Вот старики стали думу думать: старик — как бы дочерей пристроить, а старуха — как бы старшую с рук сбыть. Однажды старуха и говорит: «Завтра встань, старик, пораньше, запряги кобылу в дровни да поезжай с Марфуткой. А ты, Марфутка, собери свое добро в коробейку да накинь чистую рубаху: завтра поедешь в гости!»
Добрая Марфуша рада была, что увезут ее в гости. Поутру рано встала, умылась, Богу помолилась, все собрала, сама нарядилась и была девка — хоть куда невеста! А дело-то было зимою, и на дворе стоял трескучий мороз.

Старик наутро запряг кобылу в дровни, подвел к крыльцу. Нарубил хлеба себе и дочери. А старуха подала в блюде щей и сказала: «Увези Марфутку к жениху, прямо в бор, к той большой сосне, что на пригорке стоит, и тут отдай Марфутку за Морозка. Ведь жених-то красавец и богач! Смотри-ка, сколько у него добра: все елки и березы в пуху, а сам он богатырь!»
Старик молча уложил пожитки, велел дочери накинуть теплую шубку и пустился в дорогу.

Долго ли ехал, скоро ли приехал — забравшись в глушь, остановился и велел дочери слезать. Поставил под огромной сосной коробейку и сказал: «Сиди и жди жениха, да смотри — принимай ласковее». А после заворотил лошадь — и домой.
Девушка сидит да дрожит, озноб ее пробрал. Вдруг слышит: невдалеке Морозко на елке потрескивает, с елки на елку поскакивает да пощелкивает. Очутился он и на той сосне, под которой девица сидит, и сверху ей говорит:
— Тепло ли тебе, девица?
— Тепло, тепло, батюшка-Морозушко!
Морозко стал ниже спускаться, больше потрескивать и пощелкивать:
— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?
— Тепло, Морозушко! Тепло, батюшка!
Мороз еще сильнее затрещал и девице сказал:
— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, лапушка?
Девица чуть слышно сказала:
— Ой, тепло, голубчик Морозушко!
Тут Морозко сжалился за ее доброту и кротость, окутал девицу теплыми шубами и отогрел одеялами.

Старуха наутро мужу говорит: «Поезжай, старик, проведай молодых!»
Подъехавши к дочери, старик нашел ее живой и здоровой: на ней шуба хорошая, фата дорогая и короб с богатыми подарками. Не говоря ни слова, старик сложил все на воз, сел с дочерью и поехал домой. Приехали, и девица поклонилась мачехе. Старуха изумилась, как увидела девку живую, новую шубу и короб подарков.

Вот спустя немного старуха говорит старику: «Увези-ка и моих дочерей к жениху, он их еще не так одарит!»
Вот поутру рано старуха деток своих накормила, в путь отпустила. Старик тем же путем оставил девок под сосною. Наши девицы сидят в шубах, а им все равно зябко. Стали они между собой вздорить, друг на друга ворчать да зазывать жениха.
Морозко все ближе да ближе; наконец очутился на сосне над девицами и говорит:
— Тепло ли вам, девицы? Тепло ли вам, красные?
— Ой, Морозко, больно студёно! Мы замерзли!
Морозко стал ниже спускаться, пуще потрескивать:
— Тепло ли вам, девицы? Тепло ли вам, красные?
— Что ты спрашиваешь? У нас руки и ноги отмерзли!
Морозко еще ниже спустился и спросил:
— Тепло ли вам, девицы?
— Убирайся! Совсем нас заморозил!
Не понравились Морозку их грубость да упрямство. Заморозил он их слегка, напугал, да и отправил с ветром домой на саночках — без подарков и без нарядов, чтобы уму-разуму научились.

Прибежали ленивые дочки домой, дрожат, плачут, мачехе жалуются. Поняла старуха, что за капризы и грубость Морозко их проучил. С тех пор дочки стали добрыми, трудолюбивыми и вежливыми.
Вскоре к Марфуше присватался хороший человек, свадебку сыграли, и стали они жить да быть, добра наживать, а лиха не поминать.
Я на свадьбе был, мед-пиво пил, по усу текло, да в рот не попало.

Оригинал записан в Никольском уезде Новгородской губ. Ред. Мирсказок.рус

Поехали они, а дурак вслед потащился на худой, паршивой лошаденке. Выехал в поле да как крикнет зычным голосом: «Гой ты, сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мною, как лист перед травою». Откуда ни взялся отличный конь, бежит — земля дрожит. Дурак влез ему в одно ушко, в другое вылез и сделался такой молодец да красавец, что и не видывано и не слыхивано! Сел на коня, приехал к царскому дворцу, как разлетится — так шесть стекол и разбил. Все так и ахнули, кричат: «Кто таков? Ловите его, держите!» А его и след простыл.
Уехал себе в поле, опять влез своему коню в одно ушко, в другое вылез и стал такой же дурак, каков был прежде; сел на клячу, приехал домой и лег на печке. Воротились и братья, рассказывают: «Вот, батюшка, был молодец так молодец! Шесть стекол зараз пробил!» А дурак с печки кричит: «Братцы, а братцы! Не я ли это был?» — «Куды тебе, дураку! Тебе ли добыть царевну! Ты ее ногтя не стоишь».

На другой день братья опять собрались ехать к царскому дворцу, а дурак тоже себе собирается. «Ты зачем, дурак? — смеются братья. — Недоставало тебя там, что ли?» А дурак выехал опять на паршивой, лядащей лошаденке в поле и крикнул зычным голосом: «Гой ты, сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мною, как лист перед травою». Конь бежит, земля дрожит. Опять влез коню в одно ушко, в другое вылез и сделался такой молодец да красавец, что и не видывано и не слыхивано!
Разлетелся на царском дворе, так все двенадцать стекол и разбил и поцеловал царевну Неоцененную Красоту, а она ему прямо в лоб клеймо и приложила. Все так и ахнули, кричат: «Кто таков? Ловите его, держите!» А его и след простыл. Уехал себе в поле, опять влез своему коню в одно ушко, в другое вылез и стал такой же дурак, каков был прежде. Приехал домой, завязал свой лоб тряпицею, притворился, что голова болит, и лег на печку. Воротились и братья и рассказывают: «Эх, батюшка, вот был молодец так молодец! Зараз пробил все двенадцать стекол и поцеловал царевну». А дурак с печки отзывается: «Братцы, а братцы! Не я ли это был?» — «Куды тебе, дураку!»

Царевна тем времечком думает: кто бы таков был ее жених? Приходит к царю и говорит: «Батюшка, позволь мне собрать всех царевичей и королевичей, дворян, и купцов, и всяких крестьян на пир, на беседу и поискать, кто меня поцеловал». Царь дозволил. Вот собрался весь крещеный мир; царевна сама всех обходит, сама всех вином угощает да высматривает, не приметит ли у кого на лбу клейма. Обошла уж всех и под конец стала подносить вино дураку.
«А что это у тебя завязано?» — спрашивает царевна.
«Так, ничего! Голова болит», — отвечает дурак.
«Ну-ка развяжи!»
Дурак развязал голову; царевна узнала клеймо и обмерла. Царь и говорит ей: «Теперь уже этого слова изменить нельзя; так тому и быть, будь ему женою». Перевенчали дурака с царевною; она горько-горько плачет, а другие две царевны, ее сестры, что повыходили замуж за царевичей, смеются над нею: «Вот вышла за дурака!»

Раз царь призывает своих зятьев и говорит им: «Любезные мои зятья! Я прослышал, что в этаком-то царстве, в этаком-то государстве есть диковинка: свинка золотая щетинка. Нельзя ли ее каким образом добыть? Постарайтесь-ка!» Вот двое умных-то зятьев оседлали себе самых что ни на есть отличных лошадей, сели и поехали. «Ну что ж? — говорит царь дураку. — И ты поезжай». Дурак взял с конюшни что ни есть самую последнюю клячу и поехал следом за царевичами; выехал в поле, закричал зычным голосом: «Гой ты, сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мною, как лист перед травою». Откуда ни взялся чудесный конь, так и храпит, копытом землю роет. Дурак влез ему в одно ушко, в другое вылез; откуда ни выскочили — стали перед ним два молодца и спрашивают: «Чего хочешь, чего изволишь?» — «Чтоб была здесь разбита палатка, в палатке кроватка, а возле гуляла бы свинка золотая щетинка».

Все это явилось в одну минуту: раскинулась палатка, в палатке кроватка, на кроватке разлегся дурак, да таким молодцом, что никому не признать его! А свинка золотая щетинка гуляет возле по лугу. Другие зятья ездили-ездили, нигде не видали свинки золотой щетинки и ворочаются уж домой; подъезжают к палатке и видят диковинку. «Ах, вот где ходит-гуляет свинка золотая щетинка! Поедем, — говорят, — что ни дать — дадим, а уж купим свинку золотую щетинку да угодим нашему тестю». Подъехали к палатке и поздоровались.
Дурак спрашивает: «Чего вы ездите, чего ищете?»
«Не продашь ли нам свинку золотую щетинку? Мы давно ее ищем».
«Нет, не продажная; себе нужна».
«Что хошь возьми, только продай!» — и дают они за свинку тысячу, и две, и три тысячи, и больше.
Дурак не соглашается: «Не возьму и ста тысяч!»
«Пожалуйста, уступи; возьми что хочешь».
«Ну, коли она вам очень надобна, я, пожалуй, отдам и недорого возьму: с ноги по мизинцу».
Вот они подумали-подумали, сняли сапоги и отрезали с ноги по мизинцу. Дурак взял пальцы и спрятал к себе, а свинку золотую щетинку отдал.

Зятья приезжают домой и приводят с собою свинку золотую щетинку; царь от радости не знает, как их назвать, где посадить и чем угостить. «Не видали ль где дурака?» — спрашивает их царь. «Видом не видали, слыхом не слыхали!» А дурак влез коню в одно ушко, вылез в другое и стал такой же дурак, каков был прежде; убил свою клячу, содрал с нее кожу и надел на себя, потом наловил сорок, ворон, галок да воробьев, нацеплял кругом на себя и пошел домой. Пришел во дворец и распустил всех своих птиц; они разлетелись по разным сторонам и побили почитай все окна. Царевна Неоцененная Красота как увидела это, так и залилась слезами, а сестры ее так и хохочут: «Наши мужья привезли свинку золотую щетинку, а твой-то дурак, посмотри-ка, посмотри, каким уродом нарядился!» А царь закричал на дурака: «Это что за неуч!»

Ну, хорошо.

В другой раз царь призвал своих зятьев и говорит им: «Любезные мои зятья! Я прослышал, что в этаком-то царстве, в этаком-то государстве есть диковинка: олень золоторогий, золотохвостый. Нельзя ли его коим образом достать?» — «Можно, ваше царское величество». Вот двое умных-то зятьев оседлали себе что ни самых лучших лошадей и поехали. «Ну что ж? — говорит царь дураку. — Поезжай и ты». Дурак взял с конюшни что ни есть самую последнюю клячу и поехал следом за умными зятьями. Выехал в поле, закричал зычным голосом: «Гой ты, сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мною, как лист перед травою». Откуда ни взялся чудесный конь, так и храпит, копытом землю роет. Вот он влез ему в одно ушко, вылез в другое; откуда ни выскочили — стали перед ним два молодца и спрашивают: «Чего хочешь, чего изволишь?» — «Чтоб была здесь разбита палатка, в палатке кроватка, а возле гулял олень золоторогий, золотохвостый».

В ту же минуту раскинулась палатка, в палатке кроватка, на кроватке разлегся дурак, да таким красавцем, что и не признаешь! А возле гуляет по лугу олень золоторогий, золотохвостый. Умные зятья ездили, ездили, нигде не видали такого оленя и ворочаются домой; стали подъезжать к палатке и видят диковинку. «Вот где гуляет-то олень золоторогий, золотохвостый! Поедем, — говорят, — что ни дать — дадим, а уж купим этого оленя да угодим тестю». Подъехали, поздоровались.
Дурак спрашивает: «Чего вы ездите, чего ищете?»
«Не продашь ли нам оленя золоторогого, золотохвостого?»
«Нет, не продажный; себе надобен».
«Что хошь возьми, да продай!» — и дают за оленя тысячу, и две, и три тысячи, и больше.
Дурак и слышать не хочет, не берет денег: «А коли вам полюбился мой олень, я, пожалуй, за него недорого возьму: с руки по мизинцу».
Вот они подумали-подумали и согласились, сняли перчатки и отрезали с руки по мизинцу. Дурак спрятал пальцы к себе, а оленя отдал.

