Миссис Браун в изумлении уставилась на Паддингтона.
– Гарольд Прайс хочет, чтобы ты был распорядителем[1] у него на свадьбе? – повторила она. – А ты ничего не перепутал?
Паддингтон покачал головой.
– Мы только что встретились на рынке, миссис Браун, – объяснил медвежонок. – И он сказал, что собирается взять у вас на время вашу драгоценность.
Миссис Браун переглянулась с остальными – вся семья собралась, чтобы выслушать невероятные новости.
Гарольд Прайс работал продавцом в отделе консервов большого продовольственного магазина на Портобелло-роуд, и Брауны с интересом следили за развитием его отношений с мисс Дейрдре Флинт, которая торговала в соседнем отделе яйцами и ветчиной, а теперь собиралась выйти за него замуж, – ведь помолвка их состоялась во многом благодаря Паддингтону.
Случилось это несколькими месяцами раньше, когда Паддингтон приложил лапу к любительскому спектаклю на местном фестивале, – мисс Флинт играла главную роль в одной из пьес мистера Прайса.
В тот вечер совсем не всё прошло гладко, но с тех пор мистер Прайс постоянно повторял, что именно благодаря Паддингтону их с мисс Флинт дорожки не разошлись, а, напротив, стали одной общей дорогой. Как бы там ни было, вскоре после спектакля они объявили о помолвке.
Словом, благодаря роли медвежонка во всей этой истории, а отчасти и тому, что он уже несколько лет в больших количествах покупал у мистера Прайса мармелад, всех Браунов пригласили на свадьбу. Но ни одному из них даже в самом страшном сне не приснилось бы, что Паддингтон будет на торжестве в качестве официального лица.
Последовало долгое молчание – все осмысляли новость, – а Паддингтон тем временем поднял повыше что-то маленькое и блестящее.
– Мистер Прайс дал мне ключ от своей квартиры, – объявил он важно. – И попросил по дороге в церковь захватить оттуда список гостей.
– Я бы сказала, что это очень мило с его стороны, – произнесла миссис Браун, пытаясь добавить в голос энтузиазма, которого на самом деле не испытывала. – Да уж, история повторяется.
– Памятуя, что случилось в прошлый раз, очень хочется верить, что она не повторится в точности, – пробурчал мистер Браун.
– Но в прошлый раз всё закончилось хорошо, – поспешно возразила миссис Браун, заметив суровый взгляд медвежонка. – Пьеса Гарольда получила первый приз, а Паддингтон очень его тогда выручил: помните, его подвёл какой-то приятель, а Паддингтон согласился его заменить и обеспечить шумовые эффекты.
– По-моему, его опять подвели, миссис Браун, – грустно произнёс медвежонок. – Некому обеспечивать тишину во время церемонии. А из меня, как сказал мистер Прайс, получится шикарный распорядитель.
– Обеспечивать тишину? – повторил Джонатан.
Не всем и не всегда удавалось следить за ходом мысли Паддингтона, и этот случай не стал исключением.
– Я уверена, что медведь справится не хуже всякого другого, если с толком возьмётся за дело, – изрекла экономка Браунов миссис Бёрд, когда Паддингтон, изумив всех сообщением, что собирается в честь такого события специально принять ванну, отправился наверх – приводить свою угрозу в исполнение. – Совершенно уверена. Всего-то и работы – вовремя подать лапу и в церкви рассадить гостей по местам.
– Зная, в каком состоянии обычно у Паддингтона лапы, я уж лучше сам отыщу своё место, – заметил мистер Браун.
– Папа, но он ведь пошёл принимать ванну! – напомнила Джуди. – Он сам сказал.
– Пошёл-то пошёл, – хмуро откликнулся мистер Браун. – Да только до церкви путь неблизкий. По дороге всякое может произойти.
– Погодите-ка! – внезапно воскликнул Джонатан. – Как он сказал? Шикарный распорядитель! Паддингтон наверняка решил, что это тот, кто должен на всех шикать!
– Ах ты господи! – произнесла миссис Браун, когда до неё дошёл смысл этих слов. – Остаётся надеяться, что он не шикнет на Дейрдре, когда она станет говорить: «Я согласна». Она ведь и так девушка горячая, а на собственной свадьбе, понятно, будет нервничать сильнее обычного.
Чем больше миссис Браун размышляла над тем, что им предстоит, тем меньше ей нравилась эта затея, но тут размышления её прервало дребезжание телефона.
– Это Гарольд Прайс, – прошептала она, прикрыв трубку ладонью. – Хочет уточнить, не против ли мы. Что ему сказать?
Мистер Браун поднял глаза к потолку – где-то наверху бежала вода.
– Говори что угодно, только не отказывайся, – посоветовал он жене. – Отступать поздно. Если окажется, что Паддингтон зря принимал ванну, нам всем не поздоровится. Тем более он принимает её по собственному почину.
– И всё же, как бы оно там ни было, – продолжал он, проходясь одёжной щёткой по костюму, – есть у меня ощущение, что не лучший это способ начинать совместную жизнь. Лично я бы не очень хотел, чтобы распорядителем на моей свадьбе выступал медведь, – как бы там меня ни подвели.
Мистер Браун и в лучшие-то времена не очень любил ходить на свадьбы, а мысль о торжестве, к которому приложит свою лапу Паддингтон, и вовсе вгоняла его в тоску.
Впрочем, ближе к середине дня даже мистер Браун забыл все свои дурные предчувствия, потому что Паддингтон вёл себя просто безупречно.
Когда они приехали в церковь, обнаружилось, что медвежонок держит в лапах длинный, явно очень важный, список имён. По этому списку он сверял приглашения, определял, какие гости – со стороны жениха, а какие – со стороны невесты, и вёл их по проходу на отведённые им места; Брауны не могли не признать, что не каждый день встретишь такого опрятного медведя. Только что расчёсанный мех блестел, а усы так и сияли – большая белая гвоздика, которую он повязал на шею, рядом с ними казалась какой-то блёклой.
Придраться Брауны могли, пожалуй, только к одному: Паддингтон слишком уж ревностно относился к своим распорядительским обязанностям. Выдвинутое Джонатаном предположение оказалось правильным – стоило кому-то раскрыть рот, как Паддингтон немедленно подбегал и, подняв лапу, награждал несчастного суровым взглядом. А некоторые из его взглядов, которым научила его в Перу тётя Люси, обладали изумительной силой, поэтому довольно скоро в церкви воцарилась прямо-таки гробовая тишина.
Похоже, даже сам викарий очень удивился, когда, войдя в храм, увидел, с каким вниманием его собираются слушать.
– А как ему теперь это объяснишь? – прошипел мистер Браун. – Попробуй-ка, если тебе рта не дают раскрыть.
Остальные в ответ только кивнули, а Паддингтон, в последний раз тщательно проверив по списку, что все гости на местах, уселся на ближайшую скамью, чтобы ещё раз пробежать глазами программу церемонии и потом уже спокойно наслаждаться происходящим.
Брауны быстро забыли обо всех неурядицах, потому что почти сразу же вошёл мистер Прайс, а с ним свидетель; они заняли места на первой скамье.
Вот только вид у обоих был какой-то встрёпанный – даже более встрёпанный, чем обычно бывает на свадьбе, где все, понятное дело, нервничают, – а мистер Прайс так и подскакивал на месте. Похоже, он хотел о чём-то поговорить с Паддингтоном, но всякий раз, как он оборачивался, медвежонок непреклонно прикладывал ко рту лапу.
– Мне кажется, раньше у Гарольда не было нервного тика, – смущённо прошептала миссис Браун.
– Похоже, у них что-то случилось с кольцом, – прошептала Джуди – ей удалось это разобрать из шушуканья тех, кто сидел впереди. – Им пришлось взять латунное колечко, на котором у мистера Прайса висит занавеска в спальне. А настоящее куда-то исчезло.
– Исчезло? – эхом повторила миссис Браун.
На миг она даже забыла, что на соседней скамье сидит Паддингтон, но, как оказалось, могла бы и не тревожиться, потому что медвежонка, судя по всему, новость потрясла сильнее всех. Усы у него обвисли, на мордочке появилось выражение глубокой печали – и даже гвоздика на шее, похоже, привяла от сочувствия.
– Боюсь, когда Дейрдре об этом узнает, она не обрадуется! – пробормотал мистер Браун. – Не завидую я тому, кто стащил это кольцо!
– Тссс! – шикнула на него миссис Браун. – Вот и она.
Брауны примолкли; за спинами у них послышался шелест шелка, и мимо, опираясь на руку мистера Флинта[2], проплыла Дейрдре в великолепном белоснежном одеянии.
Все приветствовали её появление восторженными ахами и охами – все, кроме Паддингтона. Он, похоже, с чем-то отчаянно сражался на полу церкви. Несколько раз медвежонок совсем пропадал из виду, но потом появлялся, причём каждый раз всё громче пыхтел, а вид у него делался всё несчастнее – хотя, казалось бы, несчастнее уже некуда.
Впрочем, его мордочка выглядела почти радостной по сравнению с лицом мисс Флинт, резко помрачневшим после того, как будущий супруг что-то быстро шепнул ей на ухо.
На краткий миг возникло ощущение, что ещё чуть-чуть – и мисс Флинт просто остановит церемонию; когда пришла пора ей говорить: «Я согласна», повисла зловещая пауза – и только потом она выдавила из себя нужные слова.
Едва церемония завершилась, они с Гарольдом буквально помчались в ризницу[3] расписаться в регистрационной книге, – казалось, они опаздывают на автобус; вряд ли кто-то принял бы их за людей, которые только что дали друг другу слово прожить вместе до конца своих дней.
– Не хотел бы я оказаться на месте Гарольда, – заметил мистер Браун, когда за ними закрылась дверь. – Дейрдре мрачнее тучи.
– Тсс! – укорила его миссис Браун. – А то Паддин…
Она собиралась сказать, что достаточно одной неувязки и не стоит портить церемонию ещё и тем, что Паддингтон снова станет на всех шикать, – но тут обвела церковь взглядом и обнаружила, что медвежонка нигде нет.
– Вон он! – воскликнула Джуди, оглянувшись через плечо.
Остальные Брауны тоже посмотрели назад и успели заметить, как знакомая фигурка со всех лап спешит по проходу к входной двери.
– Наверное, хочет подождать у входа, чтобы попасть на фотографию, – высказала наиболее безобидное предположение миссис Браун. Паддингтон же тем временем тревожно оглянулся через плечо, вытащил из-за ближайшего столба шляпу и чемодан и исчез из виду. – Он очень любит вклеивать всякие снимки к себе в дневник – вы же знаете, он старается вынести из любой ситуации всё самое лучшее.
– Гм, – отозвалась миссис Бёрд. – Это-то я знаю. Вот только сдаётся мне, что на сей раз наш юный медведь вынес из церкви что-то ещё.
От зоркого глаза миссис Бёрд не укрылось, что, когда медвежонок выскочил на солнце, на лапе у него что-то блеснуло. Причем этот странный блеск она заметила уже во второй раз. Первый раз это было во время службы, когда викарий задал вопрос, не известны ли кому-то из присутствующих обстоятельства, которые могут препятствовать браку Дейрдре и Гарольда. Паддингтон вроде как собирался поднять лапу, но, к великому облегчению миссис Бёрд, в самый последний момент передумал.
Миссис Бёрд давно уже научилась догадываться, что к чему, если дело касалось Паддингтона, однако сейчас сочла разумным не высказывать свои соображения вслух.
Впрочем, Брауны в любом случае не успели задать ей ни единого вопроса, потому что в проходе появился крайне взволнованный церковный староста. Он остановился рядом с их скамьёй и прошептал что-то на ухо мистеру Брауну.
Мистер Браун тут же встал.
– Насколько я понимаю, нас просят пройти в ризницу, – объявил он. – Дело, судя по всему, срочное.
Мистер Браун хотел было добавить, что староста справлялся и насчёт Паддингтона, но по здравом размышлении решил лишний раз не тревожить своих спутников.
Тем не менее, пока они шагали в сторону ризницы, выражение его лица делалось всё более озабоченным – а если бы он мог пронзить взглядом церковные стены и заглянуть в церковный двор, он бы разволновался ещё сильнее.
А всё потому, что Паддингтон попал в переделку. Очень серьёзную переделку. В жизни медвежонка бывало много всякого – и плохого, и хорошего, – но сейчас, подняв лапу к свету, чтобы осмотреть её повнимательнее, даже он вынужден был признать: никогда ещё дела не принимали настолько скверный оборот.
Лизать его оказалось совершенно бессмысленно; от зажимания между прутьями церковной ограды стало, похоже, только хуже; не помогло даже обильное смазывание мармеладом из банки, которую он всегда держал в чемодане на всякий пожарный случай.
Лапы его выглядели сейчас непривычно ухоженными и чистыми. Если не считать следов мармелада – хоть сейчас на рекламу мехов в каком-нибудь журнале с картинками, которые любила миссис Браун. Даже подушечки и те блестели, словно начищенный ботинок.
Вот только в отчаяние медвежонка повергли вовсе не подушечки, а золотое обручальное колечко, блестевшее среди меха; причём чем дольше он его разглядывал, тем печальнее становился.
Зайдя к Гарольду Прайсу за списком гостей, он обнаружил это колечко на туалетном столике; тогда оно без всякого усилия налезло ему на коготок. Теперь же кольцо застряло прочно и капитально, и все усилия сдвинуть его с места ни к чему не приводили.
До этого у них с мистером Прайсом всегда были прекрасные отношения. И всё равно медвежонку трудно было даже представить, что теперь скажет его друг. А ещё труднее было представить себе, что Дейрдре возьмёт и, к примеру, покатится со смеху, когда узнает, что её обручальное кольцо застряло на медвежьей лапе. По прошлому опыту он знал, что язычок у Дейрдре – острее некуда. Когда в её автоматическом ноже для нарезания ветчины случалась самая пустяковая поломка, об этом тут же становилось известно всем окружающим. А уж что Дейрдре скажет в нынешней ситуации, и вовсе было подумать страшно.
И, словно в подтверждение этих мрачных мыслей, из открытого окна у него над головой долетел громкий и гневный голос Дейрдре.
Паддингтон вскарабкался на чемодан, встал на цыпочки – и ему удалось заглянуть в окно ризницы. Увидев, что творится внутри, он чуть не шлёпнулся на землю от ужаса: в ризнице находилась не только Дейрдре, громогласно отчитывавшая несчастного мистера Прайса, но ещё и свидетель, стайка родственников, все Брауны и ещё несколько дяденек и тётенек очень важного вида.
Толпа собралась такая огромная и все так ужасно шумели, что складывалось впечатление: присутствовать при росписи в церковной книге пришло больше народу, чем на саму церемонию.
Паддингтон был не из тех медведей, которые легко падают духом. Но чем больше медвежонок вслушивался в голос Дейрдре, тем ниже вешал нос и тем отчётливее понимал, что с молодой женой его роднит только одно: он тоже дорого бы дал, лишь бы никогда не бывать на этой свадьбе – а уж тем более в должности распорядителя.
Через несколько мгновений он спрыгнул на землю, глубоко вдохнул, подхватил чемодан и со всех лап помчался к красной будке, стоявшей рядом с церковным двором.
Паддингтону редко доводилось звонить по телефону – кроме прочего, набрать номер лапами не так-то просто. Зато он хорошо запомнил, что однажды видел в телефонной будке плакат, где рассказывалось, как нужно поступать в чрезвычайной ситуации, если хочешь получить бесплатную помощь.
Он ещё тогда подумал, что дело, безусловно, стоящее, а уж представить себе ситуацию чрезвычайнее нынешней был просто не в состоянии.
Его краткое появление в окне ризницы не прошло незамеченным, но, по счастью, увидела его одна только Джуди, а пока она изловчилась сообщить об этом Джонатану, Паддингтон уже пропал.
– А может, это был мираж, – предположил Джонатан.
– Не мираж, – отрезала Джуди. – Это была шляпа Паддингтона.
– Паддингтон! – эхом откликнулась Дейрдре, уловившая последнее слово. – Не упоминайте при мне это имя!
– Вот, смотрите! – воскликнула она трагически, в сотый, кажется, раз (так казалось зрителям) поднимая безымянный палец левой руки[4]. – Кольцо от шторы! Латунное кольцо от шторы!
– Я решил, лучше такое, чем вообще ничего, – оправдывался свидетель, поспешно подставляя ладони под руку Дейрдре, чтобы предмет её праведного гнева не скатился на пол. – Мне почему-то казалось, что у тебя пальцы потолще.
Дейрдре метнула на свидетеля испепеляющий взгляд, а потом снова переключила свое внимание на несчастного Гарольда.
– Не стой столбом! – воскликнула она. – Сделай что-нибудь!
– Погодите-ка, – вмешался мистер Браун. – Я так и не понял, почему вы вините во всём Паддингтона.
– Моя квартира на шестом этаже, – отрывисто проговорил мистер Прайс. – Ключа только два. Один из них был у Паддингтона.
– Это же надо додуматься – пригласить распорядителем медведя, – презрительно фыркнула Дейрдре. – Сразу было ясно: что-нибудь пойдёт не так. Я теперь не смогу показаться в магазине. На церемонии были все наши лучшие клиенты.
Тут новоиспечённая миссис Прайс осеклась, потому что голос её перекрыл рёв сирены – сначала вдалеке, потом всё ближе и ближе.
Викарий испуганно скосил глаза на окно. Перед церковью, судя по всему, собралась довольно большая толпа, а тут рядом с ней, взвизгнув тормозами, остановилась огромная красная пожарная машина – сирена ревела во всю мочь, – и на землю попрыгали несколько пожарных в синей форме с заступами наготове.
– Только этого не хватало! – горько произнесла Дейрдре. Викарий, извинившись, побежал на улицу разбираться, что происходит. – Пожар! Отличный финал отличного дня!
Все примолкли, а невеста мистера Прайса, явно исчерпав список того, что она хотела бы сделать, перешла к длинному списку того, что делать решительно не собирается, пока ей не вернут кольцо: в списке значились роспись в регистрационной книге, памятная фотография и отъезд в свадебное путешествие.
Она как раз дошла до этого последнего пункта – и лицо мистера Прайса вытянулось до небывалой длины, – но тут дверь распахнулась, и вбежал викарий, а почти сразу за ним вошли пожарный в форме и сам Паддингтон.
– Вот ты, наконец! – с облегчением обратилась к нему миссис Браун. – Где ты был?
– Да подзастрял он маленько, мэм, я вам так скажу, – начал пожарный. – То одно, знаете ли, то другое.
– Моё колечко! – воскликнула Дейрдре, заметив в протянутой лапе Паддингтона какой-то блестящий предмет.
– Понимаете, оно застряло у меня на лапе, миссис Прайс, – пояснил Паддингтон.
– Застряло на лапе? – не веря своим ушам, повторила Дейрдре. – Но как это могло произойти?
Медвежонок взял колечко в лапу, чтобы во всех подробностях показать, что и как с ним приключилось.
– Я и сам точно не знаю, – честно признался он. – Я его надел, чтобы не потерять, а потом, когда попытался снять…
Пожарный издал громкий стон.
– Только не говори, что ты натянул его снова! – вскричал он. – Я ведь его только снял!
– Медведи! – выдохнула Дейрдре. – Не суждено мне выйти замуж!
– Я одного не понимаю, – вступил в разговор мистер Прайс. – Зачем вам вообще понадобилось его надевать, мистер Браун?
– Вы же сами сказали, что на время возьмёте у миссис Браун её драгоценность, – пояснил медвежонок с несчастным видом. – Вот я и решил эту драгоценность вернуть, чтобы вам самому не бегать.
– Я собирался взять у миссис Браун её драгоценность? – повторил Гарольд, явно с трудом веря своим ушам.
– Похоже, вы действительно это сказали, – подтвердила миссис Браун. – А Паддингтон просто не понял, что вы имеете в виду его.
– Вполне понятная ошибка, – произнесла миссис Бёрд, прервав воцарившееся молчание. – В таких обстоятельствах её любой мог совершить.
– Да не переживайте! – ободрил их пожарный. – Что налезло, должно и слезть – особенно по второму разу.
– Я вам вот что скажу, – добавил он, правильно оценив ситуацию, после чего склонился с плоскогубцами к Паддингтоновой лапе. – Если, пока я тут вожусь, счастливая пара распишется в регистрационной книге, я кликну свою команду и мы выстроимся снаружи в почётный караул.
– Почётный караул! – воскликнула Дейрдре.
– С топорами, – уточнил пожарный.
Лицо новоиспечённой миссис Прайс заметно просветлело.
– Ну, я даже не знаю… – проговорила она, оправляя причёску.
– Это, конечно, не вполне по правилам, – прошептал пожарный в ухо медвежонку, – для тех, кто не служит в пожарной охране, мы такого, вообще-то, не делаем, но у нас сейчас как раз проходит набор новых пожарных, и для рекламы это как раз то, что надо. Да и здесь буря, похоже, поутихнет.
– Огромное вам спасибо, – поблагодарил его Паддингтон. – Когда случится настоящий пожар, я обязательно вызову именно вас.
– Фотография получится просто замечательная! – убеждённо произнёс Гарольд, увлекая жену к выходу. – Представляешь, что скажут другие продавщицы, когда ты её покажешь?
– А если кольцо так и не слезет, можно, я поеду с вами в свадебное путешествие, миссис Прайс? – с надеждой осведомился Паддингтон. – Я ещё ни разу не ездил в свадебное путешествие.
Дейрдре как раз нагнулась над регистрационной книгой – и тут спина её будто одеревенела.
– Вряд ли это понадобится, – поспешил разрядить обстановку пожарный, которому наконец удалось снять кольцо, – и он тут же передал его для пущей сохранности мистеру Прайсу. – Зато я тебе вот что скажу, – обратился он к медвежонку, увидев, как у того огорчённо вытянулась мордочка. – Раз уж в свадебное путешествие поехать не удастся, давай мы подвезём тебя до ресторана, где будет торжественный завтрак, – нам это как раз по дороге. Ведь, в конце концов, – заметил он, многозначительно посмотрев на миссис Прайс, – если бы этот юный медведь не догадался нам позвонить, он бы так и не смог снять кольцо – и чем бы тогда кончилось дело?
Даже Дейрдре не нашлась что на это сказать.
– Вот это да! – позавидовал Джонатан, когда Брауны снова шагали по церковному проходу. – Повезло же ему – прокатится на пожарной машине!
– Вряд ли на свете много медведей, которым выпадала подобная честь, – поддержала его Джуди.
Паддингтон кивнул. Столько всего вот-вот должно было произойти, причём почти одновременно, и он даже не знал, чему больше всего радоваться. Во-первых, его прокатят на пожарной машине, во-вторых, он ещё никогда не слышал, чтобы завтрак устраивали в середине дня, а уж торжественный – и подавно[5]. Трудно было придумать лучший способ завершить церемонию.
– Если вы с миссис Прайс надумаете пожениться ещё раз, – провозгласил он, когда Гарольд вывел Дейрдре из церкви и они замерли для фотографии на фоне воздетых пожарных топоров, – я с удовольствием опять побуду у вас шикающим распорядителем.
Дейрдре передёрнулась.
– Ни за что! – заявила она, крепко вцепившись Гарольду в локоть. – Одного раза более чем достаточно.
Мистер Прайс согласно кивнул.
– Я уже говорил раньше, что юный мистер Браун всегда сближает людей, – возгласил он, когда на него со всех сторон посыпалось конфетти, – и на сей раз он сблизил нас до конца жизни!

Глава вторая Меткий удар

– Это, конечно, абсолютно не моё дело, – проговорила миссис Бёрд, отрываясь от уборки посуды после завтрака, – но вам не кажется, что наш мистер Карри нежданно-негаданно разбогател? – Она кивнула в сторону соседского сада. – Смотрите-ка, он снова играет в гольф. И так уже третье утро[6].
– Действительно, очень странно, – согласилась миссис Браун, когда в подтверждение слов экономки из соседнего сада раздался звонкий удар клюшки по мячу. – Он вчера весь день приводил в порядок свою лужайку и копал на ней лунки, а вон еще и клюшку поблизости бросил.
Паддингтон, который до этого момента решал важный вопрос – как прикончить гренки с мармеладом, прежде чем миссис Бёрд уберёт их со стола, – внезапно поперхнулся от удивления.
– Мистер Карри бросил плюшку? – выдавил он, прокашлявшись.
Он с любопытством уставился в окно на лужайку мистера Карри, но, честно говоря, ничего особенного на ней не увидел. Впрочем, он и не ждал увидеть плюшку – станет мистер Карри разбрасываться такими ценными вещами! Но на лужайке лежала одна только непонятная палка, похоже, металлическая. Она поблескивала на солнце – утро было ясное, безветренное.
– Это и есть клюшка, – пояснила миссис Браун. – Такая специальная палка для игры в гольф. Вот уж не ждала увидеть её у мистера Карри!
Миссис Браун странное поведение мистера Карри озадачило не меньше, чем их экономку. Мало того что мистер Карри слыл в округе страшным скрягой, он был ещё и скандалистом, занудой и вообще человеком в высшей степени неспортивным[7]. Трудно было вообразить, что он ни с того ни с сего станет заниматься спортом – тем более таким дорогим, как гольф.
– Кстати, о гольфе, – припомнила миссис Браун, отходя от окна, – Генри просил меня достать и его клюшки. В гольф-клубе в субботу «открытый день»[8], и он хочет пойти поиграть. Похоже, народу будет уйма. Приедет сам Арнольд Паркер, и не только приедет, но и будет судить некоторые состязания. Не знаю, рискнёт ли Генри состязаться, но, похоже, победителям обещаны очень дорогие призы. Самый ценный приз полагается тому, кто пошлет мяч дальше всех, и…
– Угу, – перебила её миссис Бёрд, – дальше можете не объяснять. Уже одной загадкой меньше.
Миссис Бёрд предпочитала не совать нос в чужие дела, зато во всём любила ясность.
– Уж если где забрезжит возможность получить что-нибудь задаром, мистер Карри всегда тут как тут, – хмыкнула она и, подхватив поднос с грязной посудой, удалилась на кухню.
Когда миссис Браун, собрав оставшиеся чашки и блюдца, отправилась следом, Паддингтон вскарабкался на стул и с надеждой выглянул в окно. Однако мистера Карри нигде не было видно, и даже хлопки его клюшки по мячу стихли, поэтому Паддингтон разочарованно слез на пол и побежал в сад, чтобы поподробнее выяснить, что к чему.
Теперь-то он сообразил, что уже не раз натыкался на клюшки мистера Брауна, которые пылились в шкафу под лестницей, но ещё ни разу не видел, как же на самом деле играют в гольф, поэтому ему не терпелось полюбоваться на мистера Карри, лупящего этой необыкновенной палкой по мячу.
Скорчившись на земле за сараем, Паддингтон приник глазом к специальной круглой дырочке в заборе, через которую, как правило, открывался великолепный вид на соседский сад; однако на сей раз, как ни странно, он увидел в дырочке лишь непроглядную темноту.
Паддингтон слегка растерялся, но тут же понял, что его «глазок» просто замусорился. Выбрав крепкую подпорку для фасоли, он изо всех сил ткнул в дырочку, надеясь её прочистить.
В ту же секунду из соседского сада донёсся оглушительный вопль, и над забором выросла знакомая фигура мистера Карри.
– Медведь!!! – взревел сосед Браунов, прижимая обе руки к правому глазу и пританцовывая на месте. – Ты специально это сделал, медведь?
Выронив от неожиданности палку, Паддингтон предусмотрительно отскочил подальше от забора.
– Что вы, мистер Карри! – воскликнул он. – Я просто думал, что дырочка замусорилась. Если бы я знал, что это вы, я бы не тыкал так сильно. Ну, то есть…
– Что?! – окончательно рассвирепел мистер Карри. – Что ты говоришь?
Паддингтон понял, что объяснять бесполезно, потому что лицо соседа внезапно побагровело как свекла.
– Я хотел посмотреть на ваши плюшки, мистер Карри, – объяснил он, повесив голову.
– На какие ещё плюшки? – не понял мистер Карри.
– Ну, на ваши палки. Которыми по мячику стукают, – пояснил Паддингтон.
Мистер Карри окинул медвежонка придирчивым взглядом единственного зрячего глаза.
– А, мои клюшки? Так бы и говорил, медведь! – буркнул он, отнимая руку от лица и с подозрением заглядывая за забор. – Слушай-ка, я ищу мяч. Он улетел к вам в сад.
Паддингтон, желая поскорей загладить свою вину, со всех лап бросился на поиски и почти сразу же обнаружил на помидорной грядке гладкий белый шарик.
– Вот ваш мячик, мистер Карри! – обрадовался он. – Ой, только он, кажется, мистеру Брауну помидорный куст сломал…
– Вольно же людям ставить такие низкие заборы! – не моргнул глазом противный мистер Карри, забирая у медвежонка мяч.
Он внимательно осмотрел мячик со всех сторон – цел ли, – а потом задумчиво поглядел на своего собеседника.
– А я и не знал, что ты интересуешься гольфом, медведь, – бросил он как бы вскользь.
Паддингтон робко ответил на его взгляд.
– Я, наверное, пока ещё не интересуюсь, – ответил он осторожно.
Уже не раз мистер Карри заставал его врасплох такими вот ничего не значащими замечаниями, и он решил держаться настороже, чтобы не подрядиться ненароком строить за десять пенсов поле для гольфа[9].
Мистер Карри оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что их никто не слышит, а потом поманил медвежонка пальцем. Тот подошёл поближе.
– Мне нужен «кэдди»[10], который носил бы за мной снаряжение во время завтрашней игры, – сообщил он вкрадчивым шёпотом. – У меня очень дорогое снаряжение, поэтому я ищу помощника, на которого мог бы положиться. И если я найду такого помощника, – продолжал мистер Карри с намёком, – я, может быть, и не стану никому говорить, что он чуть не выколол мне глаз.
– Спасибо большое, мистер Карри… – начал было Паддингтон, совсем уж растерявшись.
Мистер Карри, не дав ему договорить, радостно потёр руки.
– Прекрасно! Вот и договорились! – бросил он. – Увидимся завтра на поле, ровно в два часа.
И запомни, медведь, – строго добавил он, уже собираясь уходить, – раз уж я, по доброте душевной, позволяю тебе быть моим помощником, ты в ответе за каждую мелочь. Если потеряется хоть один мячик, тебе придётся покупать новый!
Паддингтон проводил удаляющуюся фигуру соседа скорбным взглядом. О том, каковы обязанности «кэдди», у него были самые смутные представления, но, судя по тону последней фразы, мистеру Карри снова удалось обвести его вокруг пальца.
В данном случае все худшие опасения медвежонка оправдались на полную катушку, а его слабые надежды самому попробовать поиграть в гольф мгновенно рассыпались в прах, едва он на следующий день встретил мистера Карри у входа на поле.
Его сосед пребывал далеко не в лучшем настроении. Время шло, а Паддингтон, всё больше теряя надежду, уныло таскался за ним по горам и по долам, с трудом волоча тяжеленный мешок с клюшками.
Бо́льшую часть времени мистер Карри проводил в песчаных ямах[11], раскиданных тут и там между восемнадцатью лунками, и с каждой неудачей разъярялся всё сильнее. Поэтому Паддингтон страшно обрадовался, когда они наконец добрались до того места, где должно было проходить главное состязание, и ненадолго остановились, дожидаясь своей очереди.
– Смотри в оба, медведь, – предупредил мистер Карри, озираясь. – Я сейчас очень-очень сильно ударю по мячу, а ты ни за что не должен терять его из виду. Я не хочу, чтобы его перепутали с чьим-нибудь чужим.
– Не перепутают, – успокоил медвежонок соседа. – Я специально прилепил к боку апельсинную корочку, так что всё в порядке[12].
– Апельсинную корочку? – повторил мистер Карри. – А ты уверен, что она не отвалится?
– Уверен, – кивнул медвежонок. – Видите ли, она из моего самого любимого мармелада, который продают в «Уценённых товарах». Миссис Бёрд говорит, что его даже зубами не отдерёшь.
Объясняя, Паддингтон не забывал поглядывать вокруг. Зрителей собралась целая толпа, и, чтобы показать, что он тоже не лыком шит, медвежонок небрежно опёрся о клюшку – точь-в-точь как Арнольд Паркер на плакатах, оповещающих о сегодняшнем состязании.
Даже мистер Карри и тот перестал хмуриться и явно был доволен положением вещей.
– Ты, надеюсь, понял, медведь, – проговорил он громким голосом, чтобы слышали все вокруг, – что пока я только упражнялся. Так сказать, набивал руку. Я уже очень давно не играл в гольф, поэтому специально берёг силы, чтобы показать себя в этом состязании. Запомни, когда я пойду получать приз, ты должен…
Мистер Карри запнулся, и остальные его великие изречения так и остались непроизнесёнными, потому что тут раздался громкий треск и Паддингтон кубарем полетел в траву с обломком клюшки в лапе.
– Медведь!!! – взревел мистер Карри, после чего язык перестал ему повиноваться и он только молча тыкал пальцем в обломки своей клюшки.
Паддингтон сел и расстроенно уставился на две никчёмные деревяшки.
– Может быть, связать их вместе, мистер Карри? – предложил он.
– Сссвязать? – прошипел мистер Карри. – Связать!.. Моя лучшая клюшка! Да я… Да я…
– Послушайте-ка, – вдруг вмешался голос из-за его плеча. – Я бы на вашем месте лучше извинился перед несчастным медведем. Видел я, как вы долбите по мячу! Ничего удивительного, что после этакой игры клюшка сломалась. Хорошо ещё, что обошлось без травм. И если это ваша лучшая клюшка, вот уж не хотел бы увидеть худшую! Да она вся проржавела!
Дяденька, которому принадлежал голос, с отвращением поглядел на обломки клюшки, потом нагнулся и протянул Паддингтону руку.
– Меня зовут Паркер, – представился он. – Арнольд Паркер. Я судья этих состязаний.
– Спасибо большое, мистер Паркер, – отозвался Паддингтон, страшно гордый, что этакая знаменитость помогла ему встать. – А меня зовут Браун, Паддингтон Браун.
– Арнольд Паркер? – встрепенулся мистер Карри. Хмурое выражение точно по волшебству улетучилось с его лица. – Я ведь просто пошутил, – продолжал он, выдавливая улыбку, и потянулся к своей сумке. – Всякое бывает. Конечно же, у меня есть и другая клюшка. Правда, она гораздо тяжелее… Я, видите ли, пользуюсь ею только во время самых ответственных состязаний, но… Напомни, чтобы я не забыл дать тебе десять пенсов, когда вернёмся домой, медведь, – добавил он громким голосом, специально для Арнольда Паркера.
Паддингтон заморгал от удивления. Обычно-то мистер Карри редко раскошеливался, трудись ты хоть целый день в поте лица, – и тут уж напоминай не напоминай.
– Метки, чай, у тебя готовы? – спросил мистер Карри, занимая позицию на старте.
Паддингтон совсем растерялся. Пластмассовые метки[13] лежали в сумке, но он никак не ожидал, что в такую ответственную минуту мистер Карри потребует ещё и чая! Тем не менее он не растерялся и, пошарив в своей шляпе, вытащил оттуда кусок булки с мармеладом.
– Чая нет, только вот это, – пояснил он виновато.
Мистер Карри взял булку, поглядел на неё, точно не понимая, что это такое, а затем швырнул её на землю.
– Какой ещё чай, медведь? – буркнул он, всё же не стирая с лица фальшивой улыбки. – Зачем ты мне даёшь эту гадость?
Паддингтон поспешно протянул мистеру Карри жёлтую пластмассовую подставочку для мяча, и тот воткнул её в землю.
Установив на метке Паддингтонов меченый мяч, мистер Карри отступил на шаг, аккуратно прицелился, взмахнул новой клюшкой, но вдруг, ко всеобщему удивлению, издал пронзительный вопль и, проделав опасное сальто-мортале, грохнулся на землю.
– Ну и ну! – подивился Арнольд Паркер. Он нагнулся и уставился на что-то у себя под ногами. – Боюсь, вы случайно наступили на мармелад мистера Брауна!
По счастью, поле для гольфа находилось у самой железной дороги, поэтому ни зрители, ни медвежонок не услышали комментариев мистера Карри к этому сообщению – слова потонули в стуке колёс проходящего поезда.
– Мармелад! – заорал он громче прежнего, когда поезд прошёл. – На моих лучших бриджах! – Он сел, потирая коленку. – И вдобавок я, кажется, растянул ногу. Как же мне теперь играть?
Мистер Карри корчил такие страшные рожи, что на лице у Арнольда Паркера появилась озабоченность.
– На вашем месте я бы сходил в палатку первой помощи, – посоветовал он. – Возможно, у вас серьёзная травма.
– Медведь! – взревел мистер Карри. – Это всё ты, медведь! Понабросал тут булки с мармеладом…
– Ничего подобного, – пресёк его Арнольд Паркер, снова приходя медвежонку на помощь. – Вы сами её бросили. Если бы не вы, ничего бы и не случилось. Так что судьба вас справедливо наказала!
– А может, я сыграю за вас, мистер Карри? – с проблеском надежды предложил медвежонок.
Арнольд Паркер задумчиво поглядел на него.
– А почему бы и нет? – спросил он, оборачиваясь к мистеру Карри. – В правилах нигде не сказано, что медведям не дозволяется играть в гольф, а вам это сэкономит входную плату…
При последних словах мистер Карри навострил уши. Он поглядел на Паддингтона, а потом, покряхтев, передал ему клюшку.
– Ну ладно, валяй, медведь, – сказал он довольно-таки грубо. – Всё лучше, чем ничего. Только смотри бей как следует. И не забудь послать мяч в нужное место, – добавил мистер Карри, когда Паддингтон занял исходную позицию.
– А кому его посылать, мистер Карри? – изумился медвежонок. – Я думал, он вам самому нужен…
– По-моему, он беспокоится о правильной стойке, – попробовал внести ясность Арнольд Паркер.
Паддингтон вконец растерялся. Из всех стоек он помнил только мармеладную, в магазине, но понятия не имел, как и зачем посылать туда мяч, тем более что он даже не помнил адреса. Поэтому он ужасно обрадовался, когда Арнольд Паркер объяснил, что посылать мяч – значит бить по нему клюшкой, а стойка – это поза, которую надо принять перед ударом.
Паддингтон обвёл глазами зрителей. Он так и не понял, зачем было придумывать столько трудных слов, только чтобы стукнуть кривой палкой по маленькому белому мячику.
Ухватив покрепче клюшку мистера Карри, медвежонок плотно зажмурил глаза и под испуганные вскрики ближайших зрителей что было силы взмахнул ею.
– Э… может быть, вам лучше подойти чуть поближе? – посоветовал Арнольд Паркер по прошествии нескольких минут, в течение которых Паддингтон без всякого результата махал клюшкой. Судья тревожно взглянул на часы и на длинный хвост игроков, дожидавшихся своей очереди. – Наверное, играть лапами не так-то просто, – ободряюще добавил знаменитый игрок.
Паддингтон утёр лоб и неодобрительно покосился на мячик. Будь его воля, он ввёл бы в гольф массу усовершенствований – и прежде всего увеличил бы размеры мяча. Вместе с тем он был не из тех медведей, которые бросают дело на полдороге, поэтому решил сделать ещё одну попытку: крепче прежнего вцепившись в клюшку, он взмахнул ею в последний раз.
Раздался долгожданный хлопок – клюшка ударила по мячу.
– Хлоп! – восторженно вскрикнул кто-то в толпе.
– Шлёп! – отозвался Паддингтон и сам чуть не шлёпнулся от волнения.
– Поздравляю! – выговорил Арнольд Паркер, вставая и отряхиваясь. – А кто-нибудь видел, куда он полетел?..
– Я, я видел! – завопил мистер Карри, покрывая грохот проходящего товарного состава. – Вон туда!
Он ткнул пальцем в густые заросли между полем и железной дорогой и снова повернулся к Паддингтону.
– Медведь, – проговорил он медленно и отчётливо, – я иду в медицинскую палатку, чтобы мне перевязали ногу. Если, когда я вернусь, ты не найдёшь мой мяч, я… я…
Мистер Карри так и не договорил и захромал прочь, но выражение его лица было красноречивее всяких слов. Паддингтон, окончательно павший духом, распрощался с Арнольдом Паркером и уныло побрёл к железнодорожному полотну.
Даже издалека придорожные заросли выглядели довольно непривлекательно, а подойдя поближе, Паддингтон обнаружил такое хитросплетение высокой травы и колючек, что сразу понял: здесь не отыскался бы и футбольный мяч, не говоря уж о крошечном белом шарике; и даже дружелюбный машинист, который приветливо махал ему рукой, пока состав не скрылся за поворотом, не сумел развеять его печаль.
* * *
Мистер Карри сидел на кровати в травматологическом отделении больницы и удивлённо таращился на сумку с новёхоньким снаряжением для гольфа.
– Вы хотите сказать, я всё это выиграл? – не верил он.
– Не вы, а Паддингтон, – строго поправила миссис Бёрд. – Но он любезно дарит всё это вам.
– А вот ещё один подарок, мистер Карри, чтобы вы поскорее поправлялись, – вставил медвежонок, протягивая мистеру Карри белый шарик с дырочками в боку. – Это специальный тренировочный мяч, который никуда не улетает и не теряется.
– Спасибо, медведь, – буркнул мистер Карри. Он поглядел на Паддингтона, потом на подарки. – Очень мило с твоей стороны. Я хотел сказать тебе пару слов, но теперь, пожалуй, не стану.
– Только попробуйте… – грозно начала миссис Бёрд.
– И как это тебе удалось послать мяч дальше всех? – недоумевал мистер Карри, всё ещё не веря ни глазам, ни ушам.
– Ну не то чтобы он послал его дальше всех… – уточнил Джонатан, подтолкнув локтем сестру. – Просто его мяч оказался дальше всех. Арнольд Паркер говорит, что это похоже на мировой рекорд.
– Тем более среди медведей, – добавила Джуди, пожимая Паддингтону лапу.
– Мировой рекорд! – Мистер Карри глядел на медвежонка всё с бо́льшим и бо́льшим уважением. – Ну ты молодец, медведь! Просто молодец! – Он примерил к руке новую клюшку и задумчиво посмотрел на новенький тренировочный мяч. – Мне даже самому захотелось попробовать.
– Лучше не стоит, – встревожилась миссис Браун, угадав его мысли. – Вдруг вы снова поскользнётесь…
– Чепуха! – отрезал мистер Карри, вылезая из кровати. – Меня и так скоро отпустят. Мне уже лучше…
Он нагнулся, положил мячик на натёртый до блеска пол и, прежде чем его успели остановить, взмахнул своей новой клюшкой.
– Один удар мне не…
Тут голос мистера Карри прервался, и на полу образовалась какая-то ветряная мельница из рук и ног. Потом палату сотряс глухой удар.
– Полундра! – закричал Джонатан. – Он опять…
– О господи! – ахнула миссис Браун. – Мы же предупреждали…
– Сестра! – взревел мистер Карри, садясь на пол и растирая ушибленную ногу. – Сестра! Вы где? Кто размазал по полу эту дурацкую скользкую мастику?
Брауны лишь успели переглянуться. Тут же дверь распахнулась, и в неё влетело целое облако белых халатов, возглавляемое медицинской сестрой в форменном колпаке.
– Улепётываем отсюда, и поскорее! – скомандовал мистер Браун.
– Ну уж на сей раз Паддингтон ни в чём не виноват! – отчеканила миссис Бёрд.
– Вы что, не знаете мистера Карри? – возразила миссис Браун.
– Выходит, мы так ему и не расскажем, чем кончилось дело? – огорчился Джонатан.
Мистер Браун покачал головой.
– Лучше потом! – перекрикивая шум и гам, ответил он. – И вообще, вряд ли он нам поверит!
Миссис Браун бросила последний взгляд на врачей, столпившихся у кровати, и направилась к дверям.
– Девять миль – действительно солидное расстояние для мяча, – заметила она. – Как удачно, что в правилах ничего не говорится о том, как именно мячик долетел до цели.
– Надо ж было запулить мяч прямо в кабину машиниста! – воскликнул Джонатан. – Неудивительно, что он махал тебе рукой!
– Хорошо ещё, что он догадался прислать мячик обратно, – добавила Джуди. – А ты как считаешь, Паддингтон?
Медвежонок задумался. Он напоследок ещё раз махнул лапой в сторону кровати, но, услышав оттуда знакомый сварливый голос, поспешил к дверям вслед за остальными.
– Я вот что считаю, – объявил он. – Хорошо, что я пометил мячик апельсинной корочкой. Иначе никто бы не догадался, что он мой!

Глава третья В больнице

Миссис Браун, которая рылась в кухонном столе в поисках резинового колечка, тяжело вздохнула.
– Если я увижу ещё хоть одну банку телячьего заливного[14], я с ума сойду, – проговорила она с не свойственными ей истеричными нотками в голосе. – Четвёртая банка за неделю! Я уж не говорю о трёх бутылках сока и двух дюжинах яиц, а что касается винограда, я просто сбилась со счёта!
Миссис Бёрд фыркнула.
– Я вам вот что скажу, – заметила она хмуро. – Мистер Карри будет торчать в больнице, пока это не надоест ему, и ни секундочкой меньше. Уж он-то не упустит такого подарка судьбы! Подумать только: лежишь в чистой постели, бесплатно питаешься, да, кроме того, с тобой ещё и носятся как с писаной торбой! Стоит доктору сказать, что дела идут на поправку, как ему немедленно становится хуже.
Миссис Бёрд взяла у миссис Браун резинку и с сердитым щелчком нацепила её на горлышко банки. Выражение её лица явственно говорило, что, окажись мистер Карри поблизости, ему бы и впрямь крепко не поздоровилось.
Прошло уже больше недели с тех пор, как сосед Браунов попал в больницу, и, хотя ни рентген, ни многочисленные осмотры не смогли обнаружить у него никаких повреждений, он по-прежнему настойчиво утверждал, что не может пошевелить ногой.
На Браунов же обрушился целый водопад открыток, записок и прочих посланий со всевозможными требованиями – от винограда самых лучших сортов до свежих газет, журналов, почтовой бумаги, марок и прочего, так что всего и не перечислишь.
Поначалу Брауны были только рады услужить, а поскольку летние каникулы закончились и Джонатан с Джуди уехали в школу, исполнение желаний мистера Карри легло на плечи Паддингтона, и он целыми днями носился по рынку со своей продуктовой сумкой на колёсиках.
Однако после целой недели постоянных хождений в больницу и бесконечных жалоб ворчливого пациента Брауны почувствовали, что их человеколюбию приходит конец.
Надо сказать, что даже терпение больничного персонала уже заметно подыстощилось, и старшая сестра всё прозрачнее и прозрачнее намекала на недостаток свободных мест.
– В нашем доме он болеть не будет, – безапелляционным тоном заявила миссис Бёрд. – Только через мой труп. И я не позволю, чтобы Паддингтон бегал по его дурацким поручениям, когда он вернётся из больницы. Он с бедного медведя семь шкур сдерёт!
Паддингтон, который как раз в эту минуту вбежал в кухню, вздрогнул и поспешно пощупал мех на животике. Однако, к великому облегчению, шкура на нём явно была всего одна, и он, успокоившись, сосредоточил всё своё внимание на корзине с гостинцами.
– Ты точно ничего не перепутаешь? – на всякий случай спросила миссис Браун, осторожно втискивая в набитую корзину вишнёвый пирог.
Паддингтон облизнулся.
– Постараюсь, миссис Браун, – ответил он.
– И не вздумай выколупывать вишни из пирога, – угадав его мысли, предупредила миссис Бёрд. – Если мистер Карри обнаружит хоть одну дырочку, в нас полетит очередная открытка, а я ими и так уже сыта по горло.
Паддингтон сделал вид, что до глубины души оскорблён таким предположением.
– Как же можно выколупывать вишни из пирога! – ужаснулся он.
Миссис Браун поспешила сменить тему:
– Объясни мистеру Карри, что вечером мы прийти не сможем, потому что приглашены в гости. Побудь там минут пять – и довольно. Вообще-то, они по утрам не пускают посетителей, но миссис Бёрд позвонила старшей сестре, и та сказала, что один раз можно.
Паддингтон внимательно выслушал все наставления. Честно говоря, ему не очень-то улыбалось встречаться с мистером Карри с глазу на глаз. До сих пор он приходил только вместе с остальными Браунами и теперь сильно опасался, что мистер Карри, воспользовавшись случаем, не преминет сказать ему парочку гадостей по поводу игры в гольф. Поэтому, узнав, что дольше пяти минут задерживаться не придётся, он заметно повеселел.
Миссис Браун вызвала такси, которое должно было отвезти медвежонка в больницу, и уже через несколько минут Паддингтона нагрузили корзиной, свёртком с булочками и термосом с какао (на случай, если он задержится и опоздает на «послезавтрак»), он надел синее пальтишко и шляпу и отправился в путь.
Когда такси свернуло с улицы Виндзорский Сад и скрылось из виду, миссис Браун и миссис Бёрд вернулись в дом.
– Как вы думаете, может, всё-таки не стоило отпускать его одного? – тревожно спросила миссис Браун, закрывая входную дверь.
– Ничего, можете о нём не беспокоиться, – уверенно отозвалась миссис Бёрд. – О себе, любимом, этот медведь всегда позаботится.
Миссис Браун ещё раз вздохнула.
– Я не за Паддингтона беспокоюсь, – пояснила она. – Я беспокоюсь за больницу…
Больница, в которую положили мистера Карри, находилась совсем недалеко от улицы Виндзорский Сад. Это было большое, многолюдное заведение, и миссис Браун содрогалась при одной только мысли, что может случиться, если Паддингтон вдруг попадёт не в тот коридор и потеряется.
Впрочем, менять что-либо было уже поздно, потому что не прошло и пяти минут, как машина свернула с проезжей части, въехала в большие ворота и остановилась у главного входа в огромное кирпичное здание.
Паддингтону нечасто доводилось покататься на такси, тем более без взрослых, поэтому он слегка огорчился, что они так быстро приехали. Тем не менее он с важным видом вылез из машины, поблагодарил водителя, вошёл в вестибюль и направился к стойке с надписью «Регистратура».
– Мистер Карри? – переспросил санитар, сидевший за стойкой. Он пробежал пальцем по длинному списку, приколотому к стене. – Что-то не припомню такого. Вы по предварительной договорённости?
– Ага, – кивнул медвежонок. – Миссис Бёрд специально утром звонила.
Санитар почесал в затылке.
– А вы хоть знаете, чем он занимается? – осведомился он. – У нас тут такая куча народу, кого только нет…
Паддингтон призадумался.
– Да в общем-то он ничем особенно не занимается, – рассудил он наконец. – Только ворчит.
– Это, боюсь, мало поможет, – вздохнул санитар. – Ворчунов тут, между нами говоря, не один и не два. А как, простите, ваше имя?
– Браун, – без запинки ответил медвежонок. – Паддингтон Браун. Адрес – Виндзорский Сад, дом тридцать два.
Санитар просмотрел ещё какой-то список.
– Нет, что-то не вижу я тут ни одного медведя, тем более с железнодорожными именами, – покачал он головой. – Пожалуй, придётся отправить вас к мистеру Гранту. Он у нас разбирается со всеми трудными случаями.
– Спасибо, – от души поблагодарил Паддингтон. – Он тут у вас самый главный?
– О да, – кивнул санитар, снимая телефонную трубку. – Мистер Грант у нас всему голова… – Он хотел было набрать номер, но вдруг осёкся и поглядел на странного пациента. – Постойте-ка! – Его лицо вдруг прояснилось. – У вас, наверное, голова не в порядке! Вот оно что! Что же вы сразу не сказали? Тогда вам нужен психиатр.
Перехватив непонимающий взгляд медвежонка, санитар нагнулся к нему поближе.
– Ну, это доктор, который лечит тех, у кого вот здесь не все дома, – доверительно пояснил он, постукивая пальцем по лбу. – Тех, которые, как говорится, «с приветом».
Чем больше санитар объяснял, тем сильнее Паддингтон удивлялся. Во-первых, хотя он и любил всякие занятные слова, такого заковыристого, как «психиатр», ему ещё ни разу не попадалось. А во-вторых, хотя его и попросили передать привет, но только мистеру Карри, а не какому-то там незнакомому доктору.
– Я с приветом, но только не для него, – сказал Паддингтон, начиная не на шутку тревожиться.
На сей раз пришёл черёд удивляться санитару. Надо сказать, мохнатая фигурка по ту сторону стойки с самого начала показалась ему в высшей степени странной, и, хотя он не обнаружил ни в одном списке пациента по имени Браун, судя по разговору, на сей раз формальностями вполне можно было пренебречь.
А Паддингтон уже пустил в ход свой самый суровый взгляд, поэтому санитар, слегка отпрянув, поспешно сверился ещё с одним списком.
– Ну, ну, – успокаивающе сказал он, – только, пожалуйста, не волнуйтесь. Я сейчас же устрою вам свидание с мистером Хайнсом.
– С мистером Хайнсом? – запальчиво повторил Паддингтон. – Но я пришёл к мистеру Карри! Я принёс вишнёвый пирог, миссис Бёрд его специально испекла!
Санитар прихватил на всякий случай увесистую трость и, опасливо поглядывая на пациента, вышел из-за стойки.
– Думаю, мистер Хайнс вам гораздо больше понравится, – проговорил он, не спуская глаз с медвежонка.
Тут он подумал, что выражение «с приветом» могло напугать пациента, не говоря уж о слове «психиатр», поэтому решил смягчить краски.
– Мистер Хайнс – наш лучший специалист по подкручиванию винтиков, понимаете? – проговорил он успокаивающим тоном. – За мной, пожалуйста.
Паддингтон не очень хорошо разбирался в больничных порядках, потому что сам сталкивался с ними всего один раз, когда варил ириски и случайно пролил их на живот, но его в высшей степени поразило, что при больнице существует даже такая вещь, как ремонтная мастерская. Правда, у него подкручивать было вроде бы нечего (даже свою сумку на колёсиках он оставил дома), но посмотреть всё равно было интересно, поэтому он радостно засеменил вслед за санитаром к двери в конце длинного коридора.
Сделав Паддингтону знак подождать, санитар скрылся в кабинете. Несколько секунд оттуда долетали приглушённые голоса, а потом дверь снова распахнулась.
– Вам повезло, – шепнул санитар. – Мистер Хайнс примет вас прямо сейчас. Он как раз свободен.
Взяв Паддингтона за лапу, санитар втащил его в кабинет, после чего поспешно захлопнул дверь с другой стороны.
После ярко освещённого коридора Паддингтону показалось, что в кабинете на удивление темно. Жалюзи из тонких реек были полуопущены, и только в дальнем конце комнаты, на докторском столе, горела настольная лампа под зелёным абажуром. Мебели в кабинете стояло не много – шкафы да стулья, а в самом центре длинная тахта, высокая, как накрытый матрацем стол. Приглядевшись, Паддингтон заметил в полутьме фигуру в белом халате; врач всматривался в него сквозь очки с необычайно толстыми стёклами.
– Входите… Прошу… – проговорил врач, поворачивая лампу, чтобы та светила на медвежонка. – Раздевайтесь, пожалуйста, и устраивайтесь поудобней.
– Спасибо большое, – отозвался Паддингтон, щурясь на ярком свету.
Он очень обрадовался, что нет никакой очереди, поэтому поспешно скинул шляпу и пальтишко, положил их поверх корзины с гостинцами и уселся на ближайший стул.
– А долго мне ждать? – осведомился он, разворачивая свой завтрак.
– Ну что вы, – отозвался доктор и взял ручку. – Можем начать прямо сейчас.
– Вы уж меня извините за вишнёвый пирог, – тактично сказал Паддингтон.
Мистер Хайнс выронил ручку. Сняв очки, он подышал на стёкла, протёр их носовым платком и снова водрузил очки на нос.
– Извинить вас за вишнёвый пирог? – осторожно переспросил он.
Паддингтон кивнул.
– Ну что я не могу вас угостить, – пояснил он. – Потому что миссис Бёрд не хочет получать больше открыток от мистера Карри. Но зато я могу поделиться булкой с мармеладом.
Мистер Хайнс слегка содрогнулся и решительно отвёл в сторону протянутый пакет.
– Благодарю покорно, – сухо отказался он. – Послушайте… Вас что-то беспокоит? – Он задал этот вопрос, заметив, что медвежонок ёрзает и озадаченно озирается.
– Нет, всё в порядке, мистер Хайнс, – ответил Паддингтон, снова переводя взгляд на врача. – Я просто смотрел, где ваш гаечный ключ.
– Гаечный ключ? – Мистер Хайнс вскочил со стула и сделал шаг к пациенту. – Действительно, крайне интересный случай! – не удержался он и с энтузиазмом потёр руки. – Санитар сказал мне, э-э… – Тут он замялся, потому что Паддингтон наградил его в высшей степени суровым взглядом. – Э-э… то есть… ну, возможно, я даже напишу об этом статью. У меня никогда ещё не было пациентов-медведей.
Мистер Хайнс помог Паддингтону встать со стула и указал ему на тахту в центре комнаты.
– Прилягте, пожалуйста, – пригласил он. – А потом посмотрите в потолок и постарайтесь ни о чём не думать.
Паддингтон с интересом обозрел тахту.
– Спасибо, – сказал он не очень уверенно и принялся укладываться. – А вы на ней гайки хорошо закрутили?
– Гайки? – опешил мистер Хайнс.
– Дяденька в регистратуре сказал, что вы закручиваете гайки, – пояснил медвежонок, несколько разочарованный, что ничего интересного не происходит.
– Я думаю, он просто пытался вас отвлечь… то есть насмешить, – не очень понятно объяснил мистер Хайнс, снова усаживаясь за стол.
– А сейчас, – продолжал он будто бы между прочим, – я хочу поиграть с вами в одну игру. Чтобы проверить вашу реакцию.
– Реакцию? – изумлённо повторил медвежонок. – А я и не знал, что у меня есть реакция!
– Она у всех есть, – успокоил мистер Хайнс. – Только у кого побыстрее, у кого – помедленнее. – Он снова взял ручку. – Играем так: я называю слово, а вы должны быстро-быстро назвать противоположное… хорошо?
– Плохо, – тут же отозвался Паддингтон.
Мистер Хайнс застыл, не донеся ручку до бумаги.
– Что такое? – спросил он сердито. – Вам неудобно лежать?
– Мне удобно, – ответил Паддингтон. – Но вы ведь велели мне всякий раз, как скажете слово, говорить противоположное.
Он сел на тахте и бросил на врача ещё один суровый взгляд. Ему показалось, что для человека, который берётся проверять других, у мистера Хайнса реакция, вообще-то, плоховата.
А тут ещё врач ни с того ни с сего принялся считать про себя.
– Это ещё было не слово, медведь, – проговорил он, переводя дух. – Вы должны были дождаться моей команды. Но уж когда начнём – никаких посторонних звуков. Ну – давайте по счёту: три… два… один… начали!
– Кончили! – выпалил Паддингтон.
Мистер Хайнс открыл было рот, но, видимо, передумал.
– Прекрасно, – буркнул он.
– Ужасно, – радостно отозвался Паддингтон.
– Послушайте… – срывающимся голосом начал мистер Хайнс.
– Оглохните! – в восторге выкрикнул медвежонок.
Хотя он, конечно, и не отказался бы посмотреть, как подкручивают винтики, играть с мистером Хайнсом оказалось очень интересно, и он ужасно огорчился, когда за его ответом последовало гробовое молчание.
– Вы больше не можете придумать слов, мистер Хайнс? – осведомился он.
Несколько секунд психиатр молча барабанил пальцами по столу. Судя по выражению лица, ему пришло на ум довольно много выразительных слов, но он благоразумно решил оставить их при себе.
– Белый, – сказал он уныло, снова берясь за ручку.
– Чёрный, – парировал Паддингтон и снова улёгся на тахту, сложив передние лапы на груди, с довольным выражением на мордочке.
– Большой, – с надеждой произнес мистер Хайнс.
– Маленький, – даже не задумался медвежонок.
– Быстро, – сказал врач.
– Медленно, – откликнулся Паддингтон.
Назвав одно за другим ещё с полдюжины слов, мистер Хайнс вроде бы слегка пришёл в себя и несколько минут усердно строчил на листке бумаги, пытаясь поспеть за Паддингтоновыми ответами.
– Ясно, – проговорил он наконец, откидываясь на стуле.
– Пасмурно, – нашёлся медвежонок.
Мистер Хайнс усмехнулся:
– Мы закончили…
– Они начали! – выкрикнул Паддингтон.
– Вот и нет! – снова рассердился мистер Хайнс.
– Вот и да! – завопил Паддингтон.
– Нет!.. Нет!.. Нет!.. – взревел мистер Хайнс, колотя кулаком по столу.
– Да!.. Да!.. Да!.. – крикнул Паддингтон, размахивая лапами.
– Прекрати! – не выдержал врач.
– Продолжай! – отозвался Паддингтон, от возбуждения чуть не свалившись с тахты.
Мистер Хайнс обвёл кабинет помутившимся взглядом.
– Боже, зачем я в это ввязался? – вскричал он, пряча лицо в ладонях. – У меня теперь у самого всё в голове разладилось!
Паддингтон снова сел и поглядел на врача с удвоенным интересом.
– Может быть, вам подкрутить в ней винтики, мистер Хайнс? – осведомился он. – Я пойду позову дяденьку из регистратуры. Он, наверное, сумеет вам помочь. Он в этих вещах здорово разбирается.
И он начал было слезать с тахты, но тут мистер Хайнс вдруг ни с того ни с сего метнулся к двери.
– Я ухожу на пять минут! – трагическим голосом объявил он. – На пять минут! И если, когда я вернусь, ты ещё будешь здесь…
Мистер Хайнс так и не закончил фразу, зато так увесисто прихлопнул её дверью, что даже Паддингтону стало ясно: доктор не совсем доволен ходом их беседы.
Несколько секунд медвежонок таращился на закрытую дверь, потом вскочил и принялся поспешно собирать свои вещички. Тут он заметил, что, кроме двери, через которую он вошёл, в кабинете есть ещё одна; поразмыслив, Паддингтон решил воспользоваться именно ею. Когда мистер Хайнс покидал кабинет, на лице у него было очень уж свирепое выражение, и, что бы там ни ждало за второй дверью, Паддингтон ничуть не сомневался, что подкручивать винтики ему там не станут.

Глава четвёртая Лекарство от всех болезней

Паддингтон захлопнул за собою дверь и немного постоял, утирая лапой лоб. Он чувствовал, что страшная опасность осталась позади. Правда, что это была за опасность, он так до конца и не понял, но рад был убраться из докторского кабинета подобру-поздорову.
Побег оказался своевременным: всего через несколько секунд из-за стены донеслись приглушённые голоса. Судя по тому, что Паддингтон расслышал через замочную скважину, в кабинете о чём-то спорили и время от времени мистер Хайнс изо всех сил грохал кулаком по столу. Однако постепенно шум стих, и у Паддингтона появилась возможность выяснить поподробнее, куда же он попал.
Сказать по правде, тут было куда менее интересно, чем в докторском кабинете. Кроме нескольких халатов на вешалке, в комнате оказались лишь письменный стол, на котором стоял открытый чемоданчик с инструментами, крутящийся стул да металлическая рейка, увешанная непомерно большими фотографическими негативами. Рейка была такая длинная, что занимала почти всю противоположную стену, в которой имелась ещё одна дверь.
Совсем это не походило на больничные палаты, которые он видел по телевизору, – там кипела жизнь, туда-сюда сновали люди в белых халатах, толкая перед собой каталки и грозными голосами выкрикивая приказания. Кроме того, в этой комнате было ещё и очень холодно. Паддингтон уже успел подметить, что во всех больницах прямо-таки помешаны на свежем воздухе, и больница мистера Карри не была исключением. Над его головой было целых три окна, расположенные так высоко, что и не дотянешься, и все три были открыты настежь.
Паддингтон лишний раз порадовался, что миссис Бёрд не забыла дать ему термос с горячим какао, и, когда в течение нескольких минут так ничего и не произошло, он отвинтил крышку и решил немного перекусить.
В следующую секунду раздался вопль, от которого эхо заметалось по всему кабинету; Паддингтон запрыгал на одном месте, размахивая крышкой от термоса, а второй лапой пытаясь залезть себе в рот. Миссис Бёрд любила, чтобы горячее было действительно горячим, и на сей раз, похоже, немного перестаралась.
Паддингтон поспешно вылил какао обратно в термос, завинтил крышку и полез в чемоданчик с инструментами в надежде найти зеркальце и обследовать кончик своего языка.
И вот тут-то на его мордочке и появилось задумчивое выражение. Дело в том, что он не раз видел по телевизору фильмы, где действие происходило в больнице. Некоторые из них ему очень нравились, особенно те, где часто что-нибудь приключалось. И вот, перебирая инструменты, он обнаружил точно такие, какие брал с собой Грант Декстер из сериала «Удалой доктор», когда отправлялся по понедельникам к своим пациентам.
Вскоре в кабинете повисла настораживающая тишина. Нарушало её только сосредоточенное пыхтение да позвякивание инструментов – Паддингтон всё глубже и глубже забирался в чемоданчик…
А через некоторое время дверь, выходящая в коридор, медленно приотворилась, и в щёлке показалась маленькая фигурка, с ног до головы облачённая в белое. Коридор был пуст, но, даже окажись кто-нибудь поблизости, только очень пристальный взгляд обнаружил бы за марлевой маской чёрный нос и блестящие глазки, которые опасливо стрельнули направо и налево.
Помимо маски, голову венчал докторский колпак, а поверх него была нацеплена лампочка, прикреплённая к широкому обручу. На шее висел стетоскоп, и хотя несколько шерстинок, которые упрямо не желали заправляться под маску, и могли бы насторожить внимательного наблюдателя, в остальном сходство было безукоризненным.
Строго говоря, если бы не несколько необычная длина халата, который почти что волочился по полу, даже сам Грант Декстер вполне мог бы подумать, что смотрит на собственное уменьшенное отражение в кривом зеркале.
Убедившись, что поблизости никого нет, Паддингтон снова прикрыл дверь и занялся таинственными негативами.
Поднимая их по очереди к свету – точь-в-точь как Грант Декстер в телевизоре, – медвежонок внимательно разглядывал каждый в надежде увидеть что-нибудь интересное, но скоро ему это надоело, и он решил, что лучше посидеть за докторским столом. Что касается фотографий, они ему совершенно не понравились. Насколько он мог разглядеть, на них были только какие-то старые кости, да к тому же по большей части ещё и ломаные.
Крутящийся стул оказался куда интереснее. Некоторое время Паддингтон деятельно вращал его, поднимаясь всё выше и выше, пока наконец не доехал до самой крышки стола.
Медвежонок неистово замахал в воздухе лапами, подражая мистеру Хайнсу, и хотел было крутануть стул в последний раз, но тут вдруг всё вокруг перевернулось вверх ногами, и Паддингтон почувствовал, что летит вниз. На миг в глазах у него потемнело, а потом он шлёпнулся на пол и сверху обрушилась какая-то тяжеленная махина.
Он попытался выкарабкаться на свободу, но тут в коридоре послышался топот бегущих ног, дверь распахнулась, и в кабинет влетел какой-то дяденька в форменной куртке.
– Где?! Где?! – истошно завопил он, наводя на медвежонка огромный красный огнетушитель.
Паддингтон перестал барахтаться.
– Где что? – спросил он удивлённо.
– Ох ты! – Дяденька только сейчас заметил белую фигуру на полу. – Вы не ушиблись, сэр? Я-то решил, тут пожар или ещё что. Думал, баллон с газом взорвался.
Паддингтон поразмыслил.
– Кажется, я не ушибся, – заключил он наконец. – Вот только комната всё ещё вертится.
– Ничего удивительного, – заметил пожарник, разглядывая обломки крушения. – Он в последний момент взял и выкрутился.
Паддингтон испуганно огляделся.
– Кто выкрутился? – переспросил он.
– Да стул выкрутился, – пояснил пожарник, вызволяя медвежонка из-под развалин. – Вы, наверное, слишком быстро его вращали и сломали ограничитель… – Тут он запнулся, потому что заметил броский цветной значок на Паддингтоновом халате. – А-а! Так вы, значит, один из этих заграничных джентльменов?[15]
Паддингтон поглядел на него озадаченно.
– Я из Дремучего Перу, – подтвердил он.
– Я так и понял по вашему значку, – подмигнул пожарник. – А, ну теперь-то мы знаем, кто вам нужен, верно?
– Вы тоже знаете? – вконец изумился Паддингтон. – Что, миссис Бёрд уже звонила?
Дяденька слегка запнулся, точно не совсем расслышал, что ему говорят.
– Думаю, вам лучше пойти со мной, – произнёс он после секундного замешательства, как-то странно покосившись на медвежонка.
Когда работаешь в большой лондонской больнице, ко всякому можно привыкнуть, но, надо сказать, при ближайшем рассмотрении эта странная фигура превосходила всё, что пожарнику доводилось видеть раньше.
– Лучше не заставлять его светлость ждать слишком долго, – проговорил пожарник, торопливо открывая дверь. – С ним такие шутки плохи.
– Это уж точно, – согласился Паддингтон, страшно обрадованный, что наконец хоть в ком-то нашёл понимание. – Спасибо большое.
Увидев, что медвежонок подхватил корзинку, пожарник снова удивился.
– Эй, – окликнул он, – вы что, эту штуку с собой потащите?
– Это для него, – пояснил Паддингтон.
– А-а… – протянул пожарник, почесав в затылке. – Ну ладно, дело хозяйское. Только я бы на вашем месте не стал рисковать. А ещё снял бы перчатки, прежде чем входить в палату.
– Перчатки? – возмущённо воскликнул Паддингтон в спину пожарнику, уже шагнувшему в коридор. – Это не перчатки! Это лапы!
Он крепко прижал к боку корзину и затрусил вслед за своим спасителем, вперив тому в затылок очень суровый взгляд. Они миновали несколько дверей-вертушек, прошли ещё по одному коридору и наконец оказались в большой, ярко освещённой комнате с двумя рядами кроватей.
Паддингтон огляделся.
– Вон мистер Карри! – воскликнул он радостно, тыча лапой в дальний конец палаты. – Потому что такого вкусного винограда больше ни у кого нет!
– Ну-ну, – хмыкнул пожарник и приложил палец к губам, потому что высокий, важного вида доктор, стоявший в окружении других возле одной из кроватей, вдруг выпрямился и уставился в их сторону. – А вон сэр Арчибальд. Потому что такого свирепого взгляда больше ни у кого нет!
– Сэр Арчибальд? – удивлённо повторил Паддингтон.
– Он самый, – подтвердил пожарник с довольным видом. – Мы успели. Он ещё не закончил обход.
Паддингтон нерешительно топтался на месте, и пожарник решил прояснить ситуацию.
– Вы ведь из-за границы, верно? – спросил он.
– Верно, – честно ответил Паддингтон.
– И у вас значок на халате, верно?
– Верно, – снова согласился Паддингтон, но уже не так уверенно и скосил глаза на отворот своего халата.
– В таком случае, – терпеливо пояснил пожарник, – вы приехали на стажировку к сэру Арчибальду. Каждый понедельник вы должны сопровождать его на обходе. И на вашем месте, – прибавил он шёпотом, легонько подталкивая медвежонка, – я бы извинился перед ним, да поскорее. Он, похоже, сейчас лопнет от злости!
Паддингтон поблагодарил пожарника за совет, взял корзину и направился к сэру Арчибальду. Он так и не уразумел, кто это такой и почему перед ним надо извиниться, но, подойдя поближе и заглянув знаменитому доктору в лицо, сразу же понял, что пожарник не ошибся относительно его настроения. Поэтому, прежде чем сказать «доброе утро», Паддингтон вежливо приподнял свой колпак.
– Скорее, добрый день! – рявкнул сэр Арчибальд. Потом он с возмущением обозрел наряд медвежонка. – Во что это вы вырядились? Сегодня у нас обход, не операция. Вы перепугаете пациентов до полусмерти. Ну, раз уж вы наконец-то появились, – продолжал он язвительным тоном, указывая на пациента, которого осматривал, – не соблаговолите ли поделиться вашими глубокими познаниями? Ну-ка, выкладывайте ваш диагноз!
– Мой диагноз? – опешил медвежонок, принимаясь торопливо рыться в корзине. – Я даже не знаю, положила миссис Бёрд эту штуку или нет. Вот вишнёвый пирог, вот телячье заливное…
– Те-ля-чье заливное, – как во сне повторил врач. – Я не ослышался? Телячье заливное?
– Грант Декстер говорит, что оно очень помогает, когда болеешь, – пояснил Паддингтон.
– Грант Декстер? – вконец опешил сэр Арчибальд. – Это ещё кто такой?
– Как, вы не знаете Гранта Декстера? – в свою очередь изумился медвежонок. – Это «Удалой доктор», его каждый понедельник по телевизору показывают. Он очень хороший доктор. У него все пациенты поправляются.
– Я думаю, он хочет знать ваше мнение об этом пациенте, – прошипел Паддингтону на ухо один из врачей, услышав возмущённое бурчание сэра Арчибальда.
– Послушайте ему сердце, – подсказал кто-то ещё, протягивая руку и расстёгивая на пациенте пижаму. – Не стойте столбом!
Эти подсказки ещё больше смутили медвежонка. Схватив с кровати какие-то наушники, он взял другой лапой подсунутый кем-то стетоскоп и принялся елозить им по груди пациента, вслушиваясь изо всех сил.
– Ну, – сказал сэр Арчибальд ехидно, – каково же заключение нашего высокоучёного коллеги?
Паддингтон стащил с головы наушники.
– Там кто-то говорит, – озадаченно сообщил он. – Похоже на «Дневник миссис Дейл».
– Дневник миссис Дейл!.. – взревел сэр Арчибальд.
– Это же радионаушники, идиот вы этакий! – зашипел кто-то за спиной у медвежонка. – Надо было слушать в стетоскоп!
Тут пациент сел в постели и круглыми глазами уставился на медвежонка.
– Эй, скажите-ка толком, – заговорил он, – меня не этот будет оперировать? Потому что если он, через пять минут ноги моей тут не будет!
– Не волнуйтесь, уважаемый сэр, – успокоил его сэр Арчибальд, – могу вас заверить, что до этого дело не дойдёт. – Он повернулся и устремил взгляд на медвежонка. – Вы не врач, – отчеканил он, – вы позор для всей профессии. За всю свою жизнь…
– Врач? – испуганно воскликнул Паддингтон, стаскивая маску. – Конечно я не врач! Я медведь. Я пришёл навестить мистера Карри.
Сэр Арчибальд вдруг вырос до невероятных размеров, потому что выпрямился во весь рост. Он шумно втянул в себя воздух, точно намереваясь лопнуть, но тут вдруг что-то в словах медвежонка заставило его передумать.
– Карри, – повторил он. – Ты сказал, Карри?
– Угу, – подтвердил Паддингтон.
– Так ты его друг? – с подозрением осведомился сэр Арчибальд.
– Ну, он живёт в соседнем доме, – уклончиво ответил медвежонок. – Но вообще-то, он мне не друг. Я просто принёс ему гостинцы.
Сэр Арчибальд фыркнул.
– Вот уж без чего он вполне бы обошёлся! – хмыкнул он. – У этого типа нравственность начисто отшиблена.
– У него, по-моему, её с самого начала не было, – озадаченно сказал Паддингтон. – А ушиблена у него нога.
Сэр Арчибальд шумно перевёл дух.
– Нравственность, медведь, – проговорил он, – это такая штука, которая не позволяет людям жить за счёт других.
– А, этой у мистера Карри действительно нет, – согласился Паддингтон. – Миссис Браун всегда говорит, что он только и ищет, как бы поживиться за чужой счёт.
Сэр Арчибальд и его свита со вниманием выслушали рассказ медвежонка об игре в гольф и о том, как мистер Карри заставил его быть своим «кэдди». Выражение лица сэра Арчибальда постепенно менялось. Когда Паддингтон закончил, врач хмыкнул, посмотрел в сторону кровати мистера Карри, потом на медвежонка, и в глазах его вспыхнул лукавый огонек.
– Послушай, медведь, а ты не откажешься разыграть одного человека? – спросил он ни с того ни с сего.
– С удовольствием, сэр Арчибальд, – тут же согласился Паддингтон. – Играть я очень люблю.
– Оно и видно. – Сэр Арчибальд деловито потёр руки и обернулся к своей свите: – Мне почему-то кажется, что в данном конкретном случае действовать придётся не по учебнику. Каков пациент, таково должно быть и лекарство!
Он нагнулся, поправил на медвежонке маску и принялся что-то шептать тому на ухо. Что подумал Паддингтон, сказать было трудно, потому что почти вся его мордочка пряталась под маской, но он несколько раз согласно кивнул, а потом зашагал вслед за знаменитым хирургом к кровати мистера Карри.
Мистер Карри читал газету, но, завидев сэра Арчибальда, незамедлительно отложил её и испустил громкий стон.
– Как вы себя чувствуете сегодня? – осведомился сэр Арчибальд, снимая с одеяла здоровенную гроздь винограда, чтобы добраться до больной ноги.
– Хуже! – простонал мистер Карри. – Гораздо хуже!
– Я так и думал, – бодро проговорил сэр Арчибальд. – Именно поэтому мы решили прибегнуть к операции.
– К операции? – повторил мистер Карри, заметно побледнев. – Как вы сказали? К операции?
Сэр Арчибальд кивнул.
– С такими вещами, знаете ли, не шутят, – продолжал он. – Так что разрешите представить вам моего… э-э… коллегу из-за океана. Он, видите ли, специализируется на конечностях. Сделает операцию – и конец. Как именно сделает, никто толком не знает, но в джунглях его метод даёт просто поразительные результаты. Представьте себе, почти все его пациенты сохраняют способность худо-бедно передвигаться!
Мистер Карри в замешательстве уставился на низенькую фигурку, едва-едва видную над кроватью.
– Не волнуйтесь, – утешил сэр Арчибальд, перехватив его взгляд. – На время операции мы дадим ему ящик, чтобы он мог подставить его под ноги. Руку ему пожимать не стоит, – поспешно добавил хирург, когда мистер Карри свесился с кровати. – Они у него, понимаете ли, немного дрожат.
Но было поздно! Мистер Карри заприметил знакомую лапу, и глаза его вспыхнули.
– Медведь!!! – взревел он, мгновенно оправившись от испуга. – Опять твои штучки, медведь!
Мистер Карри злобно сверкнул глазами сначала на Паддингтона, который выглядел довольно удручённо, хотя под маской этого и не было видно, а потом на сэра Арчибальда.
– Такие потрясения крайне вредны для здоровья, – проговорил он отчётливо и громко, чтобы слышали все в палате. – Боюсь, мне опять станет хуже.
Когда мистер Карри снова улёгся, Паддингтон поспешно стянул маску и, чтобы хоть как-то замять происшествие, поднял повыше корзину с едой.
– Аккуратнее, медведь, – буркнул мистер Карри. – Ты что, не видишь, что там пирог? Только крошек в постели мне и не хватало! И не вздумай таскать виноградины за моей спиной. Если я найду хоть одну пустую веточку, сразу пойму, чьих это лап дело. – Он перегнулся вниз, чтобы проследить, как Паддингтон распаковывает корзину. – А ты принёс…
Мистеру Карри не суждено было закончить эту фразу, потому что тут, ко всеобщему изумлению, палату сотряс громкий крик боли, одеяло взлетело в воздух, а несчастный больной вскочил с постели и на глазах у всех запрыгал между кроватями.
– Медведь!!! – голосил он, взбрыкивая больной ногой, как заправский акробат, и пытаясь дотянуться до пятки. – Что ты натворил, медведь?
Эта фраза тоже осталась незаконченной, потому что мистер Карри вдруг осёкся и растерянно обвёл взглядом обращённые к нему лица.
Сэр Арчибальд повернулся к старшей сестре, и наступившее было молчание прервал его голос:
– Мне кажется, у нас наконец-то освободилась ещё одна кровать.

* * *
– Горячее какао, – повторил сэр Арчибальд, поднимая повыше пустой термос. – Это надо запомнить. Такого чудодейственного лекарства я ещё никогда не видел. Правда, применять его следует, пока не остыло!
– Я, наверное, плохо завинтил крышку, миссис Бёрд, – пояснил Паддингтон. – Вот оно и вылилось прямо мистеру Карри на ногу.
Миссис Браун и миссис Бёрд обменялись взглядами. За последние несколько минут случилось так много, что они ещё не успели разобраться в происходящем.
Сначала дом их сотряс оглушительный хлопок входной двери мистера Карри. Потом возле ворот остановился огромный чёрный автомобиль, с заднего сиденья вылез Паддингтон, а следом за ним – солидный джентльмен, который нёс корзину с нетронутыми гостинцами и термос.
– Все великие открытия делаются случайно, – изрёк сэр Арчибальд, заметив их растерянность. – И если исходить из моего собственного опыта, некоторые из них потом требуют очень долгих объяснений!
Сэр Арчибальд посмотрел на Паддингтона, и на лице его отразилось некоторое беспокойство.
– С тобой всё в порядке, мишутка? – спросил он.
Паддингтон приложил к пальто стетоскоп, который ему подарили на память.
– У меня, кажется, сердце останавливается! – сообщил он совсем слабым голосом.
Сэр Арчибальд встревожился было, но тут перехватил голодный взгляд, устремлённый на корзину.
– Думаю, это не смертельно, – проговорил он серьёзным тоном, поворачиваясь к остальным. – В качестве лекарства я рекомендую большой кусок пирога и вдоволь печенья. И конечно же, горячее какао. Это самое надёжное лекарство!
– Вот странно, что вы об этом заговорили, – подивилась миссис Бёрд. – А я как раз собиралась его сварить. – Она посмотрела на сэра Арчибальда, который нерешительно топтался у двери. – Не выпьете с нами чашечку?
– Конечно выпью, – расцвёл сэр Арчибальд, – и даже почту за великую честь!
– Ведь, откровенно говоря, – добавил он, – изобретать лекарства от всех болезней – утомительная работа и не одни только медведи не прочь отведать какао на «послезавтрак»!

Глава пятая Последний штрих

Мистер Крубер облокотился на лопату и утёр лоб большим носовым платком в горошину.
– Если бы, мистер Браун, три недели назад мне сказали, что в один прекрасный день у меня прямо тут, на улице Портобелло, будет свой собственный патио[16], я бы просто не поверил, – проговорил он.
– И ведь подумать только, – воодушевлённо продолжал антиквар, отряхиваясь от пыли, – если бы вам не попалась на глаза та статья, у меня никогда бы и не было никакого патио. А теперь! Любо-дорого посмотреть!
На голос мистера Крубера из-за груды камней показалась мохнатая медвежья голова. Перемазанная цементом шёрстка слиплась сосульками, которые напоминали сталактиты[17] на потолке пещеры, шляпа была покрыта ровным слоем серой пыли, а лапы, которые и в лучшие-то времена не отличались особой чистотой, похоже, поочерёдно побывали в земле, извёстке и цементе – причём не по одному разу.
Тем не менее мордочка Паддингтона сияла блаженством. Он отложил мастерок и подбежал к задней двери лавки, чтобы вместе с мистером Крубером полюбоваться результатами тяжёлых многодневных трудов.
И действительно, за последние две недели задний дворик мистера Крубера переменился, точно по волшебству. Всё это походило на сцену с превращениями в рождественской пантомиме[18].
А началось всё с того, что Паддингтон обнаружил у миссис Браун старый журнал для домохозяек, в котором ему попалась очень любопытная статья.
В ней говорилось, что в таком огромном городе, как Лондон, пропадает зазря целая уйма свободного пространства и что, проявив смекалку и не пожалев сил, можно даже мусорную яму превратить в райский уголок.
К статье прилагалось несколько фотографий, которые показывали, как взяться за дело; Паддингтона всё это так заинтересовало, что он решил показать журнал своему другу.
А надо сказать, что, хотя задний дворик мистера Крубера отнюдь не заслуживал названия мусорной ямы, за долгие годы в нём скопилось немало всякого хлама, и мистер Крубер тут же согласился, что давно пора устроить генеральную уборку.
И вот к задней двери его лавки вереницей потянулись старьёвщики, а вслед за ними начали прибывать грузовики, доставляя песок, гравий, щебёнку, цемент и другие строительные материалы – всего и не перечислишь.
Мистер Крубер стал закрывать лавку на несколько часов раньше обычного и посвятил освободившееся время выкладыванию заднего дворика битым камнем. Паддингтон взял на себя обязанности старшего мастера: он замешивал цемент и заделывал зазоры в кладке – это занятие ему ужасно нравилось.
В дальнем конце дворика мистер Крубер поставил решётку и высадил перед ней ползучие розы; а рядом они устроили «альпийскую горку» – клумбу, украшенную камнями, которую вскоре уже покрывали всевозможные ползучие растения.
Посередине дворика было оставлено место для фонтанчика и бассейна с золотыми рыбками, а у стены дома появилась деревянная скамейка, на которой как раз хватало места для двоих.
На ней-то мистер Крубер с Паддингтоном и отдыхали в конце каждого длинного трудового дня и доедали булочки, если те случайно оставались от «послезавтрака».
– Надо сказать, погода нам подсобила, – заметил мистер Крубер, когда Паддингтон сел с ним рядом и они обозрели результаты своих усилий. – В этом году стоит настоящее бабье лето. Правда, без вашей помощи я, наверное, провозился бы до самой зимы.
При этих словах физиономия Паддингтона засияла ещё сильнее, потому что, хотя мистер Крубер и был человеком обходительным, у него не в обычае было раздавать незаслуженные комплименты.
Мистер Крубер вздохнул.
– Ах, мистер Браун, – сказал он, – если на закате, когда тихо подкрадываются сумерки и вокруг мерцают огоньки, закрыть глаза и прислушаться к журчанию фонтана, можно мысленно перенестись в любой уголок мира… И всё же чего-то здесь не хватает, – помолчав, закончил он.
Паддингтон, который задремал и видел во сне, как они с мистером Крубером в тёплый летний вечер пьют какао под звёздами, мгновенно очнулся.
– А чего не хватает? – спросил он встревоженно – он испугался, что ненароком упустил что-то очень важное.
– Я даже не знаю, – мечтательным голосом проговорил мистер Крубер. – Только чего-то явно не хватает. Нужен какой-то последний штрих. Статуя или колонна. Я пока ещё не придумал.
Мистер Крубер поёжился и встал, потому что солнце уже скрылось за крышами соседних домов и повеяло вечерней сыростью.
– Придётся нам пораскинуть мозгами, мистер Браун, – сказал он. – Авось чего и придумаем. Утро вечера мудренее!
* * *
– «АДРИАН КРИСП. САДОВАЯ СКУЛЬПТУРА», – прочитала миссис Бёрд. – Господи, что ещё удумал этот неугомонный медведь? – Она подняла повыше клочок бумаги. – Я нашла это сегодня утром у него под кроватью. Судя по всему, вырезано из какого-то журнала. А кроме того, пропала моя лучшая авоська!
Миссис Браун оторвалась от шитья.
– Это наверняка связано с патио мистера Крубера, – высказала она своё мнение. – Вчера вечером Паддингтон вёл себя просто тише мыши. Он сказал, что пораскинет мозгами, а потом искал по всему дому мои ножницы.
Миссис Бёрд пожала плечами.
– С этим медведем и в обычные-то времена неприятностей не оберёшься, – заметила она хмуро. – А если он ещё и пораскинет мозгами, так и вовсе жди беды… Да, куда он подевался?
– Пошёл куда-то, – туманно отозвалась миссис Браун и поглядела на вырезку, которую ей передала миссис Бёрд. – «Покупаем и продаём изделия из камня всех видов и размеров». Нда-а…
– Вот это «всех размеров» меня больше всего пугает, – вставила миссис Бёрд. – Кончится тем, что бедный мистер Крубер заполучит в свой задний двор статую герцога Веллингтона[19].
– Надеюсь, что нет, – попыталась успокоить её миссис Браун. – Статую даже Паддингтон не сумеет затащить в городской автобус. По крайней мере, – добавила она не очень уверенно, – я думаю, что не сумеет.
А Паддингтон, который понятия не имел, какая сложная сыскная работа идёт на улице Виндзорский Сад, стоял и в полной растерянности оглядывался по сторонам. Он попал в какое-то колдовское место. Признаться, он никогда ещё не видел ничего, даже отдалённо похожего на магазин мистера Криспа.
Начать с того, что весь товар находился в запущенном саду за дряхлой развалюхой, стоявшей неподалеку от дома Браунов. Повсюду, куда ни глянь, громоздились статуи, скамейки, колонны, столбики, обелиски, каменные звери и невесть что ещё. Даже сам Адриан Крисп, который бродил вслед за медвежонком по запутанным дорожкам, явно не очень чётко представлял, что у него где.
– Спешить некуда, уважаемый! – проговорил он, утирая лицо шёлковым платком, когда они в третий раз вернулись на то же место, с которого начали. – Многим из этих поделок уже не одна сотня лет, ещё часик-другой они уж точно протянут, так что любуйтесь в своё удовольствие!
Паддингтон поблагодарил мистера Криспа и задумчиво уставился на двух каменных львов, стоявших неподалёку. Он приметил их, как только вошёл: примерно такую штуку ему и хотелось.
– Пожалуй, я возьму вот этих, мистер Крисп, – решился он наконец и полез в потайной кармашек своего чемодана.
Адриан Крисп проследил направление его взгляда, а потом перевернул ярлычок, прикреплённый к уху одного из львов.
– Э-э… я не вполне уверен, по силам ли вам такая покупка… – сказал он с сомнением. – Видите ли, эта парочка тянет на пятьсот семьдесят фунтов[20].
Паддингтон примолк, пытаясь сообразить, сколько весят пятьсот семьдесят банок мармелада сразу.
– Я иногда таскаю миссис Бёрд во-о-от такие тяжеленные сумки, – сказал он, подумав.
Адриан Крисп неловко улыбнулся.
– Ах ты господи, – вздохнул он. – Боюсь, мы не совсем правильно друг друга поняли. Я имел в виду не вес, а цену.
– Сто семьдесят фунтов? – вскричал Паддингтон, чуть не сев на землю от удивления.
Мистер Крисп поправил галстук-бабочку и, заметив удручённый вид медвежонка, легонько кашлянул.
– Я мог бы уступить вам маленького фавна всего за сотню фунтов, – сказал он без особого энтузиазма. – У него, правда, хвост отвалился, зато дёшево. Если бы я рассказал вам, откуда он ко мне попал, вы бы рот раскрыли от удивления!
Но у Паддингтона рот и так уже раскрылся шире некуда. Он сел на чемодан и горестно уставился на мистера Криспа.
– Да, похоже, этим вас не соблазнишь, – стараясь не терять бодрости, проговорил мистер Крисп. – А… а сколько примерно вы рассчитывали заплатить?
– Я думал уложиться в десять пенсов, – с проблеском надежды поведал Паддингтон.
– Десять пенсов? – Тут уж рот открылся у Адриана Криспа, и даже шире, чем у Паддингтона.
– Но я могу заплатить целых сорок, если потрачу «булочные» деньги, – поспешно добавил медвежонок.
– Не лезь попусту вон из кожи, медведь, – проговорил мистер Крисп, аккуратно стряхивая опавшие листья со своих замшевых ботинок. Теперь он глядел на Паддингтона без всякого почтения. – Тут тебе не благотворительный базар. Я потратил целую жизнь на то, чтобы собрать эти произведения, и не могу отдавать их кому попало за бесценок.
– Но у меня только сорок пенсов, – твёрдо сказал Паддингтон.
Адриан Крисп шумно вздохнул.
– Если хочешь, могу подобрать тебе за эти деньги парочку кирпичей, – съязвил он. – Разумеется, без доставки на дом, но…
Тут он осёкся, потому что перехватил взгляд Паддингтона – самый что ни на есть суровый.
– Ну-у… – Мистер Крисп уныло огляделся и вдруг заметил прямо за спиной у медвежонка нечто такое, от чего лицо его просветлело. – А вот это, пожалуй, подойдёт! – воскликнул он. – И это я могу с лёгким сердцем отдать за сорок пенсов.
Паддингтон тоже повернулся и поглядел.
– Э-э… Спасибо вам большое, мистер Крисп, – сказал он не вполне уверенно. – А что это такое?
– Что это такое?.. – Мистер Крисп, похоже, слегка смутился. – Ну, знаешь… оно, наверное, от чего-нибудь отвалилось в давние-давние времена. Я не могу сказать, от чего именно. Да и вообще, друг мой косолапый, за сорок пенсов не спрашивают, «что это такое». Ты и так должен благодарить меня за столь великое одолжение!
Паддингтон, конечно, понимал, что дарёному коню в зубы не смотрят, а, кроме того, одолжение действительно было немаленькое – во всех смыслах. Со стороны оно напоминало футбольный мяч – этакая здоровенная каменная кругляшка. Поэтому медвежонок поскорее отсчитал сорок пенсов и вручил их мистеру Криспу, боясь, что тот передумает.
– Ну и тебе спасибо, – сказал мистер Крисп, без особой радости принимая у медвежонка горстку липких монет – несколько пятипенсовых, несколько двухпенсовых и целую россыпь пенсовиков. Тут он заметил, что Паддингтон принялся упаковывать своё приобретение. – На твоём месте я не стал бы… – начал было он.
Но было уже поздно. Не успел он договорить, как раздался зловещий треск. Паддингтон выпрямился, горестно глядя на матерчатые ручки, оставшиеся у него в лапе, и на драные лоскутья, придавленные шаром.
– Это была любимая авоська миссис Бёрд! – воскликнул он возмущённо.
– Я ведь тебя предупреждал, медведь, – заметил мистер Крисп. – Считай, что эта штука досталась тебе за бесценок. Тут одного весу на все пять фунтов. Погоди-ка минутку, я помогу тебе выкатить её на улицу.
Паддингтон наградил продавца ещё одним суровым взглядом.
– Поможете мне выкатить его? – повторил он неуверенно. – Но как же я дотащу его до улицы Портобелло?
Мистер Крисп тяжело вздохнул.
– Если хочешь, могу дать тебе картонную коробку, – сказал он не без ехидства. – Но к покупкам дешевле пятидесяти пенсов бечёвки у нас не полагается.
Похоже, мистер Крисп был уже по горло сыт клиентами-медведями, и, когда спустя несколько минут им удалось выволочь «одолжение» на улицу, он захлопнул дверь и с весьма решительным видом заложил её изнутри засовом.
Паддингтон перевёл дух, положил чемодан поверх коробки, а потом, крепко обхватив и то и другое двумя лапами, вихляющейся походкой двинулся в сторону улицы Портобелло.
Даже среди прочих садовых скульптур мистера Криспа шар казался довольно крупным, на улице же выяснилось, что он велик непомерно. Паддингтону то и дело приходилось останавливаться, чтобы передохнули лапы, а один раз он случайно наступил на решётку возле магазинной витрины и чуть было не свалился и не перебил стёкла.
Словом, он страшно обрадовался, когда, в очередной раз выглянув из-за своей ноши, он увидел невдалеке небольшую очередь и знакомую табличку – «ЛОНДОНСКИЙ АВТОБУС».
Едва он встал в очередь, как подкатил автобус и сверху донёсся голос кондуктора, призывающий пассажиров поторопиться.
– Давай-ка поживей, – сказал какой-то дяденька, приходя Паддингтону на помощь. – Вон там впереди свободное место.
Медвежонок не успел и глазом моргнуть, как его впихнули в автобус, а чьи-то сердобольные руки доставили следом его коробку и утвердили в проходе у самой кабины водителя.
Только Паддингтон приподнял шляпу, чтобы поблагодарить за помощь, как автобус дёрнулся и покатил дальше.
Паддингтон рухнул на сиденье, утирая лоб, но тут же в изумлении уставился в окошко. Да и было чему удивляться: погода стояла тихая и ясная, а снаружи почему-то донёсся громкий раскат грома.
Секунды две гром звучал совсем близко, и Паддингтон даже задрал голову в надежде увидеть ещё и молнию, но на небе, как выяснилось, не было ни облачка.
Тут по лестнице простучали тяжёлые шаги, и из верхнего салона явился кондуктор.
– Мать честна́я! – послышался через секунду его ошарашенный голос. – Эт-то ещё что такое?
Паддингтон обернулся, чтобы узнать, в чём дело, и тут у него чуть глаза не вылезли на лоб.
Только что коробка, целенькая и безвредная, аккуратно стояла у его ног. Теперь же в боку у неё зияла дыра.
А самое ужасное – круглое «одолжение» лежало в другом конце прохода!
– Твоё? – коротко поинтересовался кондуктор, выразительно ткнув пальцем сначала в каменный шар у своих ног, а потом в Паддингтона.
– Кажется, – уклончиво ответил медвежонок.
– Только медвежьих каменюк мне и не хватало, – с неудовольствием проговорил кондуктор и выразительно ткнул пальцем в инструкцию у себя над головой. – Вон, тут ясно сказано: «Пассажиры могут оставлять багаж под лестницей только с разрешения кондуктора». Ну а я тебе никакого разрешения не давал. И не дам, хоть ты тресни. Эта штуковина и так мне любимую мозоль отдавила!
– Это не медвежья каменюка, – запротестовал Паддингтон. – Это «последний штрих».
Кондуктор протянул руку и позвонил в звонок.
– Вот я тебя самого сейчас заштрихую, если будешь пререкаться, – посулил он. – Давай-ка слезай подобру-поздорову.
Похоже, кондуктор собирался высказать ещё целый ряд соображений о медведях-пассажирах вообще и о Паддингтоне с его каменюкой в частности, но тут слова застряли у него в горле. Дело в том, что, едва автобус затормозил, камень покатился по проходу обратно и громко бухнул в стенку кабины.
В водительском окошке мелькнула сердитая физиономия. Автобус снова тронулся, шар снова покатился по проходу и снова наехал на кондукторскую мозоль.
– Ну всё, хватит! – заорал тот, приплясывая и пытаясь дотянуться до звонка. – Мы и так уже проскочили одну обязательную остановку и две «по требованию»![21]
Не успел он договорить, как камень снова сорвался с места, заурчал и бухнул в водительскую стенку, покрыв гул возбуждённых голосов.
Секунды на две автобус буквально встал на дыбы, точно одна его половина приросла к месту, а другая рвалась вперёд. Потом, скрипнув тормозами, он замер у обочины, и в салон тут же ворвался разъярённый водитель.
– У тебя что, двадцать семь пятниц на неделе? – набросился он на беднягу-кондуктора. – То он звонит, чтобы я остановился. То стучит, чтобы я ехал дальше. Потом опять «дзынь». Потом снова «бух». Я тут зачем, крутить баранку или твой концерт слушать?
– Я-то тут при чём? – возмутился кондуктор. – Я, что ли, стучал тебе в дверь? Да это вон тот негодный медведь со своей каменюкой!
– Медведь с каменюкой? – недоверчиво повторил водитель. – Какой ещё медведь?
Кондуктор поглядел на переднее сиденье и даже побледнел от расстройства.
– Только что был здесь, – сказал он. – И при нём эта круглая каменюка, которая каталась по всему проходу.
И тут он торжествующе завопил:
– А, вон он где! Я же тебе говорил!
И он указал вдаль, на дорогу, где мохнатая фигурка поспевала вдогонку за круглым серым предметом, который, виляя, катился под уклон.
– Каменюка, наверное, выпала, когда ты остановился, – пояснил кондуктор.
– Его счастье, если он поймает её до улицы Портобелло, – заметил водитель. – Ну как эта штуковина врежется в какую-нибудь тележку с товаром![22]
– Медведи!.. – горестно воскликнул кондуктор, поражённый ещё одной нерадостной мыслью. – Он ведь даже не заплатил ни за проезд, ни за провоз своей каменюки!..
* * *
Паддингтон и мистер Крубер удобно устроились на скамейке в патио. Паддингтон изрядно притомился после утренних приключений и страшно обрадовался, когда перед ним появился поднос с двумя чашками, какао и булочками.
Мистер Крубер буквально оторопел, когда Паддингтон вручил ему своё приобретение.
– Никогда ещё я не получал такого замечательного подарка, мистер Браун, – сознался он. – А тем более такого неожиданного. И как только вы умудрились дотащить его сюда?
– Это было нелегко, мистер Крубер, – сознался Паддингтон. – Я чуть было не вылез вон из кожи.
– Каков, однако, этот кондуктор! Надо же обозвать такую вещь «каменюкой»! – проговорил мистер Крубер, глядя на каменный шар.
– Мистер Крисп, по-моему, и сам толком не знал, что это за штуковина, – заметил Паддингтон. – Он только сказал, что отдаёт её по дешёвке.
– Думаю, это правда, – кивнул мистер Крубер. Он ещё раз внимательно осмотрел камень и погладил одну сторону, которая казалась чуть более плоской, чем остальные, и была обведена низеньким бортиком, точно поднос. – Знаете, что это, по-моему, такое, мистер Браун?
Паддингтон помотал головой.
– Я думаю, это древнеримский столик для какао, – торжественным голосом произнёс мистер Крубер.
– Древнеримский столик для какао? – опешил Паддингтон.
– Ну, может, и не совсем древнеримский, – справедливости ради уточнил мистер Крубер, – но одно точно: эта штука очень старинная и лучшего применения ей не найти!
Он взял кофейник, до краёв наполнил обе чашки дымящимся какао и аккуратно поставил их на плоскую поверхность каменюки. К изумлению медвежонка, чашки встали как влитые!
– Вот! – довольным тоном проговорил мистер Крубер. – Лучшего «последнего штриха», мистер Браун, желать не приходится. Не найдёшь и в тысячу лет!

Глава шестая Подал – получи

Несколько тоненьких голосков вывели хором уже навязшую в зубах мелодию, после чего незамедлительно раздался настойчивый стук в дверь. Миссис Бёрд, не сдержавшись, испустила громкий стон.
– Неужели опять? – проговорила она, опуская вязанье на колени. – Уже пятая компания певцов[23] за последние полчаса. Поскорее бы, что ли, Рождество наступило!
– Пойду поговорю с ними, – без особого энтузиазма вызвался мистер Браун.
– Только выбирай выражения, Генри, – напутствовала его миссис Браун. – Не забудь, Паддингтон ведь тоже ушёл петь.
Мистер Браун застыл на пороге.
– Что?! – вскричал он. – Паддингтон ушёл петь? И ты его отпустила?
– Ну, ему очень хотелось, – начала оправдываться миссис Браун. – И потом, с ним Джонатан и Джуди, так что всё будет в порядке.
– Сколько я знаю, они собирают деньги на какой-то детский праздник, – добавила миссис Бёрд. – Под большим секретом.
– Ну, если устроители этого секретного праздника рассчитывают на Паддингтоновы сборы, боюсь, Рождество у них будет довольно унылое, – хмыкнул мистер Браун, принимаясь шарить по карманам. – Вы когда-нибудь слышали, как он поёт?
– Между прочим, на днях, когда Джонатан и Джуди ещё были в школе, он ходил петь один, – напомнила миссис Браун. – И насобирал, по нынешним временам, немало.
– Два банана, пуговицу и несколько французских франков, – уточнил мистер Браун. – Причём бананы были не первой молодости.
– Ну, голос у него, конечно, не совсем оперный, – вынуждена была признать миссис Браун. – Но он все последние дни репетировал у себя в спальне.
– Вот уж это, представь себе, я и без тебя знаю, – буркнул мистер Браун. – Я прошлой ночью два раза вскакивал с постели. Думал, окаянные коты в саду разбуянились.
Он двинулся было к дверям, потому что знакомая мелодия «Доброго короля Венцеслава» снова огласила окрестности, но тут вдруг лицо его просветлело, точно от какой-то приятной мысли.
– По крайней мере, – проговорил он, – у нас есть надежда получить своё обратно!
Если бы Джонатан, Джуди или Паддингтон услыхали эту фразу, они бы, наверное, сильно расстроились. По счастью, они её не слышали, потому что, во-первых, находились слишком далеко, а во-вторых, были заняты совсем другим.
А именно – подсчётом денег, которые удалось собрать за вечер.
– Тридцать пять пенсов! – горестно подвёл итог Джонатан, направив луч фонарика в картонную коробочку, куда они складывали свои сборы. – Жалкие тридцать пять пенсов!
– Не так уж плохо, если учесть, что нам открыли только в четырёх домах, – возразила Джуди.
– Да не может быть, чтобы никого не было дома! – возмутился Джонатан. – Жалко, что каникулы так поздно начались. Все уже по горло сыты рождественскими песенками, вот в чём беда. Надо нам было начать пораньше.
– Может, лучше говорить, что мы собираем для следующего Рождества? – предложил Паддингтон.
Дело в том, что это была его идея – собрать денег на рождественский праздник в детской больнице, и теперь он чувствовал себя виноватым – ведь он втянул Джонатана и Джуди в эту затею, тем более нелёгкую, что они твёрдо решили набрать не меньше двадцати фунтов.
Джуди ободряюще пожала ему лапу.
– Вряд ли это поможет, – сказала она. – Но ты не огорчайся. Сейчас что-нибудь придумаем. Не бросать же дело на полдороге!
– Может, нам лучше разделиться? – внёс предложение Джонатан. – Соберём в три раза больше…
– Совершенно необязательно уходить далеко, – добавил он, с лёгкостью угадав мысли сестры. – Лучше вообще не терять друг друга из виду. А Паддингтону дадим фонарик, и он сможет позвать на помощь, если попадёт в переделку.
– Ну давай, – не слишком охотно согласилась Джуди. Она обвела взглядом ближайшие дома. – Я пойду вон в тот, на углу.
– А я, чур, вон в тот, с ёлкой в окне, – вызвался Джонатан. – А ты куда, мишка-медведь?
Паддингтон призадумался, разглядывая одно за другим окрестные здания.
– Пожалуй, я вон в тот, – решился он наконец, махнув лапой в сторону внушительного дома, стоявшего чуть поодаль от остальных, в котором явно вовсю шла весёлая вечеринка.
– Ну, тогда вперёд! – поторопил Джонатан. – Быстрее начнём – быстрее закончим. Встретимся на этом месте через полчаса.
– И не забудь, – напомнила Джуди, – попадёшь в переделку – сразу зови на помощь.
– Сигналь фонариком SOS! – крикнул Джонатан вдогонку Паддингтону. – Три короткие вспышки, три длинные и опять три короткие.
Паддингтон включил и выключил фонарик; убедившись, что тот работает, медвежонок деловито засеменил к парадной двери внушительного дома. Подойдя, он несколько раз прокашлялся и громко постучал. Он был из тех медведей, которые привыкли действовать наверняка, и решил, что, раз в доме стоит такой тарарам, лучше сначала постучать, а потом уже петь, а то, чего доброго, никто не услышит.
Он уже совсем было приготовился затянуть «Слышишь, ангелы поют…» и даже разинул рот, когда дверь внезапно распахнулась и в освещённом проёме показалась какая-то тётенька.
– Наконец-то, слава богу! – воскликнула она. – А я уже не знала, что подумать, и начала волноваться. Я миссис Смит-Чомли, – добавила тётенька, открывая дверь пошире и пропуская Паддингтона в прихожую.
Паддингтон вежливо приподнял шляпу и шагнул в дом.
– А я Паддингтон Браун, – представился он. – Спасибо большое.
По непонятной причине любезная улыбка, игравшая на лице миссис Смит-Чомли, вдруг начала гаснуть.
– А вам много приходилось подавать? – поинтересовалась она.
– Нет, – честно ответил Паддингтон, с интересом озираясь. – Я скорее, наоборот, больше собираю…
– Вы хотите сказать, что никогда не подавали? – с плохо скрытым раздражением воскликнула миссис Смит-Чомли.
Паддингтон призадумался.
– Вчера, когда мы вылезали из автобуса, я подал миссис Бёрд лапу, – припомнил он.
Миссис Смит-Чомли истерически хихикнула.
– Мистер Бриджес в агентстве сказал, что все крупные специалисты у него уже заняты, – заметила она, глядя сверху вниз на медвежонка. – Но я подумала, что он просто имел в виду… ну, их квалификацию… а не рост… ну, то есть…
Тут она совсем смешалась, однако быстро взяла себя в руки и продолжила, избегая встречаться с медвежонком взглядом:
– Ну ладно, хорошо, что они хоть кого-то прислали. Видите ли, у меня сегодня званый ужин и моим гостям давно пора подавать суп. Поэтому ступайте поскорее на кухню и найдите там Владимира. Он уже просто кипит!
– Владимир уже кипит? – с искренним удивлением спросил медвежонок[24].
– Владимир – повар, – пояснила миссис Смит-Чомли. – И если вы сию же минуту не придёте ему на помощь, боюсь, он зарежет кухонным ножом первого, кто подвернётся под руку. Когда я его видела в последний раз, он выглядел очень свирепо. – Тут она скользнула взглядом по лапам медвежонка. – Дайте мне ваш фонарик. Вряд ли он вам понадобится.
– Нет, если можно, я его сам подержу, – твёрдо сказал Паддингтон. – Может быть, мне придётся подавать сигналы.
– Вам придётся подавать на стол, – столь же твёрдо ответила миссис Смит-Чомли, кинув на него грозный взгляд.
Они зашагали по длинному-длинному коридору; у двери в самом конце миссис Смит-Чомли остановилась и раскрыла сумочку.
– Вот ваши десять фунтов.
– Десять фунтов?!
Паддингтон уставился на новенькую хрустящую бумажку круглыми от удивления глазами.
– Это моя обычная плата, – пояснила миссис Смит-Чомли. – Но я попрошу вас приступить к делу немедленно.
– Спасибо большое, – ошарашенно поблагодарил Паддингтон, всё ещё не веря в свою удачу.
Не каждому выпадает счастье получить за рождественские песенки целых десять фунтов даже в канун праздника, поэтому он поспешил спрятать деньги в потайной кармашек чемодана – вдруг миссис Смит-Чомли передумает, когда узнает, что он помнит только первый куплет.
Паддингтон встал в торжественную позу, широко раскрыл рот и, набрав побольше воздуха, со всей мочи завопил «Слышишь, ангелы поют…». Миссис Смит-Чомли вконец побледнела.
– Этого не хватало! – вскричала она, зажимая уши. – И подаёт, и поёт!
Обескураженный Паддингтон смолк на полуноте.
– Может, у меня не совсем правильно получилось, – огорчённо признал он. – Наверное, потому, что я медведь…
Миссис Смит-Чомли передёрнула плечами.
– Это я и так вижу, – прошипела она, открывая дверь в кухню. – Уж я завтра скажу мистеру Бриджесу всё, что про него думаю! Ну а теперь ступайте-ка отрабатывать свои деньги. Мои гости умирают с голоду! – Не дожидаясь ответа, она втолкнула медвежонка в кухню и захлопнула за ним дверь.
– Ага!
Паддингтон так и подскочил: из-за груды кастрюль вдруг выросла белая фигура в высоком поварском колпаке и двинулась прямо на него.
– Ну! Наконец-то вы пришли! Шкорее! Штягивайте пальто и протягивайте руки!
Паддингтон щурился на нестерпимо яркую лампочку и не верил ни своим глазам, ни ушам. Однако не успел он освоиться и сообразить, что к чему, как белоснежный дяденька сдёрнул с него пальто и начал ставить тарелки с супом на его протянутые лапы.
– Шкорее! Шкорее! – покрикивал Владимир, щёлкая пальцами. – Маллигатони ждать не любит![25]
– Малина тонет? – осторожным шёпотом переспросил Паддингтон, обретя наконец дар речи, но всё ещё едва решаясь дышать, чтобы не попа́дали тарелки.
– Шуп, – коротко пояснил Владимир. – Шуп штынет, а такими короткими лапами много шражу не унешёшь.
Паддингтон несколько раз моргнул, чтобы убедиться, что всё это не сон, потом закрыл глаза, намереваясь сосчитать до десяти, однако не успел он добраться и до трёх, как его вытолкали из кухни и пихнули к дверям, за которыми слышался оживлённый гул голосов.
– Шкорее, – прошипел Владимир, тыча медвежонка кулаком в спину. – Шуда.
Когда Паддингтон вошёл, гул за столом усилился, а некоторые гости даже зааплодировали.
– Прекрасно придумано, Мейбл! – воскликнула одна из дам. – Медведь-официант. Какой сюрприз!
Миссис Смит-Чомли заставила себя улыбнуться.
– Честно говоря, это не я придумала, – созналась она. – Просто так уж вышло. Но для разнообразия действительно… очень забавно.
Пока Паддингтон добирался от двери до стола, миссис Смит-Чомли не сводила с него встревоженного взгляда. Впрочем, боялась она зря: если не считать того, что он дунул в шею одному из гостей, оказавшемуся на дороге, всё сошло довольно прилично.
– Пожалуй, лучше мы вам немного поможем, – поспешно предложила миссис Смит-Чомли, когда Паддингтон наконец благополучно достиг цели и остановился в замешательстве. – А то как бы чего не случилось…
– Спасибо большое, – пропыхтел Паддингтон, когда гости, один за другим, начали его разгружать. – Понимаете, с лапами всё это не так-то просто…
– Кстати, о лапах, – вмешался гость, стоявший за спиной у медвежонка, – вы заметили, что окунули лапу в мой суп?
– Ничего страшного, – поспешил успокоить его Паддингтон. – Он был совсем не горячий.
Гость бросил на «подавальщика» не слишком доброжелательный взгляд.
– Тогда примите от меня кое-что в благодарность, – сказал он.
– С удовольствием! – встрепенулся Паддингтон. Он уже немного освоился, и ему даже понравилась его новая должность; поэтому он поспешно облизал лапу, на которую выплеснулось-таки немного супу, и выжидательно протянул её гостю.
– Выслушайте мой добрый совет, – подчёркнуто проговорил тот, принимаясь с горя жевать булочку. – В другой раз не набирайте столько тарелок зараз – ничего и не случится…
Заметив, как вытянулась у медвежонка мордочка, миссис Смит-Чомли нервно хихикнула.
– Пойду погляжу, как там у Владимира со следующим блюдом, – сказала она и поспешно встала.
Паддингтон наградил гостя с булочкой уничтожающе-долгим суровым взглядом и, собрав грязную посуду, направился к дверям. От пения на свежем воздухе и беготни с тарелками у него не на шутку разыгрался аппетит, а слова миссис Смит-Чомли заставили вспомнить, как вкусно и заманчиво пахло из Владимировых кастрюлек.
Паддингтон, правда, так и не понял, что вокруг него происходит, но твёрдо решил, что, прежде чем всё это кончится, он должен отведать хотя бы одно из кушаний знаменитого повара. Первое блюдо – со всеми зацепками и задержками – отняло у него непредвиденно много времени, и теперь, чтобы наверстать упущенное, он со всех лап бросился на кухню.
К его вящему изумлению, на Владимире уже не было белоснежного поварского облачения. Скомканный колпак валялся на полу, а сам Владимир, в чёрном пальто и шарфе, стоял у задней двери.
– Я еду обратно в Польшу, – объявил он трагическим голосом, завидев медвежонка.
– Ой, правда? – искренне огорчился Паддингтон. – А что, что-нибудь не так?
– Вшё не так, – ответствовал знаменитый повар и стукнул себя кулаком в грудь. – Я, Владимир, кормил обедами шамых вышокопоштавленных першон Европы; короли и княжья терпеливо ждали, пока я жавершу швои творения, – и вот до чего я, Владимир, дошёл! Мои блюда не могут штолько штоять. – Он безнадёжно махнул рукой. – Мой шуп оштыл. Мои антрекоты жамёржли.
– У вас антрекоты замёрзли? – вконец огорчившись, спросил Паддингтон.
Владимир кивнул.
– Мой вошхитительный бифштекш пропал! – Он указал на противень с остывшими кусками мяса, который стоял на соседнем столике. – Мне пришлошь вытащить его иж духовки, а то бы он жгорел. – Он нагнулся и сжал Паддингтонову лапу. – Вшё это ваше, мой друг. Овощи в каштрюлях. Подавайте как жнаете. Я, Владимир, ухожу. Прощайте, мой друг… желаю ушпеха!
Обессилев от такой длинной речи, Владимир перевёл дух, театрально взмахнул рукой и исчез, а Паддингтон точно прирос к месту от удивления.
Можете себе представить, как сильно огорчился медвежонок, когда Владимир столь драматично исчез со сцены, но, когда он подал на стол бифштексы, миссис Смит-Чомли огорчилась ещё сильнее.
К чести Паддингтона надо сказать, что он добросовестно принёс в столовую и расставил по столам все овощи, но, несмотря на это, дела шли из рук вон плохо. Даже попытка подогреть бифштексы в электрическом тостере не увенчалась успехом, хуже того – некоторые из них не поместились и попа́дали на пол, хотя он и пытался их ловить.
Даже сам Паддингтон не мог не признать, что блюдо получилось, мягко говоря, не слишком аппетитное, и он порадовался в душе, что сам перекусил, прежде чем затеял возню с подогревом.
– Если и Лимонная Аляска окажется в таком же виде, – прошипела миссис Смит-Чомли, пытаясь одним глазом гневно сверкать на Паддингтона, а другим мило улыбаться гостям, – я потребую, чтобы Владимир вернул мне деньги. Лимонная Аляска, – процедила она сквозь зубы, заметив Паддингтоново удивление, – это специальный сюрприз для моих гостей, и я требую, чтобы она была приготовлена бе-зуп-реч-но. Надеюсь, она уже в духовке?
Окончательно пав духом, медвежонок побрёл обратно на кухню, где несколько минут с тайной надеждой листал поваренные книги, но результаты были неутешительные.
Хотя миссис Смит-Чомли пригрозила отнять деньги только у Владимира, Паддингтон испытывал сильные опасения, что, когда она узнает об исчезновении знаменитого повара, его десяти фунтам тоже не поздоровится.
У миссис Смит-Чомли была целая куча поваренных книг из самых разных стран, но ни в одной из них не встретилось ни словечка о загадочном лакомстве.
Но вот, когда Паддингтон в отчаянии захлопнул последнюю книгу, он вдруг заметил прямо перед собой низко висящую полочку и даже вздрогнул от неожиданности: там, в ряду прочих, стояла банка, на которой было написано как раз то, что нужно:
Не смея даже моргнуть, чтобы заветная баночка ненароком не исчезла, Паддингтон лихорадочно взялся за дело. Прежде всего он включил духовку на «максимум», потом подыскал подходящий противень. Поглядев на градусник и убедившись, что духовка нагрелась достаточно, медвежонок выковырял из банки всё содержимое, размазал по противню и сунул печься.
Если Паддингтон что и имел против кулинарии, так это то, что результатов обычно приходилось ждать долго-долго. Однако на сей раз всё вышло не так. Едва он присел на чемодан и попробовал устроиться поудобней, как из духовки показались струйки чёрного дыма, и умиротворённое выражение на его мордочке мгновенно сменилось озабоченностью, потому что кухню наполнил крайне неаппетитный запах…
Паддингтон кинулся к духовке, открыл дверцу и тут же отпрянул – густой чёрный дым повалил оттуда целыми клубами.
Зажав нос одной лапой, медвежонок взял в другую фонарик и горестно уставился на противень, с которого падали, шипя и пузырясь, вонючие чёрные капли.
Паддингтон был из тех медведей, которые не теряют надежды до конца, но, пока он катил тележку с порциями своего «десерта» к дверям столовой, в голове у него вертелась только одна мысль: хотя миссис Смит-Чомли и хотела удивить своих гостей, как бы они не удивились сильнее, чем она предполагала!
Глубоко и тяжко вздохнув, медвежонок покрепче сжал в лапе фонарик и постучал в дверь. Джонатан велел ему послать сигнал бедствия, если он попадёт в переделку, и всё говорило о том, что именно туда-то он сейчас и попадёт.
* * *
Мистер Браун таращился на Паддингтона, всё ещё не веря своим ушам.
– Неужели ты и в самом деле накормил гостей этой миссис Смит-как-её-там оконной замазкой? – воскликнул он.
Паддингтон подавленно кивнул.
– Она оказалась в той банке, – объяснил он.
– Паддингтон просто не дочитал надпись до конца, – вступилась Джуди. – Точнее, не прочитал с начала. Аляска – это такая сладкая штука с мороженым, которую пекут в духовке.
– Как он просигналил SOS, так всё и началось, – добавил Джонатан.
– Неудивительно, – хмыкнула миссис Бёрд. – Странно ещё, что гости не просигналили SOS – все хором!
– Они даже не рассердились, – заметила Джуди. – Когда пришёл настоящий официант и выяснилось, что Паддингтон просто хотел спеть песенку, они нас всех усадили за стол.
– А ещё официант встретил на улице Владимира, – добавил Джонатан.
– Владимира? – переспросил мистер Браун. Он уже порядком запутался. – Кто такой Владимир?
– Повар, – пояснила Джуди. – Когда он понял, какое произошло недоразумение, он вернулся и испёк эту самую Лимонную Аляску, так что все остались довольны.
– А потом мы им попели, – подхватил Джонатан. – И собрали больше пяти фунтов. Значит, теперь у нас почти столько, сколько нам нужно!
Джуди тихо вздохнула.
– Аляска была первый сорт, – сказала она мечтательно. – Я бы с удовольствием съела ещё…
– Я тоже, – поддержал Джонатан.
Паддингтон облизнулся.
– Хотите, я пойду приготовлю её, мистер Браун? – вызвался он.
– Только не в моей кухне, – решительно воспротивилась миссис Бёрд. – Ещё не хватало, чтобы и мою духовку заляпали замазкой!
Однако у двери она помедлила и добавила, словно между прочим:
– Да, к слову… у нас сегодня как раз мороженое на ужин…
– Вот замечательно! – обрадовалась миссис Браун.
Мистер Браун степенно погладил усы.
– И я, пожалуй, тоже не откажусь от ложки-другой, – проговорил он. – А ты, Паддингтон?
Медвежонок призадумался. Среди всех невероятных событий этого вечера было одно, которое он запомнил ярче других: Владимирова Лимонная Аляска. Однако он ни секундочки не сомневался, что Аляска миссис Бёрд будет ещё вкуснее.
Когда Паддингтон сказал всё это вслух, а остальные Брауны хором его поддержали, у миссис Бёрд заметно порозовели уши.
– Комплименты слышать всегда приятно, – созналась она. – Особенно комплименты от чистого сердца. А кроме того, если хотите знать моё мнение, – добавила она, помедлив у двери, – медвежьи комплименты – самые ценные из всех и, безусловно, заслуживают самой большой порции!

Глава седьмая Паддингтон в центре Лондона

Мистер Браун отложил вечернюю газету и обвёл глазами комнату, где расположилось его семейство.
– Я только что понял ужасную вещь, – сообщил он. – До Рождества всего ничего, а мы до сих пор не съездили в центр и не посмотрели на рождественскую иллюминацию!
Паддингтон при этих словах навострил уши.
– А я, кажется, и вообще никогда её не видел, мистер Браун, – пожаловался он. – Ну, по крайней мере, рождественскую уж точно.
Брауны разом бросили свои дела и уставились на него круглыми глазами. Паддингтон уже так давно жил с ними и все так к этому привыкли, что казалось само собой разумеющимся – хоть раз-то он рождественские огни уж точно видел; никому и в голову не могло прийти, что они упустили такую важную вещь.
– Ох ты, а ведь мишутка, кажется, прав, – всплеснула руками миссис Бёрд. – Обычную иллюминацию мы несколько раз видели и украшенный город днём – тоже, когда ходили в магазин за рождественскими подарками, но специально смотреть огни в центр ни разу не ездили. А вечером ведь самая красота!
– Слушай, пап, – воскликнул Джонатан, – поехали сегодня! Мы сто лет не были в центре!
Мистер Браун посмотрел сперва на часы, а потом на жену и на миссис Бёрд.
– Лично я – с удовольствием, – сказал он. – А как остальные?
Миссис Браун и миссис Бёрд переглянулись.
– Я дела закончила, – объявила миссис Бёрд, – я в этом году вообще управилась раньше обычного. Осталось вытащить булочки из духовки, и я готова.
– Поехали, папа! – умоляюще сказала Джуди. – Ну пожалуйста!
Мистер Браун ещё раз посмотрел вокруг, глаза у него заблестели.
– А что ты скажешь, Паддингтон? – поинтересовался он. – Тебе хочется поехать?
– Да, очень-очень, мистер Браун! – воскликнул Паддингтон. – Просто ужасно хочется!
Паддингтон вообще любил поездки, особенно непредвиденные и со всей семьёй, а когда мистер Браун объявил, что по дороге они ещё заедут за мистером Крубером, он и вовсе пришёл в восторг.
Следующие полчаса в доме номер тридцать два по улице Виндзорский Сад царил невообразимый кавардак – все спешно готовились к знаменательному событию, а Паддингтон даже протёр губкой усы, пока Джуди расчёсывала ему шубку.
И вот всё семейство в отличном настроении забралось в машину, а через некоторое время смех и гам ещё усилились – на пороге своей лавки появился мистер Крубер с фотоаппаратом и несколькими лампами-вспышками, часть которых он тут же использовал, чтобы сфотографировать своих спутников.
– Вы не единственный, кто ещё никогда не видел рождественскую иллюминацию, мистер Браун, – признался он Паддингтону, втискиваясь на заднее сиденье рядом с миссис Бёрд, Джонатаном и Джуди. – Я её тоже никогда не видел и собираюсь насладиться в полной мере.
Уж как Брауны удивились, узнав, что Паддингтон никогда не видел рождественских огней, а слова мистера Крубера окончательно повергли их в изумление; Паддингтон же и вовсе остолбенел и даже забыл, как обычно, просигналить лапой, когда они вывернули на Портобелло-роуд.
Мистер Крубер и сам усмехнулся своим словам.
– Люди обычно не замечают того, что лежит у них прямо за порогом, – рассудительно проговорил он. – Я вам очень признателен за такое удовольствие. Говорят, огни в этом году особенно хороши.
По дороге мистер Крубер объяснил Паддингтону, что каждый год большие лондонские магазины общими усилиями украшают улицы яркими картинами из сотен цветных лампочек, а из Норвегии в подарок жителям Лондона присылают огромную ёлку, и ёлку эту всегда ставят на почётное место в центре Трафальгарской площади[26].
Всё это казалось невероятно интересным, и чем ближе они подъезжали к центру, тем сильнее им хотелось увидеть огни своими глазами.
Один раз Паддингтон даже вскочил с сиденья и замахал лапами, указывая на скопление зелёных огоньков впереди машины; мистер Крубер деликатно кашлянул.
– Полагаю, это просто светофоры, мистер Браун, – тактично заметил он, когда зелёный сменился жёлтым. – Но ничего, скоро мы увидим настоящую иллюминацию.
Тут огни снова поменяли цвет, теперь уже на красный, и машина резко затормозила.
– Неудивительно, что он ошибся, – проворчал мистер Браун. – Удивительно, что он вообще что-то разглядел. Если не побережёмся, обязательно попадём в аварию.
Он подчёркнутым жестом вытащил тряпку и стал протирать лобовое стекло.
– Из-за этого медведя вся машина запотела! Люди подумают, что мы в ней чайник кипятим.
– Он всегда пыхтит, когда волнуется, Генри, – пришла на помощь миссис Браун, а Паддингтон с глубоко оскорблённым видом уселся обратно на сиденье. – На твоём месте, Генри, – продолжала миссис Браун, – я бы где-нибудь остановилась. Мы больше увидим, если пойдём пешком.
Это предложение встретило горячую поддержку. Всем надоело сидеть в тесноте, и через некоторое время, когда им удалось выбраться из плотного потока и найти место для парковки, даже мистер Браун согласился, что мысль была здравая, – они вылезли из машины и зашагали пешком по одной из центральных лондонских улиц.
Был ясный морозный вечер, на тротуарах теснились люди – они разглядывали витрины, таращились на иллюминацию, которая напоминала россыпь золотых звёзд, или просто, как и Брауны, шли потихоньку, любуясь праздничным городом.
Неподалёку маячила длинная очередь, ожидавшая, когда откроется кинотеатр; в самом её конце кто-то пел песню под ритмическое пощёлкивание, напоминающее стук кастаньет.
– Похоже, там кто-то играет на ложках, мистер Браун, – проговорил мистер Крубер. – Я такого уже сто лет не видел.
Паддингтон не только такого не видел, но и не слышал ни о чём подобном, поэтому он с интересом озирался, пока мистер Крубер объяснял, что бывают такие люди, уличные музыканты, которые зарабатывают на жизнь, развлекая тех, кто стоит в очереди перед входом в театр или в кино и ждёт, пока откроются двери.
К сожалению, музыкант стоял за углом и его не было видно, поэтому Паддингтон, тяжело вздохнув, снова переключился на иллюминацию.
Вокруг было столько всего интересного, что прямо глаза разбегались и ничего не хотелось пропустить, да и сама по себе иллюминация была просто загляденье. Подумав как следует, Паддингтон снял шляпу, чтобы поля не мешали смотреть, крепко взял её обеими лапами и, откинув голову назад – так было дальше видно, – торопливо зашагал по тротуару.
Через некоторое время он вернулся к реальности, столкнувшись с мистером Крубером, который стоял у входа в кинотеатр и устанавливал фотоаппарат на штативе, чтобы снять происходившее вокруг.
Паддингтон как раз приходил в себя от столкновения, когда, к его удивлению, дяденька, стоявший в самом начале очереди, наклонился и бросил ему в шляпу маленькую блестящую кругляшку.
– Вот, держите, – сказал он приветливо. – Счастливого Рождества.
– Спасибо большое, – откликнулся Паддингтон, не скрывая удивления. – И вам того же.
Он заглянул в шляпу, чтобы понять, что ему дали, и от удивления чуть не сел на тротуар, а глаза у него стали просто совершенно круглыми.
В шляпе лежала целая кучка монет. Приличная кучка – последняя монетка даже затерялась среди других пенни, пятипенсовиков и десятипенсовиков; столько было монеток разного размера и достоинства, что Паддингтон сперва попробовал их сосчитать, но скоро сдался.
– В чём дело, мишка-медведь? – спросила миссис Браун, разглядев изумление на его мордочке. – Ты, похоже… – Голос её прервался, потому что она тоже заглянула в шляпу. – Господи помилуй! – Миссис Браун зажала ладонью рот – Что ты такое натворил?
– Я ничего не натворил, – честно признался Паддингтон. Всё ещё не веря своей удаче, он встряхнул шляпу; несколько пенсов и пятипенсовиков выпали в дырки на боку.
– Ничего себе! – воскликнул Джонатан. – Ты что, собирал деньги с очереди?
– Они, видимо, решили, что это ты играл на ложках, – встревожилась Джуди.
– Эй, ты, там, – обратился к Паддингтону дяденька, только что кинувший в шляпу монетку. – Я думал, ты музыкант.
– Музыкант? – Паддингтон бросил на дяденьку очень суровый взгляд. – Я не музыкант, я медведь!
– В таком случае давай десять пенсов назад! – сердито потребовал дяденька. – Надо же, собирает деньги просто так!
– Ещё как собирает, – поддакнул его сосед в длинном шарфе, протискиваясь поближе. – Набрал тут целую кучу. А ну, верни мои пять пенсов!
Миссис Браун испуганно огляделась – ропот в начале очереди нарастал, и даже некоторые из стоявших довольно далеко стали показывать на них пальцем.
– Генри, сделай что-нибудь! – взмолилась она.
– Сделай что-нибудь! – повторил мистер Браун. – Да что я могу сделать?
– Между прочим, это ты придумал ехать в город смотреть на огни, – напомнила миссис Браун. – Я заранее знала, чем это кончится.
– Ничего себе! – возмутился мистер Браун. – Я-то тут при чём? – Он обернулся к очереди. – Прежде чем давать деньги, надо смотреть, кому и за что вы их даёте, – добавил он громким голосом.
– Явился тут со своей шляпой, – продолжал возмущаться дяденька в длинном шарфе.
– Ничего подобного, – вступила в разговор миссис Бёрд. – Он просто держал её перед собой. Можно подумать, медведю уже нельзя погулять по Лондону со шляпой в лапах!
– Ой, мамочки, – вздохнула Джуди, – час от часу не легче!
Она указала на хвост очереди, где, судя по всему, разгорелся ещё какой-то скандал. В центре скандала был человечек в старом плаще. В одной руке он держал абсолютно пустую шляпу, а другой грозил какой-то компании, которая, в свою очередь, тыкала пальцем в сторону Браунов.
– Полундра! Мы вляпались! – воскликнул Джонатан, когда человечек, а с ним двое рослых полицейских, явившихся на шум, зашагали в их сторону.
– Этот вот, этот! – вопил музыкант, возмущённо указывая на Паддингтона. – Тут честный человек пытается заработать на кусок хлеба к Рождеству, и что же? Является этот со своей шляпой и прикарманивает все мои деньги.
Первый полицейский вытащил блокнот.
– Ты откуда будешь, медведь? – спросил он строго.
– Из Перу, – честно ответил Паддингтон. – Из Дремучего Перу.
– Из дома тридцать два, улица Виндзорский Сад, – перебила его миссис Браун.
Полицейский посмотрел на них по очереди.
– Без определённого места жительства, – произнёс он внушительно и облизал карандаш.
– Как это без определённого места жительства? – вступилась миссис Бёрд. Она взяла зонтик наперевес и грозно глянула на полицейского. – Чтоб вы знали, у этого медведя самое что ни на есть определённое место жительства, причём с тех самых пор, как он приехал в эту страну!
Второй полицейский опасливо покосился на зонтик миссис Бёрд, потом на остальных Браунов.
– Не похожи они на щипачей, которые чистят очереди, – сказал он, обращаясь к коллеге.
– Чистят очереди! – с негодованием повторил мистер Браун. – Уж будьте уверены, никакие очереди мы не чистим. Мы приехали показать этому юному медведю рождественскую иллюминацию.
– А мои денежки? – тут же вмешался музыкант. – Как это они оказались в его шляпе?
– Этот медведь далеко пойдёт! – проорал дяденька в шарфе. – Сцапал мои пять пенсов, и готово дело!
– Этот медведь, безусловно, ничего не цапал, – сказал мистер Крубер, подходя поближе. – Я всё видел через видоискатель. Видите ли, инспектор, я как раз делал снимок, – продолжал он, обращаясь к первому полицейскому. – И я твёрдо убеждён, что, когда его проявят, станет совершенно ясно: этот юный медведь ни в чём не виноват.
Мистер Крубер, судя по всему, собирался объяснить всё гораздо подробнее, но тут, ко всеобщему облегчению, служащий распахнул двери кинотеатра и очередь поползла внутрь.
– Разговоры разговорами, – не унимался музыкант, – а денежки вы всё-таки верните. Две песни из «Оленёнка Рудольфа» в моём виртуозном исполнении, – продолжал он плаксивым голосом, – и всё зря, что ли?
Очередь наконец втянулась в кинотеатр, зеваки начали расходиться, первый полицейский спрятал свой блокнот.
– Лично я считаю, – сказал он своему коллеге перед тем, как уйти, – что, если наш косолапый приятель отдаст собранные деньги законному владельцу, все будут довольны и делу конец. Ты над этим подумай хорошенько, – добавил он, обращаясь к Паддингтону, – потому что, если, когда мы вернёмся, некоторые будут по-прежнему тут толкаться, мы можем заподозрить их в нарушении общественного порядка.
Паддингтон поблагодарил полицейского за мудрый совет и начал торопливо перекладывать содержимое своей шляпы в шляпу музыканта.
Из шляпы хлынул целый дождь серебряной и медной мелочи, и, глядя на него, Паддингтон всё сильнее и сильнее расстраивался. Трудно было сказать, сколько именно он собрал, но не оставалось никакого сомнения, что примерно столько им с Джонатаном и Джуди требовалось для рождественского праздника в детской больнице.
– Знать не знаю ни про какие медвежьи праздники, – буркнул музыкант, когда Паддингтон объяснил, на что собирается потратить деньги. – У меня свои праздники на носу, мало мне забот.
– Да ладно, Паддингтон. – Джуди ободряюще пожала ему лапу. – Мы и так много собрали. Кто знает, может, ещё что-нибудь подвернётся.
– Ну вот что, – сказал музыкант, подметив выражение Паддингтоновой мордочки. – Сыграю-ка я вам на ложках напоследок. Глядишь, и повеселеете.
Он поднял руки и уже готов был заиграть, но тут мистер Крубер, очень внимательно слушавший весь разговор, вдруг, ко всеобщему удивлению, шагнул поближе.
– Позволите мне взглянуть на ваши ложки? – спросил он.
– Не вопрос, папаша, – согласился музыкант, передавая их из рук в руки. – Неужто тоже играете?
Мистер Крубер покачал головой, вытащил из кармана маленькую лупу и подошёл к ближайшему фонарю, чтобы рассмотреть ложки повнимательнее.
– Знаете что, – сказал он, – а ведь это, похоже, довольно ценная вещь. Весьма приличное серебро Георгианской эпохи[27].
– Да вы что! – изумился музыкант, уставившись на мистера Крубера с открытым ртом. – Мои ложки?
– У меня к вам предложение, – перебил его мистер Крубер и махнул рукой, показывая, что дальше говорить не надо. – Я готов заплатить десять фунтов за эти ложки, если вы позволите мистеру Брауну оставить себе ваши деньги. В конце концов, это ведь и его заработок, пусть даже и совершенно случайный.
– Десять фунтов! – поразился музыкант, уставившись на бумажник мистера Крубера. – За эти-то ложки? Ну вы даёте, сэр, помогай вам бог. Да за такие деньги и мою шляпу берите в придачу.
– Нет, большое спасибо, – решительно вмешалась миссис Браун. Мало ей было Паддингтоновой шляпы со всеми её дырками, а шляпа музыканта, насколько она разобрала со своего места, была ничем не лучше, вот разве что мармеладных пятен на ней не просматривалось.
– Послушайте-ка, папаша, – начал приободрившийся музыкант, когда получил от мистера Крубера в обмен на ложки десятифунтовую банкноту и начал перекладывать деньги обратно в Паддингтонову шляпу, – там, где я брал эти ложки, ещё найдётся. Не хотите…
Мистер Крубер бросил на него многозначительный взгляд.
– Благодарю вас, – сказал он твёрдо. – Но этих двух мне вполне достаточно.
Через несколько минут, попрощавшись с совершенно ошарашенным музыкантом, Брауны пошли дальше, причем Паддингтон старался держаться подальше от всех прохожих.
– Ну, – сказал мистер Браун, – я так до конца и не понял, что там произошло, но, похоже, закончилось всё ко всеобщему удовольствию.
– Четыре фунта и десять пенсов! – воскликнул Джонатан через некоторое время, пересчитав все монетки. – Этого нам за глаза хватит. То-то они в больнице обрадуются!
– Я не знала, что вы собираете деньги на детский праздник, – покачала головой миссис Браун. – Надо было нам сказать. Мы бы тоже приняли участие.
– Это всё Паддингтон придумал, – объяснила Джуди, пожимая лапу, за которую держала медвежонка. – А кроме того, если бы вы дали нам денег, это было бы не то. Просто совсем не то.
Мистер Браун повернулся к мистеру Круберу.
– Надо же, как вы ловко приметили эти ложки, – поразился он. – Просто удивительно, какие иногда вещи случаются.
– Чрезвычайно удивительно, – откликнулся мистер Крубер, которого вдруг очень заинтересовали украшения высоко над головой.
Одна только миссис Бёрд обратила внимание, как блеснули его глаза – примерно такой же блеск она подметила, когда он рассчитывался с музыкантом, – и в голове у неё возникли некоторые сомнения, после чего она благоразумно рассудила, что самое время сменить тему.
– Смотрите-ка, – сказала она, указывая вперёд, – вон она, ёлка на Трафальгарской площади. Если поторопимся, услышим, как поют рождественские песни.
Мистер Браун потянул носом.
– У меня есть другое предложение, – сказал он. – Похоже, пахнет жареными каштанами.
Паддингтон облизнулся. Он не так уж давно пил чай, но после всех волнений у него разыгрался аппетит.
– Жареные каштаны, мистер Браун? – воскликнул он. – Я, кажется, никогда ещё их не пробовал!
Брауны так и застыли на месте и второй раз за день с изумлением уставились на Паддингтона.
– Ты никогда не пробовал жареных каштанов? – повторил мистер Браун.
Паддингтон покачал головой.
– Никогда в жизни, – сказал он твёрдо.
– Ну, это мы сейчас исправим, – пообещал мистер Браун, подводя всё семейство к маленькой жаровне, стоявшей на тротуаре. – Семь больших порций, пожалуйста, – попросил он у продавца.
– Как удачно, что я захватил фотоаппарат, – порадовался мистер Крубер. – Целых два события впервые в жизни, – продолжал он, расставляя штатив, – иллюминация, а теперь ещё и каштаны. Придётся сделать несколько дополнительных карточек, мистер Браун, и послать их в Перу тёте Люси. Полагаю, ей будет очень интересно.
Паддингтон от души, хотя и не очень внятно, поблагодарил своего друга – рот у него был набит каштанами. Вдалеке, за площадью, он видел празднично украшенную торговую часть Лондона, а прямо перед ним стояла огромная ёлка, сиявшая мириадами ярких фонариков, и откуда-то доносились голоса, которые пели рождественские песни. Какой замечательный вечер, подумал Паддингтон, как замечательно, что впереди Рождество и что их приключение закончилось таким удачным образом.
– Экспозиция не выставляется, мистер Крубер? – спросил он с надеждой, добравшись до дна пакетика с каштанами.
Мистер Крубер посмотрел на него с удивлением.
– Я просто подумал, – заторопился Паддингтон, не дав ему ответить, и многозначительно посмотрел на жаровню, – что, может быть, мне стоит съесть ещё пакетик каштанов, так, на всякий случай?
– Вот уж что я про медведей скажу точно, – заявила миссис Бёрд, присоединяясь к общему хохоту, – так это что они ничего не оставляют на волю случая.
Мистер Браун полез в карман.
– В данном случае я совершенно с ними согласен, – проговорил он, и все дружно закивали. – Пожалуйста, ещё семь пакетиков!

Примечания

1. На русских свадьбах подобных должностей не бывает, хотя на некоторых, честно говоря, они бы совсем не помешали. Обязанность распорядителя на свадьбе – рассадить в церкви гостей на предназначенные им скамьи, а потом поддерживать порядок во время венчания. Может, нам распорядители не нужны потому, что у нас в церкви не сидят?
2. Мистер Флинт – это отец Дейрдре. По английской традиции именно отец в день свадьбы ведёт невесту к алтарю и с рук на руки передаёт будущему мужу.
3. Ризница – это помещение, где хранятся церковные ценности, облачения и книги, а кроме того – своего рода кабинет, где оформляют документы.
4. В Англии, как и во многих европейских странах, обручальное кольцо носят на левой руке, а не на правой.
5. Торжественный завтрак в середине дня в Англии как раз бывает. Потому что слово «завтрак» здесь означает не то, что подают его утром, а то, что кормят не так плотно, как за обедом и ужином.
6. Немудрено, что миссис Бёрд удивилась, – гольф в Англии считается игрой только для богатых. Напомним, что играют в него на больших открытых пространствах (полях для гольфа). На таком поле довольно далеко друг от друга расположено девять или восемнадцать углублений – лунок, а у каждого игрока есть специальная клюшка (как правило, не одна!), и его задача – ударяя по маленькому белому мячу, немного похожему на теннисный, загнать его во все лунки, сделав минимальное число ударов. Это совсем не так просто, как кажется, потому что на поле расположено множество препятствий, да и прогулка получается немаленькая. Гольф давно уже стал национальной игрой англичан, и с ним связано множество обрядов и традиций, а также немалое количество выражений и словечек, в которых не так-то легко разобраться, – это Паддингтону предстоит понять на собственном опыте.
7. В Англии сказать про человека, что он обладает «истинным спортивным духом», – значит сделать ему величайший комплимент. Англичане – поклонники спорта, причём под подлинной спортивностью они понимают не столько физическую силу, сколько честность, отзывчивость, благородство, готовность прийти на помощь в трудную минуту. Мистер Карри считался бы человеком «неспортивным», даже если бы каждое утро подкидывал до потолка пудовые гири.
8. В обычные дни пользоваться полем для гольфа могут только члены специального гольф-клуба – как правило, привилегированного и очень дорогого. Однако иногда гольф-клуб организует состязания для всех желающих – это-то и называется «открытым днём».
9. Строить поле для гольфа за десять пенсов – невесёлое занятие. Во-первых, оно очень велико: от двадцати до пятидесяти гектаров; во-вторых, дёрн на нём должен быть мягким и ровным; в-третьих, надо очень точно рассчитать, где копать лунки, где делать ловушки. Даже для поддержания поля в нормальном состоянии и то требуется довольно много народа.
10. «Кэдди» – одно из специальных словечек игроков в гольф. Так называется мальчик, который помогает игроку переносить с места на место мячики, клюшки и прочее снаряжение. Причём клюшек, как правило, бывает несколько – своя для каждого вида ударов. Без помощника игроку и неудобно, да и трудновато – ведь длина одного игрового круга в гольфе до семи километров!
11. В песчаные ямы, в отличие от лунок, мячик попадать как раз не должен. Они делаются на поле специально, чтобы осложнить игрокам задачу, и так и называются – «ловушки».
12. Мера предосторожности, надо сказать, не лишняя. Мячик и клюшка в гольфе устроены так, что у хороших игроков мяч иногда пролетает больше двухсот метров!
13. Меткой называется специальная подставка, на которой игрок устанавливает мяч, прежде чем ударить по нему клюшкой.
14. Телячье заливное, нежное и питательное, считается в Англии самой подходящей пищей для всех больных. На вид это густое желе с кусочками мелко нарезанного мяса.
15. Пожарник, скорее всего, принял медвежонка за стажёра из-за границы, который приехал поучиться у британских врачей.
16. «Патио» – слово испанское. Обозначает оно открытый внутренний дворик, как правило – с зеленью и фонтанчиком. Такие дворики прочно прижились в Англии, а вместе с ними прижилось и слово.
17. Сталактиты – это кальцитовые сосульки, которые можно встретить почти в каждой пещере. Они висят на потолке, и с них часто капает вода с минералами, из-за чего внизу вырастают точно такие же сосульки, которые называются сталагмитами.
18. Мы привыкли, что пантомимой называют представление без слов, однако к английской рождественской пантомиме это ни в коей мере не относится; там пантомима – весёлый сказочный спектакль для детей, с шутками, песнями и обязательными волшебными превращениями. Впрочем, свою родословную он, как и знакомая нам пантомима, ведёт от «немых» спектаклей, которые игрались ещё в Древнем Риме.
19. Артур Уэлсли, герцог Веллингтон, прославился тем, что командовал английскими войсками в битве при Ватерлоо, где была окончательно разгромлена армия Наполеона Бонапарта. Его статуя – одна из заметных лондонских достопримечательностей, но для маленького патио она, мягко говоря, великовата.
20. Конечно, долго ли тут запутаться, если в Англии существуют два совершенно разных фунта: фунт стерлингов – денежная единица, и просто фунт – мера веса, равная 450 граммам.
21. В лондонских автобусах существует специальный условный сигнал: если кондуктор стучит в стенку кабины, водитель может ехать не останавливаясь.
22. Рынок Портобелло – не просто рынок. Там продают всевозможные произведения прикладного искусства – от простеньких безделушек до ценного антиквариата. Именно поэтому на этом рынке всегда много туристов, охотников за сувенирами. Ну и естественно, товар там хрупкий – опрокинув тележку торговца, можно натворить невесть каких бед!
23. Традиция, о которой здесь говорится, напоминает наше русское колядование: под Рождество компании детей, распевающих рождественские песенки (по-английски «кэрролз»), ходят из дома в дом; эти песенки, славящие рождение младенца Христа, придуманы были давным-давно и передаются из поколения в поколение; ну а певцов за усердие полагается наградить деньгами или сладостями.
24. Ничего удивительного, что Паддингтон принял слово «Владимир» за название какого-то диковинного блюда. Имя это – славянское и в Англии почти не встречается.
25. «Маллигатони» – слово индийское. Это густой, очень острый и душистый суп. Англичанам всегда нравилась богатая специями индийская кухня, и многие её блюда, вместе со своими экзотическими названиями, прочно прижились на острове.
26. Трафальгарская площадь – одна из центральных площадей Лондона. Здесь всегда много людей, а днём ещё и голубей, которых раньше было принято подкармливать, но несколько лет назад власти Лондона запретили это делать. Названа площадь в честь стоящей в центре колонны адмирала Нельсона, который одержал грандиозную победу над франко-испанским флотом в битве при мысе Трафальгар 21 октября 1805 года.
27. Георгианской эпоха называется по имени короля Георга. Беда в том, что Георгов этих было целых четыре – первый, второй, третий и четвёртый, а продолжалась эта эпоха больше столетия, с 1714-го по 1830-й год. А потом были ещё два Георга, пятый и шестой, которые правили уже в двадцатом веке, – и этот период тоже иногда называют Георгианской эпохой. Конечно, опытному антиквару не составляет труда определить, к какому именно стилю и периоду принадлежат ценные серебряные ложки, но возникает подозрение, что мистер Крубер нарочно решил ничего не уточнять и немножко запутать нас в королях Георгах.

Смотри, смотри: метелица
Играет над рекой!
То по кусточкам стелется,
То вьётся высоко.
Встаёт косматой гривою,
Чуть слышно шебуршит —
И вдруг волной игривою
Упала в камыши.
А камыши — зелёные. .
Зима ведь не пришла
И снежные, студёные
Ветра не привела.
Ну, значит, это милые
Подёнки-метельки
Вспорхнули, легкокрылые,
И пляшут у реки.

И вот все обрадовались метелькам — и люди, и птицы, и рыбы! Целый день плясали на воздухе, хороводы водили легкокрылые метельки
вверх-вниз,
вверх-вниз,
И не было у них в этом солнечном мире никаких забот. Хотелось им одно на свете: радоваться солнышку — и плясать!
И не думали они ни о еде, ни о питье. Им ведь и есть-то было нечем: красота их была — без рта!
И плясали они, и хороводы водили воздушные
вверх-вниз,
вверх-вниз,
пока не зашло солнце.
Тогда они все упали в воду — и умерли.
Утром встало солнце, — а берег реки весь, как снегом, усыпан метельками.
Но ты не вздумай над ними плакать. Ведь метельки-подёнки и вылетели из подводного мира всего на один день, на свой праздник — поплясать в лёгком воздухе, порадоваться солнышку. Не было у них никаких забот на земле, не было даже рта, чтобы есть и пить. Были только глаза, чтобы видеть всю красоту солнечного мира, да сетчатые крылышки, да хвостик — три длинные гибкие ниточки.
И когда они спускались к реке, градом сыпали в воду свои крошечные яички, и в подводном мире шёл такой же точно чудо-град, как тысяча и один день назад. Крошечные градинки упали на дно, их занесло песком и тиной, а весной из них выйдут мохнатые шестиногие уродцы.
Тысячу дней — три зимы и три лета — проведут они на тёмном дне и ни разу не взглянут на солнце.
Но придёт ещё один день — солнечный-солнечный, — всплывут уродцы на берег,
сбросят мохнатые шкурки,
обернутся красавицами подёнками
и запляшут в воздухе метелицей.
Так сказка станет правдой.
Так радость никогда не переведётся на земле.
И это — третье и самое главное чудо.

Девочка взяла веник да так и села на пол — до того испугалась. Под веником кто-то был! Небольшой, лохматый, в красной рубахе, блестит глазами и молчит.
Девочка тоже молчит и думает: «Может, это ежик? А почему он одет и обут, как мальчик? Может, ежик игрушечный? Завели его ключом и ушли. Но ведь заводные игрушки не умеют кашлять и так громко чихать».
— Будьте здоровы! — вежливо сказала девочка.
— Ага, — басом ответили из-под веника. — Ладно. А-апчхи!
Девочка так испугалась, что все мысли сразу выскочили у нее из головы, ни одной не осталось.
Звали девочку Наташей. Только что вместе с папой и мамой они переехали на новую квартиру. Взрослые укатили на грузовике за оставшимися вещами, а Наташа занялась уборкой. Веник отыскался не сразу. Он был за шкафами, стульями, чемоданами, в самом дальнем углу самой дальней комнаты.
И вот сидит Наташа на полу, В комнате тихо-тихо. Только веник шуршит, когда под ним возятся, кашляют и чихают.
— Знаешь что? — вдруг сказали из-под веника — Я тебя боюсь.
— И я вас, — шепотом ответила Наташа.
— Я боюсь гораздо больше. Знаешь что? Ты отойди куда-нибудь подальше, а я пока убегу и спрячусь.
Наташа давно бы сама убежала и спряталась, да у нее от страха руки и ноги перестали шевелиться.
— Знаешь что? — немного погодя спросили из-под веника. — А может, ты меня не тронешь?
— Нет, — сказала Наташа.
— Не поколотишь? Не жваркнешь?
— А что такое «жваркнешь»? — спросила девочка,
— Ну, наподдашь, отлупишь, отдубасишь, выдерешь — все равно больно, — сообщили из-под веника.
Наташа сказала, что никогда не… Ну в общем, никогда не стукнет и не поколотит.
— И за уши не оттаскаешь? А то я не люблю, когда меня за уши дергают или за волосы.
Девочка объяснила, что тоже этого не любит и что волосы и уши растут совсем не для того, чтобы за них дергать.
— Так-то оно так… — помолчав, вздохнуло лохматое существо. — Да видно, не все про это знают… — И спросило: — Дряпать тоже не будешь?
— А что такое «дряпать»?
Незнакомец засмеялся, запрыгал, веник заходил ходуном. Наташа кое-как разобрала сквозь шуршание и смех, что «дряпать» и «царапать» — примерно одно и то же, и твердо пообещала не царапаться, ведь она — человек, а не кошка. Прутья у веника раздвинулись, на девочку посмотрели блестящие черные глаза, и она услышала:
— Может, и свориться не будешь? Что такое «свориться», Наташа опять не знала. Вот уж лохматик обрадовался, заплясал, запрыгал, руки-ноги болтались и высовывались за веником во все стороны.
— Ах, беда-беда-огорчение! Что ни скажешь — не по разуму, что ни молвишь — все попусту, что ни спросишь — все без толку!
Незнакомец вывалился из-за веника на пол, лаптями в воздухе машет:
— Охти мне, батюшки! Охти мне, матушки! Вот тетеха, недотепа, невразумиха непонятливая! И в кого такая уродилась? Ну, да ладно. А я-то на что? Ум хорошо, а два лучше того!
Тут Наташа потихоньку стала смеяться. Уж очень потешный оказался человечек. В красной рубахе с поясом, на ногах лапти, нос курносый, а рот до ушей, особенно когда смеется.
Лохматик заметил, что его разглядывают, убежал за веник и оттуда объяснил:
— «Свориться» — значит ссориться, ругаться, позорить, дразниться — все едино обидно.
И Наташа поскорее сказала, что ни разу, никогда, нипочем его не обидит.
Услышав это, лохматик выглянул из-за веника и решительно произнес:
— Знаешь что? Тогда я совсем тебя не боюсь. Я ведь храбрый!

2. Банька

— Ты кто? — спросила девочка.
— Кузька, — ответил незнакомец.
— Это тебя звать Кузька. А кто ты?
— Сказки знаешь? Так вот. Сперва добра молодца в баньке попарь, накорми, напои, а потом и спрашивай.
— Нет у нас баньки, — огорченно сказала девочка.
Кузька презрительно фыркнул, расстался наконец с веником и побежал, держась на всякий случай подальше от девочки, добежал до ванной комнаты и обернулся:
— Не хозяин, кто своего хозяйства не знает!
— Так ведь это ванна, а не банька, — уточнила Наташа.
— Что в лоб, что по лбу! — отозвался Кузька.
— Чего, чего? — не поняла девочка.
— Что об печь головой, что головою об печь — все равно, все едино! — крикнул Кузька и скрылся за дверью ванной комнаты.
А чуть погодя оттуда послышался обиженный вопль:
— Ну, что же ты меня не паришь?
Девочка вошла в ванную. Кузька прыгал под раковиной умывальника.
В ванну он лезть не захотел, сказал, что слишком велика, водяному впору. Наташа купала его прямо в раковине под краном с горячей водой.
Такой горячей, что руки едва терпели, а Кузька знай себе покрикивал:
— А ну, горячей, хозяюшка! Наддай парку! Попарим молодые косточки!
Раздеваться он не стал.
— Или мне делать нечего? — рассуждал он, кувыркаясь и прыгая в раковине так, что брызги летели к самому потолку. — Снимай кафтан, надевай кафтан, а на нем пуговиц столько, и все застегнуты. Снимай рубаху, надевай рубаху, а на ней завязки, и все завязаны. Эдак всю жизнь раздевайся — одевайся, расстегивайся — застегивайся. У меня поважнее дела есть. А так сразу и сам отмоюсь, и одежа отстирается.
Наташа уговорила Кузьку хоть лапти снять и вымыла их мылом чисто-начисто.
Кузька, сидя в раковине, наблюдал, что из этого выйдет. Отмытые лапти оказались очень красивыми — желтые, блестящие, совсем как новые.
Лохматик восхитился и сунул под кран голову.
— Пожалуйста, закрой глаза покрепче, — попросила Наташа. — А то мыло тебя укусит.
— Пусть попробует! — проворчал Кузька и открыл глаза как можно шире.
Тут он заорал истошным голосом и напробовался мыла.
Наташа долго споласкивала его чистой водой, утешала и успокаивала.
Зато отмытые Кузькины волосы сверкали, как золото.
— Ну-ка, — сказала девочка, — полюбуйся на себя! — и протерла зеркало над раковиной.
Кузька полюбовался, утешился, одернул мокрую рубаху, поиграл кистями на мокром поясе, подбоченился и важно заявил:
— Ну что я за добрый молодец. Чудо! Загляденье, да и только! Настоящий молодец!
— Кто же ты, молодец или молодец? — не поняла Наташа.
Мокрый Кузька очень серьезно объяснил девочке, что он сразу и добрый молодец и настоящий молодец.
— Значит, ты — добрый? — обрадовалась девочка.
— Очень добрый, — заявил Кузька. — Среди нас всякие бывают: и злые. и жадные. А я — добрый, все говорят.
— Кто все? Кто говорит?
В ответ Кузька начал загибать пальцы:
— В баньке я паренный? Паренный. Поенный? Поенный. Воды досыта нахлебался. Кормленный? Нет. Так что ж ты меня спрашиваешь? Ты молодец, и я молодец, возьмем по ковриге за конец!
— Что, что? — переспросила девочка.
— Опять не понимаешь, — вздохнул Кузька. — Ну, ясно, сытый голодного не разумеет. Я, например, ужасно голодный. А ты?
Наташа без лишних разговоров завернула добра молодца в полотенце и быстро понесла на кухню.
По дороге Кузька шепнул ей на ухо:
— Я таки наподдал ему как следует, этому мылу твоему. Как жваркну его, как дряпну — больше не будет свориться.

3. Олелюшечки

Наташа усадила мокрого Кузьку на батарею. Рядом лапти положила, пускай тоже сохнут. Если у человека мокрая обувь, он простудится.
Кузька совсем перестал бояться. Сидит себе, придерживая каждый лапоть за веревочку, и поет:
Истопили баньку, вымыли Ваваньку, Посадили в уголок, дали кашечки комок!
Наташа придвинула к батарее стул и сказала:
— Закрой глаза!
Кузька тут же зажмурился и не подумал подглядывать, пока не услышал:
— Пора! Открывай!
На стуле перед Кузькой стояла коробка с пирожными, большими, прекрасными, с зелеными листиками, с белыми, желтыми, розовыми цветами из сладкого крема. Мама купила их для новоселья, а Наташе разрешила съесть одно или два, если уж она очень соскучится.
— Выбирай какое хочешь! — торжественно сказала девочка.
Кузька заглянул в коробку, наморщил нос и отвернулся:
— Это я не ем. Я — не козел. Девочка растерялась. Она очень любила пирожные При чем тут козел?
— Ты только попробуй, — нерешительно предложила она.
— И не проси! — твердо отказался Кузька и опять отвернулся. Да как отвернулся! Наташа сразу поняла, что значит слово «отвращение». — Поросята пусть пробуют, лошади, коровы. Цыплята поклюют, утята-гусята пощиплют. Ну, зайцы пусть побалуются, леший пообкусывает. А мне… — Кузька похлопал себя по животу, — мне эта пища не по сердцу, нет, не по сердцу!
— Ты только понюхай, как пахнут, — жалобно попросила Наташа.
— Чего-чего, а это они умеют, — согласился Кузька. — А на вкус трава травой.
Видно, Кузька решил, что его угощают настоящими цветами: розами, ромашками, колокольчиками.
Наташа засмеялась.
А надо сказать, что Кузька больше всего на свете не любил, когда над ним смеются Если над кем-нибудь еще, то пожалуйста. Можно иногда и самому над собой посмеяться. Но чтоб другие смеялись над ним без спроса, этого Кузька терпеть не мог,
Он тут же схватил первое попавшееся пирожное и отважно сунул его в рот. И сейчас же спросил;
— Фафа фефеф или фто фофофаеф? Девочка не поняла, но лохматик, мигом расправившись с пирожным и запустив руку в коробку, повторил:
— Сама печешь или кто помогает? — И давай пихать в рот одно пирожное за другим.
Наташа задумалась, что она скажет маме, если Кузька нечаянно съест все пирожные.
Но он съел примерно штук десять, не больше.
И, на прощание заглянув в коробку, вздохнул:
— Хватит. Хорошенького понемножку. Эдак нельзя: все себе да себе. Надо и о других подумать. — И начал считать пирожные: — Тут еще осталось Сюра угостить, Афоньку, Адоньку, Вуколочку. И Сосипатрику хватит, и Лутонюшке, и бедненькому Кувыке. Я их тоже сначала обману: ешьте, мол, ешьте, угощайтесь! Пусть тоже думают, что цветами потчую. И угостим, и насмешим, то-то все будут рады-радехоньки!
Нахохотавшись всласть, Кузька обернулся к Наташе и заявил, что олелюшечек никак не хватит.
— Чего не хватит? — рассеянно спросила девочка. Она все думала, что сказать маме о пирожных, а еще думала про Адоньку, Афоньку, Вуколочку.
— Олелюшечек, говорю, на всех не хватит. Не красна изба углами, а красна пирогами. Эдаких вот, с цветами! — Кузька даже рассердился и, видя, что девочка не понимает, о чем речь, ткнул пальцем в пирожные: — Вот они, олелюшечки, эти самые пироги цветочные! Я ж говорю, невразумиха ты непонятливая, а еще смеешься!

4. Жердяя звать не надо

— Дом без хозяина — сирота, — поерзав на батарее, сказал Кузька и начал озираться, будто что-то потерял. — И хозяин без дома тоже сирота. Дома и стены помогают.
Наташа оглядела стены.
Интересно, как это они будут помогать? Руки у них вырастут, что ли? Или стены станут говорящими? Кто-нибудь начнет мыть посуду, а стены скажут: «Эй, ты! Марш отсюда! Сами вымоем!»
Или нет. Кто ж станет строить такие грубые стены? Это будут очень милые, приветливые стеночки: «Будьте добры, займитесь какими-нибудь другими, более интересными делами, а мы, с вашего позволения, перемоем всю посуду. И пожалуйста, не беспокойтесь: ни одной чашечки, ни одной тарелочки не разобьем».
Тут, конечно, стены раздвинутся, выйдут роботы, все сделают — опять в стены.
Кузька между тем очень внимательно оглядывал кухню и заодно объяснял, для чего нужно праздновать новоселье:
— У вас, у людей, день рождения раз в году. А у дома он бывает раз в жизни — его новосельем зовут. Где новоселье — там гости. Где гости — там угощение. Мало угощения — гости подерутся. Пеки олелюшечки, да побольше, чтобы на всех хватило!
— Афонька, Адонька, Вуколочка — это твои гости? — спросила девочка.
— Сюра забыла, — ответил Кузька. — А еще жди Пармешу, Куковяку, Лутонюшку. Так. Еще кого? Пафнутий придет, Фармуфий, Сосипатр, Пудя, Ховря, Дидим, Теря, Беря, Фортунат, Пигасий, Молчан, Нафаня. Авундий… Феодул с Феодулаем прибудут, Пантя, Славуся, Веденей… Буяна и Себяку звать не буду, разве что сами придут незваными гостями. А вот Поньку, так и быть, кликну. И Бутеню, и бедненького Кувыку.
— Что это, все твои товарищи?! — изумилась девочка. — Так много?
— А как же! — важно ответил Кузька. — Без товарищей один Жердяй живет.
— Кто живет?
— Жердяй. Сухой, длинный, на крыше у трубы дымом греется. Завистник, ненавистник и пакостник, лучше сюда его не звать — всех перессорит. Пусть себе торчит на крыше, как сухая ветка.
Девочка скорей посмотрела в окно: не видно ли Жердяя. Не только Жердяя, но и труб, и дыма на крышах не было, одни антенны поднимались вверх.
— Нет, — продолжал Кузька. — Жердяя звать не буду. Вот деда Кукобу позову. Да не соберется он, дед Кукоба, скажет: «Дорога не близкая, за семь верст киселя хлебать — лаптей не напасешься». А может, и навестит, соскучился, поди. Сверюк с Пахмурой не придут, зови не зови, эти веселья не любят. Лыгашку глаза б мои не видели! И Скалдыра пусть не показывается. Зато Белебеня сей же час прибежит. Услышит от Сороки — и здравствуйте-пожалуйста, давно не видались!
— От Сороки? — удивилась Наташа. — Разве птицы знают про новоселье?
— Сорока знает, — твердо сказал Кузька. — Она везде поспевает. Да толком ничего не понимает. До того занята, что и подумать некогда, что надо, чего не надо — про все трещит, на хвосте тащит. Сорока скажет вороне, ворона — борову, а боров — всему городу. Не любим мы Сороку, — вздохнул Кузька. — Один Белебеня с ней в ладу живет. Чуть услышит, у кого какая беда или радость, — ему все равно, лишь бы народу побольше и угощения, — он и прискачет. И Лататуй с ним, они всегда вместе.
Девочка во все глаза смотрела на Кузьку. Он по-прежнему сидел на батарее, рядом сохли лапти. Кузька придерживал их за веревочки и болтал ногами.
«Интересно, — думала девочка, — почему у Кузьки ножки маленькие, а лапти такие, что в каждый он может сесть, как в корзину?»
А еще она думала о Кузькиных друзьях. Какие они? Тоже маленькие, лохматые и в лаптях? Или некоторые в ботинках? Или же большие, лохматые, в пиджаках, с галстуками, но в лаптях? Или же маленькие, причесанные, в рубахах и в ботинках?
А Кузька в это время продолжал:
— Белун придет, и пускай. Всегда ему рады. Тихий старичок, смирный, ласковый. Вот только носовой платок для него не забыть припасти, если попросит нос вытереть. Банник непременно пожалует, то-то ему здесь светло покажется после темной бани. Еще Петряй и Агапчик навестят, Поплеша с Амфилашей, Сдобыш, Луп, Олеля… Лишь бы Тухляшка не навязался, ну его!
— Ой, Кузенька! — изумилась Наташа. — Сколько же у тебя друзей!
— Сколько друзей-то? Скажу, да погожу, — ответил Кузька, ерзая на горячей батарее, и добавил: — Кабы я блином был, мне бы в самый раз на этой печурке доспеть, подрумяниться.
Он поглядел вниз и вздохнул:
— Давно бы отсюда ушел, да шесток больно высок, до полу лететь далеко, а ухватиться не за что.
Наташа скорей пересадила бедняжку на подоконник.
«Эка благодать — весь белый свет видать!» — обрадовался Кузька и прижался носом к стеклу. Девочка тоже посмотрела в окно.

5. Обиженный самолётик

По небу неслись облака. Тоненькие, с виду совсем игрушечные подъемные краники двигались между светло-желтыми, розовыми, голубыми коробочками домов, поднимали и опускали стрелы. Дальше был виден синий лес, до того синий, будто в нем и деревья растут синие с голубыми листьями и лиловыми стволами.
Над синим лесом летел самолетик. Кузька показал ему язык, потом обернулся к девочке:
— Много всякого народу пожалует на новоселье. Придут и скажут: «Вот спасибо тому, кто хозяин в дому!» Будет что рассказать, будет что вспомнить. Друзья к нам придут, и знакомые, и друзья друзей, и знакомые друзей, и друзья знакомых, и знакомые знакомых. С некоторыми водиться — лучше в крапиву садиться Пусть и они приходят. Друзей все равно больше.
— А где они живут, твои друзья? — спросила девочка.
— Как где? — удивился лохматик. — Везде, по всему миру, каждый у себя дома. И в нашем доме тоже. Мы высоко живем? На восьмом этаже? А на двенадцатом уже раньше нас Тарах поселился, на первом Митрошка — тонкие ножки живет понемножку.
Наташа недоверчиво спросила, откуда Кузька про это знает. Оказалось, от знакомого воробья по имени Летун. Сегодня, когда машина остановилась и стали выгружать вещи, воробей как раз купался в луже около подъезда. Митрошка и Тарах, которые приехали сюда раньше, просили его кланяться всем, кто еще приедет в этот дом.
— Помнишь, — спросил Кузька, — он нам из лужи кланялся, мокренький такой, встрепанный?
Слушай, ему же там до самого вечера сидеть и кланяться! Посиди-ка весь день в луже, не пивши, не евши. Думаешь, хорошо?
— Ну, попить-то он может, — нерешительно сказала Наташа.
— Угу, — согласился Кузька. — А поесть мы ему олелюшку бросим в окошко. Ладно? Только аккуратно, а то попадешь в голову, а он маленький, эдак и ушибить можно.
Они долго возились с задвижками, открывали окно, потом высунулись, увидели лужу, рядом с ней серую точку (видно, Летун не все время купался, иногда и загорал) и очень удачно бросили из окна пирожное наполеон: оно упало прямо в лужу. Только успели закрыть окно, Кузька как закричит:
— Ура! Едут! Уже едут! Гляди! Внизу по широкому новому шоссе мчался грузовик с узлами, столами, шкафами.
— Ну-ка, ну-ка, что у нас за соседи? — радовался Кузька. — Друзья или просто знакомые? А не знакомы, долго ль познакомиться — приходи сосед к соседу на веселую беседу. Эй, ты! Куда уезжаешь? Куда! Вот они мы, не видишь, что ли? Остановись сей же час, кому говорят!
Но грузовик проехал мимо и увез людей с их добром в другой дом к другим соседям.
Кузька чуть не плакал:
— А все машина виновата! Не могла остановиться, что ли? К другим соседи поехали. А к нам жди-пожди — то ли дождик, то ли снег, то ли будут, то ли нет.
Наташе успокоить бы его, а она слова сказать не может, смеяться хочется. И вдруг она услышала:
— Эй, ты! Сюда заворачивай! Лети, лети к нам в гости со всеми чадами и домочадцами, с друзьями и с соседями, со всем домком, окромя хором!
Девочка посмотрела в окно: коробки домов, подъемные краны, а над ними самолет.
— Ты кого зовешь?
— Его! — Кузька ткнул пальцем в небо, указывая на самолет. — Давеча он так же летел, а я его подразнил. — Кузька смутился, покраснел, даже уши у него стали красными от смущения. — Я ему язык показал. Может, видела? Обиделся, поди. Пусть уж побывает у нас, олелюшечек отведает. А то скажет: дом-то хорош, да хозяин негож.
Наташа рассмеялась. Самолет к нам зовет, кормить его собирается!
— Вот чудак, да он же здесь не поместится.
— Толкуй больной с подлекарем! — развеселился Кузька. — Вот машину, которая нас везла, я в гости не звал, велика, в горницу не влезет. А самолет — другое дело. Сколько я их в небе перевидал, ни один крупнее вороны или галки на глаза не попадался. А этот не простой самолет, обиженный Если тесно ему покажется, так ведь в тесноте, да не в обиде. А будешь надо мной смеяться — убегу и поминай как звали.
Самолет, конечно, не откликнулся на Кузькино приглашение, а улетел, куда ему было надо.
Кузька долго-долго глядел ему вслед и грустно сказал:
— И этот не захотел к нам в гости. Крепко на меня обиделся, что ли…

6. Воробьиный язык

Наташа решила больше не смеяться над Кузькой. Если маленькие чего не знают, на то они и маленькие. Вырастут — узнают. А Кузька — совсем маленький, хоть и в огромных лаптях. Откуда ему знать про самолеты?
— Ты разве в машине с нами приехал? —спросила девочка.
— А то где же? — важно ответил лохматик. — Я у нее спросил: «Довезешь?». «Полезай, — отвечает, — довезу».
— У машины спросил?
— А как же? Без спросу — останешься без носу. Очень удобно ехал. В ведре. Мы с веником там хорошо уместились.
— Что ж, машина так и сказала: «Полезай — довезу»?
— Ну, она-то по-своему, по-машинному: рр! Да я не глупый, понял. Вот и довезла. Тут я, видишь? Вот он. — Кузька для убедительности потыкал в себя пальцем и сказал, что машинные языки не ахти как знает. То ли дело птичьи или звериные.
И тут как раз зачирикал воробей. Может, Летун прилетел благодарить за угощение? Наташа искала глазами воробья, а в кухне уже свистели синицы, заливался соловей, стучал дятел.
Мяукнула кошка. Птицы умолкли. Громко залаяла собака. Невидимая кошка заорала изо всех кошачьих сил и удрала. А невидимая собака вдруг так тявкнет на девочку! Наташа чуть со стула не свалилась и закричала: «Мама!» И тут все стихло, кроме Кузькиного смеха. Это он кричал разными голосами. Ну и Кузька!
Она хотела попросить, чтобы Кузька еще полаял, но тут замычала корова, закукарекал петух, заблеяли овцы и козы, закудахтала курица, запищали цыплята. Курица звала детей все громче, цыплята пищали все жалобней, а потом смолкли. Верно, курица увела их подальше от стада, от множества копыт и мохнатых ног. Вдруг замолкли овцы с козами и заревел кто-то страшный. Зашумели, заскрипели деревья, завыл ветер. Кто-то ухал, верещал, стонал. Но вот все затихло и в тишине что-то взвизгнуло.
— Страшно, да? — спросил Кузька. — Я тогда тоже испугался. — Когда и где испугался, он рассказывать не стал, а задумчиво произнес: — По-воробьиному-то я давно говорю. И по-вороньи, и по-куриному. Лошадиный знаю, козлиный, бычий, свинячий, ну и кошачий, и собачий. А когда в лес попал, заячьему выучился, беличьему, лисьему… Волчий понимаю, медвежий. Рыбьи языки хуже знаю, труднее они: покуда выучишь, десять раз утопнешь или простудишься. Еще карасий от щучьего отличу, а больше ни-ни.
Наташа во все глаза смотрела на Кузьку. Маленький, а сколько языков знает! А вот она, хоть и большая, знает всего несколько десятков английских слов и одно немецкое.
— Кузенька! — робко спросила Наташа. — А теперь ты скажешь, кто ты? Или еще не пора?
Кузька внимательно посмотрел на девочку и стал загибать пальцы:
— Кормленный я? Кормленный. Поенный? Поенный. В бане паренный? Паренный. Ну так слушай…
И тут в дверь постучали.
— Беги открывай! — прошептал Кузька, — Да никому про меня не сказывай!

7. То тепло, то холодно

— Дверь обить не желаете? — спросил незнакомый дяденька. — Черная клееночка имеется и коричневого цвета. Да ты одна, что ли, дома, девочка? Спрашивать надо, спрашивать, когда дверь отпираешь, и чужим не открывать. Говоришь вам, говоришь, учишь вас, учишь, — ворчал дяденька, стучась в соседнюю дверь.
Наташа вернулась в кухню. Кузьки на подоконнике не было, коробки с пирожными тоже. только лапти сохли на батарее.
— Кузенька! — позвала Наташа.
— Ку-ку! — откликнулись из угла. Там, под раковиной, был аккуратный белый шкафчик, куда ведро ставят для мусора Из этого-то шкафчика и выглянула веселая Кузькина мордочка.
— Ах вы, сени мои, сени! Сени новые мои! — вопил он, приплясывая, когда Наташа заглянула в шкафчик. — Добро пожаловать! Будьте как дома! Ну не чудо ли и не красота! Гляди, какой славный домик я себе отыскал! Как раз по росту. И олелюшечки уместились! И гости поместятся, если по одному будут приходить. А что внутри он белый, так мы его раскрасим. На этой стенке лето нарисуем, на той осень, здесь весну, бабочки летают. А дверь пусть остается белой, как зима. Место тихое, укромное, кто не надо — не заглянет.
— Заглянут, — вздохнула Наташа. — Сюда ведро помойное ставят.
— Глупости какие! — сказал Кузька, вылезая из шкафчика. — Изгваздать такую красоту! Ума нет.
— А куда ж мусор бросать?
— А вон куда! — И Кузька показал на окно. Девочка не согласилась. Что ж это будет? Идет по тротуару прохожий, а на него сверху очистки всякие падают, объедки, огрызки.
— Ну и что? — сказал Кузька. — Отряхнулся и пошел себе дальше.
И тут в дверь опять постучали.
— Здравствуйте! Я ваша соседка, — сказала незнакомая женщина в переднике. — У вас не найдется коробки спичек?
Наташа, загораживая дорогу в кухню, сказала, что спичек нет и никого нет.
— А почему дверь открываешь не спрашивая? — улыбнулась соседка и ушла.
В кухне на батарее сох один лапоть. Кузька снова исчез.
— Кузенька! — позвала Наташа.
Никто не ответил. Она опять позвала. Откуда-то послышался шорох, тихий смех и приглушенный Кузькин голос:
— Идет мимо кровати спать на полати. Искала Наташа, искала — Кузька будто провалился. Надоело ей искать.
— Кузенька, где ты?
Послышалось хихиканье и неизвестно откуда ответили:
— Если я скажу «холодно», значит, там меня нету, а скажу «тепло», там я и есть. Наташа вышла в коридор.
— Эх, морозище-мороз отморозил девке нос! — заорал невидимый Кузька.
Девочка вернулась в кухню.
— Мороз невелик, а стоять не велит!
Она заглянула в белый шкафчик под раковиной.
— Стужа да мороз, на печи мужик замерз! Наташа сделала шаг к газовой плите, и погода сразу улучшилась:
— Сосульки тают! Весна-красна, на чем пришла? На кнутике, на хомутике!
У плиты наступило лето. Открыв духовку, Наташа увидела на противне Кузьку, который вопил, не жалея голоса:
— Обожжешься! Сгоришь! Удирай, пока не поздно!
— Это ты сгоришь! — сказала Наташа и стала объяснять про газовую плиту и про духовку.
Недослушав объяснений, Кузька вылетел наружу как ошпаренный, подобрал коробку с пирожными, надел лапоть и сердито пнул плиту.
— Вот беда-беда-огорчение! Я-то думал, это будет мой домик, тихонький, укромненький, никто не заглянет. А сам, страх подумать, в печи сидел! Ах ты батюшки!
Наташа стала его утешать.
— Я твоей плиты не боюсь, зря не укусит, — махнул рукою Кузька. — Я огня боюсь.
Кузька сел на коробку с пирожными и пригорюнился:
— И лаптей жалко, и рубахи, а больше всего своей головушки. Я ж молоденький, семь веков всего, восьмой пошел…
— Семь лет, — поправила Наташа. — Как мне.
— У вас годами считают, — уточнил Кузька, — у нас — веками, в каждом веке сто лет. Вот моему дедушке сто веков с лишним. Не знаю, как ты, а мы с огнем не водимся. Играть он не умеет, шуток не любит. Кто-кто, а мы это знаем. Дедушка нам говорил: «Не играйте с огнем, не шутите с водой, ветру не верьте». А мы не послушались. Поиграли раз, на всю жизнь хватит.
— Кто поиграл?
— Мы поиграли. Сидим как-то у себя дома под печкой. Я сижу, Афонька, Адонька, Сюр, Вуколочка. И вдруг…
Но тут в дверь опять постучали.

8. Вот беда, беда, огорчение!

Очень высокий, почти до потолка, молодой человек спросил Наташу:
— Где у вас телевизор?
Куртка на юноше блестела, «молнии» на куртке сверкали, рубашка в мелкий цветочек, а на ней значок с Чебурашкой.
— Еще не приехал, — растерянно ответила Наташа, глядя на Чебурашку.
— Да ты одна, что ли? — спросил юноша. — А чего пускаешь в дом кого попало? Ну ладно, зайду еще! Расти большая.
Девочка бегом вернулась в кухню. Там тихо и пусто. Позвала она, позвала — никто не откликнулся; поискала, поискала — никого не нашла. Заглянула в белый шкафчик под раковиной, в духовку — нет Кузьки. Может быть, он спрятался в комнатах?
Наташа обегала всю квартиру, обшарила все углы. Кузьки и след простыл. Напрасно она развязывала узлы, отодвигала ящики, открывала чемоданы, напрасно звала Кузьку самыми ласковыми именами — ни слуху ни духу, будто никогда никакого Кузьки и в помине не было. Только машины шумели за окном и дождь стучал в стекла. Наташа вернулась в кухню, подошла к окну и заплакала.
И тут она услышала очень тихий вздох, чуть слышный стук и тихий-претихий голос.
— Вот беда, беда, огорчение! — вздыхал и разговаривал холодильник. Кто-то скребся в холодильнике, как мышка.
— Бедный, глупый Кузенька! — ахнула Наташа, кинулась к холодильнику, взялась за блестящую ручку.
Но тут в дверь не просто застучали, а забарабанили:
— Наташа! Открывай! Наташа бросилась в коридор, но по дороге передумала: «Сначала выпущу Кузьку, он совсем замерз».
— Что случилось?! Открывай сейчас же!! Наташа!!! — кричали в коридоре и ломились в дверь.
— Кто там? — спросила Наташа, поворачивая ключ.
— И она еще спрашивает! — ответили ей и потащили в комнаты диван, телевизор и много других вещей.
Наташа на цыпочках побежала в кухню, открыла холодильник, и прямо ей в руки вывалился дрожащий Кузька.
— Вот беда, беда, огорчение! — приговаривал он, и слова вместе с ними дрожали. — Я-то думал, это мой домик, укромненький, чистенький, а тут хуже, чем у Бабы Яги, у той хоть тепло! Деда Мороза изба, что ли, да не простая, с секретом: впустить-то впустит, а назад — и не проси… И приманок всяких вдоволь, яства одно другого слаще… Ой, батюшки, никак, олелюшки там оставил! Пропадут они, замерзнут!
В коридоре послышались шаги, раздался грохот, шум, треск. Кузька до того перепугался — перестал дрожать, смотрит на девочку круглыми от страха глазами. Наташа сказала ему на ухо:
— Не бойся! Хочешь, я тебя сейчас спрячу?
— Знаешь что? Мы с тобой уже подружились, я тебя уже не боюсь! Я сей же час сам спрячусь. А ты беги скорехонько в горницу, где я был под веником. Отыщи в углу веник, под ним увидишь сундук. Тот сундук не простой, волшебный. Спрячь его, береги как зеницу ока, никому не показывай, никому про него не рассказывай. Я бы сам побежал, да мне туда ходу нет!
Кузька прыгнул на пол и пропал, скрылся из глаз. А Наташа бросилась искать веник. Веника в углу не было. И угла тоже не было. Вернее, он был, но его теперь занял огромный шкаф. Наташа громко заплакала. Из комнат прибежали люди, увидели, что она не ушиблась, не оцарапалась, а плачет из-за какой-то игрушки, про которую и рассказать толком не может, успокоились и опять пошли прибивать полки, вешать люстры.
Девочка плакала потихоньку. И вдруг сверху кто-то спросил:
— Не эту ли шкатулку ищете, барышня?

9. Кто такой Кузька?

Наташа подняла голову и увидела высокого человека, папиного товарища. Они с папой когда-то сидели в первом классе на последней парте, потом всю жизнь не виделись, встретились только вчера и никак не могли расстаться, даже вещи грузили вместе.
В руке у папиного соседа по школьной парте был чудесный сундучок с блестящими уголками и замочком, украшенный цветами.
— Хорошая игрушка. В прекрасном народном стиле! Я бы на твоем месте тоже о ней плакал, — сказал бывший первоклассник. — Держи и спрячь получше, чтобы под ноги нечаянно не попала.
Наташа, боясь поверить чуду, вытерла глаза, сказала спасибо, схватила Кузькино сокровище и побежала искать такое место в квартире, где бы можно было его как следует спрятать. И надо же было так случиться, что этим местом оказалась ее собственная комната. Наташа сразу ее узнала, потому что там уже были ее кровать, стол, стулья, полка с книгами, ящик с игрушками.
— Самая солнечная комната, — сказала мама, заглянув в дверь. — Тебе нравится? — И, не дожидаясь ответа, ушла.
— Нравится, нравится, очень нравится! — услышала Наташа знакомый голос из ящика с игрушками. — Догони ее скорей и скажи: благодарствуйте, мол! Хорошая горница, приглядная, добротная — как раз для нас! Каковы сами — таковы и сани!
— Кузенька, ты здесь?! — обрадовалась девочка.
В ответ пискнул утенок, бибикнула машина, зарычал оранжевый мишка, кукла Марианна сказала «ма-ма» и громко задудела дудка. Из ящика вылез Кузька с дудкой в одном кулаке и барабанными палочками в другой. Старый, заслуженный барабан, давным-давно лежавший без дела, болтался у самых Кузькиных лаптей. Кузька с восторгом поглядел на чудесный сундучок в Наташиных руках, ударил палочками в барабан и завопил на всю квартиру:
Комар пищит, Каравай тащит. Комариха верещит, Гнездо веников тащит. Кому поем, Тому добро! Слава!
В дверь постучали. Кузька кувырк в ящик с игрушками. Одни лапти торчат.
— Концерт по случаю переезда в новый дом? — спросил папин товарищ, входя в комнату.
Он подошел к игрушкам, вытащил Кузьку за лапоть и поднес к глазам. Наташа бросилась на помощь, но Кузька уже преспокойно сидел на ладони у бывшего первоклассника, точно так же, как сидели бы на ней кукла Марианна, Буратино, еще кто-нибудь в этом роде.
— Вот какие нынче игрушки! — сказал папин друг, щелкнув Кузьку по носу, по лохматик и глазом не моргнул. — Первый раз вижу такую. Ты кто же будешь? А? Не слышу… Ах, домовой, вернее, маленький домовеночек? Что, брат? Туго тебе приходится? Где же ты в нынешних домах найдешь печку, чтобы за ней жить? А подполье? Куда спрячешь от хозяев потерянные вещицы? А конюшня? Кому ты, когда вырастешь, будешь хвосты в косички заплетать? Да, не разгуляешься! И хозяев не испугаешь, народ грамотный. А жаль, если ты совсем пропадешь и все тебя забудут. Честное слово, жаль.
Кузька сидел на ладони у папиного товарища и слушал. А Наташа думала: «Так вот он кто! Домовенок! Маленький домовеночек! Мне — семь лет, ему — семь веков, восьмой пошел…»
— Что ж, — закончил папин товарищ. — Хорошо, что ты теперь превратился в игрушку и живешь в игрушечнице. Тут тебе самое место. А с детьми, братец, не соскучишься! — и положил неподвижного Кузьку рядом с оранжевым мишкой.
— Кузенька! — грустно сказала Наташа, когда дверь за папиным другом закрылась. — Значит, теперь ты игрушка? А как же Афонька, Адонька, Вуколочка? Я думала, они к нам на новоселье придут, мы их угостим из игрушечной посуды, на заводной машине покатаем… А как же волшебный сундучок? Какая в нем тайна? Ты правда встречал Бабу Ягу? И почему ты в лесу очутился, если ты домовой, а не леший? Неужели я больше никогда ничего про тебя не узнаю? Неужели ты насовсем превратился в игрушку?
Тут Кузькин глаз, глядевший на девочку, вдруг подмигнул, а из игрушечницы послышалось.
— Он лежит и еле дышит, ручкой-ножкой не колышет!
И Наташа услышала про домовенка вот такую историю.

10. Кузька в лесу. В маленькой деревеньке

В маленькой деревеньке над небольшой речкой в избе под печкой жили-были маленькие глупые домовята, а среди них Кузька. Было это полтора века назад. Кузьке тогда только-только шесть веков исполнилось.
Однажды люди ушли в поле, а взрослые домовые — в гости к полевикам. Домовята остались одни. Вылезли из-под печки, хозяйничают в избе. Афонька с Адонькой выскребли чугуны, горшки, сковородки, вылизали до блеска, зовут всех полюбоваться.
Сюр притащил обувь, какая под руку попалась, поплевал на нее, вытер краем рубахи, дал всем примерить. Принес с улицы одинокий лапоть, и все по очереди прыгали в нем на одной ножке. Сосипатрик с Куковякой прогнали из-под лавки мышей и тараканов, нашли горошины, орешки и пуговицу. Горошины и орехи съели. Полюбовались, как блестит пуговица, унесли ее под печку и спрятали в большой зеленый сундук.
Кузька любил подметать. Пыль из-под веника — к потолку! Степенный Бутеня отнял веник, и Кузька вместе с лучшим другом Вуколочкой глядел с подоконника, как сердито Бутеня двигает веник и как весело бежит за веником чистая дорожка.
Вдруг домовятам почудилось, что идут люди. Скорей под печку. Притаились, слышно стало, как шуршат и шныряют мыши. Вуколочка молчал, а потом мяукнул и запел:
Ходит Васька серенький, Хвост у Васьки беленький, Глазки закрываются, Когти расправляются.
Играют в кошки-мышки. А настоящие мыши дразнятся: «Мы усатенькие, мы хвостатенькие! А вы и велики, и толсты, и лохматы, и конопаты! Ни усов, ни хвостов! Не похожи на мышей ни норовом, ни говором! И на кошек не похожи! Ни пастью, ни мастью! Глаза не вертучие! Лапы не цапучие!»
И тут Кузька увидел, что с потолка падает уголек, хорошенький, красненький. Кузька знал, что любоваться угольком нельзя. Надо сразу наступить на него лаптем, тридцать три раза топнуть, тридцать три раза повернуться, и никакой беды не жди. Но глупый домовенок радостно завопил:
— Ребятушки-домовятушки! Ступайте сюда! Будем играть в мужичков-пожарничков!
Уголек раздули, подстелили ему соломки, угостили щепками. И запел, заплясал огонь. Давай всех кусать, обижать, обжигать. Домовята от него, а он вдогонку. И ест по пути все без разбора: перины, сенники, подушки. Чем больше ест, тем сильнее становится. Кинули в него скамейкой, табуреткой — съел и не подавился. Жаром пышет. Красными искрами сверкает. Черным дымом глаза ест, серым дымом душит. Домовята — под стол и ревмя ревут:
— Огонюшко-батюшка! Не тронь, пожалей! Вдруг из огня голос:
— Детушки! Бегите сюда! Домовята ревут:
— Огонь нас кличет, съесть хочет!
Но Кузька догадался, что огонь шумит-гудит без слов и что зовет домовят дед Папила. Ухватил Кузька Вуколочку — и на голос.
— Ой! Огонь Кузьку съел, Вуколочкой употчевался! — плачут домовята.
А Кузька, цел-невредим, уже тащит за руки Сюра с Куковякой. Остальные следом бегут. Дед всех пересчитал, отправил на волю, а Кузьку оставил: «Жди, не пугайся!» — и в огонь. Бороду опалил, но вынес два сундука, большой и маленький. Маленький отдал Кузьке:
— Выручай, внучек! Две ноши не по силе. Сундучок легонький, домовенок на ногу быстрый. Обогнал дедушку, выскочил на белый свет и пустился без оглядки. А огонь шумит:
— Стой! Догоню! У-у-у!
Оглянись Кузька, он увидел бы, то не огонь за ним гонится, а низко-низко летит в ступе Баба Яга.
Тянет руки, хочет схватить домовенка с сундучком. Но тот забежал в лес. Пришлось Бабе Яге подняться выше деревьев:
— Не уйдешь! Поймаю! Улюлю! Долго ли бежал, Кузька и сам не знает.

11. В большом лесу

Маленький домовенок с размаху налетел на огромное дерево и кувырк вверх лаптями. Дерево так стукнуло его по лбу, что искры из глаз посыпались. Кузька зажмурился, чтобы от них лес не загорелся. А дерево шумит:
— Куда бежишь? Почто спешишь?
Сороки стрекочут:
— Воры! Воры! Прячься в норы!
— Бить его мало! — заливаются мелкие пташки. — Бить! Бить!
— Я не вор! — обиделся Кузька, открыл глаза, увидел над собой зеленую змею и хвать ее палкой.
— Ой-ой! — запищал кто-то, — Зачем бьешь мой хвост? Сей же час убегай, откуда прибежал! Ты такой страшный! Глаза б мои на тебя не смотрели! Вон из нашего леса!
Поднял Кузька голову, а в листве чьи-то глаза блестят и мигают.
— Я позабыл, откуда прибежал!
Из листвы высунулась зеленая лапка, ткнула пальцем в чащу. Там кто-то урчал, выл, повизгивал, деревья тянули скрипучие лапы.
— Не туда показываешь! — испугался домовенок.
— Туда, туда! — выглянула зеленая мордочка. — Ты пробежал мимо сосен Кривобоконькой и Сиволапки, между осинами Рыжкой и Трясушкой, обежал куст Растрепыш, пободал Могучий дуб — и лапки кверху.
— У тебя что, все деревья с именами?
— А как же! Иначе они откликаться не будут А ты в каком лесу живешь? — Зеленое существо перескочило на нижнюю ветку.
— Это почему же в лесу? — удивился домовенок, потихоньку разглядывая незнакомца: надо же, весь зеленый, от макушки до пяток, даже уши, даже хвост (его-то и принял Кузька за змею).
— Всяк в своем лесу живет, — объяснил зеленохвостик. — Мои братья Еловик и Сосновик — в еловом и сосновом. А ты небось в березовой роще? Ты же белый, толстый, как березовый пень!
— Сам ты пень! — обиделся Кузька.
Лесной житель засмеялся и очутился рядом с домовенком:
— Гляди-ка! Разве я похож на пень? И правда, он был похож на сучок, поросший зеленым мхом. Только этот сучок прыгал и разговаривал.
— А ты не знаешь, — спросил Кузька, — где тут у вас неподалеку маленькая деревня у небольшой речки, все избы хороши, моя лучше всех?
— А что такое деревня? Что такое изба? — заинтересовался незнакомец.

12. Дождь в лесу

Домовенок начал объяснять, но тут крупная дождевая капля стукнула его по носу. Черная туча накрыла лес. Кузька схватил сундучок, прятавшийся в траве, и бегом под высоченную ель. Лил дождь, а Кузька сидел на сухой хвое, будто на половике. Наверное, с тех пор как эта ель была маленькой пушистой елочкой, ни одна капля не упала на землю возле ее ствола.
Ветки раздвинулись, и мокрая зеленая мордочка заглянула в окошко:
— Ты чего спрятался? А ты кто?
— Домовой, — ответил Кузька.
— Домовых не бывает! Про них только сказки есть, — сказал лесной житель. — Чего пугаешь?
Кузька не стал спорить. Люди и то боятся домовых. А зеленохвостик подавно испугается и поминай как звали. И поминать-то будет некого.
— А ты кто? Здешняя неведомая зверушка?
— А вот и нет! Не угадал! Еще угадывай!
Кузька ответил, что всю жизнь будет думать и не угадает.
— Всю-всю жизнь? — восхитился незнакомец. — И не угадаешь? Лесовик я, леший, вот кто. И зовут меня Лешик. Мне уже пять веков. А моему дедушке Диадоху сто веков!
«Из огня да в полымя», — подумал Кузька и со страху забился под ель как можно глубже.
— Врешеньки-врешь! У леших клыки до самого носа торчат, язык во рту не умещается, наружу высунут, и живот на сторону мешком висит. Не похож ты на них. Нечего зря на себя наговаривать!
— Ты перепутал! Это про домовых рассказывают, что у них язык наружу и живот мешком. — Кузька онемел от такого нахальства, а Лешик продолжал: — Мой тятя выше этой елки! Он в Обгорелый лес ушел. Лет на пять или на пятьдесят, как управится. Дедушка говорит, там давно хорошего хозяина не было. А без хозяина лес сирота: сушь да глушь. Хозяин хорош — и лес пригож. Хозяин шагнет — и дело пойдет. Мы с дедом тут хозяева.
— А правда, твой дед, старый леший, — лихой злодей? Зря народ пугает, в болоте топит, на деревья забрасывает. Детей крадет, коров угоняет. А рявкнет — уши не успеешь загородить и оглохнешь!
Сказал Кузька все, что знал про леших, и самому стало страшно. Схватил сундучок — и под дождь, мимо куста Растрепыша, мимо Рыжки и Трясушки, мимо Кривобоконькой и Сиволапки.
Скорей в маленькую деревню у небольшой речки, в лучшую избу, где так уютно, когда за окнами непогода. Сколько раз Кузька пел обидные дразнилки дождю, показывал ему язык из-под печки. И вот ливень настиг домовенка в чужом страшном лесу.
— Не уйдешь! Улюлю! — заревел поток, потащил, закрутил Кузьку, как щепку, пока рубаха не зацепилась за куст. Хорошо, рубаха крепкая, держит своего хозяина.
Но и печальному, и страшному бывает конец. Перестал дождь. Улетел ветер. Каплют капли с веток. Шлепают лягушки по лужам. Им хорошо. Они знают, куда прыгать. А Кузька так и будет висеть тут, как мокрый лист, потом, как сухой, потом осыплется и замерзнет под снегом.
— А, вот ты где! Что ты тут делаешь? — Возле куста, рот до ушей, стоял Лешик. — Или ты правда домовой, ежели моего дедушку не знаешь?
И Кузька, болтаясь на кусте, услышал, что дедушка у Лешика — добрый, разумный, красивый, зайчиков пасет, птиц бережет, деревья растит.
— А не знает ли твой дед маленькую деревню у небольшой речки? — стуча зубами поинтересовался Кузька.
— Дедушка Диадох все знает! — ответил Лешик. — Побежали к нему! Куст Колючие лапки, отпусти моего друга!
Куст зашелестел и еще крепче обхватил домовенка.
— Говоришь, спас его? Поток тащил его в Бездонный овраг? Какой ты хороший, куст Колючие лапки! Спасибо тебе!
Ветки отпустили Кузьку.
— Поклонись кусту, — шепнул Лешик. — Он это любит.
Пришлось кланяться кусту. А потом и куст Колючие лапки долго махал вслед друзьям всеми своими листьями и колючками.

13. Берлога

Маленький домовенок вслед за маленьким лешонком выскочил на большую поляну. Посреди — бугор, на бугре — сосна, красная, как огонь в печи. Большой корявый пень под сосной качнулся, приподнялся. Под ним открылась дыра. Из дыры, упираясь в землю корнями, полез еще один корявый пень. Кузька наутек от такого ужаса.
— Постой, сынок, погоди чуток! — добрым голосом крикнул ему пень. — И ты, Лиса, постой!
Пень шагнул к кустам и вытащил из них рыжую Лису.
Тут Кузька разглядел, что у пня не корни, а руки и ноги.
— Ты смотри, зайчишек молоденьких не лови. Они у меня все на счету, — сказал живой пень, держа в руках Лису. — Вот разведется у нас побольше зайцев, тогда и гоняйся за лопоухими.
Пень погрозил Лисе пальцем и поставил на землю. Морда у Лисы была такая, будто она сама только что держала кого-то поперек живота, учила уму-разуму. Быстро оглядев Кузьку, Лиса гордо ушла в кусты.
Так вот какой дедушка Диадох! Руки-ноги похожи на корни, волосы — на сухую траву, борода — на мох, а глаза — как ясное небо.
— А это кто же? На кого похожий? — спросил дед Диадох, разглядывая Кузьку. — Для медвежонка слишком голый. Для лягушонка слишком лохматый. Водяной посуху не ходит. На кикимору не очень похож. И весь трясется. Уж не родня ли ты нашей осине?
Кузька так стучал зубами, что дятлы на стук откликались.
— Да он озяб! — Дед схватил домовенка, утащил его под пень, в черную нору, и опустил во что-то шуршащее, мягкое, теплое.
Когда глаза привыкли к темноте, Кузька разобрал, что сидит в коробе с сухими листьями.
— Сколько живу на свете, — удивлялся дед, — таких лешонков не видал.
— Он не лешонок, дедушка. Он — домовенок.
— А-а. То-то, гляжу, больно дикий. Из роду домовых, говоришь? Слыхать слыхал, видать не видал. Это растет на тебе или как? — тронул он Кузькину одежду, с которой текла вода.
Вместо ответа Кузька начал стаскивать мокрые лапти, рубаху.
— Вот-вот, так я и думал. Скидывай, сынок, погрейся чуток, — ласково приговаривал дед Диадох, забирая одежду и укладывая дрожащего Кузьку поглубже в короб. — Лежи, согревайся, сил набирайся. Деревья по осени тоже листву сбрасывают, холодную да мокрую. Весной новая вырастет.
— У меня не вырастет! — испугался Кузька.
— Зато высохнет! — успокоил его дед, укутывая по самую шею сухими листьями. — А это что? — и взял у Кузьки сундучок.
— Там тайна, дедушка! — еще больше испугался Кузька.
— Ну, коли так, береги ее! — сказал дед, помогая запрятать сундучок на самое дно короба.
Кузька огляделся. Батюшки, сколько змей, целые выводки! Не сразу догадаешься, что это извиваются и свешиваются с потолка корни деревьев.
Раз восемь в дверь заглянула любопытная заячья мордочка. То ли восемь зайцев один за другим прибегали взглянуть на Кузьку, то ли заяц, которого старый леший спас от Лисы, заглядывал восемь раз.
По углам и вдоль стен берлоги стояли еще короба и корзины, а в них что-то шевелилось, шуршало, потрескивало.
Кузька то и дело ловил на себе взгляды крошечных блестящих глаз. Какие-то малявки сидели на корнях, ползали по стенам и смотрели, смотрели на домовенка.
— А ну, кыш отсюда! — прогнал дед лесную мелочь и, смеясь, повторил: — Так тебе наша осина не родня ли?
— Мне деревья не родные. Мне бы что-нибудь поесть, дедушка.
Дед Диадох, задумчиво пожевав губами, принес из темного угла сухую лягушку.
— Кормись, сынок!
Кузька не стал есть сушеную лягушку.
— Не любит, — сокрушался дед. — Я журавлю берег. Деревом ее, бедную, придавило. Может, это хочешь? — и принес из другого угла пучок сухой душистой травы.
Кузька понюхал и отвернулся.
— Не умеет! — вздохнул дед. — А ничего, вкусная, я пожевал. Лосятам закуску припас к зиме. Да скажи нам, чем ты сыт бываешь?
— Блинами! Пирогами! Молоком! Киселем! Кашей! Репой! Квасом! Щами! Хлебушком! — единым духом выпалил Кузька и облизнулся.
— Сколько незнакомых вещей есть на свете, — покачал головой дед. — Век живи…
— Век учись, — вздохнул домовенок.
— И у вас так говорят? — обрадовался дед. — Ну, коли помыслы у нас одинаковые, то и вкусы одинаковые найдутся. Повернись да оглянись. Может, выберешь чего по вкусу?
Кузькины глаза, привыкшие к темноте, мигом разглядели большущую корзину с орехами.
— Э, да у тебя вкусы, как у белки! — рассмеялся дед и притащил еще два короба: один с шишками, другой с сухими грибами.
Кузька отнесся к этому угощению без особой радости. Дед подумал, подумал и приволок колоду с медом. Тут-то гость показал, на что способны домовые.
Любопытный Лешик тоже лизнул и потом долго вытирал язык то одним зеленым локтем, то другим. Так и закусывал домовенок орехами с медом, пока не почувствовал, что сей же час уснет. Последнее, что услышал Кузька, засыпая:
— Дедушка, в лесу дождь? — Дождь, внучек, ливень… — Дедушка, в лесу ветер? — Ветер, внучек, буря… — Дедушка, в лесу гроза? — Гроза, внучек, бушует, ветер дует, молния полыхает, всех пугает. Пора нам с тобою там быть, беду опередить.

14. Гости

Маленький домовенок простудился и заболел. Пристали к нему лихорадка с лихоманкой, трясовица с огневицей. Дрожит Кузька от холода, а сам горячий, как горшок в печи. Говорит, будто комар пищит. Кашляет, будто медведь рыкает.
— Знаю на такую болезнь управу, — сказал дед Диадох. — Да пойдет ли домовым на пользу? — и принес из дальнего угла пещеры (лешие называли ее берлогой) горькую кору, сухие корешки, кислую травку. Кузька в рот бы их не взял, но с медом и не такое съешь.
Из лесу прибегал Лешик, мокренький, как банный веник:
— Ну и дождь! Ну и буря! Ну, как ты тут? Ну, я пошел!
Дед Диадох приходил задумчивый, суровый. Рассказывал, как семь ветров дерутся, реки в берега бьются, гром гремит, лес гудит. Клал Кузьке на лоб лапу-деревяшку, совал ему в рот кусок коры:
— Вспомни, внучек, как домовые от таких напастей лечатся?
— Домой хочу! — пищал Кузька.
— Поправься сначала, — говорил старый леший. — И куда спешить? Может, сгорел твой дом? Каково тяжело на пепелище, сам знаю.
Во сне Кузька увидел Вуколочку: грустный и молчит. А вдруг и вправду все сгорело? Или по Кузьке скучает? «Завтра приду», — утешил его Кузька, проснулся и вспомнил, как домовые управляются с болезнями:
— Ой вы, лихорадушка с лихоманушкой, трясовичка с огневичкой! Приходите ко мне в гости. — Домовенок помолчал и добавил: — Вчера! Да не забудьте! Вчера приходите, пожалуйста!
Кузьке сразу стало легче. Лежит себе в коробе, поправляется. Пусть болезни гадают, как это им прийти не завтра, не сегодня, а вчера. Уснет домовенок, а какая-нибудь смелая козявка сядет ему на нос или на брови, навестит больного. И, проснувшись, Кузька встретит се пристальный взгляд.
Но вот проснулся, а вместо козявки на него глядит Медведь. Кузька забился под сухие листья, на самое дно короба. Медведь листья раскопал, Кузьку вынул и вручил ему гостинцы: калину да рябину. Съели ягоды с медом, и домовенок спросил, не покажет ли ему Медведь дорогу домой.
— А это чем не дом? — оглядел Медведь лешачью берлогу.
— Дом — это когда есть печка! — объяснил Кузька.
Уточнив, что такое печка, Медведь сказал, что от нее дому только вред и опасность. Кому холодно, пусть обрастает шерстью. Кузька вспомнил про. пожар, помрачнел. Но тут вошла Лиса:
— Что значит, когда медведь через пень скачет? — дразнила она. — Значит, либо пенек невысок, либо медведь сердит.
Кузька засмеялся, спросил Лису про свой дом. Лиса вместо ответа стала выпытывать: живут ли куры в избе вместе с людьми или где-нибудь отдельно? На Кузькины слова, что в избе хорошо, там горячая каша, пареная репа, топленое молоко, Лиса усмехнулась:
— А у нас, что ли, все холодное? Не вся еда растет, некоторая бегает! Неправ медведь, что корову задрал. Неправа и корова, что в лес зашла. Хи-хи-хи!
Медведь так и покатился по полу со смеху. А Кузька решил больше не говорить им про свою деревеньку: жалко кур и скотину.
— Говоришь, дома тебя ждут, — обрадовался дед Диадох, влезая в берлогу. — А теперь и в лесу друзья завелись.
Когда все ушли, Кузька улегся поудобнее. Разговаривает сам с собой то голосом Афоньки или Адоньки, то басом, как Сюр, то пищит, как Вуколочка, Сам не заметил, как пошел в пляс с друзьями-домовятами. В середину хоровода опустился горшок с горячей кашей. И Кузька проснулся. «Кыш отсюда!» — сказал он нахальным козявкам, они лезли ему прямо в глаза. Но это был солнечный луч. И в нем лихо отплясывала лесная мелюзга, у которой оказались не только лапки и усики, но и крылья.
Кузька весело вылез наружу и чуть было снова не заболел — от страха. Дед Диадох с Лешиком волокли к берлоге корзину, а в ней копошились ящерицы с оторванными хвостами, больные жуки, еще кто-то…
— Кузя поправился! — обрадовался Лешик. — Теперь помогай других лечить!
— Ой, напасти незнакомые, звериные и насекомые! — дрожащим голосом позвал домовенок. — Приходите вчера!
— Вчера они и пришли, — сказал дед Диадох. — Буря напоследок совсем разгулялась! Что ж, полечим по-своему, по-лесному. А семь ветров помирились, улетели каждый в свою сторону. Просил их узнать про твою деревеньку. Какой-нибудь из них принесет весточку с твоей родимой стороны. Будем ждать.

15. Бездомный домовой

Маленький домовенок ждать не умел. Сундучок в руки — и к Могучему дубу. Если уж ноги сами принесли его в лес, то пусть сами и уносят отсюда.
Долго ли бежал, коротко ли, вдруг слышит: собаки лают. Значит, деревня рядом. Кузька, откуда силы взялись, продирается сквозь кусты. Выскочил на поляну, а там дед Диадох с Лешиком деревца пересаживают и поют. Песни у леших без слов, похожи на собачий лай с подвыванием.
— Молодо-зелено! — показал дед Кузьке на тонкие рябинки. — Теснятся, глупые, подрастут — и ветку вытянуть некуда.
Утром Кузька с сундучком — опять из лесу. Но уже не туда, куда ноги несут, а куда глаза глядят. Бежал, бежал, слышит стук топора. «Ну, — думает, — пристроюсь под телегой, люди и не заметят, кого с дровами везут».
А это не топор стучит. Дед с Лешиком сухостой валят.
— Сами не свалим, — объяснил Лешик, — от ветра упадет на кого и придавит.
— Дело не медведь, само в берлогу не уляжется. — Старый леший тюкал ладонью, как топором, по чахлым деревцам. — Вот мы и управляемся, старый да малый. И не в лад, да ладно. И не хитро, да кстати.
На другой день подул ветер, верхушки деревьев кланялись ему вдогонку. «С родной стороны!» — обрадовался Кузька, побежал против ветра. Бежит, бежит, слышит щелканье кнута. Скорей к пастуху со стадом! А это дед Диадох стучит в ладоши. А над ним по веткам мчится стадо, да только беличье, перегоняют его лесовики из ельника в орешник.
— Кузя! — кричит Лешик. — Ветер прилетал, весточки не принес. Нету вон в той стороне твоей деревеньки!
Несколько дней собирал Кузька с белками орехи, лучшие клал в кузовок — гостинец из леса для друзей-домовят. А потом с сундуком да с гостинцем бежал, бежал, а кругом один лес — тоска зеленая. Со злости начал грибы сшибать лаптями. Вдруг слышит:
— Пошел, нашел, потерял! Потерял, нашел, пошел!
Люди ходят, грибы ищут! Надо пойти за ними потихоньку, да еще в корзины грибов подложить незаметно. Глядь, а это и не люди вовсе. Дед Диадох и Лешик собирают под елками какие-то красные ягоды. Съел одну — невкусно.
— Семена ландышей, — сказал старый леший. — Птицы отнесут их в Обгорелый лес. Печален лес без ландышей… Пошел, нашел, потерял!
— Потерял, пошел, нашел! — отозвался Лешик. — Поговорка у нас такая. Повторяй за мной, Кузя!
— Пошел, нашел, потерял! — нехотя подтянул Кузька.
— Потерял, пошел, нашел! — И дед Диадох вручил домовенку сверкающий сундучок — сокровище домовых.
Как это Кузька потерял его в лесу? Лучше самому пропасть, чем вернуться домой без сундучка! Никуда он больше не бегал. Сидит на пне, ждет, не побегут ли от ветра верхи деревьев. Пять ветров прилетали, никаких вестей с родной сторонки, все стороны чужие. И все кругом домовенка — чужое. Цветы не те: горошек мышиный, лен кукушкин, капуста заячья, все не на грядке, а в беспорядке. Сколько ни дергай, ни тебе красной морковки, ни желтой репки. Даже лопухов нет. И птицы не те: никто не кукарекнет, не закудахчет. Гуси и утки только в небе гогочут, пролетая стаями. Чего они в небе не видали? Чириканья много, а воробья ни одного. Мыши и те другие: про кошек слыхом не слыхали, домовых не дразнят Лиса с медведем куда-то пропали, поговорить не с кем.
— Дед, а дед, — говорил Лешик, — этак Кузя у нас зачахнет, на корню высохнет. Давай сведем его домой!
— Беда! — тихо, как сухие листья шуршат, отвечал дед. — Всяк кулик на своем болоте велик. Давно б вывели его из леса, да ведь не знаем, цела его деревенька или нет. Каково ему будет одному на пепелище в чистом поле, да еще зимой? Будем ждать, не тот ветер, так другой принесет весточку.
Чего-чего, а ждать лешие умеют. Дождись-ка, пока из желудя еще один Могучий дуб вырастет. А лешим хоть бы что, ждут себе, поджидают.
— Не умею я ждать, — горевал Кузька. — Мы, домовые, только праздники умеем ждать, тут уж ничего не поделаешь.
— Вот и хорошо, — сказал дед Диадох. — У нас в лесу скоро праздник. Гостем будешь. А зимой такие гости придут, что и хозяевам воли не дадут: мороз-трескун да вьюга-метелица. Ну да темна ночь не навек…

16. Осенний праздник

Маленький домовенок дождался лесного праздника. Ну-ка посмотрим, как пляшут в лесу, что поют, чем угощаются!
— Кто с нами, кто с нами петь и плясать? Кто с нами, кто с нами в игры играть? — завопил домовенок, выскочив из берлоги.
Дед Диадох остановил его: осенний праздник начинается тихо, любуйся красотой, да так, чтоб ни один золотой или красный листик не упал с ветки.
Такого синего неба и летом не увидишь День радовался солнцу, солнце— всякому зверю и птице. Береза Кургузенькая сияла такой красотой, что все деревья кругом восхищенно шелестели. Осина Трясушка в красной одежде была так хороша, что с ее красотой могло поспорить лишь ее отражение в большой луже.
Всяк хотел оставить о себе добрую память на долгую зиму.
Тихо вышли на поляну к Красной сосне лесные звери. Кузька оглянулся, а рядом — лось. И не слышно, как подошел. То ли дело корова или лошадь! То-то было бы треску, мычания, ржания. А вот из кустов вышли тихие, серые, как туман, глаза горят, собаки не собаки, сели на поляне, подняли морды.
— Не бойся! — сказал Лешик. — Сегодня они никого не тронут.
— Волков бояться — в лес не ходить! — произнес Кузька.
— Вот как у вас сказывают! — рассмеялся дед Диадох.
Как же испугался домовенок, когда узнал, что это и вправду волки. Хорошо, что старый леший увел его на другой конец поляны зайцев считать. А Медведя и Лисы что-то не было.
Красивый праздник, да больно тихий. И угощать никого не угощают.
— А потому и праздник, что нет угощения, — сказал дед Диадох. — А то волки зайцами угостятся, куницы — белками, и вместо праздника выйдет одно горе.
Звери подходили, рассаживались на поляне, чего-то ждали. И тут на середину круга вышли дед с внуком. Лешик свистнул, дед хлопнул в ладоши, аукаются, ухают, хохочут. Потом запели без слов — залаяли с подвыванием, а звери им подтягивали. Вдруг старый леший пропал, вместо него среди поляны появился корявый пень, а вместо Лешика — зеленый кустик. Пень превратился в старого серого волка, кустик — в веселого волчонка. Подбежал волчонок к Кузьке, хвать за рубаху. Кузька обмер, а волчонок завизжал и превратился в Лешика. Старый седой волк снова сделался добрым дедом Диадохом. Вот это был праздник!
Вдруг верхушки деревьев зашумели, побежали. Листья заплясали в воздухе. Летят, как изукрашенные грамоты неведомо от кого неведомо кому. Вот зеленый лист с пурпурным узором, вот пурпурный с золотым. Который краше? Оба хороши! Вот на листе жар-птица с жар-птенчиком, вот богатырский конь с огненной гривой.
«И кто так прекрасно разрисовал осенние листья? — думал Кузька. — Летят и летят… А может, который из них видел маленькую деревеньку над небольшой речкой?»
Тут большущий кленовый лист опустился прямо в руки к деду Диадоху. Дед повертел его, ничего не понял. Зато Кузька сразу разглядел на листе свою деревеньку. Каждая избушка не крупнее божьей коровки, дерево ниже травинки, речка тоньше былинки.
— Глядите-поглядите! — кричал домовенок. — Даже трубы на крышах нарисованы. Дым бежит в гости к тучам и облакам. Цела моя деревенька!
Пока разглядывали лист, ахали, радовались, в лесу стало темно, показалась луна — медвежье солнышко. Вдруг листья полетели, будто их метлой метут. Словно летит кто-то, метлою машет, гудит: «Унесу-у-у!» Звери в испуге разбежались. Осенний праздник кончился.
— Теперь знаем, куда идти, — сказал домовенок. — Выспимся, и проводите меня из лесу.
— И верно, — зевнул старый леший. — Утро вечера мудренее, трава соломы зеленее.
Никогда не видел Кузька, чтобы лешие спать ложились. В лесу ночью еще больше жизни, чем днем: звери рыскают, совы кружатся, ночные цветы цветут, светляки и гнилушки светят, много у леших забот. А сейчас домовенок из своего короба слышал, как не спеша укладываются лешие, старый да малый, как желают ему и друг другу приятных снов.
— Нам с вами зима, — зевнул дед Диадох, — одна ночь. Закроешь глаза, наглядишься снов, откроешь — и весна!
Бедный домовенок спросонья не понял, что значат эти слова.

17. Поганки на полянке

Маленький домовенок сидел на пне у лешачьей берлоги и во все горло распевал грустную старинную песню:
Соловей, как тебе не стошнилося
Во сыром бору петь, на ветке сидючи
Да на темный лес глядючи?
Правда, лес уже был куда светлей. Грустно было глядеть на этот растрепанный ветрами, лысый и голый лес. Но грустно и уходить отсюда, расставаться с друзьями. Лешие, оказывается, вовсе не злые, сердятся, только когда лес обижают. Разве деревья и кусты сами убегут от обидчика? Зверям со своего места куда деться? И птицы не улетят, возле гнезд останутся.
Леший в бору что хозяин в дому. Говорят, он нарочно водит прохожих, чтобы заблудились. Да ведь хороший хозяин любит, чтобы гости погостили у него подольше.
А еще грустнее, что лешие спят и спят, даже песня их не разбудила. Терпение у Кузьки кончилось. Влез в берлогу, принялся будить Лешика. Кричал ему прямо в ухо, дергал за хвост. Лешик спал. Тогда Кузька начал его щекотать. Лешик захихикал, открыл глаза:
— Что? Уже весна?
«Вот оно что! — подумал Кузька. — Лешие спят всю зиму. Как медведи, барсуки, ежи, как цветы и травы».
— Проснетесь весной, — плакал Кузька, — а я уж пропал с голоду да с холоду.
— Мы-то смотрим на тебя, вот соня. Каждую ночь спать ложится! Ну, думаем, уж на зиму заляжет так заляжет, — испуганно бормотал Лешик.
Оба принялись будить деда. Будили, будили, тот и не пошевелился, пень пнем.
Вышли наружу, стали разглядывать листок, на котором Кузькина деревня нарисована. Лешик потягивался, зевал, тер глаза. Никак не вспомнит, откуда ветер принес этот листок, в какую сторону им с Кузькой идти. Кузька тоже не запомнил, на деда понадеялся. А старый леший слишком крепко спит, до весны не проснется.
Вам, лешим, хорошо. — горевал домовенок. — Вы живете беспечно, а нам, домовым, без печки не прожить.
— Не плачь! — сообразил Лешик. — Есть в лесу печка. И не одна, а целых две. Во тьме и гнилушка светит! У Бабы Яги в нашем лесу два дома. Один похуже да поближе, другой получше да подальше. Не может она сразу в двух домах жить. Наверно, зимует там, где получше. А ты в другом перезимуешь, пока хозяйки нет. Сундучок у нас оставь. Яга, как сорока, все тащит, что блестит.
В чужом доме зимовать страшно, но интересно. Боялся Кузька леших, а они вон какие. Может, и Яга не хуже. Вдруг у нее и домовые есть? И Кузька побежал следом за Лешиком. Глубокий овраг, упадешь, все косточки пересчитаешь Один склон лесом порос, на другом — кусты и камни. Внизу — мутная речка. Через овраг кривое дерево перекинуто.
Не хотелось Кузьке ступать на этот мостик. Дерево дрожит, ноги дрожат. Сидеть бы посиживать дома, есть кашу с молоком или похлебочку. Оступился Кузька. Летит в реку лапоть с одной ноги, а другой застрял в ветвях кривого дерева, держит своего хозяина. Кузька вцепился в дерево обеими руками, повис над мутной речкой.
— А, вот ты где! Какие качели придумал! И я с тобой! Ух, здорово! — Лешик примостился рядом и давай раскачиваться так, что у Кузьки дух захватило от ужаса. — Ладно. Хорошенького понемножку. Бежим скорее!
— Я не могу бежать! — пискнул Кузька. Лапоть плыл, распустив завязки, как хвост, притормаживая у камней.
— Не можешь без лаптя? Тогда скачи на одной ножке!
Кузька ухватился за лапу друга, не успел оглянуться, как допрыгал до того берега. Лешик побежал спасать лапоть. И вот Кузька — один лапоть сухой, другой мокрый — бежит вверх по каменистому склону.
Совсем темно было бы в здешнем бору, кабы не белые поганки.
— Когда Яга в ступе летит домой, — шепнул Лешик, — то несется над этими поганками, чтоб мимо избы не пролететь.
На поляне, куда выскочили друзья, белым-бело от поганок.
— Ни одной поганки не сбито! — обрадовался Лешик. — Значит, бабушки Яги нету дома.

18. Кузька у Бабы-Яги. Дом для плохого настроения

Посреди поляны переступала с ноги на ногу избушка на курьих ножках, без окон, без трубы. У Кузьки в деревне были похожие избы, только не на курьих ножках. Там топили печки по-черному, дым выпускали через дверь и через узенькие оконца под крышей. У хозяев этаких домов глаза всегда были красные. И у домовых — тоже.
У избы Бабы Яги крыша надвинута чуть не до порога. Перед избой на привязи у собачьей конуры сидел тощий серый Кот. Кот — не собака, гостей пугать — не его забота.
Увидев Кузьку с Лешиком, он удалился в конуру и принялся мыть серой лапой серую мордочку — дело, достойное Кота.
— Избушка, избушка! — позвал Лешик. — Стань к лесу задом, к нам передом!
Избушка стоит как стояла. Вдруг из лесу, из-за оврага, прилетел Дятел (любимая птица деда Диадоха), застучал по крыше. Изба неохотно повернулась грязной трухлявой дверью. Друзья потянули за сучок, который был вместо ручки, вбежали внутрь. Дверь сзади так наподдала Кузьку, что он плюхнулся на пол, но не ушибся. Пол был мягкий от пыли.
— Сей же час подмету! — обрадовался домовенок. — Вот и метла!
— Ох, не мети! Улетишь ты на этой метле неведомо куда. Яга то в ступе летает, то верхом на этой метле! — испугался Лешик.
Ну и дом! Пыль, паутина по всем углам. На печи драные подушки, одеяла — заплатка на заплатке. А мышей видимо-невидимо.
— Вот бы сюда Кота! — сказал домовенок. Мыши запищали, сверкнули глазками. Кузька заглянул в печь — соскучился по жареному и пареному. Оттуда кто-то зашипел па него, вспыхнули два красных глаза. Угольки выпрыгнули из печи, чуть не прожгли Кузьке рубаху.
Чугуны, ухваты, горшки были такие грязные, закопченные, что Кузька понял: искать друзей-домовых в этом доме нечего. Ни один уважающий себя домовой такого безобразия не потерпит.
— Тут мыши вместо домовых, что ли? — сказал Кузька — Беда хозяевам, у кого они домовые. Уж я-то наведу здесь порядок!
— Что ты, Кузя! — испугался Лешик. — Баба Яга тебя за это съест. Тут у нее Дом для плохого настроения. Сердится она, когда нарушают ее порядки или беспорядки.
У-у-у! Лечу-у-у! — послышалось вдруг.
Дом заходил ходуном.
Ухваты упали.
Чугуны брякнули.
Мыши юркнули кто куда. Дверь настежь, и в избу влетела Баба Яга. Ступу к порогу, сама — на печь. Лешик едва успел спрягать Кузьку в большой чугун, накрыл сковородкой и сам уселся сверху.
— Незваные гости глодают кости, — ворчит Яга на Лешика. — А у меня и от гостей одни косточки остаются. Ну, чего пожаловал?
— Здравствуй, бабушка Яга! — поклонился Лешик, не слезая со сковородки.
— Непрошеный гость, а еще кланяется, вежливостью хвалится, — ворчит Баба Яга. — А сам на чугуне расселся. Лавок тебе мало? Еще и сковородку подложил. Для мягкости, что ли?
— Повидаться пришел, — говорит Лешик. — Ты ведь мне бабушка, хотя и троюродная. Летаешь высоко, смотришь далеко. Кругом бывала, много видала.
— Где была, там меня уже нету, — перебила Баба Яга. — Чего видала — не скажу.
— Я только в лесу бывал, деревья видал, — вздохнул Лешик — А не попадалась ли тебе маленькая деревенька над небольшой речкой?
— Смотри, сам не попадись мне на обед или на ужин! — ворчит Яга.
— Меня есть нельзя. За это тебе в лесу житья не будет, дедушка Диадох палкой наподдаст!
— Не бойся, не трону. Проку от тебя, от тощего комара. Не люблю я вас, леших, терплю только. В вашем лесу живу, куда деться?
— А домовых любишь? — спросил Лешик. — Маленьких домовят? Домовые ведь, как и ты, в дому живут.
— Неужто нет? — отвечает Баба Яга. — Еще как люблю! Толстенькие они, мяконькие, как ватрушки.
Кузька в чугуне испуганно потрогал себя и приуныл. Он был довольно упитанный.
— Бабушка Яга! — испугался Лешик. — Домовые — тоже твоя родня. Разве родных можно есть?
— Неужто нет? — говорит Баба Яга. — Поедом едят! Домовые мне кто? Седьмая вода на киселе. С киселем их и едят. — Яга свесилась с печи, в упор глядит на Лешика.
— Погоди-ка. Бегает тут по лесу один лохматенький, на ногах корзинки, на рубахе картинки. Так где он, говоришь?
Тихо стало в доме, только мухи жужжат. И надо же! Одна мышь лучше места не нашла, чем в чугуне, рядом с домовенком. Поначалу сидела смирно. А тут хвостом махнула, пыль подняла, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кузька терпел, терпел да так чихнул, что сковородка слетела с чугуна вместе с Лешиком.
Баба Яга как закричит страшным голосом:
— Кто в чугуне чихает?
И тут громко постучали в стену. Друзья вон из дома, не помнят, как и выскочили. Первый же встречный куст загородил их ветками, прикрыл последними листьями. Баба Яга кричит с порога:
«Улюлю! Догоню! Поймаю!» — принюхивается, озирается. Да разве сыщешь лешего в родном лесу! Одни поганки белеют на полянке да дятел стучит в стену дома.
Кузька одним глазком глянул на Ягу и то испугался. Серый Кот подошел к хозяйке то ли приласкаться, то ли показать, где прячутся непрошеные гости. Яга и на него рявкнула:
— Надоел хуже собаки! Зачем чужих из дому выпускаешь?
Кот угрюмо поплелся к конуре/А Яга уже кричит на Дятла:
— Чего избу долбишь? Кыш отсюда! Не видал, куда побежали?
— К деду Диадоху, на тебя жаловаться! — Дятел перелетел на сосну и застучал еще сильнее.
— Я ж их не съела! Чего попусту жаловаться? Съела бы. тогда и жалуйтесь кому хотите. Да пропади они пропадом! — Яга зевнула во весь огромный рот и ушла в избу. Вскоре по лесу разнесся ее могучий храп.
Лешик с Кузькой направились к мутной лесной речке. Когда они крались мимо конуры, Кот притворился спящим, а сам подумал: «Мышей бы я из дома не выпустил. Эх, переловил бы я их, кабы не цепь».

19. Дом для хорошего настроения

В мутной воде у берега плавало корыто. Обыкновенное деревянное корыто.
— Собственный корабль Бабы Яги! — зевнув, сказал Лешик.
Ну и ну! Летает в ступе и на метле, плавает в корыте. Потому, наверное, и в доме у Яги беспорядок. Кузька пожалел корыто. Дитя в нем не искупают, белье не постирают. Свинья из него не похлебает, телята с ягнятами не попьют. Кот сторожит дом вместо собаки, корыто мокнет в мутной речке да возит на себе Бабу Ягу. Ну и жизнь!
Тут корыто уткнулось в берег, прямо под ноги: садитесь, мол.
— Корабль, а кто не знает, корытом называет! — сказал Лешик. — Плыви куда знаешь!
И вдруг корыто поплыло не вниз, а вверх по мутной речке, против ее течения. Сначала оно двигалось вдоль берега со скоростью коровы, потом еще быстрее. «Как сытый поросенок от лоханки бежит», — подумал Кузька. Лешик на эти чудеса не обратил внимания, он зевал и дремал.
Вдруг зазвенели, забренчали бубенчики. До того весело, что не устоять, не усидеть, не улежать. Корабль Бабы Яги со всего маху причалил к берегу возле моста.
Ну и мост! Перила точеные, доски золоченые, прибиты серебряными гвоздочками, на каждом гвоздочке бубенчик. Дятел (видно, он твердо решил помогать Лешику) уже сидел на перилах, Постучал клювом, бубенчики зазвучали еще приятнее, век бы слушал. Лешик с Кузькой выскочили на бережок, на желтый песок, поблагодарили корыто. И оно весело поплыло само, теперь уже по течению, вниз по речке.
Посреди лужайки дом. Не курная изба, не на курьих ножках. Из трубы завитушками бежит дымок. Чем-то особенным повеяло, необыкновенным. Праздником деревенским, вот чем повеяло!
— Кто с нами, кто с нами петь и плясать? — заголосил Кузька и помчался к дому, да не по простой, а по ковровой дорожке с вытканными на ней розовыми букетами и розовыми бутонами.
— Сразу бы нам сюда! — сказал Лешик. — Такой дом и в зимней спячке не приснится. Это у Бабы Яги Дом для хорошего настроения. Здесь она всегда добрая.
Еще бы не быть доброй в этаком доме! Крыша из коврижек и коржиков, ставни вафельные, окна леденцовые, вместо порога пирог.
— А вдруг вернется Яга, увидит меня и съест до крошечки? — Кузька вспомнил, до чего страшна была Баба Яга.
— Нет, — сказал Лешик. — В этом доме она никого не трогает. А в тот дом не ходи. Зовет, просит, все равно не ходи, там она кого хочешь съест от злости.
Скрипнула дверь. Кузька испуганно поглядел на крыльцо. И увидел толстого пушистого Кота. Сидит и умывает лапкой чистенькую мордочку.
— Гостей намывает! Кого бы это? Батюшки-светы, он нас намыл! Мы — гости! — сообразил Кузька — и в дом. Лешик следом за ним.
А в доме будто ждут гостей, званых, незваных, прошеных, непрошеных. На столе узорная скатерть, кувшины, корчаги, кринки, миски, плошки, чашки, блюда, самовар на подносе.
— Хороший тут домовой хозяйничает, да небось не один! — обрадовался Кузька. — Эй, хозяева дорогие! Где вы? Я пришел!
Домовые не откликнулись. Друзья облазали в доме все углы, все закоулки. Под печью и за печью домовых не нашлось. Не было их ни под кроватью, ни за кроватью. Ну и кровать! Перина чуть не до потолка, подушек без счета, одеяла стеганые, атласные.
Не нашлось домовых ни на чердаке, ни в чуланах, ни в каморках, ни в кладовых, ни в подвалах. Никто не отзывался на самые ласковые приветы и просьбы. Под потолком на серебряном крюке качалась позолоченная люлька. Заглянули и в нее. Может, баюкается в ней какой-нибудь домовенок-несмышленыш. Нет, одна погремушка среди шелковых пеленок.
Вдруг Кузька увидел, что из самовара идет пар, а из печи сами прыгают на стол пышки, ватрушки, лепешки, блины, оладушки. В кувшинах, в кринках оказались молоко, мед, сметана, варенья, соленья, кислый квас.
Блюда с пирогами сами двигались к домовенку. Лепешки сами окунались в сметану. Блины сами обмакивались в мед и масло. Щи прямо из печи, из большого чугуна — наваристые, вкусные. Кузька и не заметил, как съел одну миску, другую, потом полную чашку лапши и закусил кашей с топленым молоком. Напился квасу, брусничной воды, грушевого взвару, отер губы и навострил уши.
В лесу кто-то выл. Или пел, не поймешь. Вой приближался. «Я — несчастненькая!» — вопил кто-то совсем неподалеку. Уже стало понятно, что это слова песни. Песня была жалостная:
Уж я босая, простоволосая, Одежонка моя поистерлася…
Кузька на всякий случай залез под стол, Лешик — тоже.
— Это гость какой несчастненький жалует, — рассуждал домовенок, поудобнее устраиваясь на перекладине под столом.
Ох, прохудилася, изодралася, Вся клочками пошла, да их, лохмотьями.
Хриплый бас раздавался уже под самыми окнами. Даже стекла, то есть леденцы, дребезжали, Кузька встревожился:
— Во голосит! Это не Баба Яга, а пьяница-мужик, не иначе.
Он терпеть не мог пьяных. Их Чумичка любит, двоюродный брат. Увидит, вот потеха! Сзади пнет, сбоку толкнет, с другого пихнет, пьяница — в лужу или еще в какую грязь. Лежит и мычит или хрюкает. А Чумичка за нос его теребит и хохочет. Оттого у них носы красные. Это все Чумичка!
Хриплый бас за стеной смолк. Кто-то шарил на крыльце. Кузька не находил себе места под столом от беспокойства:
— Ты уверен, что нас тут, в общем, не тронут?
— Уверен, уверен. — зевнув, ответил Лешик. — И дедушка Диадох уверен тоже. Он всегда говорит, в этом доме и тронуть не тронут и добра не видать.
— Как — не видать? — Кузька высунулся из-под стола. — Вон сколько добра на столе и в печи!
Тут дверь отворилась и в доме очутился… не поймешь кто. Голосищем мужик, а на голове кокошник золотом горит, самоцветными камнями переливается. На ногах сапожки — зеленые, сафьяновые, с красными каблуками, такими высокими — воробей вкруг каждого облетит. Сарафан алый, как утренняя заря. Кайма на подоле как вечерняя заря. По сарафану в два ряда серебряные пуговки. А из-под кокошника прямо на Кузьку, глаза в глаза, глядит Баба Яга.
— Ой, батюшки! — охнул — и назад под стол, поглубже.
А Яга подняла скатерть, опустилась на колени, заглядывает под стол и руки протягивает.
— Это кто ж ко мне пришел? — медовым голосом пропела она, — Гостеньки разлюбезные пожаловали погостить-навестить! Красавцы писаные, драгоцунчики мои! И куда ж мне вас, гостенечки, поместить-посадить? И чем же вас, гостюшечки, угостить-усладить?
— Что это она? — шепнул Кузька, тихонько толкая друга. — Или, может, это совсем другая Яга?
— Ой, что ты! В лесу Яга одна! В том доме такая, в этом этакая, — ответил Лешик и поклонился: — Здравствуй, бабушка Яга!
— Здравствуй, здравствуй, внучек мой бесценный! Яхонт мой! Изумрудик мой зелененький! Родственничек мой золотой, бриллиантовый! И ведь не один ко мне пришел. Дружочка привел задушевного. Такой славный дружочек, красивенький, ну прямо малина, сладка ягода. Ах ты. ватрушечка моя мяконькая, кренделечек сахарный, утютюшечка драгоценненький.
— Слышишь? — опять забеспокоился Кузька. — Ватрушкой называет, кренделем…
Но Баба Яга усадила их на самую удобную скамью, подложила самые мягкие подушки, достала из печи все самое вкусное, принялась угощать.
Кузька растерялся от этакой любезности, вежливо кланялся:
— Благодарствуйте, бабушка! Мы уже поели-попили, чего и вам желаем!
Но Яга суетилась вокруг гостей, уговаривала, упрашивала отведать того, попробовать этого, подсовывала самые лакомые кусочки.
— Она что? Всегда здесь этакая? — шепотом спрашивал Кузька, жуя медовый пряник с начинкой и держа в одной руке сусальную пряничную рыбку, а в другой — сахарного всадника на сахарном коне.
Баба Яга между тем хлопотала у кровати: взбивала перины, стелила шелковые простыни, бархатные одеяла. Толстый пушистый Кот помогал ей, а когда постель была готова, улегся на пуховую подушку. Яга ласково погрозила ему пальцем и перенесла с подушкой па печь.

20. Зима за день покажется

Приснилось Кузьке, будто они с Афонькой и Адонькой играют, и вдруг Сюр с Вуколочкой тащат блин. Проснулся, так и есть — блинами пахнет. Стол от угощения ломится. Тут дверь при открылась, в горницу, как зеленый лист, влетел Лешик. Кузька кубарем с кровати, как со снежной горы съехал. Друзья выбежали из дому, побегали, попрыгали по мосту. Колокольчики весело звенели.
— Вьюга, метель, мороз, а мне хоть бы что! — Кузька подпрыгивал, как молодой козел. — Зима за день покажется в таком доме. Эко обилие-изобилие! Хоть зиму зимовать, хоть век вековать! Вот где насладиться да повеселиться, в тепле да в холе при этакой доле! Ах вы, люшеньки-люлюшеньки мои! Эх, сюда бы Афоньку, Адоньку, Вуколочку! Всех накормлю, спать уложу. Лежи на печи, ешь калачи, всего и забот!
Лешик слушал и удивлялся, почему дед Диадох не любит этот дом.
— Ясно! — рассуждал Кузька, грызя леденец — Пироги дед не ест, щи да кашу не жалует, блинами не кормится, даже ватрушки ему не по вкусу. Чего ему этот дом любить?
— Нет, — задумался Лешик. — Он не для себя не любит. Он и для тех не любит, кому и пироги по вкусу и таврушки…
— Что? Что по вкусу? — Кузька так и покатился со смеху.
— Ты давеча нахваливал. Врушки, что ли, называются?
— Ой, батюшки-уморушки! Ва-труш-ки!
— Я и говорю, — продолжал Лешик. — Дед не любит, когда тут живет кто-нибудь, кроме хозяйки. Плохие предания об этом доме.
— Предания и у нас рассказывают. Всякие: и веселые, и страшные.
— Про этот дом предания невеселые. Но Яга тут никого не ест, даже не пробует, — сказал Лешик. — Зимуй себе на здоровье, не бойся Дятел тебя посторожит. А в тот дом, я уж тебе говорил, не ходи!
— Вот еще! — засмеялся Кузька. — Это Белебеня куда зовут, туда и бежит.
Тут на крыльцо пряничного дома выскочила Баба Яга:
— Куда, чадушки драгоценные? Не ходите в лес, волки скушают!
— Мы гуляем, бабушка!
— Ах, гули-гулюшечки мои. Гуляют гуленчики-разгулянчики!
Баба Яга прыгнула с крыльца, цап Кузьку за руку, Лешика за лапу:
— Ладушки! Ладушки! Где были? У бабушки! Хороводик будем водить! Каравай, каравай, кого хочешь выбирай!
— Что ты, бабушка Яга! — смеется Кузька. — Это для маленьких игра, а мы уже большие. Баба Яга позвала домовенка завтракать, подождала, когда он скроется в доме, и потихоньку сказала Лешику:
— Кланяйся от меня много-много раз дедуленьке Диадоху, если он еще не почивает. И вот еще что. Только Кузеньке об этом пока ни гугу. Принеси-ка ты сюда его забавочку-потешечку — сундучок. То-то он обрадуется!
Потолковали — и в дом. А в доме люлька порхала под потолком, как ласточка. Из люльки высовывался Кузька, в одной руке пирог, в другой — ватрушка.
— Смотри, бабушка Яга, как я высоко! Да не бойся, не упаду!
Затащил к себе Лешика, и пошла потеха: вверх-вниз, в ушах свистит, в глазах мелькает. А Баба Яга стоит внизу и боится:
— Чадушки драгоценные! Красавчики писаные! А как упадете, убьетесь, ручки-ножки поломаете?
— Что ты, бабушка Яга! — успокаивал ее Кузька. — Младенцы не выпадают. Неужто мы упадем? Шла бы по хозяйству. Или делать тебе нечего? Та изба небось по сю пору не метена.
Качались-качались, пока Лешик не уснул в люльке. Проснулся он оттого, что в мордочку ему сунулся мокрый серый комок. Лешик отпихнул его — опять липнет.
— Опять он тут! — ахнул Кузька. — Я ж его выбросил!
И сердито объяснил, что Яга, наверное, считает его грудным младенцем. Соску ему приготовила — тюрю. Нажевала пирог, увернула в тряпочку и пичкает: открой, мол, ротик, лапушка. Домовенок при одном упоминании о таком позоре плюнул, вытер губы и совсем расстроился. Лешик тоже плюнул и вытер губы.
Вылезли из люльки — и на крыльцо. А на ступеньке мокрый тряпичный комочек! Кузька наподдал его лаптем:
— Ну, чего привязался? И все эта жеваная тюря попадается, все попадается. Выкину, выброшу — опять тут.
Кузька пошел проводить Лешика. Прямо на ковре, на розовом букете, опять мокрый узелочек.
Тьфу! По пятам гоняется! — Кузька что есть сил пнул узелок лаптем.
Взошли на мост, а тюря лежит-полеживает на золоченых досках. Лешик рассердился, столкнул ее в воду: ешьте, рыбы! Те, конечно, обрадовались. Им, рыбам, чем мягче, тем лучше. Да и откуда они знают, что это жвачка Бабы Яги. Небось кто такая Баба Яга, и то не знают. Съели тюрю и уплыли. А тряпку рак утащил в свою нору.
Золоченый мост давно позади, а Кузька все провожает. Лешик проводил его назад, чтобы не заблудился Потом Кузька проводил Лешика, потом Лешик Кузьку. В лесу летали снежинки. У Лешика слипались глаза. Наконец он нехотя сошел с моста, долго махал лапкой на опушке, потом исчез, пропал в лесу. Только голос, как смешное эхо, долетал из чащи: «Кузя! Не бойся!»
Но вот и голос утих. Будто никогда и не было маленького зеленого лешонка. Так, предание. То ли был, то ли нет.
Долго стоял Кузька на мостике. Дом у Яги богатый, но один на поляне. Ни других домов, ни плетней, ни огородов. Мутная река вокруг лужайки и лес, черный, голый. Вдруг домовенку почудилось, что черные деревья крадутся к мосту, хотят Кузьку схватить. Он — стрелой к дому. И там Баба Яга встретила его с распростертыми объятиями.
Лешик вернулся в берлогу, печально поглядел на короб с сухими листьями, где когда-то спал Кузька. А может, никогда и не было толстого лохматого домовенка. Так, предание… Под листьями что-то блеснуло. Кузькин сундучок! Какая в нем тайна? Лешие не успели узнать? И Яга не узнает. Хитрая, тайком от Кузьки попросила. Лешик запрятал сундучок получше и уснул до весны.
Тут в берлогу тихо вошла Лиса. Увидела два вороха сухих листьев: большой да маленький. Лиса давно нашла Кузькину деревню. Это все куры виноваты, из-за них задержалась. Убедившись, что Кузьки нет, Лиса так же тихо ушла.
А Медведь тоже искал дом, да забыл, какой, зачем и для кого. Нашел на краю леса замечательную берлогу, улегся в нее и уснул на всю зиму.

21. Бездельный домовой

Маленький домовенок проснулся, протер глаза. Ни Бабы Яги, ни толстого Кота не видать. Зевнул, потянулся, вылез из-под одеяла, сел за стол завтракать.
Чугуны в печи булькают. Сковороды шипят. Огонь трещит. Возле печи топор прыгает, рубит дрова. Поленья — раз-раз! — одно за другим скачут в печь.
«Вот недотепы! — думает Кузька. — Ежели научились прыгать, упрыгали бы куда подальше подобру-поздорову. А то на тебе — прямиком в огонь. Лучшего места не нашли. Да что с них взять? Нет у них своей воли. Чурка, она чурка и есть». Наелся, вылез из-за стола, думает, чем бы заняться.
Тут что-то накинулось на домовенка, елозит по лицу. Он испугался, отмахивается, отпихивается. А это — полотенце. Утерло ему нос и улетело на вешалку. А по полу-то, по полу веник бегает, по углам похаживает, лавки обмахивает, сор выметает. А мусор-то, мусор — этакий прыткий, сам перед веником скачет. Потеха!
Допрыгали так до двери. Впереди мусор, за ним веник, следом Кузька скачет и хохочет. Дверь сама настежь. Сор-мусор улетел по ветру, веник на место убежал, Кузька остался на крыльце.
В лесу, наверное, уже зима. А на круглой поляне перед домом Бабы Яги бабье лето. Трава зеленеет. Цветочки цветут. Даже бабочки летают. В траве какой-то зверь резвится, за ними гоняется. Что за зверь такой? Не съест ли?
Кузька — в дом. Поглядывает в окно. Думал-думал, не помнит, сколько пирогов съел для подкрепления ума, и ведь догадался: толстый Кот резвится на поляне, кто же еще! Играть — так вместе! И бегом на поляну.
Кот носится как угорелый, на Кузьку никакого внимания. Поймает бабочку, крылышки оторвет — и за следующей. Выбирает, какая покрасивей.
— Или ты с ума спятил? — грозно закричал домовенок. — Тебе бы так пооторвать уши! Безобразник этакий!
Кот молча помыл лапкой лапку и скрылся в доме. Кузьке тошно было и глядеть на Кота. Ушел подальше от дома, к речке, побрел по желтому песочку. Волны крались за ним, слизывали следы. Вода в речке мутная, не поймешь, то ли глубоко, то ли воробью по колено. Ни птиц, ни зверей, никого. Хоть бы лягушка проскакала, укусил бы комар или муха. Осень, что ли, всех припрятала или всегда здесь эдак? Кузькину тень и ту будто смыла мутная вода. Солнышко светит сквозь какую-то мглу.
Желтый песочек кончился. За ним — осока, болотце, черный дремучий лес. Из лесу донесся тягучий вой. Ближе, еще ближе: песня разбойничья! Это Баба Яга плывет в свой Дом для хорошего настроения.
Кузька спрятался в траву. Что, если настроение у Яги не успеет исправиться? Но чем ближе песня, тем веселее. А когда из-за поворота, из лесной чащобы по речной излучине вылетело корыто, песня уже была хоть куда. Прибрежное эхо подхватило ее. Развеселые «Эх!» да «Ух!» заухали, загудели над круглой поляной. Корыто причалило у моста. Серебряные колокольцы звякнули, золоченые доски брякнули. Баба Яга прыгнула на берег. Дятел уже сидел на золоченых перилах.
— Ах ты, пташечка-стукашечка моя! — пропела Баба Яга. — Все-то он тукает, стукает, головушку мозолит! Все б ему тук-тук да стук-стук! Ах ты, молоточек мой алмазный, кияшечка ты моя!
Осмелевший Кузька вылез из травы:
— Бабушка Яга, здравствуй! А зачем Кот бабочек ловит?
— Ах ты, чадушко мое бриллиантовое! Все-то ему знатеньки надобно, такой разумник! Крылышки оторвет — подушечку набьет, а скучно станет — скушает Это котик с жиру бесится, деточка, — ласково объяснила Баба Яга. — Ну, пойдем чай пить. Самоварчик у нас новехонький, ложечки серебряные, прянички сахарные.
— Иди, бабушка Яга, пей! Ты с дороги, — вежливо ответил Кузька, в дом идти ему не хотелось.
— Дятел! — позвал он, когда Яга ушла в дом. — Давай играть в прятки, в салочки, во что хочешь.
Дятел глянул свысока и продолжал долбить дерево. Кузька вздохнул, пошел пить чай.

22. Зимой у Бабы-Яги

Жил маленький домовенок у Бабы Яги всю зиму. Непогода, вихри, стужа, сам Дед Мороз стороной обходили круглую поляну. Не хотели, наверно, связываться с Ягой. Кузька все ждал: вот-вот загудит в трубе злая тетка Вьюга, свирепый дядька Буран распахнет дверь, швырнет в избу пригоршню снега, Дед Мороз застучит, заскребется в избу ледяными пальцами.
Но Вьюга ни разу не свистнула в трубу. Буран не подлетел к крыльцу. Метель с дочкой Метелицей гуляли на других полянах. Дед Мороз не дышал на окна, они так и остались прозрачными.
Кузька смотрел, как летит белый снег, покрывает, будто периной, зеленую траву, розовые букеты и бутоны на ковре. Когда Яги не было дома или она спала на печи, выскакивал на поляну, ловил снежинки, любовался самыми прекрасными, лепил снежки и кидал ими в толстого Кота. Но не попал ни разу.
Кот лениво протягивал лапу и на лету ловко хватал снежок, будто белую мышку. Кузька даже бабу вылепил, совсем не похожую на Бабу Ягу. У крыльца сделал горку, катался сколько хотел и сосал разноцветные сосульки, слаще которых ничего не могло быть.
Чуть Яга увидит Кузьку за окном, сразу закричит:
— Ах, дитятко озябнет, замерзнет, простудится, ознобит ручки-ножки, щечки-ушки, отморозит носик! — и тащит его в дом, отогревает на печи, отпаивает горяченьким.
Поначалу Кузька удирал, спорил:
— Что ты, бабушка Яга! Это ты — не молоденькая, тебе и прохладно. А мне в самый раз!
Но зима долгая. Кузька понемножку научился бояться даже слабого ветерка, легкого морозца. Сидел на теплой печи или за столом, за расписной скатертью. А Баба Яга готовила ему яства одно другого слаще.
Вот только скука, делать Кузьке нечего. Зимой в избах полно народу. А в закутках и под печкой видимо-невидимо домовых. Дети играют с ягнятами и поросятами, спрятанными в избу от мороза, а домовята — с мышами. Женщины поют за прялками, хлопочут у печей. Старики на печи сказки рассказывают. Вот бы всех сюда, в пряничный дом! Вот бы все обрадовались! И делать-то тут никому ничего не надо, все готовенькое.
Да вот то-то и оно, что не надо. Бездельный домовой — разве домовой? Но Баба Яга объяснила, что ежели печка печет, варит, парит и жарит, то кому-то кушать все это надобно, чтобы добру не пропадать, печь не обижать, и, значит, дел у Кузьки по горло. Вот он и занялся делом — ел до отвала.
Очень скучал домовенок по друзьям, по Афоньше, Адоньке, Сюру, Вуколочке… Хоть бы во сне чаще снились, что ли. Но Яга, что ни день, а особенно длинными зимними вечерами, шептала-нашептывала, плела сплетни, будто черную паутину. Плохие, мол, у Кузеньки дружки, позабыли его, позабросили. Искать его не ищут, спрашивать о нем не спрашивают, никому-то он не нужен: как счастье, то вместе, а как беда — врозь.
Ругала она и новых Кузькиных друзей, леших. Спят в берлоге, как собаки на сене. Кузенькино сокровище присвоили. Зимой волшебный сундук им вовсе ни к чему, а отдать не отдали, себе припрятали чужое добро.
Кузька слушал, слушал да от нечего делать и поверил. И как не поверить? Он ведь всего-навсего маленький глупый домовенок, шесть веков ему, седьмой пошел. А Бабе Яге столько веков, что и сама не помнит, со счету сбилась. И все годы злом жила, неправдой. И умна, да неразумна. Все б ей хитрить, обманывать. А неправдой далеко уйдешь, да назад не воротишься и друзей потеряешь.
Сидит Кузька за полным столом. Бабу Ягу слушает, себя жалеет, друзей поругивает.

23. Бабёныш-Ягёныш

В ту зиму Лешику и деду Диадоху снились неспокойные сны. Старый леший всю зиму видел во сне топор. А его внуку снились серые избушки на курьих ножках, гонявшиеся за ним по всему лесу. Одна все-таки сцапала его огромными птичьими лапами и сказала: «А не пора ли вставать?»
Лешик поскорее вылез из короба. Дед Диадох еще крепко спал.
Была ранняя весна. Остатки снега белели на черной земле. Лешонок выбрался из берлоги, отряхнулся от приставших к нему в коробе сухих листьев — и бегом к другу.
«Ох, цел ли, жив ли? Этакий маленький породистый домовеночек, ему б расти-цвести!» — думал Лешик, мчавшийся по весенним ручьям и лужам, мокрый, как лягушонок.
Пряничный дом сиял на поляне, как весенний цветок. Лешик скорее заглянул в окно и глазам своим не поверил, ни левому, ни правому. В кровати, укрытый всеми одеялами, на всех перинах и подушках спал Кузька. В ногах у него дремал Кот. А у кровати, на полу, — половиком укрывшись, Кузькины лапти под головой — храпела Яга.
Лешик сел на крыльцо. Солнце глядело на него теплым взором. Лешонок обсох. Его зеленая шкурка снова стала пушистой. А он все сидел и думал. Может, все-таки и у домовых бывает зимняя спячка? Но, услышав голоса в доме, заглянул в дверь. Кузька сидел за столом и распоряжался:
— Не так, Баба Яга, и не эдак! Я что сказал? Хочу пирогов с творогом! А ты ватрушек напекла. У пирога творог где? Внутри. А у ватрушек? Сверху. Ешь теперь сама!
— Дитятко милое! Пирогов-то я с морковкой тебе напекла. А ватрушечки румяненькие, душистенькие, сами в рот просятся.
— В твой рот просятся, ты и ешь, — грубо отвечал Кузька. — Одно дитятко, и того накормить толком не можешь. Эх ты, Баба Яга — костяная нога!
— Чадушко мое бриллиантовое! Покушай, сделай милость! — уговаривала Яга, поливая медом гору ватрушек. — Горяченькие, свеженькие, с пылу с жару.
— Не хочу и не буду! — пробурчал Кузька. — Вот помру у тебя с голоду, тогда узнаешь.
— Ой-ой, голубчик мой золотенький! Прости меня, глупую бабу, не угодила! Может, петушка хочешь леденцового, на палочке?
— Петушка хочу! — смилостивился Кузька. Баба Яга побежала из избы и так торопилась, что не заметила Лешика, прищемила его дверью и полезла на крышу снимать леденцового петуха (он был вместо флюгера). Лешик пискнул, угодив промеж косяка и двери, но Кузька не заметил друга. А с крыши слышалось:
— Иду-иду, мой золотенький! Несу-несу тебе петушка, мой цыпленочек!
Кузька сидел напротив Кота и был гораздо толще его. Макал оладушки в сметану, запивал киселем, заедал кулебякой.
— Я сварю-напеку такого-эдакого, чего никто не видал и не едал. А видели бы, иззавидовались.
Кот ел пышки с начинкой. Они с Кузькой ухватились за одну особенно пышную пышку, молча потянули каждый к себе. Кузька хотел стукнуть Кота, но увидел Лешика, бросил пышку, заерзал на лавке:
— Садись, гостем будешь.
— Здравствуй, здравствуй, изумрудик мой зелененький! Каково спал-почивал? Что так рано встал? Дедуленька небось разбудил, послал внука к старой бабуленьке. Не ждали мы тебя в такую рань, — пропела Баба Яга, внимательно разглядывая лешонка.
— Дедушка еще спит. Я сам прибежал, — рассеянно ответил лешонок, узнавая и не узнавая друга.
Кузька стал похож на гриб-дождевик, «волчий табак», а ручки-ножки как у жука. Лешик говорит, а Кузька позевывает или — хлюп-хлюп — тянет чай из блюдца. Вдруг он оживился, поругал Бабу Ягу: что, мол, за безобразие, неужто ничего повкуснее нельзя придумать, смотреть на еду противно. Проворчал и на Кота: разлегся, такой-сякой, чуть не пол-лавки занял. Потом Кузька задремал и храпел во сне совсем как Баба Яга.
Проснулся, на друга и не глядит. Только Кот глянул на лешонка и зевнул, широко раскрыв розовый рот. А Кузька валяется на полу посредине избы, машет руками-ногами и привередничает:
— Не хочу! Не буду!
Баба Яга бегает вокруг, уговаривает:
— Кушай, поправляйся! Этого попробуй, пока не остыло. Того отведай, пока не растаяло.
Уложила домовенка в люльку, баюкает. Кузька сосет тюрю. Может, это и не Кузька вовсе?
Может, Яга его подменила? Съела настоящего в другом доме или спрятала, а это какой-нибудь Бабеныш-Ягеныш балуется. И думать не думает, и говорить ему лень, и слушать. А ну-ка, слыхал ли он что-нибудь про Афоньку, Адоньку, Вуколочку? Заговорил про них Лешик, и оживился Кузька, голову из люльки высунул.
— Это еще что за Афоньки-Адоньки? — вмешалась Баба Яга — Небось слаще морковки ничего не ели, ни ума у них, ни разума. Не нужны они нам, чучела такие-сякие!
— Хи-хи-хи! Чучелы! — пропищал Кузька, и Лешику стало страшно.
— А где ж волшебный сундучок, Кузенькина радость? — пропела Баба Яга, покачивая люльку. — Или вы с дедом Диадохом забрали себе чужое имущество? Я уж и то подумала: слетаю, мол, сама принесу. Нельзя грабить деточек, нельзя!
Кузька в люльке с тюрей во рту промямлил:
— Отдавай мой сундук сей же час, чучело зеленое! Ты — вор, и твой дед — разбойник! — И Кузька заснул.
Тюря упала на пол. Яга кинула ее в печь, в огонь, поглядела на Лешика:
— Сам сбегаешь за сундучком или мне, старой, свои косточки тревожить?

24. Сундучок

Маленький лесовичок печально поплелся в берлогу. Хорошо бы, дедушка Диадох проснулся.
По дороге Лешик попрощался с последним снегом, поздоровался с первой травой, с Кузькиным любимым пнем, с Красной сосной. Дед Диадох спит, как и спал. Лешие чем старше, тем медленнее пробуждаются от зимней спячки, и, пока не придет пора, буди не буди, не проснутся.
Из-под вороха сухих листьев Лешик достал Кузькин сундучок, он заблестел в темноте не хуже, чем гнилушка или светляк. А когда вынес его из берлоги, то на сундучке так и засверкали прекрасные цветы и звезды. Лешик нес его и любовался. «Как же это Кузя хочет отдать такую красоту нечувственнице, ненавистнице?» — думал Лешик, осторожно обходя лужи по пути к Бабе Яге.
— Охо-хо-хо! — вздохнул он у Мутной речки.
«Охо-хо-о-о-о!» — отозвалось эхо, да так громко, угрожающе, будто не лешонок охнул, а медведь взревел или матерый волк завыл.
Лешик испуганно вскрикнул, и опять будто стая взбесившихся волков завыла в чаще, филины проснулись в дуплах, заухали, зарыдали.
Это было Злое эхо. Даже дед Диадох не знал, где оно живет, боялся его встретить. Только могучий Леший, отец лешонка, мог бы прогнать или утихомирить Злое эхо, но он сейчас далеко, в Обгорелом лесу. Наверное, Злое эхо неизвестно откуда позвала Баба Яга, чтоб не убежал бедный Кузенька. Лешик ступил на мост. Доски брякнули, колокольцы звякнули. Громом и гулом отозвалось Злое эхо и пошло перекатываться, грохотать, греметь и выть.
На крыльцо пряничного дома выскочила Баба Яга:
— Изумрудик мой пожаловал, сундучок принес! Вижу-вижу. Давай его сюда! Поглядим-посмотрим, что за чудо невиданное, что в нем такого особенного, в этом сундуке. Дом у меня — полная чаша, а все чего-то не хватает. Уж и то придумаю, и это, а все чего-то нету.
Хотела взять сундучок. Но Лешик проскочил в дом, из рук в руки передал сундук хозяину. Кузька даже не обрадовался. Глядит тупо, будто полено держит или чурку. Толстый Кот и то внимательнее посмотрел. Баба Яга выхватила у Кузьки сундук. А домовенок и бровью не повел.
Разглядывает Яга сундучок, вертит так и эдак:
— Вот мы и у праздничка! Пусть теперь нам все завидуют. У нас волшебный сундук! Станут просить-молить, не всякому покажем, а тому, кто ниже всех поклонится, да и то подумаем.
Видит Лешик: поблек сундук в руках у Бабы Яги. Так, невесть что, невзрачная деревяшка. Яга теребит замок, колупает уголки:
— Слыхать о нем слыхала. В глаза первый раз вижу. Говорят, он радость приносит. Нам радость, другим — горе. У нас прибавилось, у других убавилось. А какая от него радость, чадушко мое сахарное?
Кузька в ответ только зевнул. Баба Яга трясет сундук возле уха, разглядывает, нюхает даже:
— Чего с ним делать, дружочек мой любезный? Кому знать, как не тебе. Давно слыхала, что хранится он в маленькой деревеньке у небольшой речки, в твоей избе. Сама видела, бежал ты как угорелый, а сундук, будто огонь, сверкает. И не так далеко та деревенька: вверх по Мутной речке, потом по Быстрой речке, полдня пути… Может, ты обманул меня, изумрудик зеленый, — наклонилась Яга к Лешику, — простую деревяшку подсунул?
Так вот откуда прибежал Кузька! Вот куда его надо поскорее вернуть с сундучком вместе! А Кузька то ли дремлет, то ли спит, то ли так сидит.
— Какая от него радость, скажи своей бабушке! Вот чадушко неблагодарное! Кормишь, поишь и словечка не дождешься!
Билась Баба Яга, упрашивала. Молчит Кузька.
— И чего нахваливали и домовые, и русалки, у всех этот сундук с языка не шел, — ворчит Баба Яга. — Вон у меня сундуки богатые — полны добром, златом-серебром. А этот? Думали, ждали от него радости. Где она? А нет радости, есть горе. Это что же? Сундук нам горе принес? Не надо нам здесь, в этом доме, ни горя, ни беды.
Схватила нож, открывает сундук — нож сломался. Стукнула сундук кочергой — кочерга погнулась. Ударила ухватом — ухват переломился. Рассердилась, хвать сундуком об стол — столешница пополам, сундук целехонек. Как треснет по нему костяным кулаком, у самой искры из глаз, а сундук невредим.
— Нам не владеть, так не владей никто! — Размахнулась и швырнула сундук в печь. — Не мне, так никому!
Но в печи сразу огонь погас, угли потухли, зола остыла. Сундучок опять целехонек.
Ахнула Яга, схватила сундучок и к двери:
— В этой печи не сгорел, в том доме вспыхнешь!
Кузька хвать Ягу за сарафан, расписную кайму оторвал:
— Отдавай мой сундук, Баба Яга — костяная нога! Не умеешь с ним обращаться — и не трогай!
— А ты умеешь с ним обращаться, дитятко мое сладенькое? — Баба Яга оставила сундучок у печи, кинулась к домовенку. — Ежели твой дед Папила в огонь за ним кинулся, значит, и впрямь в этом сундуке какая-то радость. Что за радость, скажи?
Кузька опять молчит.
— Ну, — кричит Баба Яга, — унесу вас всех в ту избу! И с сундуком вместе! Там у меня заговорите! — Хватает домовенка, а он тяжелый, не поднять, руками отпихивается, ногами отбрыкивается.
— Тебе надо, — кричит Кузька, — ты и ступай куда хочешь! Там грязно, от пыли не продохнешь.
— А ежели вымету, вычищу, пойдешь со мной, деточка? — спрашивает Яга сладким голосом. — Это уже другой дом будет, чистенький, добренький.
— Пойду, — отвечает Кузька. — Лети, что ли, скорее. Мне тут надоело.
Баба Яга верхом на метлу — и была такова. Только Злое эхо вслед прогудело: «У-у-у-у!»

25. Побег

Маленький лешонок торопится. Надо бежать! А Кузька сидит за столом, ест ватрушки. Лешик и так и сяк старается увести друга. Нет, сидит сиднем.
— В гостях хорошо, а дома лучше. Гость гости, а погостил, прости! — вдруг сказала печка. Кузька от удивления ватрушкой подавился.
— Пора и честь знать, — говорит печка. Лешик — к печке, схватил сундучок, а сундучок опять сверкает цветами и звездами. Лешик не стал разбирать, кто говорит такие слова, протягивает сундучок домовенку:
— На!
— Дай! Дай! — Кузька тянется к сундучку, а встать лень.
Чудеса! Кочерга шагнула от печи, толкает домовенка к выходу, ухваты подпихивают. Веник выскочил из угла, подхлестывает сзади. Кузька спасается от веника, кое-как перевалил через порог.
Дом сам выпроводил домовенка, пожалел его. Куда бежать? Злое эхо и мост и корыто охраняет. Один путь — через черное болото. Лешик про это болото слыхать слыхал, а бывать в нем не бывал. Там жили болотные кикиморы, глупые, бестолковые. Дед Диадох про них говорил: свяжись с дураками, сам дураком станешь.
Лешик пятится к болоту, манит сундучком Кузьку:
— На! На!
Домовенок путается в лаптях, ножки подгибаются:
— Дай! Дай!
Ползет, как улиточка.
Кое-как доползли до леса. Хоть болотный, а все-таки лес. Чахлый, дряблый, дряхлый. Все деревья врозь, будто в ссоре, и все кривули. Только елки выстроились в ряд, высокие, прямые, как сторожа при болоте. Деревья обрадовались Лешику, елки лапами замахали: сюда, сюда!
Лешик спрятал друга поглубже под елку, сундучок там оставил, побежал искать тропу через болото. Одни лешие эту тропу и нашли бы. