили:
«Где этот клад? Говорите! Знать мы должны непременно!»
Рейнеке же возразил: «Простите, а что мне за польза —
Столько добра завещать королю в благодарность за петлю?
Вы моим недругам верите больше, ворам и убийцам,
Ложью нагло опутавшим вас, чтоб лишить меня жизни…»
«Нет, — королева воскликнула, — нет! Я готова ручаться,
Жизнь вам дарует король и прошлое все позабудет!
Гнев он сменит на милость. Но впредь постарайтесь, однако,
Быть умней и послушней, и преданней быть государю».
Лис поклонился: «Моя госпожа, если б только могли вы
Уговорить короля при вас даровать мне прощенье,
С тем, чтоб мои преступленья, проступки и все беспокойство,
Мной, к сожаленью, ему причиненное, не вспоминались, —
То в благодарность открыл бы ему я богатство, какого
Из королей современных, ручаюсь, никто и не видел.
Клад колоссален! Место я вам укажу — изумитесь…»
«Ах, да не верьте ему! — воскликнул король. — Но уж если
О грабежах говорит он, о кражах, о лжи — то всецело
Можете верить: крупнее лжеца не бывало на свете».
Но королева сказала: «Всей прежней жизнью, конечно,
Мало доверия он заслужил. Но теперь… согласитесь:
Разоблачил он отца и гласности предал все дело.
Мог бы отца пощадить при желанье, — зверей посторонних
Вплел бы в историю эту. Бессмысленно лгать он не станет».
«Если вам кажется, — молвил король, — что подобная мера
Может к добру повести и не повлечет за собою
Больших несчастий, — по-вашему сделаю: все преступленья
Рейнеке-лиса беру на себя, как и дело о кладе.
Верю ему, но в последний раз — и пусть он запомнит!
Ибо клянусь я короной, что если он вновь провинится
В чем бы то ни было или солжет, — то не только он лично, —
Все, с ним в родстве состоящие, даже в десятом колене,
Кто б они ни были, будут в ответе, никто не спасется, —
Всех обреку на позор, на несчастье, на суд и расправу!..»
Рейнеке, видя, как быстро у короля настроенье
Переменилось, духом воспрял и сказал: «Неужели
Так уж я глуп, государь, чтоб рассказывать вам о событьях,
Истинность коих бы не подтвердилась в ближайшее время?
Довод вполне убедил короля, — он простил негодяю
Вместе с отцовской изменой и лично его преступленья.
Радости Рейнеке не было меры. Какое везенье:
Он заодно избавлялся от власти врагов и от петли!
«О, мой великий король, государь благородный! — сказал он.
Полностью бог да воздаст и вам и вашей супруге
Ныне за все добро, что я видел от вас, недостойный.
Я же, клянусь, навсегда глубоко благодарным останусь!
Право же, нет ни в единой стране, ни в каком государстве,
Нет под луной никого, кому бы сокровища эти
С большей охотой, чем вам, преподнес я! Каких только оба
Милостей не оказали вы мне! Отдаю вам с восторогом
Клад короля Эммериха таким, как он мне достался!
Где он лежит— сейчас объясню. Говорю я вам правду.
Есть по соседству, во Фландрии, дикая степь с одинокой
Рощицей — Гюстерло. Это названье прошу вас заметить.
Там же источник находится, он Крекельборном зовется.
Роща — и рядом источник. Годами созданья живого
В дикой местности этой не встретишь. Ютятся одни лишь
Совы и филины там. И вот тут я сокровища спрятал.
а, Крекельборн — название места — вам нужно запомнить.
Сами с супругой отправьтесь туда. Кто может считаться
Для поручений подобных в достаточной мере надежным?
Риск чересчур уж велик, и рисковать вам не стоит.
Лучше вам лично отправиться. Сразу же за Крекельборном
Две молодые березки стоят. Обратите вниманье:
Первая — ближе к источнику. Вы, мой король-благодетель,
Прямо идите к березкам. Под ними сокровища скрыты.
Ройте, копайте! Откроются мшистые корни, а дальше —
Золото! Золото! Множество всяких старинных изделий,
Очень изящных. И тут же найдете венец Эммериха.
Сбылись бы планы медвежьи, — медведь и носил бы корону.
Много в ней украшений, а также камней драгоценных
Тонкой огранки. Таких уж не сыщешь. Кто в состоянье
Ныне оплачивать их? Любуясь на эти богатства,
О государь, я уверен, добром вы помянете лиса:
Рейнеке, скажете вы, о преданный лис мой, так мудро
Спрятавший эти сокровища здесь подо мхом, — будь навеки
Счастлив, где бы ты ни был!» Так кончилась речь лицемера.
Молвил на это король: «Но меня проводить вам придется:
Как же я сам отыщу это место? Я слышал, конечно,
В общем, достаточно много об Ахене, Любеке, Кельне
И о Париже. Но Гюстерло! В жизни такого не слышал.
О Крекельборне — подавно! Боюсь, не наврал ли ты снова?
Не сочинил ли ты просто мудреные эти названья?»
Рейнеке был огорчен подозрительностью королевской:
«Разве уж так далеко я вас посылаю на розыск?
Не Иордан же я вам называл. Почему ж недоверье?
Все это, я повторяю, во Фландрии — не за границей.
Может быть, спросим кого-нибудь? Пусть подтвердят вам другие:
Гюстерло и Крекельборн. Ведь именно их указал я».
Лямпе мигнул он, но заяц дрожал — подойти не решался.
Рейнеке крикнул: «Смелее! Вас государь вызывает, —
Хочет он, чтоб, в соответствии с вашей недавней присягой,
Правду вы здесь показали, поскольку вам это известно:
Где находятся Гюстерло и Крекельборн? Отвечайте!»
Лямпе сказал, осмелев: «Я отвечу вам точно: в пустыне.
Тут Крекельборн, тут — Гюстерло. Гюстерло — роща, в которой
Симон Хромой безнаказанно долго скрывался когда-то
С шайкой головорезов, чеканя фальшивые деньги.
Многого там натерпелся я! Наголодался, намерзся,
В эти края убежав от свирепого дога, от Рина…»
«Хватит, — прервал его Рейнеке, — можете вместе с другими
Стать в стороне. Государь вполне осведомлен вами».
Сам же король, обращаясь к Рейнеке, молвил: «Простите,
Если я сгоряча усомнился в правдивости вашей.
Все же теперь вам придется меня проводить в это место».
Рейнеке снова нашелся: «Как был бы я истинно счастлив,
Если бы сопровождать вас во Фландрию был я достоин.
Может во грех это вам посчитаться. И, как мне ни стыдно,
Пусть уж откроется все, хоть я умолчал бы охотней…
Изегрим как-то недавно в монахи постригся. Конечно,
Вовсе не богу служить он мечтал, а своей же утробе.
Весь монастырь он объел! Но, за шестерых получая,
Все же он был недоволен, — вечно хныкал, канючил.
Он отощал, захворал, — я жалости как-то поддался,
Ну, и помог убежать ему: он ведь мой родственник близкий.
Папа за это меня наказал — подверг отлученью.
Мне бы, с вашего ведома и разрешенья, хотелось
Совесть очистить и без отлагательства завтра с рассветом
В Рим пилигримом отправиться, вымолить там отпущенье,
С тем чтоб оттуда — и за море[30]. Так все грехи мои будут
Сняты с меня, я надеюсь. А после, домой возвратившись,
Честно смогу вам сопутствовать. Сделать мне это сегодня, —
Всякий ведь скажет: «Да что с королем? Как?! Он водится снова
С Рейнеке, им же недавно к повешенью приговоренным,
Да и помимо того — отлученным папой от церкви?»
Ваше величество, видите сами — никак невозможно».
«Верно! — король согласился— этого я не предвидел.
Раз отлучен ты от церкви, идти мне с тобой неудобно.
Лямпе или другой кто-нибудь доведет нас до места.
Ну, а намеренье снять отлученье с себя я считаю
Делом хорошим, похвальным. Изволь, я даю тебе отпуск, —
Завтра чуть свет отправляйся: мешать не хочу богомолью.
Вы, как я вижу, решили вступить на стезю исправленья.
Благослови вас господь совершить путешествие ваше!»

Песнь Шестая

Так вот Рейнеке снова попал в королевскую милость.
Сам же король шагнул, поднялся на высокое место —
И со скалы обратился к собравшимся тварям с приказом
Смолкнуть и на траве, соответственно роду и званью,
Расположиться. Рейнеке рядом стоял с королевой.
Речь короля была поначалу весьма осторожна:
«Смолкните все и внимательно слушайте, птицы и звери,
Слушайте все — и бедняк, и богач, и великий, и малый,
Вы, все бароны мои, все придворные, все домочадцы!
Рейнеке тут под моею эгидой стоит. Мы недавно
Вешать его собирались, однако он тайны такие
Здесь нам открыл, что ему я поверил и, по размышленью,
Милость вернул ему. Также супруга моя, королева,
Очень просила о нем. Я снова к нему расположен,
Полностью с ним примирился — и жизнь даровал ему снова
И достоянье. Мой мир ему будет отныне защитой.
Вам же я всем объявляю — и смертью ответит ослушник:
Рейнеке чтить вы должны, и жену, и детей его также,
Где б они впредь вам ни встретились, будь это днем или ночью.
Жалоб на Рейнеке даже и слушать я больше не стану:
Все, что дурного он сделал, то навсегда миновало.
В будущем он, несомненно, исправится. Завтра же утром,
Посох с котомкою взяв, он паломником в Рим отбывает,
А уж оттуда — и за море. Он не вернется, покамест
Всем совершенным грехам отпущения там не получит…»
Злобно кот Гинце при этом заметил медведю и волку:
«Ну, пропадай все труды и все хлопоты! Если бы только
Быть мне подальше отсюда! Коль Рейнеке в милости снова,
Пустит он в ход, что угодно, а нас, всех троих, уничтожит.
Я уже глаз потерял — теперь за другой опасаюсь!»
«Дорог, я вижу, хороший совет!» — отозвался тут Браун.
Изегрим-волк проворчал: «Непонятная вещь! Не пойти ли
Нам к самому государю?..» Пред венценосной четою
С Брауном вместе предстали они и угрюмо и долго
Против Рейнеке всё говорили. Король рассердился:
Где у вас уши? Ведь я же сказал, что вернул ему милость!»
Гневно он это сказал и немедля велел их обоих
Взять, связать, запереть! Ведь он отлично запомнил
Все, что услышал от Рейнеке-лиса об их заговоре.
Так за какой-нибудь час решительно все изменилось:
Рейнеке был спасен, а его обличители были
Посрамлены. Он все дело так повернуть ухитрился,
Чтобы шкуры кусок с медведя содрали размером
Фут в длину и фут в ширину — для пошивки котомки.
Кажется, это и все, что паломнику нужно в дорогу.
Только б еще сапожками снабдила его королева:
«О госпожа моя! Если отныне я ваш богомолец,
То поспособствуйте мне богомолье свершить поуспешней.
Изегрим носит две пары отличных сапог. Справедливым
Было бы, чтобы хоть пару он мне уступил на дорогу.
Вам, госпожа моя, стоило б лишь намекнуть государю.
Фрау Гирмунде достаточно тоже одной только пары, —
Ведь, как хозяйка, почти безотлучно сидит она дома».
Просьбу такую сочла королева вполне справедливой.
«Да, — благосклонно сказала она, — им хватит по паре».
Рейнеке шаркнул ногой и признательно ей поклонился:
«Лишь получу я две пары сапог, уж мешкать не стану.
Все же добро, что свершить я, как пилигрим, там сподоблюсь,
Богом зачтется и вам и моему государю.
На богомолье за всех надлежит нам усердно молиться.
Кто нам оказывал помощь. Господь да воздаст вам за милость!»
Так и лишился фон Изегрим пары передних сапожек,
Снятых по самые когти. Не пощадили, конечно,
Также и фрау Гирмунду — без задних сапожек осталась.
Так они оба, кожи с когтями на лапах лишившись,
Жалкие, с Брауном вместе лежали, мечтая о смерти.
Наглый ханжа между тем, получив сапоги и котомку,
К ним подошел и особенно стал над волчихой глумиться:
«Милая, добрая, — он ей сказал, — полюбуйтесь, как впору
Ваши сапожки пришлись! Надеюсь, они мне послужат.
Много хлопот вы затратили, чтобы меня уничтожить,
Но постарался я также и, видимо, небезуспешно.
Вы ликовали недавно — очередь снова за мною.
Так уж ведется на свете, приходится с этим мириться.
Я же в пути, что ни день, вспоминать с благодарностью буду
Родичей милых: ведь вы поднесли мне сапожки любезно.
Не пожалеете: всем, что теперь получу в отпущенье
В Риме и за морем, с вами потом поделюсь я охотно…»
Фрау Гирмунда лежала в ужасных мученьях, не в силах
Слова промолвить, но вся напряглась и сказала со вздохом:
«Нам за грехи в наказанье бог вам дарует удачу».
Изегрим с Брауном молча, стиснувши зубы, лежали,
Оба достаточно жалки, изранены, связаны, оба
Всеми врагами осмеяны. Гинце лишь там не хватало:
Задал бы Рейнеке также коту превосходную баню!
Утром притворщик уже занимался усердно делами:
Смазал сапожки, которых два родича близких лишились,
И, поспешив ко двору, королю представляться, сказал он:
«Верный слуга ваш готов вступить на святую дорогу,
Но накажите священнику вашему, сделайте милость,
Благословить меня в путь, чтобы я, уходя, был уверен
В том, что мое пилигримство господу благоугодно…»
Бэллин-баран королевским тогда состоял капелланом, —
Ведал он всеми делами духовными, числясь к тому же
И королевским писцом. Король приказал его вызвать.
«Ну-ка, — сказал он, — над Рейнеке здесь прочитайте быстренько
Ваши священные тексты и в путь его благословите.
Он отправляется в Рим и в заморье — ко гробу господню.
На богомольца котомку наденьте и посох вручите».
Бэллин ему возразил: «Государь, вы, мне кажется, тоже
Слышали, что отлученье с него не снято покуда.
Я же за это могу пострадать, даже очень серьезно:
Если дойдет до епископа, он ведь наложит взысканье.
Лично к Рейнеке, собственно, я ничего не имею.
Если бы дело уладить, чтоб не было мне нагоняя
От господина епископа Прорвуса, чтоб и от пробста[31]
Блудобеспутуса не нагорело мне, и от декана[32]
Храпипиянуса мне не попало, — я б вам не перечил…»
«Бросьте, — ответил король, — вы все эти песни на „если!“
Наговорили три короба слов, а без всякого толка.
Если над ним «ни пера и ни пуха» вы не огласите, —
Черта поставлю молиться! Что мне за цаца епископ?!
Рейнеке в Рим богомольцем уходит, а вы тут — помеха!»
За ухом Бэллин в испуге почесывал. Сильно боялся
Он королевского гнева — и сразу же начал по книге
Над пилигримом читать. Но тот и не очень-то слушал:
«Если помочь это может, — поможет и так, надо думать».
Благословенье прочли — и котомку и посох вручили
Рейнеке-лису. Все было готово, но лгал богомолец.
Слезы притворные ливнем лились по щекам у пройдохи,
Залили бороду, будто жестоко он каялся в чем-то.
Он и действительно каялся в том, что не всех поголовно
Недругов сделал несчастными, что лишь троих опозорил.
Все же он, кланяясь низко, просил, чтобы каждый сердечно,
Кто как умеет, о нем помолился, — и стал торопиться:
Рыльце-то было в пушку — он имел основанья бояться.
«Рейнеке, — молвил король ему, — что за чрезмерная спешка?»
«Делая доброе дело, не следует медлить, — ответил
Рейнеке. — Я вас прошу отпустить меня, мой благодетель.
Час мой урочный настал, — отправиться мне разрешите».
«Что ж, — согласился король, — отправляйтесь!» И тут же велел он
Всем господам, при дворе состоящим, за лжепилигримом
Тронуться в путь — проводить его. В это же время в темнице
Мучились Изегрим с Брауном, плача от боли и горя…
Так вот полностью вновь заслужил королевскую милость
Рейнеке-лис. Уходил со двора он с великим почетом,
Шел с посошком и с котомкой — ну, прямо ко гробу господню,
Где оказался б он так же на месте, как в Ахене клюква.
Он совершенно другое таил на уме, но отлично
Все же ему удалось разыграть короля и предлинный
Нос ему натянуть… Поневоле за Рейнеке следом
Молча его обличители шли — провожали с почетом.
Он же коварства отнюдь не оставил, сказав на прощанье:
«Меры примите, о мой государь, чтоб изменникам подлым
Не удалось убежать.. В оковах, в тюрьме их держите:
Стоит им выйти на волю, к делам своим грязным вернуться —
Жизни вашей опасность грозит, государь, не забудьте!»
Так и ушел он оттуда с постной смиренной миной,
Этакий скромный простак, — ну, словно другим он и не был.
Тут лишь поднялся король и в покои свои удалился.
Звери согласно приказу его проводили сначала
Рейнеке-лиса немного, потом и они возвратились.
Плут же настолько сумел прикинуться кротким и скорбным,
Что возбудил состраданье в иных сердобольных особах.
Заяц всех больше о нем сокрушался. «Неужто нам сразу,
Милый мой Лямпе, — воскликнул мошенник, — так сразу расстаться?
Если б вам и барану Бэллину было угодно
Несколько дальше со мною пройтись в этот час, то, конечно,
Ваша компания мне оказала б любезность большую.
Очень вы милые спутники, оба— честнейшие лица,
Все вас хвалят, и мне ваше общество будет приятно.
Оба вы званья духовного, — благочестивцы, — живете,
Точно как я, когда схимником был: утоляете голод
Зеленью только, питаетесь листьями, травкой, — не нужно
Вам ни хлеба, ни мяса, ни всяческих там разносолов».
Так этих двух простачков обольстил он своей похвалою.
Оба к жилищу его подошли — и предстал перед ними
Замок его, Малепартус, и лис обратился к барану:
«Можете, Бэллин, здесь оставаться и сколько угодно
Лакомьтесь травкой и зеленью. В наших горах — изобилье
Всякой растительной пищи, очень полезной и вкусной.
Лямпе возьму я с собой; накажите, ему, чтоб утешил
Он жену мою: очень горюет и так, а услышит,
Что отправляюсь я в Рим богомольцем, — отчаяться может».
Рейнеке сладких речей не жалел — обманул их обоих.
Лямпе он в замок провел, где застал Эрмелину лежащей
Подле детей, удрученной печалью и тяжкой тревогой,
Ибо не верилось ей, что Рейнеке мог возвратиться
Снова домой. Но, с посохом видя его и с котомкой,
Очень она удивилась: «Рейнгарт, мой милый, скажите,
Что с вами, бедненький, было? Много ль пришлось настрадаться?»
Он ей ответил: «Я осужден был, задержан и связан,
Но государь проявил милосердье — вернул мне свободу.
На богомолье теперь ухожу. Как заложники взяты
Изегрим с Брауном в цепи. Для искупленья обиды
Отдал мне зайца король — мол, делай ты с ним, что угодно.
Так под конец государь мне сказал совершенно резонно:
«Оклеветал тебя Лямпе — и, стало быть, кары суровой
Он заслужил, и как следует пусть клеветник и заплатит».
В ужасе выслушал Лямпе страшную выдумку лиса,
Сразу опешил, пытался спастись — и ударился в бегство.
Рейнеке выход отрезал ему — и за горло, разбойник,
Зайца, беднягу, схватил, который с пронзительным визгом
Бэллина звал: «Погибаю! На помощь! Скорее! Паломник
Режет меня!» Но кричал он недолго: Рейнеке живо
Горло ему перегрыз. Так кончилось гостеприимство!
«Ну-ка, — сказал он, — съедим его, — зайчик упитанный, вкусный.
Право, впервые на что-нибудь годным и он оказался.
Жалкий, никчемный трусишка! Что я предсказывал дурню, —
То и случилось. Ну, ябедник, жалуйся, сколько угодно!»
Рейнеке вместе с женой и детьми не зевали, — содрали
Шкурку с убитого зайца и съели его с наслажденьем.
Очень лисе он по вкусу пришелся. Она все твердила:
«Ах, королю с королевой спасибо! Сегодня нам выпал
Чудный обед, по милости их, дай господь им здоровья!»
«Кушайте, — Рейнеке им говорит, — на этот раз хватит,
Все наедимся. В дальнейшем, надеюсь, и больше добуду:
Каждый из них неизбежно сполна заплатит по счету,
Каждый, кто Рейнеке пакостил или напакостить думал».
Тут Эрмелина сказала: «Спросить я, однако, осмелюсь,
Как это вы на свободе остались?» А лис отвечает:
«Суток мне было бы мало, чтоб рассказать вам, как ловко
Мне удалось провести короля и надуть королеву.
Впрочем, я лгать вам не буду — дружба моя с государем
Слишком тонка, а что тонко — то очень скоро и рвется.
Стоит узнать ему правду, — гнев его будет ужасен,
И, попадись я тогда ему вновь, — никакие богатства
Мне не помогут уже. Меня он не выпустит больше.
Тут уж пощады не будет, за это могу поручиться:
Петля мне обеспечена, нужно скорее спасаться.
В Швабию надо бежать нам! Там нас не знают. Мы быстро
К местным условиям приноровимся. О господи, сколько
Снеди там лакомой будет, всяких роскошеств — по горло:
Куры, гуси, индюшки, зайцы, кролики, сахар,
Финики, фиги, изюм, всевозможные птицы и пташки.
Хлеб выпекается в этой стране лишь на масле и яйцах.
Воды чисты и прозрачны, воздух — приятен и ясен.
Рыбы там — хоть завались: галлина, и пуллус, и галлус,
Есть еще анас[33] какая-то, — разве их всех перечислишь?
Это вот рыбы как раз для меня! Не придется за ними
Слишком глубоко нырять. Я, отшельником будучи, тоже
Ими питался нередко. Ну, женушка, если хотите
Жить, наконец, беззаботно, со мною туда собирайтесь.
Надо понять вам одно: король и на этот раз также
Дал мне уйти потому, что налгал я три короба сказок.
Клад короля Эммериха несметный ему уступил я.
Местность я им описал — Крекельборн. Придут в это место
Клад извлекать— ничего не найдут они там, к сожаленью, —
Даром лишь землю разроют. Когда же король убедится,
Как одурачен он был, то взбесится, верно, от гнева:
Что я насочинял там, чтоб как-нибудь мне отвертеться,
Сами представьте себе: ведь петля была уж на горле!
В жизни я в большей беде не бывал и так страшно не трусил.
Нет, не хотел бы я снова в такую попасть переделку!
Прямо скажу: пусть будет, что будет, никто меня больше
Не убедит при дворе появиться и королевской
Власти предаться. Нужна была тут величайшая сметка,
Чтобы из пасти монаршей все-таки вырвать свой палец…»
Фрау Эрмелина сказала печально: «Ах, что ж это будет?
Где ни очутимся — быть нам несчастными, быть чужаками.
Здесь мы живем, как нам хочется, здесь — вы полный хозяин
Вашим оброчным. Пускаться на риск, искать приключений —
Необходимо ли? Право же, за неизвестным гоняться,
Бросив известное, — и незаманчиво и неразумно.
Здесь мы живем в безопасности полной. Наш замок — твердыня!
Если бы двинул все силы король против нас, обложил нас,
Занял бы даже дорогу войсками, — мало ли скрытых
Выходов мы тут имеем и тайных тропинок? Отлично
Сможем спастись! Да что говорить? Вы же знаете лучше:
Чтоб захватил в свои лапы король нас военного силой,
Много для этого нужно, и я не об этом тревожусь.
Но, признаюсь, что обет ваш отправиться за море — вот что
Очень меня огорчает. Я вне себя, что же будет?»
«Милая женушка, вы не грустите — не стоит! — ответил
Рейнеке. — Слушайте и согласитесь: страшно — не клясться,
Страшно — попасться. Мудрец-исповедник сказал мне однажды:
«Клятва по принужденью недорого стоит». Мне лично
Трижды начхать! Я имею в виду свой обет. Вам понятно?
Что ж, пусть будет по-вашему. Кончено! Дома останусь.
В Риме-то мне, разумеется, нечего делать. И если б
Десять обетов я дал — Иерусалим этот самый
Век бы не видеть! А с вами мне тут несомненно спокойней.
Лучшего, право, нигде не найду я, чем то, что имею.
Берцу король мне задаст, — это верно, но будем готовы.
Хоть для меня он и слишком могуч, но, быть может, удастся
Снова его провести и дурацкий колпак нахлобучить
На венценосную голову. Только дожить бы, — узнает
Он у меня, где раки зимуют. За это ручаюсь!..»
Бэллин меж тем за воротами нетерпеливо заблеял:
«Лямпе, скоро ль вы там? Выходите! Пора отправляться!»
Рейнеке это услышал и выскочил: «Милый мой Бэллин,
Лямпе просит у вас извинения, — с тетушкой счастлив
Он побеседовать, вы же, сказал он, не будьте в обиде.
Так что ступайте себе не спеша, — не скоро отпустит
Лямпе моя Эрмелина. Не омрачайте их радость…»
Бэллин в ответ говорит ему: «Слышал я крики. В чем дело?
Лямпе, я слышал, кричал: «На помощь, Бэллин, на помощь!»
Что вы с ним сделали там?» А Рейнеке хитрый ответил:
«Слушайте, милый! Как только с женой о своем пилигримстве
Речь я завел, так бедняжка в отчаянье полное впала.
Смертный объял ее страх — и она потеряла сознанье.
Лямпе, увидевший это, перепугался и крикнул
В ужасе: «Бэллин! Спасите! Бэллин, Бэллин, скорее!
Тетушке нехорошо, боюсь, что она не очнется!»
«Помнится, — Бэллин сказал, — что слишком страшно кричал он»,
«Что вы! Он ни волоска не лишился, — поклялся обманщик, —
Пусть вместо Лямпе меня постигнет любое несчастье!
Знаете ли, — продолжал он, — вчера государь поручил мне,
Из дому несколько писем ему написать непременно,
В них изложив свои мысли по ряду важнейших вопросов.
Вы б не доставили их, дорогой мой? Они ведь готовы.
Много идей в них есть интересных и дельных советов.
Не беспокойтесь о Лямпе, — я слышал, как радостно с теткой
Оба они предавались воспоминаньям о прошлом.
Как заболтались! И не остановишь! Едят, попивают,
Счастливы видеть друг друга. Тем временем письма строчил я».
«Милый мой Рейнгарт, — сказал ему Бзллин, — придется вам письма
Тщательно упаковать. Как спрятать их? Сумки-то нету?
Если печать я сломаю, по голове не погладят».
«Это, — заметил Рейнеке, — можно устроить. Котомка,
Сшитая мне из шкуры медведя, как раз пригодится:
Очень плотна и прочна, — в нее уложу я пакеты.
Знаю, за это король наградит вас особенно щедро.
Примет с большим уваженьем и всячески вас обласкает».
Бэллин-баран и поверил всему, а мошенник немедля
В дом побежал, и котомку схватил, и впихнул торопливо
Голову зайца в нее, соображая при этом,
Как завязать ему сумку, чтобы не вскрыл ее Бэллин.
Из дому выйдя, сказал он барану: «Повесьте-ка сумку,
Милый племянник, на шею себе и не вздумайте только
В письма заглядывать: будет опасно сие любопытство.
Я запечатал их очень старательно — так и доставьте.
Сумку вскрывать не пытайтесь! Ее завязал я особым,
Сложным узлом — как обычно, когда я пишу государю
Что-нибудь важное. Если король убедится, что так же
Стянуты будут ремни, — вы заслужите милость, награду
Можете вы получить от него, как гонец безупречный.
Да, если б вы, лицезрев короля, предположим, хотели
Выиграть больше во мненье его, намекните, что сами
Подали мне совет написать эти письма и даже
Автору их помогали. И честь вам и выгода будет …»
Бэллин от радости, словно безумный, запрыгал на месте,
Так подскочил он и сяк и в бараньем восторге заблеял:
«Дядюшка Рейнеке-сударь, я в вашей любви убедился, —
Хочется вам меня выдвинуть: между придворного знатью
Буду теперь я прославлен тем, что столь мудрые мысли
Я в столь изысканных, тонких словах излагаю. Конечно,
Так я писать не умею, но пусть они этому верят.
Я глубоко вам признателен! Как оно вышло удачно,
Что проводил вас до самого дома я. Все же скажите,
Лямпе не мог бы сейчас же отправиться вместе со мною?»
«Это, — хитрец отвечает, — поймите, пока невозможно.
Вы потихоньку ступайте, а он вас нагонит, как только
Я кое-что поручу ему лично, конфиденциально».
«Ну, и бог с вами, — сказал ему Бэллин, — а я отправляюсь».
Тут он пошел, зашагал — при дворе появился он в полдень.
Только увидел барана король и котомку заметил,
Сразу спросил он: «Откуда вы, Бэллин? А где же остался
Рейнеке? Вы принесли его сумку — что это значит?!»
Бэллин ответил: «О ваше величество, он поручил мне
Два письма вам доставить. Мы сообща сочиняли
Оба послания. Тонкое в них вы найдете решенье
Важных задач. Между прочим, идеи подсказаны мною.
Письма — в котомке. Рейнеке лично завязывал узел».
Распорядился король, чтоб явился бобер неотложно:
Был он нотариусом и писцом королевским, и звался
Бокертом он. По должности всякие важные письма
Вслух королю он читал, как знаток языков иноземных.
Вызван был также кот Гинце, дабы он присутствовал тоже.
Бокерт с Гинце, подручным своим, развязал, повозившись,
Путаный узел и, вытянув мертвую голову зайца,
Ошеломленный, воскликнул: «Ну, знаете, вот так посланья!
Прелюбопытно! Кто их писал? Кто прочтет их, скажите?
Это — головушка Лямпе! Кто же его не узнает?»
И ужаснулись король с королевой. Поник головою
Нобель-король и сказал: «О Рейнеке! Где ты, мерзавец!»
Оба, король и супруга его, огорчились безмерно.
«Он меня вновь обманул! — воскликнул король. — О, когда бы
Лжи его наглой и подлой не придал я веры сначала!»
Чуть он с ума не сошел, а с ним и все прочие звери.
Но Леопард, королевский кузен, к нему обратился:
«Право, я в толк не возьму, почему это вы с королевой
Так сокрушаетесь. Бросьте вы даже и думать об этом.
Мужества больше! Себя унижаете вы перед всеми.
Не государь ли вы? Все вам обязаны повиноваться».
«Вот потому-то, — король отвечает, — и не удивляйтесь,
Что потрясен я душевно. Увы, я был опрометчив!
Этот предатель склонил меня мерзким коварством и лестью —
Наших друзей покарать. Лежат, обесчещены, в муках,
Изегрим с Брауном… Как же могу я не каяться горько?
Чести не делает мне, что лучших придворных баронов
Так я обидел, а сам лжецу такое доверье
Мог оказать и настолько быть безрассудным в поступках.
Слишком поспешно жену я послушал. Поддавшись обману,
Очень она за него заступалась. Но будь я потверже…
Впрочем, что каяться задним числом? Ничего не поможет».
Но Леопард возразил: «Государь, послушайтесь друга:
Хватит печалиться! Нет той беды, чтоб ее не исправить.
Дайте медведю и волку с женой в искупленье барана:
Он ведь открыто и дерзко признал, что совет об убийстве
Лямпе несчастного он подавал. Так пускай он ответит!
Ну, а затем против Рейнеке двинемся общею силой,
Схватим его, если только удастся, и сразу повесим.
Дать ему слово — опять отболтается, — вздернут не будет.
А пострадавших, поверьте, мы быстро утешить сумеем».
Благожелательно выслушал это король и промолвил:
«Я ваш совет одобряю. Ступайте скорей и доставьте
Этих баронов ко мне. Пусть рядом со мною в совете
С прежним почетом они заседают. Созвать прикажите
Всех поголовно зверей, ко двору имеющих доступ.
Всем им да ведомо будет, как Рейнеке лгал нам бесчестно,
Как улизнул и совместно с Бэллином Лямпе зарезал.
Почести пусть воздают при встречах с медведем и волком.
А в искупленье обоим баронам, как вы говорили,
Выдам я Бэллина вместе со всею роднёю навеки».
Мешкать не стал Леопард — отправился к узникам бедным, —
К Изегриму и Брауну. Освободив их, сказал он:
«Весть утешения слушайте! Я вам принес нерушимый
Мир королевский и полную волю. Поймите, бароны:
Если король вас обидел, о чем он теперь сожалеет,
То, сообщая об этом, изволит мириться он с вами.
А в искупленье обиды — вам Бэллин со всем его родом,
Да со всею родней отдается на вечные веки[34].
Не церемоньтесь — хватайте их, где б они вам ни попались:
В поле, в лесу — безразлично. Всюду и все они ваши!
Кроме того, государь вам еще разрешить соизволил
Рейнеке-лису, предателю вашему, мстить как угодно.
Лично его, и жену, и детей, и всех родичей лисьих
Можете всюду травить и терзать — вам никто не помеха.
От королевского имени я вам сие объявляю, —
Это закон для него и для всех восприемников трона.
Вы же забыть постарайтесь прискорбную эту ошибку —
И государю на верность по совести вновь присягните.
Впредь не обидит он вас, и совет мой — принять предложенье…»
Так восстановлен был мир. Баран за него головою
Вынужден был заплатить, а потомки его и поныне
Терпят разбой беспощадный всесильного племени волка.
Так вековая вражда началась. До сих пор без зазренья
Бешено волки терзают овец и ягнят и несчетно
Губят их, это считая своим неотъемлемым правом.
Ярости их не унять, о мире не может быть речи.
Ну, а Браун да Изегрим? В честь пострадавших баронов
Задан был пир королем двенадцатидневный. Тем самым
Всем доказать он хотел, как серьезно его примиренье.

Песнь Седьмая

Двор чрезвычайно роскошно обставлен был и разукрашен.
Прибыло рыцарей много, все звери собрались, а также
Птицы несметными стаями. Все они волку с медведем
Почестей столько воздали, что те о страданьях забыли.
Общество лучше того, что на празднестве там развлекалось,
Вряд ли где собиралось. Литавры и трубы гремели,
Бал королевский был выдержан в самом изысканном вкусе.
Было всего изобилье, чего бы душа ни желала.
Мчались гонцы по стране, гостей ко двору созывая.
Птицы и звери с насиженных мест отправлялись попарно,
Дни проводили и ночи в пути — ко двору торопились.
Рейнеке-лис между тем залег подле дома в засаде.
Он и не думал идти ко двору, этот лжебогомолец:
Мало рассчитывал он на награды. По старой привычке
В злостных проделках своих предпочел упражняться пройдоха.
А при дворе в это время звучало чудесное пенье,
Всяких там яств и питий предлагалось гостям в преизбытке.
Там проводились турниры, велось фехтованье, и каждый
К родичам или друзьям примыкал; там плясали и пели,
Флейт и цевниц раздавалась веселая там перекличка.
Сверху, из тронного зала, король наблюдал благодушно,
Взор его тешила шумная, праздничная суматоха.
Восемь дней миновало. В кругу своих первых баронов
Как-то король за столом находился во время обеда, —
Он с королевою рядом сидел. Неожиданно кролик,
Весь окровавленный, входит и так говорит в сокрушенье:
«О государь мой! Король-государь! Господа мои! Сжальтесь!
Знайте, о более подлом коварстве, о худшем разбое,
Чем потерпел я от Рейнеке-лиса, вы вряд ли слыхали!
Утром вчера, часов этак в шесть, прохожу по дороге
Мимо его Малепартуса, вижу — сидит он у замка.
Думал я мирно проследовать дальше. Одет богомольцем
Рейнеке был, и казалось, что он, за воротами сидя,
Весь погрузился в молитву. Хотел проскочить я проворно
Мимо него, потому что поспеть ко двору торопился.
Чуть увидал он меня — как поднялся, пошел мне навстречу,
Будто хотел поздороваться. Нет же! Коварный разбойник
Хвать меня лапой внезапно — и сразу же я за ушами
Когти его ощутил и подумал: конец мне приходит!
О, как остры его когти! Уже он валил меня наземь,
Но удалось увернуться мне: очень проворен я — прыгнул
И убежал. Он ворчал мне вослед: «Все равно попадешься!»
Я же бегу — и ни слова. Увы, оторвал он, однако,
Ухо одно у меня. Голова моя залита кровью.
Вот эти раны, их целых четыре! Судите же сами,
Как он терзал меня. Чудом каким-то в живых я остался!
Сущее бедствие! Где же закон о свободных дорогах?
Как же теперь путешествовать, к вам на приемы являться,
Если разбойник засел на дороге всеобщей угрозой?..»
Кролик едва только смолк, говорун тут врывается — ворон
Меркенау, прокаркав: «Король-государь благородный!
С очень прискорбною вестью пришел я! От горя и страха
Трудно мне и разговаривать даже — боюсь, чтобы сердце
Не разорвалось, — такое пришлось пережить потрясенье!
Вышли мы утром сегодня с женою моей, с Шарфенебе,
Шествуем, — видим, лежит на лужайке Рейнеке мертвый.
Смотрим, уже закатились глаза, из разинутой пасти
Выпал наружу язык. От страха я сразу же начал
Громко кричать, — он лежит недвижим, я кричу, причитаю:
«Горе мне! Ах! Он скончался!» И снова: «Ах, горе мне, горе!
Ах, он скончался! Как жалко его! Огорченье какое!»
Также супруга моя убивалась. Мы оба рыдали.
Стал я живот его щупать и лоб, а жена в это время
Даже и к морде его приложилась — проверить дыханье, —
Нет ли хоть искорки жизни. Но все это было напрасно:
Смерть очевидна была! Ах, послушайте, что за несчастье!
Стоило только жене моей скорбно и без опасенья
К пасти мерзавца свой клюв приложить — этот выродок гнусный
Бешено хвать ее сразу — и голову напрочь отрезал!
В ужасе каркнул я. Тут он как вскочит!.. Хотел уже цапнуть
Также меня. Я затрясся, но кверху взлетел во мгновенье.
Если б не так поворотлив я был, и меня б несомненно
Не упустил он. Чуть-чуть не попал я разбойнику в когти.
Сел я печально на дерево. Лучше б я тоже, несчастный,
Жизни лишился! В когтях негодяя жену свою видеть!
Ах, у меня на глазах он бедняжку пожрал! Мне казалось,
Так ненасытен, так голоден был он, что съел бы десяток!
Он от жены моей косточки, крошечки ведь не оставил!
Весь этот ужас я сам наблюдал! Он ушел себе, изверг,
Я же не мог утерпеть, — подлетел с растерзанным сердцем
К месту убийства. Нашел я там кровь и немножечко перьев
Милой жены. Я принес их сюда в подтвержденье злодейства.
Сжальтесь, о государь мой! Но если на этот раз также
Вы пощадите преступника, правую кару отсрочив,
Мир и свободу всех подданных не подтвердив этой карой,
Толки дурные пойдут, вам будет весьма неприятно.
Ведь говорится же: тот виноват, кто казнить был обязан[35]
И не казнил. А иначе бы каждый играл в государя.
Это уронит достоинство ваше. Подумайте сами…»
Жалобу доброго кролика с жалобой ворона вместе
Выслушал двор. И разгневался Нобель-король и воскликнул:
«Вот что: клянусь перед вами супружеской верностью нашей, —
Это злодейство я так накажу, что запомнят надолго!
Чтоб над моим указом глумились! О нет! Не позволю!
Слишком легко я доверился плуту, дав ему скрыться!
На богомолье не сам ли его снарядил я, не сам ли
Якобы в Рим провожал? Ах, чего этот лжец не наплел нам!
Как он сумел состраданье к себе возбудить в королеве!
Это она меня уговорила. Теперь вот — ищите
Ветра на воле. Ах, я не последний, что кается горько,
Женских советов послушав! Но если мы впредь негодяя
Без наказания так и оставим, — позор нам навеки!
Плут он, как видно, неисправимый, и надо совместно
Нам, господа, обсудить, как взять его, как с ним покончить.
Если всерьез нам за дело приняться — добьемся успеха».
Очень понравилась речь короля и медведю и волку.
«Все-таки мы отомщенья дождемся!» — подумали оба,
Только сказать не решались, видя, что очень расстроен
Всем происшедшим король и что гневался он чрезвычайно.
Но королева заметила: «О государь! Не должны вы
Гневаться так и клятвы легко расточать: не на пользу
Вашему это престижу и весу вашего слова.
Истина, собственно, нам и сейчас ведь отнюдь неизвестна:
Сам обвиняемый выслушан не был. Присутствуй он тут же,
Может быть, свой язычок прикусил бы иной обвинитель.
Обе выслушать стороны надо. Кой-кто поразвязней
Жалобой пробует часто замазать свои преступленья.
Рейнеке умницей, дельным считая, вреда не желала —
Блага желала я вам, как всегда. Получилось иначе.
Слушать советы его нам полезно, хоть образом жизни
Он заслужил нареканий немало. Учесть не мешает
Кстати и связи его родовые. В серьезных вопросах
Спешка — помощник плохой, а ваше любое решенье
Вы, государь-повелитель, можете выполнить после…»
И Леопард заявил: «Вы слушали стольких, что можно
Выслушать также его. Пусть явится. Что вы решите,
Будет немедленно приведено в исполненье. Пожалуй,
В этом сойдемся мы все с августейшею вашей супругой».
Выступил Изегрим-волк: «Совет нам всякий на пользу.
Сударь вы мой Леопард! Будь Рейнеке в данное время
Здесь, между нами, и хоть бы вполне оправдался по этим
Двум последним делам, я легко доказал бы, что все же
Смертной он казни достоин. Но помолчу я, покуда
Нет его здесь налицо. Ужель вы забыли, как нагло
Он обманул государя? Под Гюстерло, близ Крекельборна
Клад он открыл! А другие чудовищно грубые враки!
Всех он провел, а меня и Брауна так обесчестил!
Жизнью своей рисковал я! А этот прохвост, как и прежде,
По пустырям промышляет себе грабежом и разбоем!
Если король и бароны находят, что это на пользу, —
Пусть он придет. Только если бы он при дворе показаться
Думал всерьез, то давно бы явился: гонцы обскакали
Все государство, скликая гостей, но остался он дома».
Молвил король: «Нам ждать его незачем. Срок шестидневный
Вам назначаю — таков мой приказ! Приготовьтесь, бароны,
Выступить вместе со мной. Покуда я жив, я намерен
Жалобам этим конец положить. Господа, ваше мненье:
Разве не прав я, что он погубить государство способен?
Вооружитесь, бароны, получше, явитесь в доспехах,
С луками, с пиками да и при всем вашем прочем оружье.
Бодро и храбро держитесь! На поле сраженья пусть каждый
Честно имя блюдет, ибо в рыцари многих намерен
Я посвятить. Малепартус обложим — посмотрим, какие
Ценности в замке …» И все закричали: «Мы явимся к сроку!»
Так вот задумал король с баронами на Малепартус
Двинуться штурмом — разделаться с Рейнеке-лисом. Но Гримбарт
Здесь находившийся, вышел тайком и поспешно помчался
Рейнеке-лиса искать, сообщить о решенье совета.
Шел он понуро и сам про себя говорил, причитая:
«Что ж это, дядюшка, будет? Как горько оплакивать надо
Знатному лисьему роду утрату вождя родового!
Был ты предстателем нашим в суде — и жилось нам спокойно!
Ловок ты был и находчив! Кто мог устоять пред тобою?»
К замку придя, он увидел: стоит благодушный хозяин, —
Он перед этим поймал двух юных птенцов голубиных.
Им не сиделось в гнезде — решили испробовать крылья, —
Перышки коротки были, и шлепнулись бедные наземь.
Им не подняться, а Рейнеке-лис — цап-царап их обоих!
Все по округе шнырял — охотился… Тут он заметил
Гримбарта, остановился и мило приветствовал гостя:
«Рад я вас видеть, племянник, больше всех родичей наших!
Что так бежите? Вы задыхаетесь! Новости, что ли?»
Гримбарт ему отвечает: «Мной принесенная новость
Неутешительна. Я, как вы видите, очень встревожен:
Жизнь, достоянье, все — пропадай! Довелось мне увидеть
Гнев короля. Он поклялся поймать и казнить вас позорно.
Всем в шестидневный срок сюда приказал он явиться
Во всеоружье: при луках, стрелах, мушкетах, с обозом.
Все это пущено будет на вас — так примите же меры!
Изегрим с Брауном вновь государем обласканы. Право,
Близости большей не было и между вами и мною.
Все под их дудочку пляшут. Последним разбойником, вором
Изегрим вас обзывает и действует на государя.
Вот вы увидите, выскочит в маршалы[36] он через месяц!
Знайте же: кролик явился и ворон, и вас обвиняли
В очень серьезных проступках. Если король вас поймает,
Долго теперь протянуть не удастся вам, предупреждаю…»
«Только всего? — перебил его лис. — Ну, чуточку хоть бы
Тронуло это меня! Да если б король хоть и трижды —
купе со всеми его мудрецами — божился и клялся, —
Стоит мне там появиться — всех заткну я за пояс.
Да, всё советы у них да советы, а где результаты?
Милый племянник, наплюйте на это. Пойдемте-ка лучше,
Я кое-что предложу вам: молоденьких жирных голубок
Я только что изловил. Ничего вкуснее не знаю!
Очень удобоваримо — прожевывать даже не надо.
Косточки их объедение, сами во рту они тают!
Кровь с молоком — да и только! Мне нравится легкая пища!
Очень с женою мы сходимся вкусами… Что же, пойдемте, —
Будет вам рада она Но зачем вы пришли, умолчите:
Каждая мелочь волнует ее и влияет на сердце.
Завтра я с вами пойду ко двору. Надеюсь, мой милый,
Вы мне окажете помощь, как принято между родными».
«Жизнь, достоянье охотно отдам я за друга!» — воскликнул
Верный барсук. А лис говорит: «Ваше слово запомню!
Буду я жив — позабочусь о вас!» Барсук отвечает:
«Смело предстаньте пред ними и защищайтесь получше.
Главное — слушать вас будут. Ведь Леопард уже подал
Голос за то, чтобы не осуждать вас, покуда вы лично
Не защититесь. Сама королева такого же мненья.
Это вам нужно учесть и использовать…» Лис отмахнулся:
«Будьте спокойны — уладится. Грозен король, но ведь стоит
Рот мне открыть, настроенье изменится мне же на пользу!»
В дом они оба вошли и приняты были хозяйкой
Очень радушно. Она угостила их всем, что, имела.
Прежде всего голубей поделили — и как смаковали!
Каждый уплел свою часть, но никто не наелся. Еще бы!
Справились бы и с полдюжиной, если б разжиться сумели!
Рейнеке-лис говорит барсуку: «Согласитесь, племянник, —
прелестных имею! Охотно их всякий похвалит;
Как вы находите Рейнгарта? Нравится ль младший мой, Россель?
Оба со временем род наш умножат. Уже помаленьку
тали смекать кое-что. С утра меня до ночи тешат:
Этот курочку схватит, другой поймает цыпленка.
Даже и в воду ныряют отлично: чибиса, утку
Могут промыслить. Я б на охоту пускал их почаще,
Но надлежит осторожность еще им привить и сноровку —
Как от ловушек, от ловчих, от гончих собак уберечься.
Ну, а когда, наконец, пройдут настоящую школу,
Всё усвоят как следует, — пусть они хоть ежедневно
В дом доставляют добычу, чтоб дому не знать недостатка.
Видно, в меня удались, — играют в опасные игры.
Только начнут— и все прочие звери от них врассыпную.
Стань на пути — и они тебе в горло, и долго не тянут!
Это, конечно, отцовская хватка. Бросаются быстро,
Точно рассчитан прыжок. Вот в этом я главное вижу!»
Гримбарт ответил: «О, честь и хвала! Это очень отрадно,
Если выходят дети такими, как хочешь, и к делу
Сызмала тянутся, в помощь родителям. Рад я сердечно
С ними в родстве состоять. На них возлагаю надежды».
«Что же, на этом закончим, — заметил Рейнеке, — время —
На боковую. Устали мы очень, тем более Гримбарт!»
И улеглись они все в просторном покое, обильно
Устланном сеном и свежей листвой, и отлично уснули.
Рейнеке, впрочем, от страха не спал. Понимал он, что надо
Дело обмозговать. До утра он томился в раздумьях.
Утром с бессонного ложа вскочив, он к жене обратился:
«Вы не волнуйтесь напрасно: я Гримбарту дал обещанье
Вместе пойти ко двору. Вы дома спокойно сидите.
Что бы ни стали болтать обо мне, вы не верьте плохому —
И охраняйте наш замок. Поверьте, все к лучшему будет».
Фрау Эрмелина сказала: «Мне кажется странным: решились
Вновь ко двору вы пойти, где так вы теперь нелюбимы?
Что? Вас принудили? Вряд ли. Но надо же помнить о прошлом…»
Рейнеке ей говорит: «Там не шутками пахло, конечно, —
Многим хотелось меня погубить, натерпелся я страхов.
Но, как известно, под солнцем случаются всякие вещи:
То нежданно-негаданно вдруг повезет необычно,
То — в руках уже было, а как упустил — не заметил.
Дайте уж лучше пойду, — кой-какие дела там имею.
Очень прошу, не волнуйтесь, ведь нет никаких оснований
Для беспокойства. Душенька, ну, потерпите немного,
Сделаю все, чтобы дней через пять или шесть возвратиться…»
Сопровождаемый Гримбартом, так и ушел он в то утро.

Песнь Восьмая

Шли они оба, шагали степью привольной все дальше
Гримбарт и Рейнеке, — шли, ко двору короля направляясь.
Рейнеке вдруг восклицает: «Будь там, что будет, но сердце
Чует мое, что отлично все на сей раз обойдется.
Милый племянник! С тех пор, как душу свою перед вами
Исповедью облегчил я, впадал я опять в прегрешенья.
Слушайте всё: о большом и о малом, о старом и новом.
Знайте: из шкуры медведя добыть я себе ухитрился
Очень изрядный кусок. Заставил я волка с волчихой
Мне их сапожки отдать. Так местью себя я потешил.
Все это ложью добыто! Я распалить постарался
Гнев короля и вдобавок ужасно его одурачил:
Сказку ему рассказал, и насочинял в ней сокровищ!
Мало мне было того — я убил и несчастного Лямпе,
Это убийство взвалив на невинного Бэллина! Страшно
Рассвирепел государь — и по счету баран расплатился.
Кролика тоже хватил очень здорово я за ушами, —
Чуть не прикончил совсем. Каково же мне было досадно,
Что убежал он! Еще я покаяться должен: и ворон
В жалобе прав. Я женушку ворона, фрау Шарфенебе,
Скушал! Уже исповедавшись вам, совершил я все это.
Но об одном я тогда позабыл — и хочу вам открыться
В плутне одной, о которой узнать вы должны непременно,
Ибо носить мне на совести это не так уж приятно.
Волку подстроил я пакость: мы с ним в тот раз направлялись
Из Гильфердингена в Кокис[37]. Видим — пасется кобыла
И жеребеночек с нею[38]. Оба черны, как вороны.
А жеребенку — месяца три иль от силы четыре.
Изегрим очень был голоден и говорит мне, страдая:
«Справьтесь-ка, не согласится ль кобыла продать жеребенка?
Сколько возьмет за него?» — Подошел я и выкинул штучку:
«Фрау кобыла, — я ей говорю, — жеребеночек этот,
Видимо, собственный ваш, — интересно узнать — не продажный?»
«Что ж, — отвечает она, — уступлю за хорошую цену, —
Точную сумму прочесть вы можете сами, любезный, —
Тут, под копытом под задним она обозначена ясно».
Дело я сразу смекнул — и ей отвечаю: «Признаться,
В чтении, как и в письме, я меньше успел, чем хотел бы.
Не для себя приглядел я ребеночка вашего, — друг мой
Изегрим хочет условия выяснить. Я лишь посредник».
«Пусть, — отвечает кобыла, — придет он и выяснит лично».
Я удалился, а волк меня все дожидался поодаль.
«Если хотите покушать, — сказал я, — валяйте! Кобыла
Вам жеребенка продаст. У нее под копытом под задним
Значится стоимость. Цену она показать предлагала,
Но, к моему огорченью, терять мне приходится много
Из-за того, что читать и писать не учился. Что делать?
Дядюшка, сами отправьтесь, авось разберетесь получше…»
Волк отвечает: «Чтоб я не прочел! Это было бы странно!
Знаю немецкий, латынь, итальянский и даже французский:
В Эрфуртской школе когда-то учился я очень усердно[39]
У мудрецов и ученых. Я перед магистрами права
Ставил вопросы и сам разрешал их. Я был удостоен
Степени лиценциата! В любом разберусь документе
Так же, как в собственном имени. Мордою в грязь не ударю.
Вы меня здесь дожидайтесь, — прочту — мы увидим, чем пахнет…»
Вот он пошел и у дамы спросил: «Что стоит ребенок?
Но без запроса!» Она отвечает: «Извольте, почтенный,
Цену сами прочесть у меня под задним копытом».
«Так покажите же!» — волк говорит, а кобыла: «Смотрите!»
Ножку она из травы подняла, а подкова на ножке
Новая, на шесть шипов! Кобыла и на волос даже
Не промахнулась — лягнула в самую голову! Наземь
Волк, оглушенный, упал, как убитый, а лошадь махнула
Прочь во весь дух! Изувеченный волк провалялся немало,
Час, вероятно, прошел, пока он чуть-чуть шевельнулся —
И по-собачьи завыл. Подхожу, говорю ему: «Дядя,
Где же кобылка? Сынок ее вкусен был? Сами наелись,
А про меня и забыли? Стыдитесь! Ведь я же посредник!
После обеда вы сладко вздремнули. Так что же гласила
Надпись у ней под копытом? Ведь вы — столь великий ученый!»
«Ах, — он вздохнул, — вы еще издеваетесь?! Как же сегодня
Не повезло мне! Поистине, камень — и тот пожалел бы!
О длинноногая кляча! Скорей бы тебя к живодеру!
Ведь оказалось копыто подкованным! Вот что за надпись:
Шесть на подкове шипов — шесть ран в голове моей бедной!»
Еле он выжил, несчастный!.. Теперь, дорогой мой племянник,
Я вам признался во всем. Простите грехи мои, Гримбарт!
Что там решат при дворе, неизвестно, однако я совесть
Исповедью облегчил — и грешную душу очистил.
Как мне, скажите, исправиться, как мне достичь благодати?..»
Гримбарт ответил: «Новых грехов угнетает вас бремя!
Да, мертвецам не воскреснуть, хоть было бы лучше, конечно,
Если бы жили они. Но, дядюшка, в предусмотренье
Страшного часа и близости вам угрожающей смерти,
Я, как служитель господень, грехи отпускаю вам, ибо
Недруги ваши сильны и исход наихудший возможен.
Прежде всего, вероятно, вам голову зайца припомнят.
Дерзостью было большой, согласитесь, дразнить государя, —
Вам повредит это больше, чем вы легкомысленно мните …»
«Вот уж нисколько! — ответил пройдоха. — Сказать вам по правде,-
В жизни пробиться вперед — искусство особое. Разве
Святость, как в монастыре, соблюдешь тут? Знаете сами:
Медом начнешь торговать, придется облизывать пальцы.
Лямпе меня искушал, — он повсюду прыгал, носился,
Все мельтешил пред глазами, жирный такой, аппетитный …
И пренебрег я гуманностью. Много добра не желал я
Бэллину также. Они — страстотерпцы, а я себе грешник.
Кстати, каждый из них был достаточно груб, неотесан,
Глуп и туп. И чтоб я разводил церемонии с ними?
Это уже не по мне! Ведь сам я, с отчаянным риском
Спасшись от петли, хотел, хоть к чему-нибудь их приспособить, —
Дело не шло. И хотя я согласен, что каждый обязан
Ближнего чтить и любить, но таких ни любить не умею,
Ни уважать. А мертвец, говорили вы, мертв, — и давайте
Поговорим о другом… Наступило тяжелое время.
Что это в мире творится? Хотя мы и пикнуть не смеем,
Видим, однакоже, многое да про себя и смекаем.
Грабить умеет король не хуже других[40], как известно:
Что не захватит он сам, оставит медведю иль волку.
Он-де имеет права! И ведь никого не найдется,
Кто бы сказал ему правду! Настолько глубоко проникло
Зло! Духовник, капеллан … но молчат и они! Почему же?
Тоже не промахи: глядь — и завел себе лишнюю ряску.
Сунься-ка с жалобой! Ах, с одинаковой пользою можешь
Воздух ловить! Убьешь только время напрасно. Искал бы
Прибыльней дела. Что было, то сплыло! И то, что однажды
Отнято сильными мира, к тебе не вернется. А жалоб
Тоже не любят: они под конец докучать начинают.
Лев — государь наш. И все, что себе оторвать он намерен,
Рвет он по-львиному. Нас он, презренных, считает своими —
Ну и, конечно, все наше тоже своим он считает.
Что вам, племянник, сказать? Августейший король уважает
Тех исключительно, кто с приношеньем приходят и пляшут
Под королевскую дудку. Ах, это так очевидно!
Ну, а что волк и медведь в совете опять заправляют,
Многих испортит: воруют и грабят они, а — в фаворе.
Все это видят, молчат, — ведь каждый о том же мечтает.
Четверо-пятеро там наберется вельмож, царедворцев,
Что к государю всех ближе и взысканы больше всех прочих.
Если такой горемыка, как Рейнеке, стянет курчонка,
Все на него ополчатся, на розыски бросятся, схватят,
Приговорят его гласно и единогласно все к смерти.
Вешают мелких воришек, похитчикам крупным — раздолье:
Правь как угодно страной, захватывай замки, поместья!
идите ль, друг мой, на все это глядя и соображая,
Начал игру я вести точно так же и думаю часто:
Это, как видно, законно, коль так большинство поступает.
Правда, совесть иной раз проснется, напомнит о божьем
Гневе, о страшном суде и наводит на мысль о кончине:
Взыщется там за малейшую мелочь, добытую кривдой.
Тут начинаю впадать я в раскаянье, но ненадолго.
Стоит ли быть безупречным? Время такое, что даже
Самые лучшие от пересудов толпы не спасутся.
Чернь повсюду тычет свой нос, все выведать любит —
И ничего не простит, сочинит не одно, так другое.
В этих низах, я скажу вам, хорошего мало найдется, —
Мало, по совести, кто заслужил там господ справедливых.
Только дурное у них на уме — в разговорах и в песнях.
Хоть о своих господах и похвального тоже немало
Знают они, но об этом молчат, вспоминают не часто.
Я возмущаюсь особенно тем заблужденьем тщеславья,
Коим охвачены люди: мол, каждый из них, опьяненный
Буйным желаньем, способен править судьбою вселенной.
Ты бы жену и детей содержать научился в порядке,
Дерзкую челядь приструнь, и покуда глупцы достоянья
Будут проматывать, ты насладишься умеренной жизнью.
Как же исправить мир, если каждый себе позволяет
Все, что угодно, и хочет другим навязать свою волю?
Так мы всё глубже и глубже в безвыходном зле погрязаем:
Сплетни, ложь, оговоры, предательство и лжеприсяга,
И воровство, и грабеж, и разбой— лишь об этом и слышишь.
Всюду ханжи, лжепророки народ надувают безбожно.
Так все кругом и живут. А скажешь от чистого сердца —
Каждый беспечно ответит: «Аи, да уж если б настолько
Тяжек и страшен был грех, как эти ученые вечно
Всюду долбят, то священник тогда не грешил бы подавно».
Так, на дурные примеры ссылаясь, они обезьянам
Уподобляются, созданным для подражанья, поскольку
Мышленье, выбор, на их беду, не даны им природой.
Право! Лицам духовным вести надлежит себя лучше.
Кое-что даже пускай бы и делали, но втихомолку.
А ведь они же у нас на глазах творят, что угодно,
Нас, мирян рядовых, совсем не стесняясь, как будто
Поражены слепотою мы все. Но мы видим отлично:
Этим святошам святые обеты их столь же по вкусу,
Сколь и всем прочим приверженцам грешных мирских обольщений.
Вот по ту сторону Альп — у попов там особая мода:
Каждый содержит любовницу. В наших провинциях также
Этим немало грешат. Мне скажут: они ведь имеют,
Как и женатые люди, детей и, чтоб их обеспечить,
Трудятся много и детям дают положение в свете.
Те забывают, откуда произошли они сами,
Чином своим не поступятся — ходят надменно, сановно,
Как родовитая знать, и до гроба уверены будут
В том, что это их право. Раньше не очень-то чтили
Всяких выскочек этих поповских, — теперь они бары:
«Сударь», «сударыня». Что же, деньги — великая сила!
Редко на княжеских землях поповство к рукам не прибрало
Пошлину, подать, аренду, доходы от сел и от мельниц.
Вот кто весь мир совращает! Хорош пример для общины:
Видят, что поп не безгрешен — и каждый грешит без зазренья.
Так вот слепого слепой со стези добродетели сводит!
Где же дела благочестия пастырей праведных, мудрых?
Кто из них добрым примером наставил бы церковь святую?
Кто по стопам их пошел бы? Ведь все закоснели в пороках!
Так уж на свете ведется — как тут исправиться миру?
Вот еще что я скажу вам: тот, кто родился внебрачным,
Пусть успокоится: он ничего изменить тут не может.
Я, понимаете ль, думаю: если б такой незаконный
Вел себя поскромней и лишним крикливым тщеславьем
Не раздражал никого, то не так бы в глаза он бросался.
Несправедливо таких осуждать: ведь не наше рожденье
Нам благородство дает, и рожденье не может позорить.
Мы отличаемся лишь добродетелью или пороком.
Добрых, ученых мужей в духовенстве всегда по заслугам
Все уважают, однако примеры берут с недостойных.
Пастырь иной призывает к добру, а миряне смеются:
«Он о добре говорит, а зло он творит. Что нам выбрать?»
Он и о церкви не очень печется, других наставляя:
«Чада мои, раскошельтесь на храм — и сподобитесь божьей
Милости и отпущенья …» На этом он проповедь кончит,
Сам или мелочь подаст, или совсем ничего, и пускай там
Храм этот самый развалится. Так он себе продолжает
Жить — не тужить ни о чем, одеваться роскошно и кушать
Сладко да жирно. Когда же мирским наслажденьям священник
Слишком привержен, какие уж там песнопенья, моленья?
Пастырь хороший всегда — ежедневно и даже всечасно —
Господу ревностно служит, в добре совершенствуясь, в пользу
Церкви святой. Он достойным примером умеет наставить
Паству на путь всеспасительный к светлым вратам благодати.
Я капюшонников[41] тоже ведь знаю: гнусят и бормочут,
Лишь бы глаза отвести, и тянутся вечно к богатым:
Льстить превосходно умеют и шляются в гости все время.
Стоит позвать одного, придет и второй, а назавтра —
Двое-трое новых. А тот, кто в обители лучший
Мастер чесать языком, тот в ордене больше успеет:
Станет начетчиком, библиотекарем, даже приором[42].
Все остальные— в тени. А равенство даже и в блюдах
Не соблюдается, ибо одни там обязаны в хорах
Петь еженощно, читать, обходить погребенья, другие —
По привилегии — праздны и все, что получше, съедают.
Ну, а вся папская рать: легаты, прелаты, аббаты,
Пробсты, бегинки[43], монашки… о них говори — не доскажешь!
В общем выходит: «Отдай мне твое, моего не касайся».
Право же, и семерых таких чудаков не найдется,
Чтобы согласно уставу их ордена в святости жили.
Так-то сословье духовное в хилость, в упадок приходит!..»
«Дядюшка, странно, — заметил Барсук, — покаяние ваше
Только чужие грехи обличает, что вам не поможет.
Думаю, хватит вам собственных! И почему это, дядя,
Столь озабочены вы духовенством? Так, мол, да этак!
Каждый свое только бремя влачит, и каждому лично
И отвечать полагается, как — соответственно званью —
Долг исполнять он старался. Отчета никто не избегнет:
Юноша ль, старец, в миру иль за толстой стеной монастырской.
Вы же о разных материях распространялись настолько,
Что и меня в заблужденье чуть-чуть не ввели. В совершенстве
Вникли вы в то, как мир наш устроен, и в связи явлений.
Поп замечательный был бы из вас! Я со всею бы паствой
К вам приходил исповедоваться, вашу проповедь слушать,
Мудрости вашей набраться, ибо, что правда — то правда, —
Мы в большинстве грубияны, невежды, нуждаемся в знаньях…»
Так ко двору королевскому оба они приближались.
«Ну-ка, смелее!» — воскликнул тут Рейнеке, духом воспрянув.
Им повстречался Мартын-обезьяна, как раз в это время
В Рим направлявшийся на богомолье. Он им поклонился.
«Дядюшка милый, мужайтесь!» — сказал он сочувственно лису,
Тут же пустившись в расспросы, хоть все ему было известно.
Рейнеке грустно ответил: «Ах, за последнее время
Счастьем я, видно, покинут! Снова какие-то воры
Тут на меня обвиненья возводят, особенно — ворон
С кроликом этим ничтожным: тот без жены, мол, остался,
Этот — без уха. А я тут при чем? Но если б я лично
Мог с королем объясниться, обоим пришлось бы несладко!
Хуже всего на беду, что с меня отлучение папы
Так и не снято покуда. Один настоятель соборный
Вправе решить это дело. Король с ним считается очень.
Собственно, Изегрим-волк и в моем отлученье виновен:
В Элькмаре жил он в обители как схимонах[44], но оттуда
Вскоре сбежал — не вынес чрезмерной строгости схимы:
Долго поститься и столько читать он, мол, просто не в силах, —
В гроб его чуть не загнали, мол, эти посты да молитвы.
В бегстве ему я помог и жалею об этом: клевещет
Он на меня государю всегда и вредит мне, как может.
В Рим бы отправиться мне! Но семья! При таком положенье
Боязно их покидать. Ведь Изегрим, где б их ни встретил,
Всячески будет им пакостить. И вообще— разве мало
Есть у меня злопыхателей, чтоб затравить моих близких?
Хоть бы с меня отлучение сняли, и то стало б легче:
Снова бы исподволь я при дворе попытал себе счастья».
«Как это кстати! — воскликнул Мартын. — Я сейчас отправлюсь
Именно в Рим, постараюсь и вам оказаться полезным.
Хитрый маневр проведу я. Конечно, не дам вас в обиду!
Я, как писец у епископа, смыслю в делах: настоятель
В Рим затребован будет, а там я уж с ним потягаюсь.
Дядюшка, знайте: за дело берясь, я веду его верно.
Я уж добьюсь, чтобы с вас отлучение сняли, и лично
Постановленье доставлю вам, в пику всем недругам вашим:
Денежки их и труды — все пущено будет на ветер!
Римские мне ведь известны порядки: я знаю, что делать
Или не делать там… Дядя мой в Риме живет, некий Симон[45], —
Личность в почете и в силе, заступник даятелей щедрых.
Некий там есть Плутонайд, есть доктор Грабастай, а также
Носкудаветер, Неуповайтес — я в дружбе со всеми.
Деньги послал я вперед — это вес придает вам заране:
Все они там говорить о судебных формальностях любят,
А на уме только деньги. И как бы там ни было дело
Шатко и криво, оно выправляется доброю мздою.
Выложил денежки — прав. А если их мало, то сразу
Двери захлопнутся… Значит, сидите спокойненько дома,
Дело я ваше беру на себя — и распутаю узел.
Вы ко двору направляйтесь, к супруге моей, к Рюкенау,
Там обратитесь: благоволят к ней король-государь наш
И королева. Она обладает недюжинной сметкой,
Редкая умница и за друзей очень частый ходатай.
Много там нашей родни. Правота не всегда выручает.
Вы при жене моей двух сестер ее также найдете,
Трех моих деток и собственных родичей ваших немало,
Очень охотно готовых служить вам во всякое время.
Если же вам в правосудье откажут, увидите вскоре,
Что я сделать могу. Если вас притеснят — сообщите.
Все государство: король, все мужчины, все женщины, дети —
Все отлученью подвергнутся. Я запрещу интердиктом
Петь им в церквах и все требы справлять: венчанья, крестины
И погребенья, и всё[46]! Вы, дядюшка, не унывайте!
Папа совсем уже стар и в дела не вникает, и мало
Кто с ним считается там, а фактически всем Ватиканом
Вертит теперь кардинал Ненасытус — мужчина в расцвете,
Крепкий, горячий, решительный. С дамой одной, мне знакомой,
Он в отношеньях интимных. Дама подсунет бумагу —
И, как всегда, безотказно добьется всего, что ей нужно.
Письмоводитель его Иоганнес Пристрастман — ценитель
Старых и новых монет. Дворецкий папы с ним дружит,
Некий Шпионглаз. Нотариус там Путелькрутель — обоих
Прав кандидат, подающий большие надежды. Он станет
Через какой-нибудь год в юридических сферах светилом.
Двое мне также судей там знакомы: Дукат и Донарий[47],
Что ни присудят они — отменить приговор не удастся.
Так в этом Риме творятся плутни и козни, а папа
Даже не знает об этом. Все дело в знакомствах и в связях.
Связями можно добыть индульгенцию, снять отлученье
С целой страны. Положитесь на это, дражайший мой дядя’
Знает и сам государь: уничтожить вас я не позволю!
Вывести мне ваше дело на чистую воду нетрудно.
Должен понять государь, что в совете его высочайшем
Самые умные — мы: обезьянья порода и лисья!
Это, как бы там ни было, вам несомненно поможет…»
«Очень утешен, — сказал ему Рейнеке, — если бы снова
Мне уцелеть, я бы вас не забыл…» И они распростились.
С Гримбартом только одним, без друзей, без родни, приближался
Рейнеке-лис ко двору, что кипел к нему лютою злобой.

Песнь Девятая

Рейнеке-лис, ко двору подходя, окрылен был надеждой,
Что обвинения против себя отведет. Но, увидев,
Сколько собралось врагов его, как все держались, как явно
Жаждали все отомстить ему и покарать его смертью, —
Духом он пал, усомнился, но с вызывающим видом
Через ряды всех баронов проследовал с Гримбартом вместе.
К трону уже подходили они — и шепнул ему Гримбарт:
«Не малодушничать, Рейнеке! Не забывайте, что счастье
Робкому не достается, а смелый идет на опасность
И вдохновляется ею: опасность — преддверье спасенья!»
«Истинно так! — сказал ему Рейнеке. — Как благодарен
Я за поддержку вам! Если опять окажусь на свободе,
Вспомню я вас!..» Осмотрелся он тут и увидел, как много
Родичей было в собранье, но доброжелателей мало!
Он большинству насолить умудрился — великим и скромным,
Даже гадюки и выдры считали его за прохвоста.
Все же достаточно в зале друзей он еще обнаружил.
Рейнеке стал на колени пред троном, и очень степенно
Так он сказал: «Всеведущий и всемогущий от века
Бог да хранит вас, дражайший король, господин мой, а также
Вашу супругу, мою госпожу, и обоим дарует
Мудрость и здравие мысли, дабы разуменьем монаршим
Правое вам отличать от неправого, ибо все больше
Фальшь на земле процветает. Многие кажутся с виду
Вовсе не теми, что суть. О, если б на лбу отражались
Все сокровенные мысли так, чтоб король, как по книге,
Мог их читать, — он узнал бы, как я ему искренне предан!
Многие, правда, чернят меня. Кто? Негодяи! Им нужно
не навредить, чтоб лишить меня вашего расположенья:
Я, мол, его недостоин! Но мне ль не известно, как любит
Мой повелитель-король справедливость! О нет, не сведете
Вы короля со стези правосудья! Так было — так будет!..»
Зашевелились тут все, старались протиснуться ближе,
Дерзости Рейнеке все изумлялись и жаждали слушать:
Явны его преступленья — как же ему отвертеться?
«Ах, негодяй! — воскликнул король. Но пустой болтовнёю
Ты не спасешься на сей раз! Нет, ложь и обман не удастся
Выдать за истину снова! Конца своего ты дождался!
Преданность мне, полагаю, ты доказал: несомненно,
Случая с кроликом, дела с вороной достаточно было б!
Ты же везде и повсюду свершаешь деянья измены!
Мастер ты подлых проделок, но скоро они прекратятся.
Мера терпенья полна — я бранить тебя больше не стану!»
Рейнеке думал: «Что будет со мною? О, если б добраться
Как-нибудь до дому только! Какое бы выдумать средство?
Будь там, что будет, — испробую все, но пробиться я должен!..»
«О мой великий король, мой монарх благородный! — сказал он.
Если считаете вы, что достоин я смерти, вы, значит,
Дело не с той стороны рассмотрели. Соблаговолите
Выслушать прежде меня! Я бывал вам советом полезен,
С вами в беде оставался, когда отступались иные,
Те, что меж вами и мною становятся, мне на погибель,
Пользуясь каждой отлучкой моей. Государь благородный,
Выслушав слово мое, разобраться вы сможете в деле:
Если вина моя признана будет, смирюсь пред судьбою.
Думали вы обо мне очень мало, когда беззаветно,
Самоотверженно нес я охрану границ и окраин.
Иль полагаете вы, что я при дворе появился б,
Хоть бы малейшую зная вину за собой? Нет, конечно,
Я б осмотрительно вас избегал и врагов моих также.
Да, все сокровища мира меня бы тогда не прельстили!
В собственном замке, на собственных землях я жил на свободе,
Но за собой ничего я не знал — потому и явился.
Я снаряжался в дозор, в это время племянник мой, Гримбарт,
С вестью приходит: опять ко двору я обязан явиться.
Я о своем отлученье раздумывал все, и с Мартыном
Вел я об этом большой разговор. Обещал он мне свято
Снять это бремя с меня. «Вот буду я в Риме, — сказал он, —
Полностью все ваше дело возьму на себя я отныне;
Вы ко двору отправляйтесь, а мы отлучение снимем…»
Видите, так мне Мартын говорил, — он знаток в этом деле.
Им потому дорожит досточтимый епископ наш, Прорвус,
Служит Мартын у него лет пять по судебным вопросам!
Я же сюда прихожу — и встречают меня обвиненья:
Кролик налгал на меня, лицемер, но ведь Рейнеке — вот он:
Пусть обвинитель мой выйдет, в глаза меня пусть уличает!
Тех обвинять, кто отсутствует, очень легко в самом деле,
Но и противную сторону выслушать надо ведь прежде,
Чем осуждать ее. Эти притворщики, ворон и кролик, —
Честью клянусь, — лишь добро от меня постоянно видали.
Позавчера поутру чуть свет повстречался мне кролик,
Мило со мной поздоровался. Я же стоял перед замком
И начинал в это время чтение ранней молитвы.
Он мне сказал, что идет ко двору, — я сердечно ответил:
«Бог вам сопутствуй!» Но кролик стал плакаться: «Как я в дороге
Проголодался, устал!» — «Вы хотите покушать?» — спросил я
Очень участливо. «Был бы признателен», — он отвечает.
Я говорю: «Угощу, с удовольствием». В замок мы входим, —
Подал я вишни и масло: не ем по средам я мясного.
Тут подбегает к столу мой сыночек, мой младшенький, смотрит,
Нет ли остатков: детишкам остатки особенно сладки.
Чем-то малыш соблазнился, но кролик по мордочке крошку
Так угостил, что и губки и зубки окрасились кровью.
Это заметил мой старшенький, Рейнгарт, схватил лицемера
Сразу за горло — и тут наигрался в отместку за брата!
Вот что случилось — ни больше ни меньше! Я — сразу к мальчишкам,
Их наказал, но с трудом от обидчика-гостя обоих
Я оттащил. И уж если досталось ему, помолчал бы:
Большего он заслужил! Если б умысел злой тут имелся,
То молодежь моя живо могла б с ним на месте покончить.
Вот вам его благодарность! Я оторвал ему ухо!
Чести он был удостоен, и это — отметка на память…
Ворон приходит и плачется мне: он супруги лишился.
Та, мол, к прискорбью великому, до смерти утром объелась:
Рыбу изрядных размеров она проглотила с костями.
Как это было, он лучше осведомлен, но утверждает,
Будто жену его я умертвил. А не он ли убийца?
Пусть разрешат мне его допросить, запоет он иначе.
Эти вороны мгновенно взлетают настолько высоко,
Но никаким прыжком допрыгнуть до них невозможно.
Если кто хочет меня обличить в столь преступных деяньях,
Пусть хоть надежных свидетелей выставит! Так ведь обычно
Судят мужей благородных. Я этого требовать вправе.
Если же верных свидетелей нет, прибегают к иному:
Вот! Я готов к поединку! Пусть время назначат и место,
Пусть он сейчас и представится мне, мой противник достойный,
Равный мне происхожденьем: чья правда — нам шпаги докажут[48].
Честь в поединке добывший ее закрепит за собою.
Это — старинный закон, я на большее не претендую!..»
Каждый на месте недвижно застыл, это слыша, — настолько
Рейнеке всех изумил своей вызывающей речью.
Но перепуганы были особенно ворон и кролик,
Оба покинули двор, не отважась промолвить словечка.
Прочь удаляясь, они говорили: «Судиться с ним дальше
Было б для нас безрассудством. Как мы тут смело ни действуй, —
Мы с ним, однако, не сладим. Где очевидцы? Мы были
Наедине с негодяем. Свидетелей нет. И, конечно,
Мы же и будем в ответе. Так пусть за его преступленья
Возится с жуликом наглым палач и воздаст по заслугам!
Право же, ну его к черту! Мы знаем, с кем дело имеем:
Лжец, и хитрец, и подлец, он погубит и целый десяток
Нашего брата. Нет же, дорого нам это стало б !..»
Изегрим с Брауном хмуро следили, как парочка эта
К выходу кралась. Тошно им было. Король в это время
Так говорит: «Кто с жалобой здесь? Подходите. Грозились
Многие этим вчера. Обвиняемый прибыл. Ну, кто же?»
Но не нашлось никого, и Рейнеке нагло заметил:
«Ясно, клевещут-клевещут, а чуть только очная ставка,
Так поскорее домой. Подлецы эти, ворон и кролик,
Рады меня очернить, навредить мне, навлечь наказанье.
Все же бог с ними! Они отреклись от своих обвинений,
Стоило мне появиться—одумались и на попятный.
Я посрамил их, но видите, как доверяться опасно
Злостным клеветникам, очерняющим тех, кто в отлучке:
Всё извращают они и достойнейших всех ненавидят.
Не о себе ведь пекусь, но других от души я жалею».
«Слушай, — сказал тут король, — отвечай-ка мне, подлый предатель,
Что побудило тебя умертвить, и к тому же столь зверски,
Бедного Лямпе, кто был самым верным моим письмоносцем?
Я ли не делал поблажек тебе, не прощал преступлений?
Посох, котомку, сапожки вручил я тебе, снаряжая
В Рим и в святое заморье; твоим благодетелем был я,
Веря в твое исправленье. И вот мне приходится видеть,
Как убиваешь ты Лямпе сначала, как Бэллин в котомке
Голову зайца приносит мне и заявляет публично,
Будто он письма доставил, что вы сообща обсуждали
И составляли, и он был их автором главным. И что же?
Мертвую голову в сумке находят — ни больше ни меньше!
Вы это сделали, чтоб надо мной наглумиться! Был отдан
Бэллин на растерзание волку — черед за тобою!»
Рейнеке вскрикнул: «Что слышу я! Лямпе убит?! И наш Бэллин
Также погиб?! Что мне делать?! О, сам бы уж лучше я умер!
Ах, вместе с ними лишился теперь я великих сокровищ!
С ними отправил я вам драгоценности, коим на свете
Равных не сыщется! Кто б заподозрить решился барана
В том, что он зайца убьет и сокровища ваши похитит?
Истинно: там берегись, где не ждешь ни капкана, ни ямы!..»
В гневе король не дослушал, что Рейнеке плел вдохновенно,
Встал — и в покои свои удалился, и суть этой речи
Мимо ушей пропустил. Казнить собирался он плута.
Вот он поднялся к себе и застал там как раз королеву
С фрейлиной, фрау Рюкенау, мартышкой. Была обезьяна
У государыни и государя в особом фаворе.
Именно ей предстояло вступиться за Рейнеке-лиса.
Умной мартышка была, образованной, красноречивой,
Всюду желанной, весьма уважаемой всеми. Заметив,
Что раздражен был король, сказала она осторожно:
«О государь! Если просьбы мои приходилось вам слушать,
Вы никогда не жалели о том и всегда мне прощали,
Если ваш гнев я дерзала умерить смягчающим словом.
Не откажите мне вновь в благосклонности вашей. На сей раз
Дело идет о родне моей. Кто от своих отречется?
Рейнеке, кем бы он ни был, — он родственник мой. И уж если
О поведенье его говорить откровенно, скажу я:
Раз он явился на суд, то, видимо, чист в этом деле.
Так и отец его тоже, к которому столь благосклонен
Был ваш отец, натерпелся немало от сплетников подлых
И обвинителей лживых. Но он посрамлял их обычно:
Стоило дело расследовать — и выяснялось коварство
Низких завистников: даже заслуги его толковались
Как преступления! Но при дворе он имел неизменно
Больше почета, чем Изегрим с Брауном ныне. Обоим
Стоило б также уметь от себя отводить нареканья,
Слишком нередкие. Но справедливость им мало знакома:
Все их советы тому доказательство, весь образ жизни!»
«Но почему же, — король возразил ей, — вас так удивляет,
Что возмущаюсь я Рейнеке, вором, который недавно
Зайца убил, свел барана с пути и особенно нагло
Все отрицает, нахально собою кичась, как примерным,
Верным слугою моим? Между тем он открыто и всеми
Без исключения изобличается, плут, в оскорбленье
Самых надежных, почтенных персон, в грабежах и в убийствах
И в нанесенье ущерба и всем нашим подданным верным,
И государству всему. Нет, больше терпеть невозможно!»
Но обезьяна на все это так королю возразила:
«Да, но не всем ведь дано при любых обстоятельствах жизни
Мудро самим поступать и советом порадовать ближних.
Честь и доверье такому! Однако завистники тотчас
Исподтишка начинают вредить ему. Станет их больше —
Выйдут в открытую. Так ведь и с Рейнеке часто бывало.
Всё же вы память о том не сотрете, как мудрым советом
Он выручал вас, когда остальные, как рыбы, молчали.
Помните ль случай недавний — тяжбу змеи с человеком, —
Как в этом деле никто не сумел разобраться, и только
Рейнеке выход нашел и пред всеми был вами похвален».
Память немного напрягши, король отвечает мартышке:
«Дело я помню отлично, но самая суть позабылась,
Что-то, мне кажется, путаным очень оно оказалось.
Если вы помните сами, то я бы охотно послушал».
«Раз государю угодно, — сказала мартышка, — извольте.
Ровно два года назад, государь мой король, к вам приходит
С жалобой шумной змея. Судившийся с нею крестьянин,
Дважды уже проигравший процесс, не желал подчиняться
Постановленью судебному. Этот крестьянин был тут же.
Стала змея излагать горячо и пространно вам дело.
Через дырявый забор проползать ей случилось однажды,
Но на беду она тут же попалась в потайную петлю,
Петля стянулась мгновенно — змея там лишилась бы жизни,
Если бы, к счастью, не оказался случайный прохожий.
В ужасе смертном змея закричала: «Спаси меня, сжалься!
Я умоляю, спаси!» Человек отвечает: «Согласен,
Освобожу, потому что мне жалко тебя. Но сначала
Ты поклянись ничего мне худого не сделать». Страшнейшей
Клятвой змея поклялась — и была спасена человеком.
Вот они вместе пошли. Вдруг, чувствуя голод жестокий,
Бросилась на человека змея, удушить вознамерясь
И проглотить. Но несчастный отпрянул в испуге и в горе:
«Это ль заслужено мною?! Это ль твоя благодарность?!
Клятвой страшнейшей не ты ли клялась?!» А змея отвечает:
«Вынудил голод меня, ничего не могу с ним поделать:
«Нужно» с запретом не дружно. Выходит, что я не в ответе».
И человек тут взмолился: «Меня пощади, хоть покуда
Кто-нибудь встретится нам, кто нас беспристрастно рассудит!»
«Что ж, — отвечает змея, — могу потерпеть я немного!»
Вот они дале отправились, — ворона видят над лужей, —
Имя ему Теребиклюй, Каркарлер с ним — вороненок.
Их подзывает змея: «Подойдите-ка, будьте любезны,
И рассудите нас». Ворон, внимательно выслушав дело,
Сразу изрек: «Человека сожрать!» Ведь рассчитывал ворон
Тоже куском поживиться при этом. Змея ликовала:
«Значит, победа за мной — и никто меня впредь не осудит!»
«Нет, — возразил человек, — не совсем проиграл я! Как смеет
Приговорить меня к смерти разбойник? И самоуправно!
Требую дело вторично заслушать, судить по закону!
Несколько судей должно быть: четверо, пятеро, десять!»
Снова змея согласилась: «Пойдем!» По дороге встречают
Волка с медведем, и все собираются в общую кучку.
Тут человеку несчастному стало совсем уже страшно:
Быть одному средь пяти подобных молодчиков! Шутка ль?
Он окружен был змеею, волком, медведем и парой
Воронов. Страху набрался он! Волк и медведь очень скоро
На приговоре сошлись: «Змея умертвить человека
Полное право имеет: безжалостный голод законов
Не признает никаких, а клятва нужде не помеха».
Путника ужас объял: он понял — лишить его жизни
Все они жаждут. Змея в это время со злобным шипеньем
Кверху взвилась — и ядом как брызнет! Но путник отпрянул.
«Это же самоуправство! — он крикнул. — Да кто тебя сделал
Жизни моей госпожой?» А змея отвечает: «Ты дважды
Слышал решенье судей и дважды проигрывал дело».
Но человек возразил: «Ведь они грабежом и разбоем
Сами живут! Не согласен я! Пусть государь нас рассудит!
Что он ни скажет, ему подчинюсь. Если я проиграю.
То, не ропща, даже самое страшное, — все претерплю я!»
Волк и медведь ядовито сказали: «Ну что же, попробуй!
Но ведь решенье и там будет в пользу змеи несомненно».
Были уверены все, что и двор их всецело поддержит,
И, приведя человека, спокойно предстали пред вами:
Эта змея, и волк, и медведь, и два ворона. Впрочем,
Волк не один, а сам-три оказался: привел двух сынишек, —
Звались они Пустобрюхелем и Ненаеделем, — оба
Больше, чем все, беспокоили путника, нетерпеливо
Доли своей дожидаясь: ведь волки прожорливы с детства!
Ах, как несносно — невежливо выли они перед вами!
Выгнать пришлось, наконец, вам обоих оболтусов грубых.
Тут человек и поведал, к милости вашей взывая,
Как умертвить его хочет змея, не считаясь с великим
Благодеяньем его, вопреки своей собственной клятве.
Но отпираться змея и не думала: да, всемогущий
Голод ее понуждает к тому — он не знает законов!
Вы огорчились тогда, государь мой! Казалось вам дело
И щекотливым весьма и весьма юридически трудным.
Да, вам казалось жестокостью на смерть обречь человека
Столь добросердного. Но и о голоде неумолимом
Тоже подумать пришлось, и придворный совет вы созвали.
Но большинство отказалось, увы, поддержать человека:
Каждый мечтал пообедать — и все о змее хлопотали.
Тут вы послали гонца за Рейнеке: все остальные
Слов не жалели, а дела решить не умели законно.
Рейнеке прибыл, прочел протокол. На его усмотренье
Вы приговор предоставили: как он решит, так и будет.
Он, поразмыслив, сказал: «Мне обследовать место сначала
Необходимо. Когда я змею в этой петле увижу,
Так, как застал ее там человек, то найдется решенье».
Вот у того же забора змею в ту же самую петлю
Снова запутали так, как она человеку предстала.
Рейнеке вот что сказал: «В исходном своем положенье
Стороны вновь очутились, и, значит, никто в этом деле
Не проиграл и не выиграл. Мне приговор уже ясен:
Если из петли змею вынимать человеку угодно —
Пусть вынимает. Не хочет — так пусть и висит она в петле,
Сам же он с честью, свободно своим пусть идет направленьем.
Так как за благодеянье змея отплатила коварством,
Вправе теперь человек выбирать. И, мне кажется, в этом —
Истинный дух правосудья. Но, может быть, я ошибаюсь…»
Это решенье понравилось вам и советникам вашим.
Благодарил вас крестьянин, и все восхваляли за мудрость
Рейнеке-лиса тогда, в том числе и сама королева.
Много о том говорилось, что в схватке военной, пожалуй,
Изегрим с Брауном были б на месте: их всюду боятся,
Там же, где мясом запахнет, — они себя ждать не заставят.
Рост у обоих, и сила, и смелость — что правда, то правда, —
Но в королевском совете им часто ума не хватает.
Оба к тому же слишком бахвалятся силой; а в поле —
Чуть настоящее дело — так дело как раз и хромает.
Дома послушаешь их— никого нет на свете храбрее.
В битве — охотно в резерве лежат, а уж если потребно
Действовать мощным ударом, приходится гнать их, как прочих.
Волки с медведями губят страну: их ничуть не заботит,
Чей загорелся дом, кто несчастные жертвы пожара:
Были бы угли погреться! Они никого не жалеют, —
Лишь бы набить им утробу. Яйца съедят они сами,
А беднякам — скорлупу, и считают, что делятся честно!
Рейнеке-лис же, напротив, как вся его лисья порода,
Мудр и советом силен. А что сам он порой провинится,
То, государь мой, ведь он же не камень. Советника лучше
Вам никогда не найти. Я прошу вас простить его снова».
Тут ей ответил король: «Я подумаю. Тем приговором
Был я доволен действительно, ибо змея поплатилась.
Сам же он плут по природе, — не верю в его поправленье!
Хоть договор с ним подпишешь, тебя все равно он обманет:
Кто так хитро извернется, как он, кому с ним тягаться?
Волк, и медведь, и кот, и кролик, и ворон — младенцы
Все по сравнению с ним. Натворил он им бед и позора:
Этот остался без уха, второй — без глаза, а третий —
Жизни лишился… Не знаю, как можете вы за злодея
Так предо мной заступаться и так защищать его дело?..»
«О государь! — обезьяна сказала, — осмелюсь напомнить:
Род его знатен, велик, вам придется подумать об этом…»
С места поднялся король, чтоб вернуться к придворным, стоявшим
Тесной толпой, дожидаясь его. Среди них очень много
Родичей Рейнеке он увидал: главаря родового
Все собрались выручать. Перечислить их было бы трудно.
Видит король этот род их обширный, но видит и многих
Неедругов лисьих напротив. Казалось, весь двор раздвоился.
«Слушай-ка, Рейнеке, — начал король, — оправдайся, коль можешь,
В подлом своем злодеянье, свершенном с Бэллином вместе, —
В том, что вы кроткого Лямпе убили и голову жертвы
Нагло прислали мне в сумке под видом секретных посланий!
Вы это сделали, явно глумясь надо мною! Но Бэллин
Жизнью уже расплатился за это, — расплатишься тем же!..»
«Горе мне! — Рейнеке скорбно сказал. — Умереть бы мне лучше!
Вы меня выслушать лишь соизвольте, а там и решайте:
Если виновен я — сразу казните. Избавиться, видно,
Не суждено мне от горя и бед. Моя песенка спета.
Знайте же: Бэллин, предатель, мои все богатства похитил.
Да, ни единый из смертных не видел подобных сокровищ!
Ах, они стоили жизни бедному Лямпе! Доверил
Сказочный клад я обоим, — похитил все ценности Бэллин!
Если бы только их вновь обнаружить! Но я опасаюсь,
Что не найдет их никто, что исчезли они безвозвратно!.,»
Тут обезьяна вмешалась: «Отчаянью нет оснований!
Если они на земле, то еще остается надежда.
Будем ходить и расспрашивать всех — и мирян и духовных
Денно и нощно! Но вы драгоценности нам опишите!»
«Неописуемы! — лис говорит. — И пропали бесследно:
Кто их присвоил — припрятал. Какой же удар ожидает
Фрау Эрмелину мою! Она не простит мне ошибки:
Предупреждала ведь: «Не доверяй им обоим сокровищ!»
А на меня же поклеп возвели — и, быть может, осудят!
Нет, я свою правоту докажу, я дождусь приговора.
Если я буду оправдан, объеду все царства, все страны
И постараюсь пропажу найти, хоть ценой своей жизни!»

Песнь Десятая

«О, мой король благородный! — сказал краснобай хитроумный. —
Дайте мне, мой государь, пред моими друзьями поведать
О драгоценностях редких, что вам предназначены были.
Пусть не дошли они к вам, но бывает похвально желанье».
«Ну, говори, — согласился король, — да смотри, покороче!»
«Все миновало: и счастье и честь! — так начал печально
Рейнеке. — Первым среди драгоценных изделий был перстень.
Я его Бэллину дал, поручив передать государю.
Из благородного золота отлит был перстень старинный
И удивительным образом собран. Как он блистал бы
В личной сокровищнице моего короля-государя!
Тыльную сторону перстня, что самого пальца касалась,
Всю испещрил письменами гравер и залил их эмалью:
Те письмена составляли три слова еврейских с особым,
Тайным значеньем. У нас их никто б не прочел и не понял.
В них только Абрион, мастер из Трира, сумел разобраться.
Это — ученый еврей, что все языки и наречья
От Пуату до степей Люнебургских[49] постиг в совершенстве.
В травах же и в драгоценных камнях он знаток несравненный.
Перстень мой он осмотрел и сказал мне: «Волшебные свойства
Заключены в нем. Слова гравировки — три имени древних[50],
Нам принесенные благочестивейшим Сифбм из рая,
Где он елей милосердья разыскивал. Кто этот перстень
Носит на пальце — от всяких опасностей в жизни избавлен:
Громы и молнии и колдовство перед перстнем бессильны».
Далее мастер открыл мне, что в книгах он вычитал, будто
Перстень носящий на пальце — и в самую лютую стужу
Не замерзает и мирно преклоннейших лет достигает.
Вправлен был камень в тот перстень — яркий, редчайший карбункул.
Вспыхивал он в темноте и все озарял в окруженье.
Много скрывал он таинственных сил: исцелял от болезней.
Кто прикасался к нему, избавлялся от всяких недугов
И от скорбей, и не властен он был над одной только смертью.
Мастер открыл мне и прочие силы чудесного камня:
Странствовать может повсюду счастливый его обладатель —
И ни воды, ни огня не бояться, ни плена, ни козней,
И не потерпит вреда от любых покушений он вражьих.
Стоит ему на карбункул взглянуть натощак перед битвой —
Справится с сотней противников он. Благородный тот камень
Силы лишает все яды и все вредоносные соки.
Он укрощает и ненависть: кто обладателя камня
Вдруг невзлюбил бы, тот вскоре к нему б изменил отношенье.
Кто перечислит все свойства того чудотворного перстня,
Что, меж сокровищ отцовских найдя, предназначил я сразу
И отослал королю! Я-то сам понимал ведь отлично,
Что недостоин такой драгоценности, что, как я думал,
Ею владеть лишь единственный вправе: кто всех благородней,
Тот, на ком зиждется всякое благополучие наше.
а, я мечтал охранить его жизнь от печалей и бедствий!
Должен был также Бэллин-баран поднести королеве
Гребень и зеркало, чтобы она обо мне вспоминала.
Я для забавы их как-то извлек из отцовского клада,
Произведений искусства изящнее не было в мире.
Ах, как жена любовалась на них, получить их мечтая!
Так никогда б не прельстили ее все земные богатства.
Мы из-за этого ссорились даже, но я не сдавался.
С самыми лучшими чувствами презентовал я недавно
Зеркало это и гребень своей госпоже-королеве,
Что оказала так много мне благодеяний, так часто
Словом своим благосклонным меня из беды выручала.
Блеск благородства и знатность ее добродетель венчает,
Род ее древний себя проявляет в словах и в поступках,
Вот кто достоин был гребня и зеркала! Но, к сожаленью,
Ей не пришлось их увидеть — они ведь погибли навеки!
Гребень я вам опишу. Художник избрал для изделья
Кости пантеры — останки того благородного зверя,
Что обитает меж кущами рая и чащей индийской.
Шкура ее многоцветна, пестра, и приятнейший запах
Распространяет она, а поэтому звери обычно
Любят бродить по тропам, по которым проходят пантеры,
Ибо тот запах целебен для каждого зверя, что каждый
Чувствует, что общепризнано. Значит, из кости пантерьей
Выточен был с удивительным тщаньем тот гребень изящный.
Невыразимой его белизне серебро уступало,
Благоуханием превосходил он корицу, гвоздику!
Знайте, что запах пантеры по смерти ее проникает
В кости — и, не выдыхаясь, он им сообщает нетленность.
Всякую хворь изгоняет он, лечит от всякой отравы.
Спинку высокую гребня украсил прекрасный орнамент:
Очень изящные переплетения лоз виноградных —
Золото с алой и синей эмалью. На среднем же поле
Изображен был искусно рассказ о Парисе троянском:
Как он увидел трех женщин божественных возле колодца,
Трех знаменитых соперниц: Палладу, Юнону, Венеру;
Как у них спор из-за яблока шел золотого: считалось
Яблоко общим, но каждая лично владеть им хотела.
Спорили — и сговорились: Парис это яблоко должен
Той присудить из богинь, кто окажется самой прекрасной.
Юноша вдумчиво спорщиц осматривать стал, а Юнона
Так говорит: «Если яблоко мне ты отдашь и признаешь
Самой красивой меня, ты будешь всех смертных богаче».
«Нет, — возразила Паллада, — подумай: коль яблоко это
Мне ты присудишь, ты станешь могущественнейшим из смертных:
Имя твое упомянут — и всех оно в трепет повергнет».
Слово теперь за Венерою было: «Что — власть? Что — богатства?
Разве отец твой, Приам, не владыка троянский? А братья —
Гектор и прочие, — мало ль богаты и мало ль им власти?
Не охраняет ли Трою могучее войско? И мало ль
Вы покорили и близких и дальних земель и народов?
Если бы самой прекрасной меня ты признал, если б отдал
Яблоко мне, наслаждался б ты лучшим сокровищем в мире.
Это сокровище — женщина! Всех она краше, мудрее,
Вся — добродетель, и вся— благородство. Похвал ей не хватит!
Яблоко мне присуди — и супругой царя Менелая,
Кладом из кладов, Еленой Прекрасною ты овладеешь».
Отдал он яблоко это Венере, как самой красивой,
И помогла ему вскоре Венера похитить гречанку, —
Стала жена Менелая женою троянца Париса.
Изображен был резьбой барельефной весь миф посредине
И окружен был щитками, в которые с редким искусством
Вписано было и все изложенье бессмертной легенды…
Слушайте дальше о зеркале. Было оно не стеклянным —
Место стекла занимал в нем берилл чистоты небывалой!
Что бы и где бы ни происходило, днем или ночью, —
Зеркало все отражало! А если какой недостаток
Есть на лице у кого-нибудь — хоть бы в глазу небольшое
Пятнышко, что ли, — взглянуть в это зеркало стоит — и тут же
Всякое пятнышко иль бородавка бесследно исчезнут.
Что ж удивляться, коль так я горюю об этой пропаже?
Зеркало вправлено в раму редчайшей древесной породы:
Дерево это — сетим, и прочно и видом роскошно.
Черви не точат его, и недаром же золота выше
Ценится дерево это. С ним черный эбен лишь поспорит.
Вот почему из него (при Кромпарде-царе это было[51])
Мастер-искусник коня смастерил исключительных качеств:
Ровно за час уносил седока этот конь деревянный
На сто и более миль! Я подробностей, правда, не знаю —
Знаю одно, что подобных коней на земле не бывало…
К зеркалу я возвращаюсь. Была его рама овальной, —
Фут — ширина, полтора — высота, вся покрыта резьбою:
Дивной работы картинки! Как водится, было под каждой
Золотом к ней объясненье написано. Эти сюжеты
Вкратце я вам расскажу. О завистливой лошади — первый:
В беге однажды решила она состязаться с оленем,
Но, от него очень скоро отстав, огорчилась ужасно.
Тут же она к пастуху поспешила с таким предложеньем:
«Счастье свое ты найдешь, но меня ты послушаться должен:
Живо садись на меня — и в тот лес мы с тобою помчимся,
Скрылся там крупный олень, — подумай, какая добыча!
Мясо, и мех, и рога ты продашь за большущие деньги!
Живо! Поскачем!» — «Попробовать можно», — пастух отвечает.
Сразу садится верхом, и в лес они оба несутся.
Вскоре они замечают оленя — и следом вдогонку
Мчатся за ним во весь дух, но олень оставляет их сзади.
Выбилась лошадь из сил и так говорит человеку:
«Слезь. Я устала. Нужна мне какая-нибудь передышка».
«Нет, — возразил человек, — ты обязана мне подчиняться.
Шпоры мои ты узнаешь! Сама навязала мне скачку, —
Значит, скачи!» Так всадник себе подчинил эту лошадь.
Видите, так и всегда наказуются те, кто готовы
Мучиться сами, чтоб только другой пострадал еще больше.
Слушайте дальше об изображеньях на раме зеркальной:
У одного богача служили осел и собака.
Эта собака, конечно, была фавориткой хозяйской:
С ним за его же столом сидела она, и питалась
Рыбой и мясом, и даже спала у него на коленях.
Лучшим куском благодетель ее баловал, а собака
Мило виляла хвостом перед ним и усердно лизалась.
Болдевин видел удачу собаки — и в сердце ослином
Горечь все больше кипела: «Подумал бы только хозяин:
Что он так возится с этой ленивой, никчемною тварью!
Та перед ним только скачет и руки и бороду лижет,
Мне же приходится вечно работать, таскаться с мешками!
Пусть он с пятью иль с десятком собак попытается сделать
Даже и за год все то, что я успеваю за месяц!
Чем только эту подлизу не кормят! А мне — лишь солома.
Сплю я на голой земле, а когда меня гонят с поклажей
Или верхом на мне едут, еще надо мной же смеются.
Хватит! Я понял, чем надо заслуживать милость хозяев!»
Только подумал он это, хозяин ему повстречался.
Хвост осел тут задрал, вскочил на дыбы, и запрыгал
Перед хозяином он с неистовым визгом и ревом,
Бороду начал лизать ему, мордой к щеке прижиматься
Стал на собачий манер, — набил ему несколько шишек.
В страхе пустился хозяин бежать и кричит: «Он взбесился!
Люди! Убейте осла!» Хватил тут хороших побоев,
Слугами в стойло был загнан осел — и ослом он остался.
Есть и поныне такие в ослиной породе: их мучит
Зависть к чужому успеху, а сами — ничем остаются.
Стоит, однако, им выскочить в крезы, получится то же,
Что со свиньей, хлебающей ложкой бульон из тарелки.
Именно так, и не лучше. Раз ты осел, то таскаться
Должен с мешками, питаться репейником, спать на соломе.
Станешь иначе с ослом обращаться — его не исправишь.
у, а дорвется до власти осел — тут пишите пропало:
Было б ослам хорошо — плевать им на общее благо!
Знайте еще, государь мой (но только бы не был вам в тягость
Долгий мой разговор), что на раме зеркальной прекрасно
Изображалось резьбой и описано было подробно,
Как мой отец и кот Гинце союз меж собой заключили —
Вместе искать приключений, и свято поклялись друг друга
Храбро в беде выручать, и делиться любою добычей.
Только отправились в путь, навстречу — вблизи от дороги —
Едут с борзыми охотники. Гинце заметил ехидно:
«Добрый совет — нам и в пост мясоед!» Мой старик отвечает:
«Может быть, вас удивит, но я сам этих добрых советов
Полную сумку припас. Не лучше ль нам помнить о клятве:
Стойко держаться друг друга в опасности! Это важнее».
Гинце ему отвечает: «Что бы сейчас ни случилось,
Средство одно мне известно, — к нему я прибегнуть намерен»,
Так он сказал и на дерево тут же прыгнул проворно,
Чтобы спастись от собак самому, а товарища бросил.
В страхе застыл мой отец, охотники — ближе, а Гинце
Сверху мурлычет: «Ну, дядюшка, как там дела? Не пора ли
Сумку открыть и в запасе советов найти наилучший?»
Тут затрубили охотники в рог, изготовясь к облаве,
Бросился в бегство отец мой, с лаем борзые помчались,
Потом от страха отец исходил, и несло его часто:
Этим свой вес облегчил он — и спасся от вражьей погни.
Подло, как видите, предал его этот родственник близкий,
Коему так он доверился. Дело ведь жизни касалось:
Очень уж резвыми были собаки, и, если б не вспомнил
Вовремя он о норе незаметной, все кончено было б.
В эту нору он юркнул — и врагам потому не достался.
В деле с отцом моим Гинце себя показал! Но немало
Фруктов подобных коту. Я таких уважать неспособен.
Наполовину простил я кота, но ведь что-то осталось!
Запечатлел это резчик на раме в картинке и в тексте…
Там же картинка была с характерной проделкою волка.
Видно по ней, как умеет он быть за добро благодарным:
Как-то нашел на лугу он обглоданный труп лошадиный, —
С голоду даже на кости набросился жадно, и сразу
Острая крупная кость поперек его горла застряла.
Был он в испуге большом и действительно мучился очень.
Он рассылает гонцов — созывает на помощь хирургов,
Но ни один не помог ему лекарь, хоть очень большое
Вознаграждение он предлагал. Наконец, длинноногий,
В красном берете, явился журавль[52]. Больной умоляет:
«Доктор, спасите меня! Извлеките из горла скорее
Эту проклятую кость, торговаться я с вами не стану!»
Вот и поверил журавль обещанью, свой клюв с головою
В пасть пациента засунул и вытащил кость очень ловко.
«Ой, как мне больно! — завыл пациент. — Повредил ты мне горло!
Так уж на сей раз и быть, но впредь осторожней работай.
Будь кто другой, а не ты, поплатился бы он за небрежность».
«Что вы?! — журавль возразил. — Успокойтесь, теперь вы здоровы.
Честно я свой гонорар заслужил — оказал я вам помощь».
Волк возмутился: «Видали нахала? Он требует платы
За причиненный мне вред! Ты забыл, что огромную милость
Сам я тебе оказал: ведь клюв твой с пустою башкою
В пасти моей находился, я мог бы тебя обезглавить,
Но пощадил! А не ты ль причинил мне страданье, бездельник!
Вознаграждение, собственно, мне бы скорей причиталось».
Часто мошенники именно так за услуги и платят.
Эти истории вместе с другими, а также виньетки
Тонкой, искусной резьбы, как и надписи к ним золотые,
Сплошь украшали зеркальную раму. Я слишком ничтожен,
Столь драгоценною вещью владеть недостоин и думал:
Препроводив эту редкость моей госпоже-королеве,
Благоговенье свое докажу пред четой августейшей.
Как огорчил своих деток я, мальчиков милых, отправив
Зеркало из дому! Любо им было пред ним порезвиться,
Понаблюдать, как болтаются хвостики сзади, смеяться
Мордочкам славным своим и забавные рожицы корчить.
Ах, не предвидел я смерти честного Лямпе, вручая
Только на веру ему, как и Бэллину, эти богатства!
Лицами очень надежными я ведь считал их обоих,
Лучших друзей, мне казалось, иметь никогда я не буду.
Горе убийце! Я выясню, кто драгоценности спрятал:
Раньше иль позже — преступник бывает всегда обнаружен.
Может быть, даже кой-кто, в кругу тут стоящий, укажет,
Где драгоценности скрыты, как Лямпе убит был несчастный.
Видите ль, мой государь, ежедневно пред вами проходит
Столько серьезнейших дел, — обо всем вы не можете помнить.
Но не хранится ли в памяти вашей большая услуга,
Что оказал на этом же месте отец мой покойный
Вашему некогда[53]? Ваш тяжело заболел в это время,
Мой сохранил ему жизнь! А вы, государь, говорите,
Будто ни я, ни отец мой заслуг не имели пред вами!
С вашего соизволенья осмелюсь напомнить: отец мой
Был при вашем отце-государе в чести и в почете,
Как многоопытный медик: умел по урине больного
Определить и болезнь и лечение он, помогая природе.
Глаз ли болит, иль другой деликатнейший орган — отлично
Все исцелял он. Все рвотные средства он знал, а к тому же
Был и дантистом: шутя, он выдергивал зубы больные.
Не удивительно, если забыли вы это: в ту зиму
Три только года вам было. Слег ваш отец от какой-то
Внутренней боли— да так, что его уж носить приходилось.
Распорядился врачей он созвать отовсюду и даже
Римских светил медицинских, но все от него отказались.
Тут, наконец, он позвал моего старика, и отец мой
Определил, осмотрев государя, недуг тот опасный.
Очень расстроился он и сказал: «Государь мой, король мой!
Как бы охотно расстался я с собственной жизнью, когда бы
Мог этим вашу спасти! Но вашу урину в стакане
Мне посмотреть разрешите». Король указанье исполнил,
Жалуясь тут же отцу, что ему с каждым часом все хуже.
Изображалось на зеркале, как ваш отец, словно чудом,
Тут же и был исцелен. Старик мой решительно очень
Вашему так заявил: «Если быть вы хотите здоровым,
Съесть вам придется немедленно волчью печенку[54], но только
От роду волку должно быть не меньше семи. Не забудьте:
Жизнь драгоценная ваша в опасности — так не скупитесь!
В вашу мочу выделяется кровь, поскорее решайтесь!»
Волк, находившийся тут же, от этого не был в восторге.
Но соизволил отец ваш к нему обратиться: «Надеюсь,
В печени вашей вы мне не откажете, сударь, поскольку
Дело касается жизни моей». А волк отвечает:
«Мне и пяти не исполнилось, — печень моя бесполезна!»
«Вздор, болтовня! — возразил мой отец. — Это вам не помеха:
Сам я по печени все и увижу!» С места на кухню
Волк был отправлен, а печень вполне оказалась пригодной.
Тут же и съел ваш отец эту волчью печенку — и тотчас
Кончились все его боли, тяжелый недуг прекратился.
Щедро отец ваш отца моего наградил, и отныне
Должен был двор величать его доктором — и не иначе.
С правой руки королевской отец мой с тех пор находился,
И королем отличён был (я это доподлинно знаю)
Пряжкою он золотой и бархатным алым беретом,
С правом носить их пред всеми баронами, чтоб воздавали
Все ему высшие почести. С сыном его, к сожаленью,
Вовсе не так обращаются и об отцовских заслугах
Тоже не очень-то помнят. А вот плуты и хулиганы,
Что о своей лишь наживе пекутся, — возвышены ныне!
Но отдувается кто же за них? Беднота, как обычно!
Мудрость, законность—в отставке! Вельможами стали лакеи.
Стоит же выскочке власть получить и могущество, — лупит
Всех без разбора и думать не хочет, кем был он недавно.
Он об одном только помнит: на каждой игре наживаться!
Много вкруг подлинно знатных найдется подобного сброда.
Просьб и не слушают, если прошенье свое подношеньем
Не подкрепишь. А прикажут наведаться — значит: «Во-первых,
Нужно добавить, додать —во-вторых, а в-третьих — дополнить».
Все эти жадные волки себя обеспечивать любят
Лучшим кусочком, а чуть для спасения жизни монарха
Им пустяком поступиться предложат, — увиливать станут.
Ведь отказался же волк послужить королю и печенкой!
Что там печенка! Скажу откровенно: умри хоть бы двадцать
Этих волков, чтобы только подольше и в добром здоровье
Жил наш король обожаемый вместе с дражайшей супругой, —
Плакать не стану: червивое семя — паршивое племя!..
То, что в младенчестве вашем случилось, то вами забыто,
Я же так ясно все помню, как будто вчера это было.
Изображен этот случай на раме зеркальной, согласно
Воле отца. Сколько было там золота и самоцветов!
Где мое зеркало? Если б узнать, — мне и жизни не жалко!»
«Рейнеке, — молвил король, наконец, — ты достаточно много
Здесь разглагольствовал, — слушал я, слушал, и в общем — понятно.
Если и был твой отец столь заметной фигурой и столько
Пользы принес он двору, то ведь этому — давность большая.
Дел его сам я не помню, да ни от кого и не слышал.
Но ведь о ваших проделках, напротив, я слышу так часто.
Вечно вы в чем-то замешаны, вечно о вас разговоры.
Может быть, тут и поклепы и старые сплетни, однако
Рад бы хоть раз я услышать о вас и хорошее тоже…»
«Мой повелитель, — воскликнул тут Рейнеке, — но соизвольте
Мне разрешить объясниться, — я этим задет за живое!
Я ль вам не делал добра? Говорю не в укор вам, конечно, —
Боже меня упаси! Я же сам сознаю, что обязан
Делать для вас, разумеется, все, что я в силах. Надеюсь,
Вы не забыли того эпизода, как с волком однажды
Мы затравили свинью и, как она там ни визжала,
Все же загрызли ее. Тут вы подошли и печально
Нам сообщили, что следует ваша супруга за вами, —
Оба, мол, голодны вы и что, если б из нашей добычи
Выделить хоть бы толику и вам, это б вас поддержало.
Изегрим что-то там вроде «пожалуйста» в бороду буркнул,
Но до чего же невнятно! Я же сказал не колеблясь:
«Мой государь! И на сотню свиней вы имеете право.
Кто из нас должен делить?» И вы указали на волка.
Изегрим, очень девольный, делил, как обычно он делит,
То есть бессовестно: вам оторвал четвертиночку точно,
Вашей супруге — другую, сам ухватил половину,
Стал пожирать ее жадно, а мне уделить соизволил
Уши и рыло, а также пол-легкого. Все остальное
Он приберег для себя. Вы были тому очевидцем.
Мало он тут проявил благородства — вам это известно.
Долю свою вы изволили съесть, но я видел отлично —
Вы не насытились. Изегрим, видеть того не желая,
Сам продолжал себе чавкать, а вам не поднес ни кусочка.
Тут уж вы собственной лапой огрели его по затылку,
Шкуру содрали с башки, и он с окровавленной плешью,
С шишками бросился прочь, завывая от боли жестокой.
Вы ему крикнули вслед: «Возвратись! Научись хоть приличью!
Впредь ты со мной по-иному делись, а не то — пожалеешь!
Ну, а теперь убирайся, — еды раздобудь нам живее!»
«Мой государь, — я сказал, — если так, то я сбегаю с волком —
Кое-чего раздобуду!» Одобрили вы предложенье.
Изегрим плохо держался: кровоточил он все время,
Стонами мне надоел, я его подгонял, и мы вместе
Вскоре поймали теленка — ваше любимое блюдо.
Жирненьким был он, и вы, рассмеявшись, сказали мне много
Лестных, приветливых слов: со мною, по вашему мненью,
Двор не пропал бы. Теленка вы мне разделить поручили, —
Я же сказал: «Причитается вам, государь, половина,
А королеве — другая. Все, что внутри этой тушки:
Легкие, сердце и печень — принадлежит вашим детям.
Ножки возьму я себе, — любитель я ножек телячьих.
Самое вкусное — голову — я оставляю для волка».
Тут вы спросить соизволили: «Где, у кого ты учился
Чисто придворной манере добычу делить? Интересно!»
Я вам ответил: «Учитель мой — рядом: этот вот самый,
С плешью кровавой. Признаться, открыл он глаза мне сегодня.
В точности я подмечал, как он утром делил поросенка —
И в совершенстве постиг всю премудрость подобной дележки:
Мне — что бычок, что хрячок — поделю безошибочно точно».
Волку досталось и сраму тогда и страданий за жадность!
Много таких наберется! Сожрут и плоды урожая
В самых цветущих поместьях и всех поселян без остатка,
Всякое благополучье они беспощадно разрушат.
Горе несчастной стране, что вскормила подобных уродов!..
Так, государь мой, не раз я оказывал вам уваженье.
Все, что имею теперь, что наживу я в дальнейшем,
Все это вам с королевой охотно я предназначаю:
Мало иль много, но вам, разумеется, — львиная доля.
Вспомните только свинью и теленка, и станет вам ясно,
В ком настоящая преданность, может ли в этом сравниться
Изегрим с Рейнеке. Но, к сожаленью, в чести и в почете
Волк остается, как главный лесничий, и всех притесняет.
Мало заботясь о ваших доходах, он очень усердно
Приумножает свои. Ну, конечно же, с Брауном вместе
И верховодит он всем. А Рейнеке слушают мало.
Да, государь! Это так! Очернили меня, и податься
Некуда. Надо пройти через это, но вот мое слово:
Кто обвинить меня может, пускай предъявляет улики,
Выставит верных свидетелей и пред судом поручится
Всем достоянием, ухом и духом, коль он проиграет;
Тем же и я со своей стороны поручусь. По закону
Так установлено — так и должно быть. И самое дело,
Как бы оно ни решилось, должно быть разобрано честно,
В строго законном порядке. Я этого требовать вправе!»
«Так иль иначе, — заметил король, — на пути правосудья
Ставить рогатки я не собираюсь, — мне это противно!
Все ж велико подозренье, что ты — соучастник убийства
Честного Лямпе! Я нежно к нему был привязан, и больно
Думать, что нет его. Что пережил я, когда из котомки
Вынули вместо посланий кровавую голову зайца!
Бэллин, коварный попутчик его, был на месте покаран, —
Ты же теперь по закону в суде оправдаться попробуй.
Должен сказать, что лично я Рейнеке снова прощаю,
Ибо во всех критических случаях был он мне предан.
Если еще обвинитель найдется, мы слушать готовы:
Пусть при свидетелях неопороченных нам он предъявит
Иск в надлежащем порядке. Рейнеке здесь, он ответит!»
«О государь, — встрепенулся тут Рейнеке, — благодарю вас!
Каждому внемлете вы и над каждым равно распростерли
Благодеянье закона! Позвольте вас свято заверить,
Сколь я скорбел, отпуская Бэллина с Лямпе, — как будто
Что-то предчувствовал. Ах, ведь и сам я любил их сердечно!..»
Так, слово за словом ловко разделывал Рейнеке басни.
Все и развесили уши: сокровища так расписал он,
Так он солидно держался — казалось, все чистая правда.
Даже утешить пытались его, и король был обманут:
Очень король размечтался об этих вещах драгоценных.
К Рейнеке он обратился: «Ну, успокойтесь и с богом
В путь отправляйтесь. Ищите, сделайте все, что возможно;
Если нужна будет помощь моя, то я к вашим услугам».
«Милости вашей, — сказал ему Рейнеке, — я не забуду;
Ваши слова поднимают мой дух, подают мне надежду.
Вора карать и убийцу — верховное ваше призванье.
Дело покуда темно для меня, но должно проясниться:
Я с величайшим усердьем займусь им, и денно и нощно
Буду везде разъезжать, и толково опрашивать встречных.
Если сокровища я обнаружу, но буду не в силах
Самостоятельно их отобрать, мне придется, конечно,
Помощи вашей просить, — и тогда я с помехами справлюсь.
Если я ценности благополучно доставлю вам, значит
Будет мой труд, наконец, награжден и доказана верность».
Слушал все это охотно король и во всем соглашался
С Рейнеке-лисом, который сплел эту ложь так искусно.
Лжи его, впрочем, поверили все — и он снова свободно
Мог отправляться без всякого спроса, куда бы ни вздумал.
Изегрим лишь не сдержался и проскрежетал с раздраженьем:
«Так, государь! Вы опять поверили вору, что дважды,
Трижды уже обманул вас? Ну, как же нам диву не даться?
Что ж, вы не видите: плут обошел вас, всех нас опорочив!
Правды он в жизни не скажет и все только врет беспардонно!
Нет, от меня так легко не уйдет он! Вы убедитесь,
Что он за лживый прохвост! Известны мне три преступленья,
Им совершенные, — он не уйдет, хоть бы дракой запахло!
Тут о свидетелях был разговор, но какая в них польза?
Пусть и найдутся и до ночи самой дают показанья,
Проку от них нам не будет: он все повернет, как захочет.
Часто свидетелей выставить трудно — так что же, преступник
Может и дальше свершать преступленья? Да кто же решится
Слово сказать? Он всех оплюет и утопит!
Сами вы, близкие ваши и все мы на этом нагрелись.
Нет, уж теперь я схвачу его, — не улизнет, не спасется, —
Я его буду по-свойски судить! Берегись ты, мерзавец!»

Песнь Одиннадцатая

Изегрим-волк приступил к обвиненью: «Сейчас вы поймете,
Мой государь справедливый, что Рейнеке был негодяем
И негодяем остался! Наплел он тут гнусных историй,
Чтобы меня и мой род обесчестить. Он вечно старался
Мне, а жене еще больше, доставить и сраму и муки.
Как-то подбил он жену переправиться через болото
К очень богатому рыбой красивому пруду, где за день
Рыбы она чуть не гору наловит, — ей стоит лишь в воду
Хвост погрузить — и сидеть, дожидаться: к хвосту присосется
Столько, мол, рыбы, что нам вчетвером, всей семьей не осилить.
Вброд поначалу, а там уже вплавь они к цели добрались,
К самой плотине, где больше воды, где изрядно глубоко.
Хвост опустить посоветовал Рейнеке здесь. Холодало,
К вечеру лютый мороз наступил, и жене моей бедной
Стало невмочь. А пруд между тем уже льдом затянуло,
Хвост у нее примерзает — она шевельнуть им не может.
Ну, и решила жена, что весь хвост ее рыбой обвешан
И потому так тяжел. А Рейнеке, вор этот наглый,
Что он с ней сделал, — мне вымолвить страшно: он взял ее силой!
Он от меня не уйдет! Преступленье оплачено будет
Чьей-нибудь жизнью — его иль моей, вот здесь же, сегодня!
Он не отделается болтовней! За деянием гнусным
Я его лично накрыл! Проходить мне случилось пригорком,
Слышу отчаянный крик, призывает на помощь, бедняжка:
Лед приковал ее к месту, она не могла защищаться.
Я подоспел — и пришлось все увидеть своими глазами!
Просто какое-то чудо, что сердце не лопнуло тут же.
«Рейнеке, — крикнул я, — что же ты делаешь?!» Он обернулся —
И убежал себе прочь. А я, в сокрушенье душевном,
Вынужден был там возиться в воде ледяной очень долго,
Грызть и проламывать лед, жену из беды выручая.
Ах, это тоже не гладко сошло: не терпелось Гирмунде,
Сильно рвалась изо льда — и четверть хвоста в нем осталось.
Жалуясь, громко завыла она, услыхали крестьяне,
Вышли, заметили нас— и давай созывать всю деревню.
В ярости, с вилами и топорами (и даже их бабы
С прялками) все на запруду сбежались, шумели, кричали:
«Ну-ка, ловите, их, бейте, топите!» Горланили скопом.
В жизни я страха такого не знал, и Гирмунда мне тоже
В этом призналась. Мы ноги едва унесли, а бежали
Так, что вся шкура дымилась. Нагнал нас какой-то верзила,
На ноги легкий и преотвратительный парень, и долго
Нас он преследовал, острою пикой своей донимая.
Если бы ночь не настала, пришлось бы нам с жизнью проститься.
Бабы их, эти проклятые ведьмы, кричали все время,
Будто мы съели овец их. Они б нас в куски растерзали.
Густо летели вдогонку нам брань и насмешки, но все же
С суши к воде мы успели свернуть и нырнули проворно
Оба в камыш, а соваться туда не решались крестьяне,
Так как стемнело, — и все по домам разбрелись поневоле.
Еле спаслись мы тогда… Государь! Мы имеем: насилье,
Смертоубийство, измену; ведь вот о каких преступленьях
Речь тут идет! Государь, покарайте их карой строжайшей!»
Выслушав жалобу волка, ответил король: «В этом деле
Суд разберется. Но Рейнеке слово теперь предоставим».
Рейнеке вышел, сказав: «Если б именно так обстояло
Дело, как волк расписал, — не к моей оно было бы чести.
Но упаси меня бог, чтоб это в малейшей хоть мере
Было на правду похоже! Не отрицаю: волчиху
Рыбу ловить я учил, указал ей дорогу и к пруду
Лично ее провожал. Но она, лишь услышав о рыбе,
Так понеслась, что дорогу, и все наставленья, и меру
Сразу забыла. И если ко льду она там и примерзла,
То потому, что сидела так долго. А стоило раньше
Вытащить хвост, ей хватило бы рыбы и на три обеда.
Жадность к добру не приводит, и кто по натуре привержен
К невоздержанью, к излишествам, тот в результате страдает.
Алчности дух неизменно приносит одни лишь заботы:
Он ненасытен. Ко льду примерзая, могла бы Гирмунда
В этом сама убедиться. Но я благодарности мало
Вижу с ее стороны за мою бескорыстную помощь.
Я и толкал ее всячески и поднимал, но чрезмерно
Грузной она для меня оказалась. За этим занятьем
Изегрим-волк и застал меня. Берегом шел он, увидел,
Остановился и начал кричать и презлобно ругаться.
Я, признаюсь, испугался столь пылкого благословенья.
В ярости дикой меня он не раз, а и дважды и трижды
Самой вульгарной, грязнейшей, похабнейшей бранью осыпал.
Я про себя и подумал: «Спасайся, покуда не поздно.
Помни: беглец — не мертвец!» И я рассудил очень здраво —
В клочья бы он разорвал меня там. Когда из-за кости
Перегрызутся два пса, одному проиграть неизбежно.
Я и решил, что значительно проще и правильней будет
Гнева его и припадка безумья в то время избегнуть.
Злобным он был и остался, спросите его же супругу.
Что же мне пачкаться с этим вконец изолгавшимся типом?
Ведь, увидав, что жена его к месту примерзнуть успела,
Он разразился потоком безбожных проклятий, ругательств.
То, что крестьяне за ними погнались, им было на пользу:
Кровь их в движенье пришла — и не так они оба замерзли.
Что же еще тут сказать? Довольно дурная манера —
Лгать и свою же супругу собственной ложью порочить!
Спросим ее, — ведь она тут присутствует: будь это правдой,
Вряд ли она и сама поскупилась бы на показанья.
Все ж я неделю отсрочки прошу для совета с друзьями,
Как подобает ответить мне на обвинения волка».
Тут и Гирмунда сказала: «Вся ваша жизнь и поступки —
Ложь, надувательство и надругательство. Мы ли не знаем?
Всё только плутни, коварство и наглость! Тот, кто вам верит,
Тот уж за это поплатится. Вы же прославленный мастер
Хитросплетений словесных. Взять случай со мной у колодца:
Два над колодцем висели ведра, и в одно из них, — право,
Я и не знаю, зачем, — вы уселись и вниз опустились,
Но уж оттуда никак не могли вы подняться обратно.
Страшно вы хныкали там. Я утром пришла — удивилась.
«Как, — говорю, — занесло вас в колодец?» А вы мне кричите:
«Милая кумушка! Как же вы кстати! Для вас угощенье
Я приготовил. Садитесь в другое ведро и спускайтесь.
Рыбы тут — уйма!» И так я попала в большое несчастье:
Я вам поверила. Вы же клялись, что объелись там рыбы
Так, что живот разболелся! Дала я себя одурачить:
Глупая, влезла в ведро — и вниз как пошло оно сразу!
Я в нем спускаюсь, в другом— поднимаетесь вы мне навстречу.
Мне это было так странно, и я в изумленье спросила:
«Рейнеке, как это так?» И ответ вы мне дали ехидный:
«Вверх и вниз — так в мире ведется, так вышло и с нами.
Жизни закон неизменный: этот унизиться должен,
Этот — возвыситься, все соответственно качествам личным».
Тут из ведра вы изволили выскочить и убежали.
Я же, убитая горем, весь день просидела в колодце,
К вечеру только спаслась, но каких натерпелась побоев!
Несколько там у колодца крестьян собралось, и случайно
Кто-то меня обнаружил. Голодная, в страхе ужасном,
Я там сидела, дрожа, на душе моей было прескверно.
Слышу я между крестьян разговор: «Погляди-ка, в ведерке
Старый наш недруг сидит, овец пожирающий наших!»
«Ну-ка, тащи его вверх! — другой говорит. — Постараюсь
Встретить его хорошо, разочтемся мы с ним за ягняток!»
Как он там встретил меня — признаться, и вспомнить мне страшно!
Сколько ударов на шкуру мою тут посыпалось! В жизни
Худшего дня пережить не пришлось. Я едва уцелела!»
Рейнеке так ей ответил: «В последствия вникните глубже —
Станет вам ясно, что эти побои пошли вам на пользу.
Собственно, лично я предпочитаю без них обходиться.
Дело же так обстояло, что кто-то из нас неизбежно
Был бы избит: не могли же мы выбраться одновременно.
Это запомнить вам стоит. Не будьте такой легковерной
С кем бы то ни было. Мир, к сожалению, полон коварства».
Волк заявил: «Да к чему в доказательствах лишних копаться!
Кто же мне пакостил больше, чем этот вот злостный мошенник?
Я вам еще не рассказывал, что он в Саксонии сделал,
Как на беду и позор он завлек меня там к обезьянам:
Да, по его наущенью в какую-то влез я пещеру;
Знал наперед он, какая беда меня там ожидала:
Чуть бы замешкался я — без ушей и без глаз бы остался!
Слов обольстительных он не жалел, уверял, что в пещере
Я с его тетушкой встречусь, — имел он в виду обезьяну.
Очень досадовал плут, что я спасся: направил нарочно
Он меня в гнусное логово, что показалось мне адом!»
Пред господами придворными Рейнеке волку ответил:
«Изегрим путает что-то, он несколько тронулся, видно.
Он обезьяну приплел? Так пускай уж точно расскажет.
Два с половиной года назад покутить он собрался
В землю саксонскую. С ним в те места я отправился также.
Это вот — правда, все прочее — выдумка. Были в пещере
Не обезьяны, — макаки! Ни за кузин, ни за теток
Я никогда признавать их не стал бы. Мартын-обезьяна,
Фрау Рюкенау-мартышка — мне родичи: дядя и тетя.
Этим родством я горжусь. Он, дядя Мартын мой, — законник,
Очень почтенный нотариус. Этих же тварей пещерных
Изегрим в родичи мне навязал издевательства ради.
Общего нет ничего между нами, родства — и подавно:
Все они очень похожи на дьявола из преисподней.
Если же тетушкой я величал ту старуху, — поверьте,
Знал я, что делал: терять — не терял, но зато угощенье
Было роскошное. Впрочем, я ей удавиться желаю!
Вот, господа! Мы однажды, с дороги свернув, обходили
Гору какую-то; видим, пред нами зияет пещера,
Мрачная, очень глубокая, страшная. Но, как обычно,
Что-то был Изегрим слаб, с голодухи не в духе. Да кто же
Видел когда-нибудь волка достаточно сытым, довольным?
Я говорю ему: «В этой пещере найдется, наверно,
Снеди порядочно. Думаю, что обитатели тоже
Очень охотно поделятся с нами всем, чем богаты».
Изегрим так мне ответил: «Я вас, племянничек милый,
Под деревцом подожду: вы искусней во всем и, конечно,
Это знакомство завяжете легче. Предложат покушать, —
Вы известите меня». Рассчитывал выждать бездельник,
Риск на меня возложив: посмотрю, мол, что будет. И все же
Влез я в пещеру и долго брел, содроганьем охвачен,
Длинным, извилистым ходом, казавшимся мне бесконечным.
То, что увидел я, ужасом было, какого вторично
Я б не хотел и за горы червонного золота видеть.
Что за вертеп отвратительных тварей, огромных и малых!
Эта старуха, их маменька, — вот уж воистину дьявол!
Пасть безобразно широкая, длинные страшные зубы,
Длинные ногти на длинных руках и ногах и предлинный
Хвост на самой спине. Ничего отвратительней в жизни
Я не видал! А детеныши — столь же уродливо-гадки.
Ох, что за чудища: то ль привидения, то ль чертенята!
Самка таким меня встретила взглядом, что стало мне жутко.
Ростом была она больше, чем Изегрим, кой-кто из деток
Не уступал ей почти. Весь выводок мерзкий вповалку
На перепревшей соломе лежал, до ушей в нечистотах.
Ну, и воняло в их логове! Так и в самой преисподней
Серой не будет вонять! Говоря вам по совести чистой,
Что-то мне там не понравилось: их чересчур было много.
Я же один, и какие мне страшные корчили рожи!
С мыслями все же собравшись, одно я попробовал средство:
Я их сердечно приветствовал, наперекор своим чувствам,
Выдал себя за их старого друга, назвал я старуху
Тетушкой, братцами — деток ее, на слова не скупился.
«Дай вам бог счастья, — сказал я, — на долгие, долгие годы!
Все это ваши детишки? Нечего спрашивать даже, —
Очаровательны! Так жизнерадостны, так миловидны!
Выглядят, бог мне свидетель, как чистокровные принцы!
Честь и хвала вам за то, что вы столь достойным потомством
Род умножаете наш! Обрадован я чрезвычайно.
Счастлив с такою родней я знакомство свести покороче.
Ибо в тяжелое время без близких особенно трудно».
Так ее превознося, хоть совсем и не это я думал,
Обворожил я старуху; она отвечала мне тем же:
Назван племянником был, обласкан, как родственник близкий,
Будто бы дура и вправду со мною в родстве состояла.
Хоть величание тетушкой мне помогло, но от страха
Потом я весь обливался. Она же тепло мне сказала:
«Рейнеке, наш драгоценнейший родственник, милости просим!
Как поживаете? Вам на всю жизнь я обязана буду
За посещенье. Прошу преподать и внушать моим детям
Разные мудрые мысли, — пусть в жизни они преуспеют».
Вот что услышал я. Видите, кое-какими словами, —
Тем, что назвал ее тетушкой, тем, что пожертвовал правдой, —
Много выиграл я, хоть, впрочем, сбежал бы охотно.
Нет же! Она меня не отпускала: «Мой милый племянник,
Что ж вы торопитесь? Я угостить вас хотела, останьтесь!»
Тут принесла она столько еды! Перечислить подробно
Все не могу вам теперь, но я был удивлен чрезвычайно:
Где это все достается? Отведал я рыбы, козули,
Разнообразной, вкуснейшей, самой изысканной дичи!
Как ни наелся я там, но еще получил от хозяйки
Дивный, изрядный кусочек оленины свежей в подарок
Для передачи семье, и простился отменно любезно.
«Рейнеке, ждем вас почаще!» — сказала она на прощанье.
Я обязался, конечно, и выбраться поторопился.
Радости в сущности не было там ни глазам и ни носу:
Видел я смерть свою — и удрал, и бежал без оглядки
Тем же извилистым ходом до выхода, прямо к деревьям.
Изегрим стонами встретил меня, я спросил о здоровье,
Он мне ответил: «Прескверно, с голоду я подыхаю».
Я пожалел его и целиком ему отдал олений
Лакомый окорок, тут же прожорливо съеденный волком.
Как он тогда благодарен мне был, а теперь и не помнит!
Окорок быстро прикончив, сказал он: «Узнать разрешите,
Кто проживает в пещере? Что из себя представляет
Это жилье? Как приняли вас?» И чистейшую правду
Я ему выложил: самое это гнездо, мол, ужасно,
Снеди же лакомой там изобилье, и если он хочет
Долю свою получить, пусть идет и войдет посмелее,
Но, чтобы пуще всего опасался он правды излишней.
Я повторил ему даже: «Хотите добиться успеха —
Правду припрячьте подальше. Носящий ее бестолково
На языке постоянно, терпит повсюду гоненья:
Вечно в хвосте, обойден и — гляди-ка — за стол не посажен!»
Я наставлял его: «Помните: что б ни случилось увидеть,
Вы только то говорите, что каждому выслушать лестно,
И отнесутся к вам дружески». Вот что от чистого сердца,
Мой государь справедливейший, было мной сказано волку.
Изегрим наоборот поступил, поплатившись жестоко:
Раз он меня не послушал, то так ему, значит, и надо.
Космы его уж достаточно седы, но на волос даже
Мудрости вы не найдете под ними! Подобным субъектам
Чужды тонкие мысли. Народ неотесанный, грубый,
Мудрости ценность, естественно, не в состоянье постигнуть.
Честно ему я внушал отказаться на сей раз от правды.
«Сам я приличия знаю!» — заносчиво он мне ответил
И устремился в пещеру, а там получил по заслугам
Страшную самку увидев, решил он, что это — сам дьявол.
Ну, и детеныши тоже! И он, ошарашенный, крикнул:
«Аи, что за гнусные звери! На помощь! И все эти твари —
Ваши родные щенята? Поистине — чертово семя!
Да утопите вы их, чтобы мерзкое это отродье
Не расплодилось на свете! Когда б они были моими,
Я бы их передушил. Отнести бы их всех на болото
Да навязать на камыш, этих грязных вонючих уродов, —
Сколько б тогда чертенят на такую приманку поймалось!
Да, «обезьяны болотные» — им подходящая кличка!»
Это услышав, мамаша их рассвирепела, конечно:
«Дьявол какой вас прислал? Кто звал вас, такого нахала?
Что вы пришли грубиянить? Какое вам дело — красивы ль
Дети мои, безобразны ль? Тут был перед вашим приходом
Рейнеке-лис, многоопытный муж, понимающий больше.
Он же заверил меня, что все дети мои миловидны,
Благовоспитанны, очень хвалил их манеры, признался
В том, что родней приходиться им рад. Это сказано было
Очень торжественно час лишь назад, вот на этом же месте.
Пусть мои дети не нравятся вам, но по совести скажем:
Вас ведь никто и не звал! Вот, Изегрим, так вы и знайте!»
Он же съестного потребовал сразу, сказав очень грубо:
«Ну-ка тащите сюда, а не то я искать помогу вам!
Хватит с меня разговоров!» Собрался он было обшарить
Сам все запасы ее, но ему это выпало боком:
Та на него как набросилась — стала кусать и царапать, —
Шкуру на нем изодрала своими зубами, ногтями.
Так же свирепо, как мать, кусались, царапались дети.
Волк с окровавленной мордою взвыл, заревел и пустился,
Не защищаясь нисколько, бежать во всю прыть из пещеры.
Я увидал его страшно истерзанным, шкура — вся в клочьях,
Надвое ухо распорото было, а нос окровавлен.
Ран получил он от них предостаточно, шкуру на совесть
Там обработали волку! Я к нему сразу с вопросом:
«Вы ей, как видно, сказали всю правду?» На что он ответил:
«Все, что я думал, все то и сказал ей. Проклятая ведьма!
Как изуродован я! Вот здесь бы нам встретиться с нею, —
Дорого мне заплатила б! Но, Рейнеке, вам приходилось
Где-нибудь видеть подобных детей, отвратительных, злобных?
Это их маменьке тоже сказал я. Ну-ну! О пощаде
Нечего было и думать: хлебнул я в том логове горя!»
«Что же, вы спятили? — я говорю ему. — Я ведь другому
Вас наставлял, простака, — вам сказать надлежало иначе:
«Милая тетя, привет вам! Здоровы ли вы и здоровы ль
Ваши примерные детки? Как счастлив я снова увидеть
Старших и младших кузенов!..» Тут Изегрим вдруг взбеленился:
«Тетушкой мне величать эту ведьму? А выродков этих
Братцами? К черту! Такое родство и представить мне жутко!
Тьфу! что за гнусная шайка! Хоть век эту сволочь не видеть!»
Вот он за что пострадал. Государь мой, король, посудите:
Может ли волк утверждать, что я предал его? Пусть он лично
Скажет, не так ли все было, как я изложил в показанье».
Изегрим с полной решимостью так заявил: «Несомненно
Этого спора словам не решить. Препирательство кончим!
Тот, кто прав, тот и прав, а кто именно прав, будет видно.
Держитесь вы вызывающе, Рейнеке, вызов — ответ мой!
Драться мы будем друг с другом[55] — и это решит нашу тяжбу!
Изобразили чудесно вы, как голодал я жестоко
У обезьяньего логова, как вы меня накормили
Дружески щедро. Еще бы: большущей обглоданной костью!
Мясо же, я полагаю, вы съели заранее сами.
Вы же всегда надо мною глумитесь, как можно больнее
Честь задевая мою. Чудовищной, подлою ложью
Вы навлекли на меня подозрение в том, что коварный
Заговор на короля злоумыслил я, что покушался
Даже на жизнь государя. А что о сокровищах ваших
Вы наплели ему! Да, найти их действительно трудно!
Вы над женой надругались моей, — вы ответите кровью!
Вот мои обвиненья! Знайте — я драться намерен
С вами за старое все и за новое. Вы, повторяю,
Плут, предатель, вор и убийца! Сражаться мы будем.
Насмерть и раз навсегда прекратим перепалки и стычки.
Я вам бросаю перчатку — знак вызова на поединок,
Издавна принятый всеми. Ее, как залог, сохраните,
Вскоре мы встретимся с вами. Сам государь это слышал,
Слышали наши бароны— смею надеяться, значит,
Видеть их на поединке. Вы, Рейнеке, не отлучайтесь
До завершения нашего спора. А дальше — посмотрим».
Рейнеке думал: «Тут пахнет и всем достояньем и жизнью!
Он ведь и больше меня, и сильней, и уж если я только
Не извернусь на сей раз, то от всех моих ловких проделок
Проку мне мало. Однако, позвольте… Коль здраво подумать —
Шансы тут есть у меня: ведь передних когтей он лишился!
Если дурак до сих пор не остыл,, пусть он будет наказан:
Он проиграет игру — уж я под конец постараюсь!»
Рейнеке к волку затем обратился: «Вы, собственно, сами,
Изегрим, лжец и предатель, и все обвинения, кои
Мне предъявить вы осмелились, до очевидности лживы.
Драться угодно вам? Что ж, я готов, уклоняться не буду.
Сам я об этом мечтал и в ответ вам бросаю перчатку!»
Принял король их залоги, которые твердо вручили
Оба они, и сказал: «Поручителей ваших представьте,
Что к поединку вы явитесь завтра. Запутано, видно,
Дело с обеих сторон; кто в ваших речах разберется?»
Браун-медведь и кот Гинце свое поручительство сразу
али за волка. За Рейнеке сын обезьяны Мартына,
Монеке (лисов кузен) и Гримбарт-барсук поручились…
«Рейнеке, будьте спокойны и благоразумны, — сказала
Фрау Рюкенау-мартышка. — Муж мой, ваш дядя, отбывший
В Рим по делам, научил меня тайной молитве. Составил
Эту молитву ученый аббат Заглотайвас, который
К мужу благоволит и ему записал на бумажке
Текст непонятный, сказав, что она помогает мужчинам
В битве с противником. Утром прочесть натощак ее нужно,
Будешь на весь этот день от опасности всякой избавлен,
Будешь вполне застрахован от ран, от страданий, от смерти.
Так что утешьтесь, племянник, я вовремя эту молитву
Завтра над вами прочту, — это даст вам уверенность, бодрость».
«Я вам сердечно признателен, тетушка! — лис ей ответил. —
Этого я не забуду! Но больше всего, я надеюсь,
Сила моей правоты мне поможет, и сметка, и ловкость».
С лисом всю ночь проводили друзья, заглушая
Мрачные мысли его оживленной беседой. Всех больше
Фрау Рюкенау забот проявила о нем: приказала
От головы до хвоста покороче остричь его, смазать
Грудь и живот его маслом и салом. И Рейнеке сразу
Сделался кругленьким, гладеньким, легким и скользким. При этом
Фрау Рюкенау сказала: «Обдумайте тактику вашу.
Слушайтесь прежде всего советов друзей искушенных:
Пейте побольше, но жидкость в себе задержите, а утром,
Выйдя на круг, выпускайте толково ее: свой пушистый
Хвост хорошенько смочив, хлестните волка по морде.
Если б еще по глазам его смазать — вот было б отлично:
Это затмит его взор и ухудшит его положенье,
Что вам и на руку будет. Нужно еще и трусливым
Вам притвориться сначала, пустившись бежать против ветра.
Бросится он догонять вас — пыль поднимите, забейте
Смесью песка и помета глаза ему, и отскочите
В сторону, и наблюдайте: он станет, глаза протирая, —
Случая не упускайте — едкою жидкостью вашей
Смажьте глаза ему снова, и он совершенно ослепнет,
Соображенья лишится — и будет за вами победа.
Ну, а теперь вы немного поспите, мой милый племянник;
Мы вас разбудим. Слова чудотворной молитвы над вами ‘
Я прочитаю сейчас— и они укрепят вас». Мартышка
Руку ему возложила на голову и возгласила:
«Онзелоп онвол сузёбупо патиде рвдпен мавотэ»[56].
«Ну, в добрый час! Вы теперь спасены», — Рюкенау сказала,
Гримбарт за ней повторил, и они его спать уложили.
Спал он спокойно. А чуть только солнце взошло, как явился
С выдрою в паре барсук, будить и приветствовать лиса.
«Доброго утра! Пора приготовиться!» Юный утенок
Был ему выдрой заботливо подан с такими словами:
«Кушайте, братец! Для вас он добыт. Уж пришлось мне попрыгать
У гюнебортской плотины. Приятного вам аппетита!»
«Очень хороший почин! — ответил ей Рейнеке бодро. —
Как пред соблазном таким устоять? Да зачтется вам богом
Ваше вниманье ко мне!» С удовольствием съел он утенка,
Выпил изрядно и гордо пошел в окружении близких
Прямо на круг на песчаный, назначенный для поединка[57]

Песнь Двенадцатая

Только увидел король, что уже появился у круга
Рейнеке, гладко остриженный весь и натертый до блеска
Маслом и салом, — как сразу же со смеху он покатился.
«Лис! Это чья же наука? — воскликнул он. — Видно, недаром,
Рейнеке, фуксом ты прозван[58]: всё вечные хитрости, плутни!
Всюду найти ты умеешь лазейку — и выскочить фуксом».
Рейнеке сделал глубокий поклон королю, королеве
Сделал особый поклон и вприпрыжку вступил на арену,
Где, окруженный родными и присными, волк находился.
Все они лису, конечно, желали бесславнейшей смерти.
Много пришлось ему выслушать гневных угроз и проклятий.
Но ягуар с леопардом, смотрители круга, явились,
Чинно святыни внеся, и на этих святынях публично
Дали присягу противники, каждый свое подтверждая.
Изегрим-волк присягал очень бурно, с угрозой во взоре:
Рейнеке — вор, предатель, убийца, не раз уличенный
В самых преступных деяниях, в прелюбодействе, в насилье.
Лжив он до мозга костей — и теперь только смерть их рассудит.
Рейнеке клялся в обратном — ни одного преступленья,
Из перечисленных волком, он за собой, мол, не знает.
Изегрим и под присягою лжет, как всегда, но напрасно:
Ложь ни за что он не сделает правдой, — на сей раз подавно!
Тут им сказали смотрители круга: «Пусть каждый поступит,
Как надлежит ему. Правда сама обнаружится вскоре».
Все от велика до мала покинули круг, где остались
Оба противника только. Но лису шепнула мартышка:
«Помните, что я сказала, советы мои соблюдайте!»
Рейнеке весело ей отвечал: «Наставления ваши
Мужества мне придают. Успокойтесь: еще я владею
Смелостью, хитростью, что не однажды меня выручали
Из переделок, опасней, чем эта, когда приходилось
Кое-что приобретать, разумеется в долг, но бессрочный.
Да, рисковали мы жизнью! Так неужель я сегодня
С этим злодеем не справлюсь? Его осрамить я намерен
Вместе со всем его родом, себя же и близких— прославить.
С ним я за всю его ложь разочтусь!..» На кругу они оба
Так и остались одни. Глазами их все пожирали.
Изегрим сразу же рассвирепел и, с разинутой пастью,
Лапы напрягши, наскакивать стал на противника грозно.
Рейнеке, более легкий, успел увернуться от волка,
Жидкостью едко-зловонной он хвост окатил свой пушистый
И проволок по арене, песку на него набирая.
Изегрим думал, что лис уже в лапах, но плут как ударит
Мокрым хвостом по глазам, — тот лишился и зренья и слуха!
К этому лис не впервые прибег, и немало животных
Всю вредотворность той влаги едчайшей уже испытало.
Так он и волчьих детей ослепил, как рассказано было,
Так и отца их отметить решил. По глазам его смазав,
Сразу же в сторону он отскочил и стал против ветра
Рыть торопливо песок — и густою песчаною пылью
Волку глаза он засыпал. Тут Изегрим нетерпеливо
Стал их тереть, протирать, и тем свою боль он усилил.
Рейнеке-лис в это время, владея хвостом превосходно,
Снова хлестнул им противника — и ослепил совершенно.
Плохо тут волку пришлось: перевес ведь использовал мигом
Рейнеке хитрый. Увидев, как страшно слезятся от боли
Волчьи глаза, на противника прыгать он бешено начал,
Зверски его избивать, и кусать, и когтить, в то же время
Не забывая хвостом по глазам его шлепать и шлепать.
Волк, обезумев почти, все на месте топтался, и тут-то
Рейнеке стал издеваться над ним еще более нагло:
«Сударь мой волк! На веку вы своем уплели, извините,
Несколько агнцев кротких, а также изволили скушать
В общем достаточно всяких невинных зверушек. Надеюсь,
Впредь их родня заживет припеваючи! Так иль иначе —
Вы их оставите в мире, сподобясь за то благодати.
Жертва такая спасет вашу душу, особенно если
Вы терпеливо дождетесь конца. Все равно ведь на сей раз
Вам от меня не уйти — уж разве что просьбе смиренной
Внял бы я и пощадил вас, и жизнь даровал вам, быть может».
Рейнеке все это выпалил быстро — и волка за горло
Крепко схватил он, в расчете закончить на том поединок.
Изегрим, бывший намного сильнее, рванулся могуче
Раз и другой раз — и вырвался было, но Рейнеке вгрызся
В морду его и жестоко поранил, и глаз ему вырвал.
Кровь так и хлынула, с волчьего носа стекая на землю.
Рейнеке крикнул: «Того и хотел я! Какая удача!»
В смертном отчаянье волк, окровавленный, глаза лишенный,
В бешенство впал и, забыв о раненьях, о боли ужасной,
Прыгнул на лиса — свалил его наземь, прижал его крепко.
Тщетно лис призывал свое хитроумье на помощь:
Лисью переднюю лапу, ему заменявшую руку,
Изегрим стиснул зубами, держа ее мертвою хваткой.
Рейнеке грустно лежал на земле, он боялся, что лапы
Может лишиться вот-вот, и тысячи дум передумал.
Волк, задыхаясь от злобы, над ним прохрипел в это время:
«Пробил твой час, наконец, негодяй! Так немедля сдавайся,
Или тебя я на месте прикончу за все твои плутни!
Я уплачу тебе. Ты потрудился, хотя и напрасно:
Скреб ты песок, изливал свою жидкость, остриг свою шкуру,
Жиром намазался… Горе тебе! Ты мне сделал так много
Всякого зла: клеветал на меня, ослепил. Но, мерзавец,
Не улизнешь ты теперь! Иль сдавайся, иль будешь растерзан!»
Рейнеке думал: «Дела мои плохи. На что мне решиться?
Если не сдамся — я буду растерзан. Если же сдамся,
Буду навек опозорен. Да, я заслужил наказанье:
Слишком дразнил я его, оскорблял его слишком уж грубо!»
Волка смягчить попытался он сладко-смиренною речью.
«Дядюшка мой дорогой, — он сказал, — я бы тотчас охотно
Стал вашим верным вассалом, со всем, чем-где-либо владею.
На богомолье за вас я пошел бы ко гробу господню,
В землю святую. Все церкви я там обошел бы и ворох
Вам отпущений принес бы: и вашей душе во спасенье
Это пошло бы, и папеньке с маменькой вашим покойным
Тоже хватило б на вечные веки в их жизни загробной
Благом таким наслаждаться. Кому же оно не потребно?
Чтить я вас буду, как римского папу; священнейшей клятвой
Клясться готов, что отныне и присно я буду всецело
В вашей зависимости находиться со всем своим родом.
Клятву за всех приношу я — служить вам во всякое время.
Я самому королю предложенья такого б не сделал!
Дайте согласье — и быть вам владыкой всего государства.
Все, что поймать мне удастся, то вам приносить обязуюсь:
Рыба ль, курица ль, гусь, или утка— я всей этой снеди
И не попробую, прежде чем вам, и супруге, и деткам
Я не представлю на выбор. К тому же и добрым советом
Вам помогать я берусь, дабы неудач вам не ведать.
Я ведь слыву хитрецом, вы силач — значит, вместе мы можем
Делать большие дела, но держаться нам нужно друг друга.
Силища ваша да сметка моя — кто же нас одолеет?
Наша публичная драка в сущности — глупость большая.
Я бы на это не шел, если б как-нибудь благопристойно
Мог избежать поединка. Но раз вы мне бросили вызов,
Должен был я согласиться во имя приличья и чести.
Все же признайтесь, что в битве держался я с вами учтиво,
Даже всей силы своей не выказывал, ибо я думал:
«Рейнеке! Дело чести — ты должен быть с дядей гуманным».
Если б я вас ненавидел, пришлось бы вам хуже гораздо.
Собственно, вы и не так пострадали, а если случайно
Глаз я задел ваш, то это, поверьте, мне искренне больно.
Все же утешен я тем, что известно мне верное средство
Вылечить вас. За него вы мне будете век благодарны.
Если бы глаз и пропал, а, в общем, вы были б здоровы,
Проще вам было б: ко сну отправляясь, одно бы окошко
Вам закрывать приходилось. Двуоким — двойная работа.
Чтобы верней вас умилостивить, всю родню я заставлю
Земно вам кланяться, я прикажу и жене и детишкам
У короля на глазах, перед всем этим знатным собраньем
Слезно просить, умолять вас и вымолить ваше прощенье
И дарованье мне жизни. Тогда я открыто признаю,
Что сочинял небылицы на вас, клеветою позорил
И что всегда вас обманывал. Я обещаю поклясться,
Что ничего я худого не знаю о вас, что отныне
Я вас бесчестить не буду. Навряд ли когда-нибудь сами
И про себя вы мечтали о большем удовлетворенье.
Что вам за смысл убивать меня, вечно потом опасаться
Мести кровавой родных и друзей моих? Если, напротив,
Вы пощадите меня, то покинете с честью арену —
И благородным и мудрым вы будете признаны, ибо
Тот надо всеми возвышен, кто истинно великодушен.
Помните: вряд ли вам снова представится эта возможность.
Впрочем… жить, умереть— мне теперь уж совсем безразлично».
«Хитрая лисанька! — волк отвечал ему. — Ах, как ты хочешь
Освободиться! Но если бы мир весь из золота даже
Был сотворен и его предлагал ты в беде — я бы все же
Не отпустил тебя. Мало ли раз ты мне клялся фальшиво?
Лживый пройдоха! С тебя же потом скорлупы мне яичной
Не получить. А родня? Да плевать мне на все твое племя!
Ждать от них можно, конечно, всего. Но уж как-нибудь с ними
Справлюсь я тоже. Злорадная тварь! Как бы ты издевался
Сам надо мной, если б я отпустил тебя, уши развесив!
Надо тебя совершенно не знать, чтоб на грош хоть поверить.
Ты, говоришь, пощадил меня, гнусный мошенник! Да разве
Глаз мой на нитке теперь не болтается? Разве ты шкуру
Не разодрал мне местах в двадцати? Или хоть на минутку
Ты, негодяй, перевес получив, мне давал передышку?
Должен быть идиотом я, чтоб за позор и увечья
Жалость, гуманность к тебе проявлять! Ты меня и Гирмунду
Ввергнул и в горе и в срам! Нет, за это заплатишь ты жизнью!»
Так говорил ему волк. А пройдоха успел в это время
Лапу вторую свою промеж бедер противника всунуть —
И драгоценнейший орган его как схватил, да как начал
Дергать, трепать его… Распространяться не буду, но только
Изегрим взвыл преотчаянно, пасть свою страшно разинув.
Рейнеке лапу и выдернул сразу из пасти разжатой,
И не одной, а обеими стал он мучить беднягу:
Тискал, тянул все безжалостней. Волк до того раскричался, —
Кровью плевать уже начал! От пытки такой прошибало
Потом его то и дело, он вымок насквозь, и от страха
Опорожнился. А лис ликовал: это пахло победой!
Волка теперь он терзал и зубами. А тот, угнетенный
Мукой и смертной тоской, сам себя уже видел погибшим.
Кровь из глаз, из пасти лилась. Наконец, он свалился
В изнеможении полном. А лис — он за зрелище это
Гор золотых не хотел бы! Волка трепал он все так же,
Злобно щипал, и душил, и кусал, и когтил он беднягу,
И волочил, чтобы каждый видел его униженье.
Изегрим с воем тупым, в пыли и в своих нечистотах
Корчась, катался пред всеми в таком непотребнейшем виде.
Все его близкие, громко вопя, короля умоляли,
Чтоб соизволил он дать приказанье кончать поединок.
«Что же, — король им ответил, — если находите нужным,
Если вы сами желаете этого — не возражаю».
Отдал король приказанье, чтоб ягуар с леопардом,
Оба смотрителя круга, противников остановили.
Линкс и Лупардус пришли на арену — и к Рейнеке-лису
Так обратились: «Довольно! Король изъявляет желанье
Вашу борьбу прекратить и предел положить вашей распре.
Требует он, чтобы был ваш противник ему предоставлен,
С тем, чтобы жизнь даровать он мог побежденному, ибо
Если один из противников мертвым падет, то, конечно,
Горе и той и другой стороне. А ведь вы — победитель.
Всем это ясно — и знайте, что лучших мужей одобренье
Вы заслужили, и все они — ваши сторонники ныне».
Рейнеке так им сказал: «Я свою докажу благодарность!
Я королевскую волю исполню и все, что он хочет,
Сделаю с радостью. Я победил! Ничего уж прекрасней
В жизни мне не испытать. Об одном я прошу государя:
Посовещаться хочу я с друзьями». И крикнули хором
Близкие Рейнеке: «Все мы считаем, что надо исполнить
Волю монарха!» И бросились тут к победителю толпы
Родичей: все барсуки и бобры, обезьяны и выдры,
И новоявленных много друзей: горностаи, куницы,
Ласки, и белки, и прочие, с ним враждовавшие прежде,
Имени даже его не хотевшие слышать, спешили
Тоже к нему. Даже те, кто его обвиняли обычно,
В родичи тут записались и жен и детей притащили:
Великовозрастных, средних и малых, и крошечных самых.
Все перед ним лебезили, и не было лести предела…
Так повелось уж на свете, — счастливчики только и слышат:
«Быть вам живым и здоровым!» Друзья отовсюду к ним валят.
А неудачникам что остается? Набраться терпенья!
Так же и тут получилось. Все к победителю льнули,
Каждый хотел перед ним отличиться: играли на флейте,
Дули в тромбоны, лупили в литавры и пели усердно.
Прихвостни Рейнеке-лиса ему говорили: «Гордитесь!
Вы и себя самого и род ваш возвысили ныне!
Как огорчились мы, видя, что вас побеждает противник;
Вдруг все так быстро пошло по-иному. Вот это был фортель!»
«Благодарю вас, — ответил им лис, — повезло мне, признаться».
Так они двинулись шумной толпой, впереди — победитель
В сопровожденье смотрителей круга. И вот перед ними
Трон королевский, — и Рейнеке пал на колени эффектно.
Но государь перед цветом баронства сказал ему: «Встаньте!
Вы защищали себя в этом деле достойно — и с честью
Из положения вышли. Я вас объявляю свободным.
Кары, на вас тяготевшие, все отменяю. Об этом
Поговорю я на днях на совете баронском, как только
Изегрим на ноги станет. На том и закончим сегодня».
«О государь! Наставленья верховные ваши, — ответил
Рейнеке скромно, — всегда благотворны, вы знаете сами.
Сколько я здесь обвинителей встретил! Все лгали, в угоду
Волку, врагу моему, что меня уничтожить пытался,
И не совсем безуспешно. А те все кричали: «Распните!»
С ним заодно клевеща, чтоб меня затравить поскорее,
Лишь бы ему угодить. Все видели ясно: мой недруг
В большей чести находился у вас. Но никто не подумал,
Чем это кончиться может и как еще выплывет правда.
Я бы сравнил их с собаками, что перед кухней обычно
Целою сворой торчат, авось благодетель их, повар,
Вспомнит о них благосклонно и несколько косточек бросит.
Братья собачья заметила как-то, что их сотоварищ
Мяса вареного целый кусище у повара выкрал,
Но оказался не столь расторопным — и хвост ему все же
Повар ошпарил. Успел он, однако, с добычей роскошной
В своре своей замешаться. Пришли в умиленье собаки:
«Видите, повар особенно как-то к нему расположен,
Вот ведь каким угостил его завтраком!» Тот им ответил:
«Судите глупо. Вы можете спереди мной восхищаться, —
Видеть, конечно, приятно вам столь аппетитное мясо, —
Но полюбуйтесь-ка задом моим, — и, пожалуй, счастливцем
Не назовете меня». Они посмотрели — и что же?
Зад его страшно обварен был, волосы повыпадали,
Кожа вспузырилась, сморщилась — и ужаснулись собаки.
Больше никто не стремился на кухню. Покинув собрата,
Все разбежались они… Государь! Это притча о жадных.
Стоит им в случай попасть — от друзей им не будет отбою.
В рот им часами готовы смотреть: ведь во рту у них мясо!
Кто не захочет подладиться к ним, тот поплатится многим.
Все их должны восхвалять за любой, самый скверный поступок,
Их укрепляя в противозаконности. Так поступают
Те, кто не думает о результатах. Подобные типы
Часто кончают плачевно—с позором лишаются власти.
Больше никто их не терпит, и тут выпадает с их шкуры
Волос за волосом, то есть их прежние все подхалимы;
Мал и велик отпадают от них — и теперь они голы.
Так своего же собрата покинула свора собачья,
Чуть увидала увечье на задней его половине…
Но, государь, согласитесь: о Рейнеке-лисе не может
Быть разговоров подобных. Друзья меня не устыдятся.
Милости вашей я так благодарен, и если бы только
Знать вашу волю всегда, я бы следовал ей неуклонно».
«Лишние речи, — заметил король, — бесполезны, пожалуй.
Я вас внимательно выслушал, — суть вашей мысли ясна мне.
Вас, благородный барон, мне видеть угодно, как прежде,
В тайном совете. Вменяю в обязанность вам посещенье
Всех заседаний. Я полностью вам возвращаю отныне
Власть и почет и надеюсь на полное их оправданье.
Выправить много вам нужно. Без вас при дворе обходиться
Я не могу. Если б ум с добродетелью вы сочетали,
Кто бы тогда превзошел вас, кто бы так тонко, так мудро
Путь указал нам советом? А жалоб на вас не намерен
Даже и слушать я впредь. За меня выступайте с речами,
Действуйте всюду, где надо, как канцлер всего государства.
Вам и печать моя будет теперь вручена — и отныне
Все, что решите, и все, что подпишете, то и свершится…»
Так вот, вполне по заслугам, как видите, Рейнеке снова
В милость и в силу вошел, и для всех обязательны стали
Каждый совет и приказ его, будь то полезно иль вредно.
Лис в благодарностях тут же рассыпался: «Мой повелитель!
Чем заслужил я такую высокую честь? Но об этом,
Верьте мне, я не забуду, покуда я мыслить способен…»
Тут не мешает нам вкратце кой-что рассказать и о волке.
Он, побежденный, израненный тяжко, лежал на арене.
С ним находились жена и друзья его, Гинце и Браун
(Кот и медведь), вся родня и все чада и все домочадцы.
С плачем они положили его на носилки, обильно
Сеном устлав предварительно их, чтоб несчастного волка
Меньше знобило, и унесли. Осмотрели раненья —
Их двадцать шесть насчитали. Явилось тут много хирургов, —
Перевязали беднягу и дали целебные капли.
Отнялись все его члены. Хирурги особое зелье
Втерли в уши ему— и чиханьем передним и задним
Он разразился. Родных утешая, сказали хирурги:
«Мази, компрессы, купанье — сделаем все, что мы в силах».
Был он врачами уложен в постель, но уснул ненадолго,
В темном смятенье проснулся, подавленный: стыд и страданья
Страшно его угнетали, и всхлипывал он безутешно.
Преданно, грустно ходила Гирмунда за мужем, все время
Думая о столь великой беде, о грозящих невзгодах.
Жалко ей было себя, и детей, и друзей, и так тяжко
Видеть страдания мужа! Нет, он недолго протянет!
Он уже явно бесился от боли. Исход был печальный…
Рейнеке всем происшедшим был очень доволен. С друзьями
Он оживленно о чем-то болтал, упиваясь их лестью,
И в превосходном ушел настроенье. Король благосклонный
Дал конвоиров ему и любезно сказал на прощанье:
«Жду вас как можно скорей». Тут Рейнеке стал на колени:
«Вам благодарность моя, государь мой, моей королеве,
Вашим придворным, всем вам, господа! Да хранит вас всевышний,
О государь мой, для славы великой! Я следовать счастлив
Предначертаниям вашим. Я благоговею пред вами…
Все ж, государь, я намерен был — с вашего соизволенья —
Дом свой проведать, жену и детей: успокоить их надо».
«Что ж, отправляйтесь, — ответил король, — ни о чем не тревожьтесь!
Так и отправился Рейнеке, больше всех прочих обласкан…
Многие в этой породе таким обладают искусством.
Если их бороды будут не рыжими — крашены, значит.
Рейнеке с целой свитой сородичей (сорок их было)
Гордо двор покидал. Их всех провожали с почетом.
Лис впереди выступал, как владетельный князь, остальные
Вслед ему двигались. Весь он от счастья сиял и свой пышный
Хвост распушил небывало: он в милости был королевской!
Снова попал он в совет, что, конечно, использовать надо!
«Тех, кто мне мил, кто мне друг, — заботами я не оставлю, —
Думал он самодовольно. — Да, мудрость дороже сокровищ!»
Так он отправился в путь — в Малепартус, фамильный свой замок,
Так удалился он, сопровождаемый всеми друзьями.
Всем, кто к нему расположен был, всем, кто в тяжелое время
Был на его стороне, изъявил он свою благодарность
И предложил им услуги свои. Горячо распростившись,
Все разошлись, а сам он пошел в родовое поместье.
Дома жену он здоровой застал, был восторженно встречен,
И на вопросы о том, как вновь уцелеть исхитрился,
Он рассмеялся: «А вот удалось же! Представь себе только:
Милости вновь я достиг высочайшей! Я в тайном совете
Вновь состоять приглашен, что и нашему роду послужит
К чести и к пользе. Я канцлером даже назначен имперским
Во всеуслышанье! Мне вручена и печать государя!
Он заявил: «Все, что Рейнеке иль совершит, иль предпишет,
То будет правильным и нерушимым. Пусть каждый запомнит!»
С волком я тоже разделался быстро и очень удачно.
Все его ябеды кончены: он ослеплен, искалечен.
Весь его род опозорен. Клейма моего он не смоет!
Проку от жизни ему уж не будет. Мы бились друг с другом, —
Я победил его. Думаю, он не оправится больше.
Впрочем, какая мне разница? Так иль иначе — отныне
Всей его кликой горластой буду ведь я верховодить».
Очень довольной осталась лисица, и духом воспряли
Оба его сорванца: их папенька важная личность!
Между собой говорили они: «Золотые денечки
Нам предстоят, — мы в чести заживем и в довольстве, и замок
Исподволь так укрепим, чтоб не знать ни заботы, ни страха».
Так вот возвысился Рейнеке!.. Да поспешит обратиться
К мудрости каждый, и зла избегает, и чтит добродетель!
Вот вся мораль этой песни, в которой смешал стихотворец
Вымысел с истиной, чтобы вы зло от добра отличали,
Чтобы ценили вы мудрость, чтоб мог покупатель сей книги
Мира исконный порядок по ней изучать ежедневно,
Ибо уж так повелось и, видимо, так и пребудет.
Тем и закончить приходится повесть о Рейнеке-лисе,
О многохлопотной жизни его и деяниях мудрых.
Нам же, господь, ниспошли благодать свою вечную! Amen[59]

Примечания

1
По средневековой традиции, в троицу, как и в дни других крупных церковных празднеств, созывались общие собрания вассалов, где решались государственные дела, а также происходили судейские заседания, разбирались уголовные и гражданские тяжбы.
2
Имя короля Нобель впервые встречается во французской обработке сюжета о лисе. В средневерхненемецкой поэме «Рсйнгарт Фукс», относящейся к XII веку, короля зовут Фрефель — преступление, злодеяние.
3
Обвинитель представал перед судом вместе со всеми родственниками, поддерживавшими его жалобу.
4
В средние века Гент (город Фландрии) был крупным центром ремесла и торговли; славился своим льняным и шерстяным производством.
5
В некоторых обработках того же сюжета пса зовут Кортуа (франц. courtois), то есть придворный, галантный. Французская речь долгое время считалась в немецких феодальных княжествах непременным атрибутом светского человека. Известно высказывание Фридриха II, сочинявшего убогие французские вирши, что немецкий язык «годится только для солдат и публичных девок». Против позорной «галломании» немецких правящих классов, пренебрежения к своему родному языку горячо восставали великие писатели-просветители XVIII века — Лсссинг, Шиллер и Готе.
6
Обиход — правила церковного пения, а также название церковной нотной книги.
7
«Credo» (лат. «Верую») — молитва, содержащая так называемый «символ веры».
8
закон о внутреннем мире , то есть королевский указ о прекращении всяких военных действий на время общего собрания вассалов (так называемый общий земский мир).
9
Рассказ о хитром лисе, который прикинулся мертвым, чтобы попасть на телегу, груженную рыбой, и побросал всю рыбу на дорогу, — один из наиболее распространенных сюжетов животного эпоса; встречается в сказках различных народов.
10
Защищая Рейнеке, барсук ссылается здесь на примечательное решение Кельнского синода 1083 года, согласно которому не должен считаться нарушителем мира «тот, кто наказывает палками или розгами.ученика, слугу или другое в чем-либо провинившееся подчиненное лицо».
11
Кто упрекнуть бы отважился дядю // В том, что украденный клад отобрал он у вора? — По «Саксонскому Зерцалу», знаменитому средневековому судебнику, у вора следовало отобрать украденное; эту чужую собственность полагалось выставить перед домом укравшего или перед церковью для публичного обозрения, и если в течение шести недель владелец не объявлялся, две трети получал судья и одну треть — задержавший вора.
12
Замок он свой Малепартус… оставил. — Название замка Рейнеке заимствовано из латинской версии истории лиса и означает — дурно, неправильно приобретенный.
13
«Секста», «Нона», «Веспер» — в католической церкви богослужения в различные часы дня.
14
«Вигилия» — здесь панихида
15
«Domino placebo» — «Господу богу угоден» (лат.).
16
Кто из них лекцию, кто респонсории пел… — Лекции — исполняемые речитативом отрывки из священного писания или житий святых. Респонсории — своего рода отклики, ответы церковного хора.
17
Ко мне свои крылья //Ты устреми и сопутствуй мне справа. — При гадании по полету птиц (орнитомантия), распространенном в древности и средневековье, появление их справа считалось хорошим предзнаменованием, слева — дурным
18
Но да не будет никем нарушено право барона. — По «Саксонскому Зерцалу», свободного обвиняемого полагалось вызывать в суд трижды, с интервалом в шесть недель.
19
Confiteor tibi, Pater et Mater — исповедуюсь тебе, отец и мать (лат.). Пародия на католическую так называемую «малую исповедь», когда исповедующийся обращается к богу, святой деве и отцу, то есть свяшеннику.
20
Ко мне он является в Элькмар // (В тамошнем монастыре проживал я). — Элькмар — католический монастырь на границе Фландрии и Зеландии, основанный в XII и разрушенный в XV веке.
21
Юлийский край — небольшое владетельное княжество, расположенное между Ахеном и стыком границ Бельгии и Люксембурга
22
Да будет на месте // Взят он и связан — и без проволочек публично повешен… — Повешение считалось более жестокой и позорной казнью, чем отсечение головы. Ночного вора вешали, дневному отрубали голову.
23
Изегрим, Браун и ГинцеI/ Заняты были преступником. — Раннее немецкое средневековье не знает профессиональных палачей. Казнь над преступником совершали сами обвинители или младший судья.
24
SpiritusDomini — дух господень (лат.).
25
Даже и степень родства он мне точно исчислил по пальцам. — «Саксонское Зерцало» сообщает о семи степенях родства и ведет им счет от головы (муж и жена) к плечу, руке, предплечью, кисти и по суставам среднего пальца. Седьмая степень— ноготь среднего пальца. Изегрим считает «по пальцам» свое родство с Рейнеке, родство это, следовательно, довольно дальнее.
26
Клад короля Эммериха Могучего он обнаружил. — Эммерих (Эрманрих) — король западных готов, обладатель клада, упоминаемого во многих произведениях средневековой немецкой литературы.
27
Ифта — деревня к северо-востоку от Гента.
28
На ахенском древнем престоле… — Ахен — город на западе Германии. В конце VIII — начале IX века — резиденция Карла Великого. До XVI века Ахен был местом коронации германских императоров и одним из мест, где заседал имперский сейм.
29
И, заклиная мою тремя пресвятыми волхвами… — По евангельскому мифу, сразу после рождения Христа в Вифлеем прибыли три волхва (мага, мудреца), заявившие, что они видели на востоке звезду родившегося царя иудейского и пришли ему поклониться.
30
С тем, чтоб оттуда — и эа море. — Как истинно благочестивый паломник, Рейнеке собирается в Рим, а затем в Палестину.
31
Пробст — в раннее средневековье управляющий хозяйством в монастырях Западной Европы; позднее — одна из высоких духовных должностей.
32
Декан (от лат. decanus — десятник) — в католических монастырях средневековья старший над десятью монахами, позднее — старшее духовное лицо, стоящее во главе капитула (коллегии духовенства).
33
Галлина, пуллус, галлус, анас— курила, цыпленок, петух, утка (лат.),
34
А в искупленье обоим баронам… // Выдам я Бэллина вместе со всею роднёю навеки. — Конец VI песни — блестящая сатира на «мир королевский», который зиждется на том, что «всесильному племени волка» дано неотъемлемое право безнаказанно терзать овец и ягнят.
35
Ведь говорится же: тот виноват, кто казнить был обязан // И не казнил. — «Саксонское Зерцало» считает судью, не осудившего преступника, виновным в том преступлении, которое инкриминировалось обвиняемому.
36
Выскочит в маршалы… — Маршал (позднелат. mariscalcus, от древневерхненемецк. marah — лошадь и scale — слуга) — первоначально во франкском государстве королевский слуга, смотревший за лошадьми; затем — сановник, ведавший конюшенным управлением; с XIII века — одно из высших военных званий.
37
Из Гильфердингена в Кокис. — Гильфердинген (Эльфердинг) — деревня во Фландрии; Кокис — неизвестное место.
38
Видим — пасется кобылаII И жеребеночек с нею… и т. д. — Сюжет восходит к древней басне и встречается в животном эпосе разных народов.
39
В Эрфуртской школе учился когда-то я очень усердно. — Имеется в виду Эрфуртский университет, основанный в 1392 году.
40
Грабить умеет король не хуже других… — Устами Рейнеке здесь отчетливо сформулирована антифеодальная идея эпоса. Однако в той же VIII песни содержатся строки, введенные в поэму самим Гете (от слов: «Я возмущаюсь особенно тем заблужденьем тщеславья…» до «…глубже и глубже в безвыходном зле погрязаем»), где поэт отдает дань филистерской проповеди «умеренной жизни», противопоставляемой гражданским и демократическим идеалам французской революции.
41
Капюшонники. — Имеются в виду капуцины, католический монашеский орден, ветвь ордена францисканцев, получивший свое название от остроконечного капюшона, пришивавшегося к рясе.
42
Станет начетчиком, библиотекарем, даже приором. — Начетчик— здесь в смысле «чтец». Приор (от лат. prior — старший) — настоятель католического монастыря или старший после настоятеля член монашеской общины
43
Бегинки — члэны женских духовных обществ, не приносившие монашеского обета.
44
Жил он в обители как схимонах… — Схимонах — монах, принявший схиму, то есть высший монашеский чин, требующий строгого аскетизма.
45
В Риме живет некий Симон. — Намек на симонию — торговлю духовными должностями.
46
Я запрещу интердиктомII Петь им в церквах и все требы справлять… — Интердикт в средние века — запрещение служить молебны в церквах и отправлять другие религиозные обряды, налагавшееся римскими папами в виде наказания на отдельных лиц или целые города, области и страны.
47
Двое мне также судей там знакомы: Дукат и Донарий. — Имя одного судьи — Дукат — происходит от названия старинной серебряной монеты; имя другого — соединение двух латинских слов — denarius (динарий) и donare (давать).
48
. Если же верных свидетелей нет, прибегают к иному:II Вот! Я готов к поединку. — В средневековой Европе (IX—XIV века) широкое распространение приобрели судебные поединки как один из видов феодального суда. В Германии право председательства и руководства при поединках было отнесено к прерогативам короны.
49
От Пуату до степей Люнебургских… — Ошибка Гете: в средневековом эпосе не Пуату, а Пётрау, люнебургская деревня. Ирония и состоит в том, что это расстояние составляет всего лишь несколько миль
50
Три имени древних, // Нам принесенные благочестивейшим Сифом из рая, // Где он елей милосердья разыскивал. — Легенда рассказывает, что Сифа послал в рай его отец Адам за утраченным елеем милосердия. Елей он не получил, но ему были даны три семени райских деревьев; из одного выросло дерево, пошедшее на изготовление креста, на котором распяли Иисуса.
51
При Кромпарде царе это было… — Намек на роман XIII века «Клеомад, сын Кромпарта», написанный менестрелем Адене (Адамом) ле Руа.
52
В красном берете, явился журавль . — Красный цвет был в средние века цветом медицинской науки.
53
Но не хранится ли в памяти вашей большая услуга… — История болезни льва, рассказываемая далее Рейнеке, — первичное ядро эпоса. Только у Гете речь идет о болезни отца нынешнего короля, тогда как в ранних вариантах поэмы болен сам царствующий монарх и действие развивается вокруг этого события.
54
Съесть вам придется немедленно волчью печенку. — Волчья печенка считалась в средние века лекарством от всех болезней; еще в XVIII веке эта «панацея» продавалась в германских аптеках.
55
Драться мы будем друг с другом. — Обвинитель имел право отклонить просьбу обвиняемого об отсрочке и требовать немедленного решения дела поединком.
56
Читать надо в обратном порядке, начиная с конца последнего слова — тогда проявится смысл строки: «Это вам не повредит, а попу безусловно полезно».
57
Прямо на круг на песчаный, назначенный для поединка. — По саксонскому и швабскому обычаям, противники являлись на арену в сопровождении друзей, духовных лиц и свидетелей; после присяги и причастия обвинитель, а вслед за ним обвиняемый вступали на усыпанный песком или соломой круг. Если побежденным оказывался обвиняемый, он приговаривался к наказанию за то преступление, в котором обвинялся; если он побеждал, тотчас же торжественно провозглашалось его оправдание. Любопытно, что допускался также поединок мужчины с женщиной, но, для уравнения шансов, первый должен был стоять по пояс в яме.
58
Рейнеке — фуксом ты прозван… // Всюду найти ты умеешь лазейку — и выскочить фуксом. — Игра слов: по-немецки «фукс» — лиса; в биллиардной игре так называется случайно выигранный шар, откуда выражение «пройти фуксом».
59
Aтеп — аминь (лат.)