Приезжают зятья домой и приводят оленя золоторогого, золотохвостого; царь от радости не знает, как их назвать, где посадить и чем угостить. «Не видали ль где дурака?» — спросил царь. «Видом не видали, — говорят зятья, — слыхом не слыхали!» А дурак влез опять коню в одно ушко, вылез в другое и стал таким же, каков был прежде; убил свою клячу, содрал с нее кожу и надел на себя, наловил после галок, ворон, сорок, воробьев, нацеплял их кругом себя и пошел домой. Опять приходит во дворец и пустил птиц в разные стороны. Жена его, царевна, так и зарыдала, а сестры ее смеются: «Наши мужья привели оленя золоторогого, золотохвостого, а твой-то дурак — посмотри-ка, посмотри!..» Царь на дурака закричал: «Что за неуч такой!» — а умным зятьям полцарства отдал.

В третий раз призывает царь своих зятьев и говорит: «Ну, любезные мои зятья, отдам я вам и все мое царство, коли вы добудете мне коня золотогривого, золотохвостого, о котором прослышал я, что есть в этаком-то царстве, в этаком-то государстве». Вот двое умных-то зятьев оседлали себе по-прежнему что ни есть самых лучших лошадей и поехали в путь-дорогу. Царь посылает и дурака: «Ну что ж? Поезжай и ты». Дурак взял с конюшни самую последнюю клячу и поехал следом за умными; выехал в поле и закричал зычным голосом: «Гой ты, сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мною, как лист перед травою». Откуда ни взялся чудесный конь, так и храпит, копытом землю роет. Вот влез он ему в одно ушко, в другое вылез — и сделался таким красавцем, что и признать его никому невмочь! Вдруг откуда ни выскочили — стали перед ним два молодца и спрашивают: «Чего хочешь, чего изволишь?» — «Чтобы была здесь разбита палатка, в палатке кроватка, а возле гулял бы конь золотогривый, золотохвостый».

Тотчас раскинулась палатка, в палатке кроватка, на кроватке разлегся дурак, а возле гуляет по лугу конь золотогривый, золотохвостый. Умные зятья ездили-ездили, нигде не видали такого коня и ворочаются домой; стали подъезжать к палатке и видят такую диковинку. «Вот где ходит-гуляет конь золотогривый, золотохвостый! Поедем, — говорят, — что ни дать — дадим, а уж купим коня золотогривого, золотохвостого да угодим тестю». Подъехали, поздоровались.
Дурак говорит: «Чего вы ездите, чего ищете?»
«Продай нам коня золотогривого, золотохвостого».
«Нет, не продажный; самому нужен».
«Что хошь возьми, только продай!» — и дают ему за коня тысячу, и две, и три тысячи, и больше.
«Не возьму и сотни тысяч!» — говорит дурак.
«Пожалуйста, уступи; возьми что знаешь».
«Ну, коли вам очень надо, я, пожалуй, отдам и недорого возьму: дайте со спины по ремню вырезать».
Вот они думали-думали, мялись-мялись, и коня-то очень хочется, и себя-то жалко, и решились наконец: разделись, сняли с себя рубашки, дурак вырезал у них из спины по ремню; взял и спрятал ремни к себе, а им отдал коня.

Приезжают зятья домой и приводят с собой коня золотогривого, золотохвостого; царь от радости не знает, как их назвать, где посадить и чем угостить, и отдал им и остальную половину своего царства. А дурак опять влез коню в одно ушко, вылез в другое и стал таким же, каков был прежде; опять убил свою клячу, содрал с нее кожу и надел на себя, наловил галок, сорок, ворон, воробьев и нацеплял их кругом себя. Пришел во дворец и распустил птиц по сторонам: они разлетелись и побили почитай все окна. Царевна-то, его жена, плачет, а сестры ее так и смеются: «Наши мужья привели коня золотогривого, золотохвостого, а твой-то дурак, посмотри-ка, посмотри, каким уродом идет!»

Закричал царь на дурака: «Что это за неуч такой! Я тебя велю расстрелить!»
А дурак спрашивает: «Чем-то будешь меня жаловать?»
«За что тебя, дурака, жаловать-то?»
«Да коли пойдет на правду, я добыл тебе и свинку золотую щетинку, и оленя золоторогого, и коня золотогривого».
«А чем докажешь?» — спрашивает царь.
Дурак говорит: «Вели, государь, снять своим зятьям сапоги-то».
Зятья начали переминаться, не хотят снимать сапогов.
«Снимите сапоги, — заставляет царь, — тут еще нет вины».
Сняли сапоги; царь смотрит: нет у них на ногах по пальцу.
«Вот ихние пальцы! — говорит дурак. — Прикажите теперь снять им перчатки».
Сняли перчатки, и на руках нет по пальцу.
«Вот они! — говорит дурак. — Прикажите-ка теперь снять им рубашки».
Царь видит, что дело идет на правду, велел им раздеваться. Сняли рубашки, видит царь: у каждого вырезано из спины по ремню, шириною пальца в два.
«Вот эти ремни!» — говорит дурак и рассказывает все, как было.

Царь не знал, как его угостить и как пожаловать; отдал ему все царство, а других зятьев за то, что обманывали, велел расстрелить. Дурак вышел в поле, закричал зычным голосом: «Гой ты, сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мною, как лист перед травою». Конь бежит, земля дрожит. Дурак влез в одно ушко, вылез в другое, сделался молодцом да красавцем, воротился домой и стал с своею царевною жить да поживать да добра наживать.

Записано в Бобровском уезде Воронежской губ. В этом уезде сказки записывал Афанасьев, но он обозначил не все сказки Бобровского уезда как записанные им.

Вот прекрасные королевны вышли в сад погулять, увидали красное солнышко, и деревья, и цветы, и несказанно возрадовались, что им волен белый свет; бегают по саду — забавляются, всякою травкою любуются, как вдруг подхватило их буйным вихрем и унесло высоко-далеко — неведомо куда.
Мамки и няньки всполошилися, побежали к королю докладывать; король тотчас разослал во все стороны своих верных слуг: кто на след нападет, тому посулил большую награду пожаловать. Слуги ездили-ездили, ничего не проведали, с чем поехали — с тем и назад воротились.
Король созвал свой большой совет, стал у думных бояр спрашивать, не возьмется ли кто разыскать его дочерей? Кто это дело сделает, за того любую королевну замуж отдаст и богатым приданым на всю жизнь наделит. Раз спросил — бояре молчат, в другой — не отзываются, в третий — никто ни полслова! Залился король горючими слезами: «Видно, нет у меня ни друзей, ни заступников!» — и велел по всему государству клич кликать: не выищется ли кто на такое дело из простых людей?

А в то самое время жила-была в одной деревне бедная вдова, и было у нее трое сынов — сильномогучих богатырей; все они родились в одну ночь: старший с вечера, середний в полночь, а меньшой на ранней утренней зоре, и назвали их потому: Вечорка, Полуночка и Зорька.
Как дошел до них королевский клич, они тотчас взяли у матери благословение, собрались в путь и поехали в столичный град. Приехали к королю, поклонились ему низко и молвили: «Многолетно здравствуй, государь! Мы пришли к тебе не пир пировать, службу служить; позволь нам поехать, твоих королевен разыскать».
— «Исполать вам, добрые молодцы! Как вас по имени зовут?»
— «Мы — три брата родные: Зорька, Вечорка и Полуночка».
— «Чем же вас на дорогу пожаловать?»
— «Нам, государь, ничего не надобно; не оставь только нашей матушки, призри ее в бедности да в старости».
Король взял старуху, поместил во дворец и велел кормить ее и поить со своего стола, одевать-обувать из своих кладовых.

Отправились добрые молодцы в путь-дорогу; едут месяц, и другой, и третий, и заехали в широкую пустынную степь. За той степью дремучий лес, а у самого лесу стоит избушка; постучались в окошко — нет отзыва, вошли в двери — а в избушке нет никого. «Ну, братцы, останемся здесь на время, отдохнем с дороги». Разделись, помолились богу и легли спать.
Наутро меньшой брат Зорька говорит старшему брату Вечорке: «Мы двое на охоту пойдем, а ты оставайся дома да приготовь нам обедать». Старший брат согласился; возле той избушки был хлевец полон овец; вот он, долго не думая, взял что ни есть лучшего барана, зарезал, вычистил и зажарил к обеду. Приготовил все как надобно и лег на лавочку отдохнуть.

Вдруг застучало, загремело — отворилась дверь и вошел старичок сам с ноготок, борода с локоток, глянул сердито и закричал на Вечорку: «Как смел в моем доме хозяйничать, как смел моего барана зарезать?»
Отвечает Вечорка: «Прежде вырасти, а то тебя от земли не видать! Вот возьму щей ложку да хлеба крошку — все глаза заплесну!»
Старичок с ноготок еще пуще озлобился: «Я мал, да удал!» Схватил горбушку хлеба и давай его в голову бить, до полусмерти прибил, чуть-чуть живого оставил и бросил под лавку; потом съел зажаренного барана и ушел в лес.
Вечорка обвязал голову тряпицею, лежит да охает. Воротились братья, спрашивают: «Что с тобой подеялось?»
— «Эх, братцы, затопил я печку, да от великого жару разболелась у меня головушка — весь день как шальной провалялся, не мог ни варить, ни жарить!»

На другой день Зорька с Вечоркою на охоту пошли, а Полуночку дома оставили: пусть-де обед приготовит. Полуночка развел огонь, выбрал самого жирного барана, зарезал его, поставил в печь; управился и лег на лавку.
Вдруг застучало, загремело — вошел старичок сам с ноготок, борода с локоток и давай его бить-колотить; чуть-чуть совсем не ухлопал! Съел жареного барана и ушел в лес. Полуночка завязал платком голову, лежит под лавкою и охает. Воротились братья: «Что с тобой?» — спрашивает Зорька. «Угорел, братцы! Всю головушку разломило, и обеда вам не готовил».

На третий день старшие братья на охоту пошли, а Зорька дома остался; выбрал что ни есть лучшего барана, зарезал, вычистил и зажарил. Управился и лег на лавочку.
Вдруг застучало, загремело — идет во двор старичок сам с ноготок, борода с локоток, на голове целый стог сена тащит, а в руках большой чан воды несет; поставил чан с водою, раскидал сено по двору и принялся овец считать. Видит — опять не хватает одного барана, рассердился, побежал в избушку, бросился на Зорьку и крепко ударил его в голову. Зорька вскочил, ухватил старичка за длинную бороду и ну таскать вповолочку во все стороны; таскает да приговаривает: «Не узнав броду, не суйся в воду!»

Взмолился старичок сам с ноготок, борода с локоток: «Смилуйся, сильномогучий богатырь! Не предавай меня смерти, отпусти душу на покаяние».
Зорька вытащил его на двор, подвел к дубовому столбу и в тот столб забил ему бороду большим железным клином; после воротился в избу, сидит да братьев дожидается. Пришли братья с охоты и дивуются, что он цел-невредим. Зорька усмехается и говорит: «Пойдемте-ка, братцы, ведь я ваш угар поймал, к столбу привязал». Выходят на двор, смотрят — старичок с ноготок давно убежал, только половина бороды на столбе мотается; а где он бежал, тут кровь лилась.

По тому следу добрались братья до глубокого провала. Зорька пошел в лес, надрал лыков, свил веревку и велел спустить себя под землю. Вечорка и Полуночка спустили его под землю. Очутился он на том свете, отвязался от цепи и пошел куда глаза глядят.
Шел-шел — стоит медный дворец; он во дворец, встречает его младшая королевна — краше цвета алого, белей снегу белого, и ласково спрашивает: «Как зашел сюда, добрый молодец, по воле аль по неволе?»
— «Твой родитель послал вас, королевен, разыскивать».
Она тотчас посадила его за стол, накормила-напоила и дает ему пузырек с сильной водою: «Испей-ка этой водицы, у тебя силы прибавится». Зорька выпил тот пузырек и почуял в себе мощь великую. «Теперь, — думает, — хоть кого осилю!»

Тут поднялся буйный ветер, королевна испугалась: «Сейчас, — говорит, — мой змей прилетит!» — взяла его за руку и схоронила в другой комнате.
Прилетел трехглавый змей, ударился о сырую землю, обернулся молодцем и закричал: «А! Русским духом пахнет… кто у тебя в гостях?»
— «Кому у меня быть? Ты по Руси летал, там русского духу набрался — оттого и здесь тебе чудится».
Змей запросил есть и пить; королевна принесла ему разных кушаньев и напитков, а в те напитки подсыпала сонного зелья. Змей наелся-напился, стало его в сон бросать; он заставил королевну искать у себя в головах, лег к ней на колени и заснул крепким сном. Королевна вызвала Зорьку; тот вышел, размахнул мечом и отрубил змею все три головы; потом разложил костер, сжег змея поганого и пустил пепел по чистому полю.

«Теперь прощай, королевна! Пойду искать твоих сестер, а как найду — за тобой ворочусь», — сказал Зорька и пошел в дорогу; шел-шел — видит серебряный дворец, в том дворце жила середняя королевна. Зорька убил тут шестиглавого змея и пошел дальше.
Долго ли, коротко ли — добрался он до золотого дворца, в том дворце жила старшая королевна; он убил двенадцатиглавого змея и освободил ее от заключения. Королевна возрадовалась, стала домой собираться, вышла на широкий двор, махнула красным платочком — золотое царство в яичко скаталось; взяла то яичко, положила в карман и пошла с Зорькою-богатырем за своими сестрицами. Те то же самое сделали: скатали свои царства в яички, забрали с собой и отправились к провалу.

Вечорка и Полуночка вытащили своего брата и трех королевен на белый свет. Приезжают они все вместе в свое государство; королевны покатили в чистом поле своими яичками — и тотчас явились три царства: медное, серебряное и золотое.
Король так обрадовался, что и рассказать нельзя; тотчас же обвенчал Зорьку, Вечорку и Полуночку на своих дочерях, а по смерти сделал Зорьку своим наследником.

Вот сидит мужик-леший в железном столбе да в окошечко поглядывает, а тот столб в саду стоял. Вышел королевич с бабками, с мамками, с верными служанками погулять по́ саду; идёт мимо столба, а мужик-леший кричит ему:
— Королевское дитя! Выпусти меня; я тебе сам пригожусь.
— Да как же я тебя выпущу?
— А пойди к своей матери и скажи ей: «Матушка моя любезная, поищи у меня вшей в головке». Да головку-то положь к ней на колени; она станет у тебя в голове искать, а ты улучи минуту, вытащи ключ у ней из кармана, да меня и выпусти.
Королевич так и сделал; вытащил ключ из кармана у матери, прибежал в сад, сделал себе стрелку, положил на тугой лук и пустил её далеко-далеко, а сам кричит, чтоб мамки и няньки ловили стрелу. Мамки и няньки разбежалися, в это время королевич отпёр железный столб и высвободил мужика-лешего.

Пошёл мужик-леший рвать королевские ле́сы! Видит король, что звери больше не попадаются, осерчал и напустился на свою жену: зачем ключ давала, мужика-лешего выпускала? И созвал он бояр, генералов и думных людей, как они присудят: голову ли ей на плахе снять, али в ссылку сослать? Плохо пришлось королевичу — жаль родную мать, и признался он отцу, что это его вина: вот так-то и так-то всё дело было. Взгоревался король, что ему с сыном делать? Казнить нельзя; присудили: отпустить его на все на четыре стороны, на все ветры полуденные, на все вьюги зимние, на все вихри осенние; дали ему котомку и одного дядьку.

Вышел королевич с дядькою в чистое поле. Шли они близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли, и увидели колодезь. Говорит королевич дядьке:
— Ступай за водою!
— Нейду! — отвечает дядька.
Пошли дальше, шли-шли — опять колодезь.
— Ступай, принеси воды! Мне пить хочется, — просит дядьку королевский сын в другой раз.
— Нейду! — говорит дядька.
Вот ещё шли-шли — попадается третий колодезь, дядька опять нейдёт, и пошёл за водою сам королевич. Спустился в колодезь, а дядька захлопнул его крышкою и говорит:
— Не выпущу! Будь ты слугой, а я — королевичем.
Нечего делать, королевич согласился и дал ему в том расписку своей кровью; потом поменялись они платьями и отправились дальше.

Вот пришли они в иное государство; идут к царю во дворец — дядька впереди, а королевич позади. Стал дядька жить у того царя в гостях, и ест и пьёт с ним за единым столом. Говорит он ему:
— Ваше царское величество! Возьмите моего слугу хоть на кухню.
Взяли королевича на кухню, заставляют его дрова носить, кастрюли чистить. Немного прошло времени — выучился королевич готовить кушанье лучше царских поваров. Узнал про то государь, полюбил его и стал дарить золотом. Поварам показалось обидно, и стали они искать случая, как бы извести его.

Вот один раз сделал королевич пирог и поставил в печку, а повара добыли яду, взяли да и посыпали на пирог. Сел царь обедать; подают пирог, царь только было за нож взялся, как бежит главный повар:
— Ваше величество! Не извольте кушать.
И насказал на королевича много всякой напраслины. Царь не пожалел своей любимой собаки, отрезал кусок пирога и бросил наземь; собака съела да тут же издохла. Призвал государь королевича, закричал на него грозным голосом:
— Как ты смел с отравой пирог изготовить, сейчас велю тебя казнить лютою казнию!
— Знать не знаю, ведать не ведаю, ваше величество! — отвечает королевич. — Видно, поварам в обиду стало, что вы меня жалуете; нарочно меня под ответ подвели.
Царь его помиловал, велел конюхом быть.

Повёл королевич коней на водопой, а навстречу ему мужик-леший:
— Здорово, королевский сын! Пойдём ко мне в гости.
— Боюсь, кони разбегутся.
— Ничего, пойдём!
Изба тут же очутилась. У лешего-мужика три дочери; спрашивает он старшую:
— А что ты присудишь королевскому сыну за то, что из железного столба выпустил?
Дочь говорит:
— Дам ему скатерть-самобранку.
Вышел королевич от лешего-мужика с подарком, смотрит — кони все налицо; развернул скатерть — чего хочешь, того просишь: и питьё и еда!

На другой день гонит он царских коней на водопой, а мужик-леший опять навстречу:
— Пойдём ко мне в гости!
Привёл и спрашивает середнюю дочь:
— А ты что королевскому сыну присудишь?
— Я ему подарю зеркальце: что захочешь, всё в зеркальце увидишь!

На третий день опять попадается королевичу мужик-леший, ведёт к себе в гости и спрашивает меньшую дочь:
— А ты что королевскому сыну присудишь?
— Я ему подарю дудочку — только к губам приложи, сейчас явятся и музыканты и песельники.
Весело стало жить королевскому сыну: ест-пьёт хорошо, всё знает, всё ведает, музыка целый день гремит. Чего лучше? А кони-то, кони-то! Чудо, да и только: и сыты, и статны, и на́ ногу резвы.

Начал царь хвалиться своей любимой дочери, что послал ему господь славного конюха. А прекрасная царевна и сама давным-давно конюха заприметила: да как и не заметить красной де́вице добра мо́лодца! Любопытно стало царевне: отчего у нового конюха лошади и резвее и статнее, чем у всех других?
— Дай, — думает, — пойду в его горницу, посмотрю: как он, бедняжка, поживает?
А уж известно: чего баба захочет, то и сделает. Улучила время, когда королевич на водопой коней погнал, пришла в его горницу, а как глянула в зеркальце — тотчас всё смекнула и унесла с собой и скатерть-самобранку, и зеркальце, и дудочку.

В это время случилась у царя беда: наступил на его царство семиглавый Идолище, просит себе царевну в замужество.
— А если не выдадут, так и силой возьму! — сказал он и расставил своё войско — тьму-тьмущую.
Плохо пришлось царю: делает он клич по всему своему царству, сзывает князей и богатырей; кто из них победит Идолища семиглавого, тому обещает дать половину царства и вдобавок дочь в замужество. Вот собрались князья и богатыри, поехали сражаться против Идолища, отправился и дядька с царским войском. И наш конюх сел на кобылу сиву и потащился вслед за другими. Едет, а навстречу ему мужик-леший:
— Куда ты, королевский сын?
— Воевать.
— Да на кляче далеко не уедешь! А ещё конюх! Пойдём ко мне в гости.
Привёл в свою избу, налил ему стакан водки. Королевич выпил.
— Много ль в себе силы чувствуешь? — спрашивает мужик-леший.
— Да если б была палица в пятьдесят пудов, я б её вверх подбросил да свою голову подставил, а удара и не почуял бы!
Дал ему другой стакан выпить:
— А теперь много ли силы?
— Да если б была палица во сто пудов, я б её выше облаков подбросил.
Налил ему третий стакан:
— А теперь какова твоя сила?
— Да если бы утвердить столб от земли до неба, я бы всю вселенную повернул!
Мужик-леший нацедил водки из другого крану и подал королевичу; королевич выпил — и поубавилось у него силы кабы на седьмую часть.
После вывел его мужик-леший на крыльцо, свистнул молодецким посвистом: отколь ни взялся — вороной конь бежит, земля дрожит, из ноздрей пламя, из ушей дым столбом, из-под копыт искры сыплются. Прибежал к крыльцу и пал на коленки.
— Вот тебе конь!
Дал ему еще палицу-буявицу да плеть шёлковую.

Выехал королевич на своём вороном коне супротив рати неприятельской; смотрит, а дядька его на берёзу взлез, сидит да от страху трясётся. Королевич стегнул его плеткою раз-другой и полетел на вражее воинство; много народу мечом прирубил, ещё больше конём притоптал, самому Идолищу семь голов снёс. А царевна всё это видела; не утерпела, чтоб не посмотреть в зеркальце, кому она достанется. Тотчас выехала навстречу, спрашивает королевича:
— Чем себя поблагодарить велишь?
— Поцелуй меня, красна де́вица!
Царевна не устыдилася, прижала его к ретиву сердцу и громко-громко поцеловала, так что всё войско услышало.
Королевич ударил коня — и был таков! Вернулся домой и сидит в своей горенке, словно и на сражении не был, а дядька всем хвастает, всем рассказывает:
— Это я был, я Идолище победил!

Царь встретил его с большим почётом, сговорил за него свою дочь и задал великий пир. Только царевна не будь глупа — возьми да и скажись, что у ней головушка болит, ретивое щемит. Как быть, что делать наречённому зятю?
— Батюшка, — говорит он царю, — дай мне корабль, я поеду за лекарствами для своей невесты; да прикажи и конюху со мной ехать: я ведь больно к нему привык!
Царь послушался, дал ему корабль и конюха.

Вот они и поехали, близко ли, далеко ли отплыли — дядька приказал сшить куль, посадить в него конюха и пустить в воду. Царевна глянула в зеркальце, видит — беда! Села в коляску и поскорей к морю; а на берегу уж мужик-леший сидит да невод вяжет.
— Мужичок! Помоги моему горю; злой дядька королевича утопил.
— Изволь, красна де́вица! Вот и невод готов! Приложи-ка сама к нему белые ручки.
Вот царевна запустила невод в глубокое море, вытащила королевича и повезла с собою; а дома всё дочиста отцу рассказала.

Сейчас весёлым пирком, да и за свадебку; у царя ни мёд варить, ни вино курить — всего вдоволь! А дядька накупил разных снадобий и воротился назад: входит во дворец, а тут его и схватили. Взмолился он, да поздно: духом его на воротах расстреляли. Свадьба королевича была весёлая; все кабаки и трактиры на целую неделю были открыты для простого народа безденежно. И я там был, мёд-вино пил, по усам текло, а в рот не попало.

Вот донесли царю, что пойман этакий богатырь. Царь сейчас посылает:
— Кем он пойман?
Докладают ему, что пойман таким-то дураком. Тут сейчас царь приказывает:
— Приведите мне дурака!
Привели; царь спрашивает:
— Как же это, дурак, как бы его сюда перевезть?
Он ему говорит:
— А вот как надобно править: надобно двенадцать лошадей, да шестьдесят человек народу, да чугунные дроги — тогда можно положить Никанора-богатыря на дроги и привезть сюда.
Привезли богатыря к царю.
— Как же, дурак, — спрашивает царь, — куда же его посадить и чем закрепить, чтоб не ушел?
Дурак говорит:
— На двадцать аршин вели земли выкопать, той землей завали чугунные стены да накати накатники; крепко будет!
Завалили чугунные стены, накатили накатники, посадили туда Никанора-богатыря и поставили над ним полк солдат караульных. Дурак зацепил крюком, перервал лыки и развязал богатыря. Царь дурака наградил, домой отпустил.

Раз как-то гуляли царские дети по саду и пущали золотые стрелы, и попала стрела меньшого брата, Ивана-царевича, в окошечко Никанора-богатыря.
— Ах, Никанор-богатырь, отдай мою стрелку.
— Помоги мне, — говорит Никанор-богатырь, — прикажи хоть одну накатинку скатить — так отдам твою стрелку; пожалуй, еще три свои подарю!
Иван-царевич понатужился и сам снял одну накатину; Никанор-богатырь отдал ему золотую стрелку и говорит:
— Ну, Иван-царевич, будешь ты лакеем, пастухом и поваром, и опять будешь Иваном-царевичем.
Сейчас разломал Никанор-богатырь свою темницу, вылез оттуда и весь полк побил. Царь пришел, увидал и ужаснулся:
— Кем богатырь выпущен?
Тут валялись избитые, израненные: у того солдата рука оторвана, у того нога изломана; говорят они царю:
— Так и так, Иван-царевич выпустил.
Осердился царь, послал собирать с разных земель королей и принцев. Собрались короли и принцы; угостил их царь и стал с ними думать-гадать.
— Что мне, — говорит, — с сыном, Иваном-царевичем, делать? Ведь царских детей ни казнят, ни вешают.
Присоветовали ему: дать царевичу одного слугу, и пускай идет, куда сам знает!

Пошел Иван-царевич от своего отца; шел ни много, ни мало, и захотелось ему пить. Приходит к колодезю, глянул — далече вода, не достанешь, напиться нечем. Говорит он слуге своему:
— Ах, Ванька, как же быть?
— Ну, Иван-царевич, — говорит Ванька, — держи меня за ноги, я напьюся, а там и тебя напою; а то не достанешь — далече вода.
Сейчас это Ванька начал пить, напился, а там стал царевича держать. Иван-царевич напился:
— Ну, Ванька, вытаскивай меня!
Он ему отвечает:
— Нет же! Будь ты Ванька, а я буду Иван-царевич.
— Что ты, дурак, пустое болтаешь!
— Сам болтаешь! Коли не хочешь, утоплю в колодезе!
— Нет же! Лучше не топи; будь ты Иван-царевич, а я буду Ванька.
На том и поладили; приходят в большой град столичный, прямо в палаты царские; названый царевич идет впереди, кресты кладет не по-писаному, поклоны ведет не по-ученому, а настоящий царевич позади выступает, кресты кладет по-писаному, поклоны ведет по-ученому. Царь принимает их с охотою.
— Живите у меня, — говорит.

Сейчас Ванька-названник начал наговаривать:
— Ах, какой лакей у меня! Как хорошо скотину стережет! Если лошадей погонит, то у всякой лошади сделаются хвост золотой, грива золотая, по бокам часты звезды; а коров погонит, у всякой коровы сделаются рога золотые, хвост золотой, по бокам часты звезды.
Дал ему царь лошадей стеречь. Погнал Иван-царевич табун в чистое поле; все лошади от него разбежалися. Он сел и заплакал горько.
— Эх, Никанор-богатырь, что ты сделал надо мной! Как мне теперь быть?
Откуда ни взялся — является перед ним Никанор-богатырь.
— Что, — говорит, — тебе надобно, Иван-царевич?
Тот рассказал ему про свое горе.
— Ничего! Поедем-ка с тобой, соберем всех лошадей да погоним к моей меньшой сестре. Меньшая сестра все поделает, что тебе царь приказал.
Пригнали табун к меньшой сестре; она и впрямь все поделала, накормила-напоила гостей и домой проводила. Гонит Иван-царевич лошадей к царскому дворцу; у всякой лошади грива золотая, хвост золотой, по бокам звезды. Названник Ванька под окном сидит.
— Ах, каналья, сделал-таки, сделал! Хитер, — говорит, — мудер!

Ну, теперича приказывает ему царь коров гнать:
— Чтоб было то же сделано, а если не сделаешь — я тебя на воротах расстреляю!
Иван-царевич горько заплакал и погнал коров; целый день стерег.
— Ах, друг Никанор, явись передо мной!
Никанор-богатырь является; погнали к его середней сестре; она всем коровам поделала рожки золотые, хвосты золотые, по бокам — звезды; накормила гостей, напоила и домой проводила.
Гонит Иван-царевич коров, а Ванька-названник под окном сидит.
— Ах, — говорит, — хотел погубить, да нет: и это сделал!
Царь увидал:
— Вот так пастух! Вишь, каких лошадей да коров поставил — любо-дорого посмотреть!
Говорит ему Ванька:
— Он мне и кушанье хорошо готовит!
Царь сейчас отправил его в поварскую; пошел Иван-царевич к поварам под начало, а сам горько плачет.
— Господи! Я ничего не умею; это все на меня напраслину наговаривают.

Вот задумал царь отдать свою дочь за названника; а тут и пишет к нему трехглавый змей: «Если ты не отдашь своей дочери за меня, то я всю твою силу порублю и тебя самого в полон возьму».
Говорит царь своему нареченному зятю:
— Что же мне делать?
Ванька отвечает:
— Батенька, выставим силу; может быть, и наша возьмет!
Выставили силу, стали воевать. А Иван-царевич просится у поваров:
— Пустите меня, дяденьки, посмотреть сражение; я сроду не видал.
Те говорят:
— Ступай, посмотри!
Сейчас приходит он на чистое поле и говорит:
— Друг Никанор, явись передо мной.
Никанор-богатырь перед ним является.
— Что угодно тебе, Иван-царевич, то и буду делать.
Он спрашивает:
— Как же нам разогнать все это сражение, побить неприятелей? Сослужи-ка мне эту службу.
— Это службишка, а не служба!
Поехал Никанор-богатырь и разогнал силу неприятельскую, всех побил, порубал.

— Ну, теперь надо свадьбу играть! — говорит царь.
Вдруг пишет шестиглавый змей: «Если ты не отдашь своей дочери за меня, то всю силу твою порублю и тебя самого в полон возьму!»
— Ах, как же нам быть? — спрашивает царь.
Говорит Ванька:
— Нечего делать — надо силу выставлять; может быть, нам бог помогнёт!
Выставили против силы змеиной свою армию. Стал Иван-царевич проситься у поваров:
— Дяденьки, отпустите меня посмотреть.
— Ступай, да скорей назад приходи.
Он пошел на чистое поле:
— Ах, друг Никанор, явись передо мной!
Никанор-богатырь является:
— Что тебе угодно, все для тебя буду делать.
— Как бы нам порубить эту силу?
Отвечает Никанор-богатырь:
— Поеду и потружусь для тебя!
Пустился на рать-силу змеиную и побил ее всю дочиста.

— Ну, — говорит царь, — теперь нам можно и свадьбу играть: никакой помехи не будет!
Взялись за свадьбу, а тут двенадцатиглавый змей пишет: «Если не отдашь за меня своей дочери, то всю твою силу побью, тебя самого в полон возьму, а царство твое головней выжгу!»
Надобно опять выставлять армию. «Если станет змей побивать, — думает царь, — в ту же минуту отдам ему дочь добром, чтоб только царства не тронул».
Иван-царевич просится у поваров:
— Дяденьки, отпустите меня посмотреть.
— Ступай, да скорей назад приходи!
Вот приходит он на чистое поле, свистнул-гаркнул своим громким голосом:
— Друг Никанор, явись передо мной!
Никанор-богатырь является:
— Ну, брат Иван-царевич, вот когда служба-то нам пришла! Садись и ты на коня, и поедем: я впереди — на двенадцатиглавого змея, а ты позади — на всех его богатырей.
А у того змея было двенадцать подручных богатырей. Сел Иван-царевич на коня и вслед за Никанором-богатырем поехал на неприятеля; стали биться, рубиться, изводить силу змеиную.

На том бою ранили Ивана-царевича в руку; он повернул коня и прямо наехал на царскую карету. Царевна сняла с себя шаль, разорвала пополам и половинкой завязала ему руку. Иван-царевич опять ударил на змея и побил все его войско; после приехал в свое место, лег спать и заснул крепким, богатырским сном.
Во дворце свадьба готовится; хватились его повара:
— Куда, — говорят, — делся наш молодой повар?
Побежали искать и нашли сонного; стали будить — никак не разбудят, стали толкать — никак не растолкают. Один повар взял колотушку:
— Сейчас пришибу его, пускай пропадает!
Ударил его раз, другой; Иван-царевич проснулся.
— Ах, братцы, я проспал! — И просит: — Дяденьки, не сказывайте, что я так долго спал.
Те говорят:
— Пойдем, дурак, скорее, чтобы нас за тебя не ругали!
Привели его в поварскую и заставили кастрюли чистить.

Иван-царевич засучил рукава и принялся за работу. Увидала царевна у него половинку своей шали:
— Покажи-ка, Ванька! Где ты этот платок взял?
Тут он и признался:
— Не тот, — говорит, — названник — царевич, а я! — и рассказал ей все, как было.
Сейчас взяла царевна его за руку, повела к отцу:
— Вот мой нареченный жених, а не тот лакей!
Царь стал у него спрашивать:
— Как у вас дело было?
— Так и так, — говорит.
Царь перевенчал свою дочь за Ивана-царевича, а названника расказнил.
И я там был, мед-вино пил, по усам текло, во рту не было; подали белужины — остался не ужинавши.

Записано в Воронежской губ. и передано Н. И. Второвым, собирателем воронежского фольклора, Афанасьеву и Далю.

Поутру царь клич кличет: «Кто в третьем этаже мою дочь Милолику-царевну с разлету на коне поцелует, за того отдам ее замуж». Старшие братья сбираются смотреть, зовут с собой дурака: «Пойдем, дурак, с нами!» – «Нет, не хочу; я пойду в поле, возьму кузов да набью галок – и то собакам корм!» Вышел в чистое поле, припалил три конские волоса и закричал: «Сивка-бурка, вещая каурка, батюшкино благословение! Стань передо мной, как лист перед травой». Бежит сивка-бурка, вещая каурка, изо рту полымя пышет, из ушей дым столбом валит; стал конь перед ним, как лист перед травой. Дурак в левое ушко влез – напился-наелся; в правое влез – в цветно платье нарядился: сделался такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать. Сел верхом, рукой махнул, ногой толкнул и понесся; его конь бежит, земля дрожит; горы, долы хвостом застилает, пни, колоды промеж ног пускает. Через один этаж перескакал, через два – нет, и уехал назад.

Братья приходят домой, дурак на полатях лежит; говорят ему: «Ах, дурак! Что ты не пошел с нами? Какой там молодец приезжал – ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать!» – «Не я ли, дурак?» – «Да где тебе такого коня достать! Утри прежде под носом-то!»
На другое утро старшие братья сбираются к царю смотреть, зовут с собой дурака: «Пойдем, дурак, с нами; вчера приезжал хорош молодец, нынче еще лучше приедет!» – «Нет, не хочу; я пойду в поле, возьму кузов, набью галок и принесу – и то собакам корм!» Вышел в чистое поле, припалил конские волосы: «Сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мной, как лист перед травой». Сивка-бурка бежит, изо рту полымя пышет, из ушей дым столбом валит; стал конь перед ним, как лист перед травой. Дурак в левое ушко влез – напился-наелся; в правое влез – в цветно платье нарядился, сделался такой молодец – ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать. Сел верхом, рукой махнул, ногой толкнул, через два этажа перескакал, через третий – нет; воротился назад, пустил своего коня в зеленые заповедные луга, а сам пришел домой, лег на печи.

Братья приходят: «Ах, дурак, что ты не пошел с нами? Вчера приезжал хорош молодец, а нынче еще лучше; и где эта красота родилась?» – «Да не я ли, дурак, был?» – «Эх, дурак дурацкое и говорит! Где тебе этакой красоты достать, где тебе этакого коня взять? Знай на печи лежи…» – «Ну, не я, так авось завтра узнаете».
На третье утро сбираются умные братья к царю смотреть: «Пойдем, дурак, с нами; нынче он ее поцелует». – «Нет, не хочу; я в поле пойду, кузов возьму, набью галок, домой принесу – и то собакам корм!» Вышел в чистое поле, припалил конские волосы и закричал громким голосом: «Сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мной, как лист перед травой». Сивка-бурка бежит, изо рту полымя пышет, из ушей дым столбом валит; стал конь перед ним, как лист перед травой. Дурак в левое ушко влез – напился-наелся; в правое ушко влез – в цветно платье нарядился и сделался такой молодец – ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать. Сел верхом, рукой махнул, ногой толкнул, через все три этажа перескакал, царскую дочь в уста поцеловал, а она его золотым перстнем ударила в лоб.

Воротился дурак назад, пустил своего доброго коня в заповедные луга, а сам пришел домой, завязал голову платком, лег на полати. Братья приходят: «Ах, дурак! Те два раза молодцы приезжали, а нынче еще лучше; и где этакая красота родилась?» – «Да не я ли, дурак, был?» – «Ну, дурак, дурацкое и орет! Где тебе этакой красоты достать?» Дурак развязал платок, всю избу осветил. Спрашивают его братья: «Где ты этакой красоты доставал?» – «Где бы ни было, да достал! А вы всё не верили; вот вам и дурак!»

На другой день царь делает пир на весь православный мир, приказал сзывать во дворец и бояр, и князей, и простых людей, и богатых и нищих, и старых и малых: царевна-де станет выбирать своего нареченного жениха. Умные братья сбираются к царю на обед; дурак завязал голову тряпицею и говорит им: «Теперь хоть не зовите меня, я и сам пойду». Пришел дурак в царские чертоги и забился за печку. Вот царевна обносит всех вином, жениха выбирает, а царь за ней следом ходит. Всех обнесла, глянула за печку и увидала дурака; у него голова тряпицей завязана, по лицу слюни да сопли текут. Вывела его Милолика-царевна, утерла платком, поцеловала и говорит: «Государь батюшка! Вот мой суженый». Видит царь, что жених нашелся; хоть дурак, а делать нечего – царское слово закон! И сейчас же приказал обвенчать их. У царя известное дело – ни пиво варить, ни вино курить; живо свадьбу справили.

У того царя было два зятя, дурак стал третий. Один раз призывает он своих умных зятьев и говорит таково слово: «Зятья мои умные, зятья разумные! Сослужите мне службу, какую я вам велю: есть в степи уточка золотые перышки; нельзя ли ее достать мне?» Велел оседлать им добрых коней и ехать за уточкою. Дурак услыхал и стал просить: «А мне, батюшка, дай хоть водовозницу». Дал ему царь шелудивую лошаденку; он сел на нее верхом, к лошадиной голове задом, к лошадиному заду передом, взял хвост в зубы, погоняет ладонями по бедрам: «Но, но, собачье мясо!» Выехал в чистое поле, ухватил клячу за хвост, содрал с нее шкуру и закричал: «Эй, слетайтесь, галки, карги (ворона) и сороки! Вот вам батюшка корму прислал». Налетели галки, карги и сороки и съели все мясо, а дурак зовет сивку-бурку: «Стань передо мной, как лист перед травой».
Сивка-бурка бежит, изо рту полымя пышет, из ушей дым столбом валит; дурак влез в левое ушко – напился-наелся; в правое влез – в цветно платье нарядился и стал молодец. Добыл утку золотые перышки, раскинул шатер, сам в шатре сидит; а возле уточка ходит. Наехали на него умные зятья, спрашивают: «Кто, кто в шатре? Коли стар старичок – будь нам дедушка, коли средних лет – будь нам дядюшка». Отвечает дурак: «В вашу пору – братец вам». – «А что, братец, продаешь уточку золотые перышки?» – «Нет, она не продажная, а заветная». – «А сколько завету?» – «С правой руки по мизинцу». Отрезали по мизинцу с правой руки и отдали дураку; он в карман положил. Приехали зятья домой, полегли спать; царь с царицею ходят да слушают, что зятья говорят. Один говорит жене: «Тише, руку мне развередила». Другой говорит: «Ох, больно! Рука болит».

Поутру царь призывает к себе умных зятьев: «Зятья мои умные, зятья разумные! Сослужите мне службу, какую велю: ходит в степи свинка золотая щетинка с двенадцатью поросятами; достаньте мне ее». Приказал оседлать им добрых коней, а дураку опять дал шелудивую водовозницу. Дурак выехал в чистое поле, ухватил клячу за хвост, содрал шкуру: «Эй, слетайтесь, галки, карги и сороки! Вам царь корму прислал». Слетелись галки, карги и сороки и расклевали все мясо. Дурак вызвал сивку-бурку, вещую каурку, добыл свинку золотую щетинку с двенадцатью поросятами и раскинул шатер; сам в шатре сидит, свинка около ходит. Наехали умные зятья: «Кто, кто в шатре? Коли стар старичок – будь нам дедушка, коли средних лет – будь нам дядюшка». – «В вашу пору – братец вам». – «Это твоя свинка золотая щетинка?» – «Моя». – «Продай нам ее; что возьмешь?» – «Не продажная, а заветная». – «Сколько завету?» – «С ноги и по пальцу». Отрезали с ноги по пальцу, отдали дураку и взяли свинку золотую щетинку с двенадцатью поросятами.

Наутро призывает царь своих умных зятьев, приказывает им: «Зятья мои умные, зятья разумные! Сослужите мне службу, какую велю: ходит в степи кобыла золотогривая с двенадцатью жеребятами; нельзя ли достать ее?» – «Можно, батюшка!» Приказал царь оседлать им добрых коней, а дураку опять дал шелудивую водовозницу. Сел он к лошадиной голове задом, к лошадиному заду передом, взял в зубы хвост, ладонями погоняет; умные зятья над ним смеются. Выехал дурак в чистое поле, ухватил клячу за хвост, содрал шкуру: «Эй, слетайтесь, галки, карги и сороки! Вот вам батюшка корму прислал». Слетелись галки, карги и сороки и поклевали все мясо. Тут закричал дурак громким голосом: «Сивка-бурка, вещая каурка, батюшкино благословение! Стань передо мной, как лист перед травой».
Сивка-бурка бежит, изо рту полымя пышет, из ушей дым столбом валит. Дурак в левое ушко влез – напился-наелся; в правое влез – в цветно платье нарядился и стал молодец. «Надо, – говорит, – добыть кобылицу златогривую с двенадцатью жеребятами». Отвечает ему сивка-бурка, вещая каурка: «Прежние задачи были ребячьи, а это дело трудное! Возьми с собой три прута медных, три прута железных и три оловянных; станет за мною кобылица по горам, по долам гоняться, приустанет и упадет наземь; в то время не плошай, садись на нее и бей промеж ушей всеми девятью прутьями, пока на мелкие части изломаются: разве тогда покоришь ты кобылицу златогривую». Сказано – сделано; добыл дурак кобылицу златогривую с двенадцатью жеребятами и раскинул шатер; сам в шатре сидит, кобылица к столбу привязана. Наехали умные зятья, спрашивают: «Кто, кто в шатре? Коли стар старичок – будь нам дедушка, коли средних лет – будь нам дядюшка». – «В вашу пору молодец – братец вам». – «Что, братец, твоя кобыла к столбу привязана?» – «Моя». – «Продай нам». – «Не продажная, а заветная». – «А сколько завету?» – «Из спины по ремню». Вот умные зятья жались-жались и согласились; дурак вырезал у них по ремню из спины и положил в карман, а им отдал кобылицу с двенадцатью жеребятами.

На другой день сбирает царь пир пировать; все сошлись. Дурак вынул из кармана отрезанные пальцы и ремни и говорит: «Вот это – уточка золотые перышки, вот это свинка золотая щетинка, а вот это – кобылица золотогривая с двенадцатью жеребятами!» – «Что ты бредишь, дурак?» – спрашивает его царь, а он в ответ: «Государь батюшка, прикажи-ка умным зятьям перчатки с рук снять». Сняли они перчатки: на правых руках мизинцев нет. «Это я с них по пальцу взял за уточку золотые перышки», – говорит дурак; приложил отрезанные пальцы на старые места – они вдруг приросли и зажили. «Сними, батюшка, с умных зятьев сапоги». Сняли с них сапоги – и на ногах не хватает по пальцу. «Это я с них взял за свинку золотую щетинку с двенадцатью поросятами». Приложил к ногам отрезанные пальцы – вмиг приросли и зажили. «Батюшка, сними с них сорочки». Сняли сорочки, у обоих зятьев из спины по ремню вырезано. «Это я с них взял за кобылицу златогривую с двенадцатью жеребятами». Приложил те ремни на старые места – они приросли к спинам и зажили. «Теперь, – говорит дурак, – прикажи, батюшка, коляску заложить».

Заложили коляску, сели и поехали в чистое поле. Дурак прижег-припалил три конские волоса и крикнул громким голосом: «Сивка-бурка, вещая каурка, батюшкино благословение! Стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, изо рту полымя пышет, из ушей дым столбом валит, прибежал и стал как вкопанный. Дурак в левое ушко влез – напился-наелся; в правое влез – в цветно платье нарядился и сделался такой молодец – ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать! С того времени жил он со своей женою по-царски, ездил в коляске, пиры задавал; на тех пирах и я бывал, мед-вино пивал; сколько ни пил – только усы обмочил!

Записано П. И. Якушкиным, место записи неизвестно. Текст заимствован Афанасьевым из рукописного собрания П. В. Киреевского.

Случилось ему в одно время пойти на охоту раным-ранехонько, на самой заре; зашел он в темный, густой лес и видит: сидит на дереве горлица.
Федот навел ружье, прицелился, выпалил и перешиб птице крылышко; свалилась птица с дерева на сырую землю. Поднял ее стрелок, хочет оторвать голову да положить в сумку, — и возговорит ему горлица:
— Ах, стрелец-молодец, не срывай моей буйной головушки, не своди меня с белого света; лучше возьми меня живую, принеси в свой дом, посади на окошечко и смотри: как только найдет на меня дремота, в ту самую пору ударь меня правой рукою наотмашь и добудешь себе великое счастье!
Крепко удивился стрелок. «Что такое? — думает. — С виду совсем птица, а говорит человеческим голосом! Прежде со мной такого случая никогда не бывало…»

Принес птицу домой, посадил на окошечко, а сам стоит-дожидается. Прошло немного времени, горлица положила свою головку под крылышко и задремала; стрелок поднял правую руку, ударил ее наотмашь легохонько — пала горлица наземь и сделалась душой-девицей, да такою прекрасною, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать. Другой подобной красавицы во всем свете не бывало! Говорит она добру молодцу — королевскому стрельцу:
— Умел ты меня достать, умей и жить со мной; ты мне будешь наречённый муж, а я тебе богоданная жена!
На том они и поладили; женился Федот и живет себе — с молодой женой потешается, а службы не забывает: каждое утро ни свет ни заря возьмет свое ружье, пойдет в лес, настреляет разной дичи и отнесет на королевскую кухню.

Видит жена, что от той охоты весь он измаялся, и говорит ему:
— Послушай, друг, мне тебя жалко: каждый божий день ты беспокоишься, бродишь по лесам да по болотам, всегда мокрехонек домой возвращаешься, а пользы нам нет никакой. Это что за ремесло! Вот я так знаю такое, что без барышей не останешься. Добудь-ка рублей сотню-другую — все дело поправим!
Просился Федот по товарищам: у кого рубль, у кого два занял и собрал как раз двести рублей. Принес жене.
— Ну, — говорит она, — купи теперь на все эти деньги разного шелку!
Стрелец купил на двести рублей разного шелку. Она взяла и сказывает:
— Не тужи, молись богу да ложись спать: утро вечера мудренее!

Муж заснул, а жена вышла на крылечко, развернула свою волшебную книгу — и тотчас явились перед ней два неведомых молодца:
— Что угодно — приказывай!
— Возьмите вот этот шелк и за единый час сделайте мне ковер, да такой чудный, какого в целом свете не видывали, а на ковре бы все королевство было вышито — и с городами, и с деревнями, и с реками, и с озерами!
Принялись они за работу и не только в час, а в десять минут изготовили ковер — всем на диво; отдали его стрельцовой жене и вмиг исчезли, словно их не было.

Наутро отдает она ковер мужу.
— На, — говорит, — понеси на гостиный двор и продай купцам, да смотри: своей цены не запрашивай, а что дадут, то и бери!
Федот взял ковер, развернул, повесил на руку и пошел по гостиным рядам. Увидал один купец, подбежал и спрашивает:
— Послушай, почтенный! Продаешь, что ли?
— Продаю.
— А что стоит?
— Ты торговый человек, ты и цену уставляй!
Вот купец думал-думал, не может оценить ковра — да и только! Подскочил другой купец, за ним третий, четвертый, и собралась их толпа великая, смотрят на ковер, дивуются, а оценить не могут.

В то время проезжал мимо гостиных рядов дворцовый комендант, усмотрел толпу, и захотелось ему разузнать: про что толкует купечество? Вылез из коляски, подошел и говорит:
— Здравствуйте, купцы-торговцы, заморские гости; о чем речь у вас?
— Так и так, ковра оценить не можем!
Комендант посмотрел на ковер и сам дался диву.
— Послушай, стрелец, — говорит он, — скажи мне по правде по истинной, откуда добыл ты такой славный ковер?
— Моя жена вышила.
— Сколько ж тебе дать за него?
— Я и сам цены не ведаю; жена наказала не торговаться, а сколько дадут — то и наше!
— Ну, вот тебе десять тысяч!

Стрелец взял деньги и отдал ковер; а комендант этот всегда при короле находился — и пил и ел за его столом; вот он поехал к королю обедать и ковер повез:
— Не угодно ль вашему величеству посмотреть, какую славную вещь купил сегодня я?
Король взглянул — все свое царство словно на ладони увидел, так и ахнул:
— Вот это ковер! В жизнь мою такой хитрости не видывал. Ну, комендант, что хочешь, а ковра тебе не отдам!
Сейчас же вынул король двадцать пять тысяч и отдал ему из рук в руки, а ковер во дворце повесил.
«Ничего, — думает комендант, — я себе другой, еще лучше закажу».

Тут же поскакал к стрельцу, разыскал его избушку, входит в светлицу и, как только увидал стрельцову жену, в ту же минуту и себя и свое дело позабыл, сам не ведает, зачем приехал: перед ним такая красавица, что век бы очей не отвел, все бы смотрел да смотрел! Глядит он на чужую жену, а в голове дума за думой: «Где это видано, где это слыхано, чтобы простой солдат да таким сокровищем владел? Я хоть и при самом короле служу и генеральский чин у меня, а такой красоты нигде не видывал!»
Насилу комендант опомнился, нехотя домой убрался. С той поры, с того времени сам не свой сделался: и во сне и наяву только и думает что о прекрасной стрельчихе: и ест — не заест, и пьет — не запьет, все она представляется!

Заприметил король и стал его выспрашивать:
— Что с тобой подеялось? Аль кручина какая?
— Ах, ваше величество! Видел я у стрельца жену — такой красоты во всем свете нет; все об ней думаю, и не заесть и не запить, никаким снадобьем не заворожить!
Пришла и королю охота самому полюбоваться, приказал заложить коляску и поехал в стрелецкую слободу. Входит в светлицу, видит — красота невообразимая! Кто ни взглянет — старик ли, молодой ли — всяк без ума влюбится. Защемила его зазноба сердечная: «Чего, — думает про себя, — хожу я холост, не женат? Вот бы мне жениться на этой красавице; зачем ей быть стрельчихою? Ей на роду написано быть королевою!»

Воротился король во дворец и говорит коменданту:
— Слушай! Сумел ты показать мне стрельцову жену — красоту невообразимую, теперь сумей извести ее мужа. Я сам на ней хочу жениться… А не изведешь, пеняй на себя: хоть ты и верный мой слуга, а быть тебе на виселице!
Пошел комендант, пуще прежнего запечалился: как стрельца порешить — не придумает. Идет он пустырями, закоулками, а навстречу ему Баба Яга:
— Стой, королевский слуга! Я все твои думки ведаю; хочешь, пособлю твоему горю неминучему?
— Пособи, бабушка! Что хочешь, заплачу!
— Сказан тебе королевский указ, чтобы извел ты Федота-стрельца. Это дело бы неважное: сам-то он прост, да жена у него больно хитра! Ну, да мы загадаем такую загадку, что не скоро справится. Воротись к королю и скажи: за тридевять земель, в тридесятом царстве есть остров, на том острове ходит олень — золотые рога. Пусть король наберет полсотню матросов — самых негодных, горьких пьяниц, и велит изготовить к походу старый, гнилой корабль, что тридцать лет в отставке числится, и на том корабле пусть пошлет Федота-стрельца добывать оленя — золотые рога. Чтоб добраться до острова, надо плыть ни много ни мало — три года, да назад с острова — три года, итого шесть лет. Вот корабль выступит в море, месяц прослужит, а там и потонет: и стрелец и матросы — все на дно пойдут!

Комендант выслушал эти речи, поблагодарил Бабу Ягу за науку, наградил ее золотом и бегом к королю.
— Ваше величество! — говорит. — Так и так — можно наверняка стрельца извести!
Король согласился и тотчас отдал приказ по флоту: изготовить к походу старый, гнилой корабль, нагрузить его провизией на шесть лет и посадить на него пятьдесят матросов — самых распутных и горьких пьяниц. Побежали гонцы по всем кабакам, по трактирам, набрали таких матросов, что поглядеть любо-дорого: у кого глаз подбит, у кого нос сворочен набок. Как скоро доложили королю, что корабль готов, он в ту же минуту потребовал к себе стрельца:
— Ну, Федот, ты у меня молодец, первый в команде стрелец; сослужи-ка мне службу: поезжай за тридевять земель, в тридесятое царство — там есть остров, на том острове ходит олень — золотые рога; поймай его живого и привези сюда!
Стрелец задумался, не знает, что и отвечать ему.
— Думай не думай, — сказал король, — а коли не сделаешь дела, то вот мой меч — твоя голова с плеч!

Федот повернулся налево кругом и пошел из дворца; вечером приходит домой крепко печальный, не хочет и слова вымолвить. Спрашивает его жена:
— О чем, милый, закручинился? Аль невзгода какая?
Он рассказала ей все сполна.
— Так ты об этом печалишься? Есть о чем! Это службышка, не служба. Молись-ка богу да ложись спать: утро вечера мудренее — все будет сделано!
Стрелец лег и заснул, а жена его развернула волшебную книгу — и вдруг явились перед ней два неведомых молодца:
— Что угодно, что надобно?
— Ступайте вы за тридевять земель, в тридесятое царство — на остров, поймайте оленя — золотые рога и доставьте сюда!
— Слушаем! К свету все будет исполнено!
Вихрем понеслись они на тот остров, схватили оленя — золотые рога и принесли его прямо к стрельцу на двор; за час до рассвета все дело покончили и скрылись, словно их и не было.

Стрельчиха-красавица разбудила своего мужа пораньше и говорит ему:
— Поди посмотри: олень — золотые рога на твоем дворе гуляет. Бери его на корабль с собою, пять суток вперед плыви, на шестые назад поворачивай.
Стрелец посадил оленя в глухую, закрытую клетку и отвез на корабль.
— Тут что? — спрашивают матросы.
— Разные припасы и снадобья: путь долгий, мало ли что понадобится!

Настало время кораблю отчаливать от пристани; много народу пришло пловцов проводить, пришел и сам король; попрощался с Федотом и поставил его над всеми матросами за старшего.
Пятые сутки плывет корабль по морю, берегов давно не видать. Федот-стрелец приказал выкатить на палубу бочку вина в сорок ведер и говорит матросам:
— Пейте, братцы, не жалейте!
А они тому и рады, бросились к бочке и давай вино тянуть, да так натянулись, что тут же возле бочки попадали и заснули крепким сном. Стрелец взялся за руль, поворотил корабль к берегу и поплыл назад, а чтоб матросы про то не сведали — знай с утра до вечера вином их поит.

На одиннадцатые сутки привалил корабль к пристани, выкинул флаг и стал палить из пушек. Король услыхал пальбу и сейчас же на пристань — что там такое? Увидал стрельца, разгневался и накинулся на него со всей жестокостью:
— Как ты смел до сроку назад воротиться?
— А куда ж мне деваться, ваше величество? Пожалуй, иной дурак десять лет в морях проплавает да путного ничего не сделает, а мы вместо шести лет всего-навсего десять суток проездили, да свое дело справили: не угодно ли взглянуть на оленя — золотые рога?
Тотчас сняли с корабля клетку, выпустили златорогого оленя; король видит, что стрелец прав, ничего с него не возьмешь, и позволил ему домой идти, а матросам, которые с ним ездили, дал свободу на целые шесть лет: никто не смей их и на службу спрашивать — по тому самому, что они уж эти годы отслужили.

На другой день призвал король коменданта, напустился на него с угрозами.
— Что ты, — говорит, — али шутки со мной шутишь? Видно, тебе голова твоя не дорога! Как знаешь, а найди случай, чтоб можно было Федота-стрельца злой смерти предать!
— Ваше королевское величество! Позвольте подумать, авось можно исправиться.
Пошел комендант пустырями да закоулками, навстречу ему Баба Яга:
— Стой, королевский слуга! Я твои думки ведаю; хочешь, пособлю твоему горю?
— Пособи, бабушка! Ведь стрелец вернулся и привез оленя — золотые рога!
— Ох, уж слышала! Сам-то он простой человек, извести его нетрудно бы — все равно что щепоть табаку понюхать! Да жена у него больно хитра… Ну, да мы загадаем ей иную загадку, с которой не так скоро справится. Ступай к королю и скажи: пусть пошлет он стрельца туда — не знаю куда, принести то — не знаю что. Уж этой задачи он во веки веков не выполнит: или совсем без вести пропадет, или с пустыми руками назад придет!

Комендант наградил Бабу Ягу золотом и побежал к королю; король выслушал и велел стрельца позвать:
— Ну, Федот! Ты у меня молодец, первый в команде стрелец. Сослужил ты мне одну службу: достал оленя — золотые рога, сослужи и другую: поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что! Да помни: коли не принесешь, то вот мой меч — твоя голова с плеч!
Стрелец повернулся налево кругом и пошел из дворца; приходит домой печальный, задумчивый. Спрашивает его жена:
— Что, милый, кручинишься? Аль еще невзгода какая?
— Эх, — говорит, — одну беду с шеи свалил, а другая навалилась: посылает меня король туда — не знаю куда, велел принести то — не знаю что… Через твою красу все напасти несу!
— Да, это служба немалая! Чтоб туда добраться, надо девять лет идти да назад девять — итого восемнадцать лет, а будет ли толк с того, бог ведает!
— Что же делать, как же быть?
— Молись богу да ложись спать: утро вечера мудренее! Завтра все узнаешь.

Стрелец лег спать, а жена его дождалась ночи, развернула волшебную книгу — и тотчас явились перед ней два молодца:
— Что угодно, что надобно?
— Не ведаете ли, как ухитриться да пойти туда — не знаю куда, принести то — не знаю что?
— Нет, не ведаем!
Она закрыла книгу, и молодцы исчезли с глаз. Поутру будит стрельчиха своего мужа:
— Ступай к королю, проси золотой казны на дорогу — ведь тебе восемнадцать лет странствовать, а получишь деньги, заходи со мной проститься!

Стрелец побывал у короля, получил из казначейства целый мешок золота и приходит с женой прощаться. Она подает ему полотенце и мячик:
— Когда выйдешь из города, брось этот мячик перед собою: куда он покатится — туда и ты ступай. Да вот тебе мое рукоделье: где бы ты ни был, а как станешь умываться — всегда утирай лицо этим полотенцем.
Попрощался стрелец со своей женой и товарищами, поклонился на все четыре стороны и пошел за заставу. Бросил мячик перед собою — мячик катится да катится, а он за ним следом идет.

Прошло с месяц времени, призывает король коменданта и говорит ему:
— Стрелец отправился на восемнадцать лет по белу свету таскаться, и по всему видно, что не быть ему живому. Ведь восемнадцать лет — не две недели, мало ли что в дороге случится! Денег у него много — пожалуй, разбойники нападут, ограбят да злой смерти предадут. Кажется, можно теперь за его жену свататься. Возьми-ка ты мою коляску, поезжай в стрелецкую слободку и привези ее во дворец!
Комендант поехал в стрелецкую слободку, приехал к стрельчихе-красавице, вошел в избу и говорит:
— Здравствуй, умница; король приказал тебя во дворец представить!
Приезжает она во дворец; король встречает ее с радостью, ведет в палаты раззолоченные и говорит таково слово:
— Хочешь ли быть королевою? Я тебя замуж возьму.
— Где же это видано, где же это слыхано: от живого мужа жену отбивать! Каков ни на есть, хоть простой стрелец, а мне он законный муж!
— Не пойдешь охотою, возьму силою!
Красавица усмехнулась, ударилась об пол, обернулась горлицей и улетела в окно.

Много царств и земель прошел стрелец, а мячик все катится. Где река встретится, там мячик мостом перебросится, где стрельцу отдохнуть захочется, там мячик пуховой постелью раскинется. Долго ли, коротко ли — скоро сказка сказывается, не скоро дело делается — приходит стрелец к большому, великолепному дворцу; мячик докатился до ворот и пропал.
Вот стрелец подумал-подумал: «Дай пойду прямо!» — и вошел по лестнице в покои. Встречают его три девицы неописанной красоты:
— Откуда и зачем, добрый человек, пожаловал?
— Ах, красные девицы, не дали мне от дальнего похода отдохнуть да начали спрашивать! Вы бы прежде меня накормили-напоили, отдохнуть положили да тогда бы и вестей спрашивали!
Они тотчас собрали на стол, посадили его, накормили-напоили и спать уложили.

Стрелец выспался, встает с мягкой постели, а красные девицы уже несут к нему умывальницу и шитое полотенце. Он умылся ключевой водой, а полотенца не принимает.
— У меня, — говорит, — свое полотенце: есть чем лицо утереть!
Вынул полотенце и стал утираться. Спрашивают его красные девицы:
— Добрый человек! Скажи, откуда достал ты это полотенце?
— Мне его жена дала!
— Стало быть, ты женат на нашей родной сестрице!
Кликнули мать-старушку, та как глянула на полотенце, в ту ж минуту признала:
— Это моей дочки рукоделье!
Начала у гостя расспрашивать-разведывать. Он рассказал ей, как женился на ее дочери и как царь послал его туда — не знаю куда, принести то — не знаю что.
— Ах, зятюшка! Ведь про это диво даже я не слыхивала! Постой-ка, авось мои слуги ведают!

Вышла старуха на крыльцо, крикнула громким голосом, и вдруг — откуда только взялись! — набежали всякие звери, налетели всякие птицы.
— Гой еси, звери лесные и птицы воздушные! Вы, звери, везде рыскаете, вы, птицы, всюду летаете: не слыхали ль, как дойти туда — не знаю куда, принести то — не знаю что?
Все звери и птицы в один голос отвечали:
— Нет, мы про то не слыхивали!
Отпустила их старуха по своим местам — по трущобам, по лесам, по рощам, воротилась в горницу, достала свою волшебную книгу, развернула ее — и тотчас явились к ней два великана:
— Что угодно, что надобно?
— А вот что, слуги мои верные! Понесите меня вместе с зятем на окиян-море широкое и станьте как раз на середине — на самой пучине!

Тотчас подхватили они стрельца со старухою, понесли их, словно вихри буйные, на окиян-море широкое и стали на середине — на самой пучине: сами как столбы стоят, а стрельца со старухою на руках держат. Крикнула старуха громким голосом, и приплыли к ней все гады и рыбы морские: так и кишат — из-за них синя моря не видно!
— Гой есте, гады и рыбы морские! Вы везде плаваете, у всех островов бываете: не слыхали ль, как дойти туда — не знаю куда, принести то — не знаю что?
Все гады и рыбы в один голос отвечали:
— Нет! Мы про то не слыхивали!
Вдруг протеснилась вперед старая колченогая лягушка, которая уж лет тридцать как в отставке жила, и говорит:
— Ква-ква! Я знаю, где этакое диво найти!
— Ну, милая, тебя-то мне и надобно! — сказала старуха, взяла лягушку и велела великанам себя и зятя домой отнести.

Мигом очутились они во дворце. Стала старуха лягушку допытывать:
— Как и какою дорогою моему зятю идти?
Отвечает лягушка:
— Это место на краю света — далеко-далеко! Я бы сама его проводила, да уж больно стара, еле ноги волочу — мне туда в пятьдесят лет не допрыгать!
Старуха принесла большую банку, налила свежим молоком, посадила в нее лягушку и дает зятю.
— Неси, — говорит, — эту банку в руках, а лягушка пусть тебе дорогу показывает!
Стрелец взял банку с лягушкою, попрощался со старухой и ее дочками и отправился в путь. Он идет, а лягушка ему дорогу показывает.

Близко ли, далёко ли, долго ли, коротко ли — приходит к огненной реке; за тою рекой высокая гора стоит, в той горе дверь видна.
— Ква-ква! — говорит лягушка. — Выпусти меня из банки, надо нам через реку переправиться.
Стрелец вынул ее из банки и пустил наземь.
— Ну, добрый молодец, садись на меня, да не жалей — небось не задавишь!
Стрелец сел на лягушку и прижал ее к земле; начала лягушка дуться: дулась, дулась и сделалась такая большая, словно стог сенной. У стрельца только и на уме, как бы не свалиться: «Коли свалюсь, до смерти ушибусь!»
Лягушка надулась да как прыгнет — перепрыгнула через огненную реку и сделалась опять маленькою.
— Теперь, добрый молодец, ступай в эту дверь, а я тебя здесь подожду; войдешь ты в пещеру и хорошенько спрячься. Спустя некое время придут туда два старца; слушай, что они будут говорить и делать, а после, как они уйдут, и сам то ж говори и делай!

Стрелец подошел к горе, отворил дверь — в пещере так темно, хоть глаза выколи; полез на карачках и стал руками щупать; нащупал пустой шкаф, сел в него и закрылся. Вот немного погодя приходят два старца и говорят:
— Эй, Шмат-разум! Покорми-ка нас.
В ту же минуту — откуда что взялось! — зажглись люстры, загремели тарелки и блюда, и явились на столе разные вина и кушанья. Старики напились, наелись и приказывают:
— Эй, Шмат-разум! Убери все.
Вдруг ничего не стало — ни стола, ни вин, ни кушаньев, и люстры все погасли.

Слышит стрелец, что два старца ушли, вылез из шкафа и крикнул:
— Эй, Шмат-разум!
— Что угодно?
— Покорми меня!
Опять явились и люстры зажженные, и стол накрытый, и всякие напитки и кушанья. Стрелец сел за стол и говорит:
— Эй, Шмат-разум! Садись, брат, со мною: станем есть-пить вместе, а то одному мне скучно!
Отвечает невидимый голос:
— Ах, добрый человек! Откуда тебя бог принес? Скоро тридцать лет, как я двум старцам верой-правдой служу, а за все это время они ни разу меня с собой за стол не сажали.
Смотрит стрелец и удивляется: никого не видать, а кушанья с тарелок словно кто метелочкой подметает, а бутылки с вином сами подымаются, сами в рюмки наливаются, глядь — уж и пусты!

Вот стрелец наелся-напился и говорит:
— Послушай, Шмат-разум! Хочешь мне служить? У меня житье хорошее.
— Отчего не хотеть! Мне давно надоело здесь, а ты, вижу, человек добрый.
— Ну, прибирай все да пойдем со мною!
Вышел стрелец из пещеры, оглянулся назад — нет никого.
— Шмат-разум! Ты здесь?
— Здесь! Не бойся, я от тебя не отстану!
— Ладно! — сказал стрелец и сел на лягушку.
Лягушка надулась и перепрыгнула через огненную реку; он посадил ее в банку и отправился в обратный путь.

Пришел к теще и заставил своего нового слугу хорошенько угостить старуху и ее дочек. Шмат-разум так их употчевал, что старуха с радости чуть плясать не пошла, а лягушке за ее верную службу назначила по три банки молока в день давать. Стрелец распрощался с тещею и пустился домой.

Шел, шел и сильно уморился — прибились его ноги скорые, опустились руки белые.
— Эх, — говорит, — Шмат-разум! Если б ты ведал, как я устал: просто ноги отнимаются!
— Что же ты мне давно не скажешь? Я б тебя живо на место доставил.
Тотчас подхватило стрельца буйным вихрем и понесло по воздуху так шибко, что с головы шапка свалилась.
— Эй, Шмат-разум! Постой на минутку, моя шапка свалилась!
— Поздно, сударь, хватился! Твоя шапка теперь за пять тысяч верст позади!
Города и деревни, реки и леса так и мелькают перед глазами.

Вот летит стрелец над глубоким морем, и говорит ему Шмат-разум:
— Хочешь — я на этом море золотую беседку сделаю? Можно будет отдохнуть, да и счастье добыть.
— А ну, сделай! — сказал стрелец и стал опускаться на море.
Где за минуту только волны подымались — там появился островок, на островке — золотая беседка. Говорит стрельцу Шмат-разум:
— Садись в беседку, отдыхай, на море поглядывай: будут плыть мимо три купеческих корабля и пристанут к острову; ты зазови купцов, угости-употчевай и променяй меня на три диковинки, что купцы с собой везут. В свое время я к тебе назад вернусь!

Смотрит стрелец — с западной стороны три корабля плывут; увидали корабельщики остров и золотую беседку.
— Что за чудо! — говорят. — Сколько раз мы тут плавали, кроме воды, ничего не было, а тут — на поди! — золотая беседка явилась. Пристанемте, братцы, к берегу, поглядим-полюбуемся!
Тотчас остановили корабельный ход и бросили якоря; три купца-хозяина сели в легкую лодочку и поехали на остров.
— Здравствуй, добрый человек!
— Здравствуйте, купцы чужеземные! Милости просим ко мне, погуляйте, повеселитесь, роздых возьмите: нарочно для заезжих гостей и беседка выстроена!

Купцы вошли в беседку, сели на скамеечку.
— Эй, Шмат-разум! — закричал стрелец. — Дай-ка нам попить-поесть!
Явился стол, на столе вина и кушанья, чего душа захочет — все мигом исполнено! Купцы только ахают.
— Давай, — говорят, — меняться! Ты нам своего слугу отдай, а у нас возьми за то любую диковинку.
— А какие у вас диковинки?
— Посмотри — увидишь!
Один купец вынул из кармана маленький ящичек, только открыл его — тотчас по всему острову славный сад раскинулся: и с цветами и с дорожками, а закрыл ящичек — и сад пропал.
Другой купец вынул из-под полы топор и начал тяпать: тяп да ляп — вышел корабль! Тяп да ляп — еще корабль! Сто раз тяпнул — сто кораблей сделал: с парусами, с пушками и с матросами; корабли плывут, пушки палят, от купца приказы спрашивают… Натешился он, спрятал свой топор — и корабли с глаз исчезли, словно их и не было!
Третий купец достал рог, затрубил в один конец — тотчас войско явилось: пехота и конница, с ружьями, с пушками, со знаменами; от всех полков посылают к купцу рапорты, а он отдает им приказы; войска идут, музыка гремит, знамена развеваются… Натешился купец, взял трубу, затрубил с другого конца — и нет ничего, куда вся сила девалася!

— Хороши ваши диковинки, да мне непригодны! — сказал стрелец. — Войска да корабли — дело царское, а я простой солдат. Коли хотите со мной поменяться, так отдайте мне за одного слугу-невидимку все три диковинки!
— Не много ли будет?
— Ну, как знаете, а я иначе меняться не стану!
Купцы подумали про себя: «На что нам этот сад, эти полки и военные корабли? Лучше поменяться — по крайней мере, без всякой заботы будем сыты и пьяны». Отдали стрельцу свои диковинки и говорят:
— Эй, Шмат-разум! Мы тебя берем с собою, будешь ли нам служить верой-правдою?
— Отчего не служить? Мне все равно у кого жить.
Воротились купцы на свои корабли и давай всех корабельщиков поить-угощать:
— Ну-ка, Шмат-разум, поворачивайся!

Наелись, напились и заснули крепким сном. А стрелец сидит в золотой беседке, призадумался и говорит:
— Эх, жалко! Где-то теперь мой верный слуга Шмат-разум?
— Я здесь, господин!
Стрелец обрадовался:
— Не пора ли нам домой?
Только сказал, как вдруг подхватило его буйным вихрем и понесло по воздуху.
А купцы проснулись, и захотелось им попить-поесть:
— Эй, Шмат-разум, дай-ка нам попить-поесть!
Никто не отзывается, никто не прислуживает. Сколько ни кричали, сколько ни приказывали — нет ни на грош толку.
— Ну, господа! Надул нас этот маклак. Теперь черт его найдет! И остров пропал, и золотая беседка сгинула!
Погоревали-погоревали купцы, подняли паруса и отправились, куда им было надобно.

Быстро прилетел стрелец в свое государство и опустился возле синего моря на пустом месте.
— Эй, Шмат-разум! Нельзя ли здесь дворец выстроить?
— Отчего нельзя! Сейчас готов будет!
Вмиг дворец поспел, да такой славный, что и сказать нельзя: вдвое лучше королевского! Стрелец открыл ящичек — и кругом дворца сад явился с редкими деревьями и цветами.
Вот сидит стрелец у открытого окна да на свой сад любуется; вдруг влетела в окно горлица, ударилась оземь и оборотилась его молодою женою. Обнялись они, поздоровались, стали друг друга расспрашивать, друг другу рассказывать. Говорит стрельцу жена:
— С той самой поры, как ты из дому ушел, я все время по лесам да по рощам сирой горлинкой летала!

На другой день поутру вышел король на балкон, глянул на сине море и видит: на самом берегу стоит новый дворец, а кругом дворца зеленый сад.
— Какой это невежа вздумал без спросу на моей земле строиться?
Побежали гонцы, разведали и докладывают, что дворец тот стрельцом поставлен, и живет во дворце он сам, и жена при нем. Король еще пуще разгневался, приказал собрать войско и идти на взморье, сад дотла разорить, дворец на мелкие части разбить, а самого стрельца и его жену лютой смерти предать.

Усмотрел стрелец, что идет на него сильное войско королевское, схватил поскорей топор: тяп да ляп — вышел корабль! Сто раз тяпнул — сто кораблей сделал. Потом вынул рог, затрубил раз — повалила пехота, затрубил в другой — повалила конница. Бегут к нему начальники из полков, с кораблей и ждут приказа. Приказал стрелец начинать сражение; тотчас заиграла музыка, ударили в барабаны, полки двинулись, пехота ломит королевских солдат, конница догоняет, в плен забирает, а с кораблей по столичному городу так и жарят из пушек! Король видит, что его армия бежит, бросился было сам войско останавливать — да куда! Не прошло и полчаса, как его самого убили.

Когда закончилось сражение, собрался народ и стал стрельца просить, чтобы взял он в свои руки все государство. Он на то согласился и сделался королем, а жена его королевою.

Скучно стало Илье дома, пошел он в лес силу пробовать. Стал деревья вырывать - народ ахнул! Вернулись родители, видят: весь лес будто бурей повален. "Да это наш Илюша!" - говорит мать. "Не может быть!" - отвечает отец. Но подошли ближе - и правда: их сын, который 18 лет не ходил, теперь дубы как тростинки ломает!
Прослышал царь про богатыря, позвал его к себе. "Можешь ли мой дворец поднять?" - спрашивает. "Запросто! Хоть набок переверну", - отвечает Илья. Приглянулась царю его сила, а царевне - сам Илья.

Вскоре царь поехал в соседнее королевство. Там беда: двенадцатиглавый змей летает к королевне, всю ее измучил. "У меня есть богатырь", - говорит царь, - "он змея победит!" Вернувшись, он рассказал Илье: "Сможешь змея одолеть?" "Смогу!" - ответил Илья.
Царевна его отговаривала: "Не езди, убьет тебя змей!" Но Илья только улыбнулся: "Не бойтесь, вернусь с победой". Выбрал он самого сильного коня (остальные под ним шатались) и отправился в путь.

Долго ехал Илья, пока не увидел избушку на курьих ножках. "Избушка, повернись ко мне передом!" - крикнул он. Избушка повернулась. Вышла Баба-яга с косой, хотела его ударить, но Илья ее остановил: "Погоди! Вот письмо от твоей сестры". Прочитала Баба-яга письмо, стала его угощать, баньку истопила. Отдохнул Илья и поехал дальше.
Предупредила Баба-яга: "Осторожно! На пути Соловей-разбойник - на семь верст свистом оглушает!" Не испугался Илья. Подъехал к дубам, где сидел разбойник, выстрелил в него - и повалил наземь. Связал, привез к королю. "Пусть свистнет!" - просит король. Напоили Соловья вином, он свистнул - едва дворец устоял! Но Илья его вовремя остановил.

Наконец Илья добрался до королевны. В полночь прилетел змей - завязался бой. Раз за разом Илья срубал ему головы, пока не победил. Обрадовался король, хотел его наградить, но Илья спешил домой.
Вернулся Илья к своему царю, а царевна ему говорит: "Батюшка, позволь за него замуж выйти!" Сыграли свадьбу - и стали жить да поживать.

Вот девушка хлопочет у печи, а сама горько плачет. Выбежали мышки и говорят ей: «Девица, девица, что ты плачешь? Дай кашки; мы тебе добренько скажем». Она дала им кашки. «А вот, — говорят, — ты на всякое веретёнце по ниточке напряди». Пришла баба-яга: «Ну что, — говорит, — все ли ты припасла?» А у девушки все готово. «Ну, теперь поди — вымой меня в бане». Похвалила яга девушку и надавала ей разной сряды (Сряда – нарядное платье). Опять яга ушла и еще труднее задала задачу. Девушка опять плачет. Выбегают мышки: «Что ты, — говорят, — девица красная, плачешь? Дай кашки; мы тебе добренько скажем». Она дала им кашки, а они опять научили ее, что и как сделать. Баба-яга опять, пришедши, ее похвалила и еще больше дала сряды… А мачеха посылает мужа проведать, жива ли его дочь?

Поехал мужик; приезжает и видит, что дочь богатая-пребогатая стала. Яги не было дома, он и взял ее с собой. Подъезжают они к своей деревне, а дома собачка так и рвется: «Хам, хам, хам! Барыню везут, барыню везут!» Мачеха выбежала да скалкой собачку. «Врешь, — говорит, — скажи: в коробе косточки гремят!» А собачка все свое. Приехали. Мачеха так и гонит мужа — и ее дочь туда же отвезти. Отвез мужик.

Вот баба-яга задала ей работы, а сама ушла. Девка так и рвется с досады и плачет. Выбегают мыши. «Девица, девица! О чем ты, — говорят, — плачешь?» А она не дала им выговорить, то тоё скалкой, то другую; с ними и провозилась, а дела-то не приделала. Яга пришла, рассердилась. В другой раз опять то же; яга изломала ее, да косточки в короб и склала. Вот мать посылает мужа за дочерью. Приехал отец и повез одни косточки.
Подъезжает к деревне, а собачка опять лает на крылечке: «Хам, хам, хам! В коробе косточки везут!» Мачеха бежит со скалкой: «Врешь, — говорит, — скажи: барыню везут!» А собачка все свое: «Хам, хам, хам! В коробе косточки гремят!» Приехал муж; тут-то жена взвыла! Вот тебе сказка, а мне кринка масла.

Записано в Переславль-Залесском уезде Н. Бодровым

Вот девочка не была глупа, да зашла прежде к своей родной тётке.
— Здравствуй, тётушка!
— Здравствуй, родимая! Зачем пришла?
— Матушка послала к своей сестре попросить иголочку и ниточку — мне рубашку сшить.
Та её и научает:
— Там тебя, племянушка, будет берёзка в глаза стегать — ты её ленточкой перевяжи; там тебе ворота будут скрипеть и хлопать — ты подлей им под пяточки маслица; там тебя собаки будут рвать — ты им хлебца брось; там тебе кот будет глаза драть — ты ему ветчины дай.

Пошла девочка; вот идёт, идёт и пришла. Стоит хатка, а в ней сидит баба-яга костяная нога и ткёт.
— Здравствуй, тётушка!
— Здравствуй, родимая!
— Меня матушка послала попросить у тебя иголочку и ниточку — мне рубашку сшить.
— Хорошо; садись покуда ткать.
Вот девочка села за кросна, а баба-яга вышла и говорит своей работнице:
— Ступай, истопи баню да вымой племянницу, да смотри, хорошенько; я хочу ею позавтракать.

Девочка сидит ни жива, ни мертва, вся перепуганная, и просит она работницу:
— Родимая моя! Ты не столько дрова поджигай, сколько водой заливай, решетом воду носи, — и дала ей платочек.
Баба-яга дожидается; подошла она к окну и спрашивает:
— Ткёшь ли, племянушка, ткёшь ли, милая?
— Тку, тётушка, тку, милая!

Баба-яга и отошла, а девочка дала коту ветчинки и спрашивает:
— Нельзя ли как-нибудь уйти отсюдова?
— Вот тебе гребешок и полотенце, — говорит кот, — возьми их и убежи; за тобою будет гнаться баба-яга, ты приклони ухо к земле и как заслышишь, что она близко, брось сперва полотенце — сделается широкая-широкая река; если ж баба-яга перейдёт через реку и станет догонять тебя, ты опять приклони ухо к земле и как услышишь, что она близко, брось гребешок — сделается дремучий-дремучий лес; сквозь него она уже не проберётся!

Девочка взяла полотенце и гребешок и побежала; собаки хотели её рвать — она бросила им хлебца, и они её пропустили; ворота хотели захлопнуться — она подлила им под пяточки маслица, и они её пропустили; берёзка хотела ей глаза выстегать — она её ленточкой перевязала, и та её пропустила. А кот сел за кросна (Кро́сна — стан для тканья) и ткёт: не столько наткал, сколько напутал. Баба-яга подошла к окну и спрашивает:
— Ткёшь ли, племянушка, ткёшь ли, милая?
— Тку, тётка, тку, милая! — отвечает грубо кот.
Баба-яга бросилась в хатку, увидела, что девочка ушла, и давай бить кота и ругать, зачем не выцарапал девочке глаза.

— Я тебе сколько служу, — говорит кот, — ты мне косточки не дала, а она мне ветчинки дала.
Баба-яга накинулась на собак, на ворота, на берёзку и на работницу, давай всех ругать и колотить. Собаки говорят ей:
— Мы тебе сколько служим, ты нам горелой корочки не бросила, а она нам хлебца дала.
Ворота говорят:
— Мы тебе сколько служим, ты нам водицы под пяточки не подлила, а она нам маслица подлила.
Берёзка говорит:
— Я тебе сколько служу, ты меня ниточкой не перевязала, она меня ленточкой перевязала.
Работница говорит:
— Я тебе сколько служу, ты мне тряпочки не подарила, а она мне платочек подарила.

Баба-яга костяная нога поскорей села на ступу, толкачом погоняет, помелом след заметает и пустилась в погоню за девочкой. Вот девочка приклонила ухо к земле и слышит, что баба-яга гонится, и уж близко, взяла да и бросила полотенце: сделалась река такая широкая-широкая! Баба-яга приехала к реке и от злости зубами заскрипела; воротилась домой, взяла своих быков и пригнала к реке; быки выпили всю реку дочиста. Баба-яга пустилась опять в погоню. Девочка приклонила ухо к земле и слышит, что баба-яга близко, бросила гребешок: сделался лес такой дремучий да страшный! Баба-яга стала его грызть, но сколь ни старалась — не могла прогрызть и воротилась назад.

А дед уже приехал домой и спрашивает:
— Где же моя дочка?
— Она пошла к тётушке, — говорит мачеха.
Немного погодя и девочка прибежала домой.
— Где ты была? — спрашивает отец.
— Ах, батюшка! — говорит она. — Так и так — меня матушка посылала к тётке попросить иголочку с ниточкой — мне рубашку сшить, а тётка, баба-яга, меня съесть хотела.
— Как же ты ушла, дочка?
Так и так — рассказывает девочка. Дед как узнал всё это, рассердился на жену и расстрелил её; а сам с дочкою стал жить да поживать да добра наживать, и я там был, мёд-пиво пил: по усам текло, в рот не попало.

Записано в Бобровском уезде Воронежской губ.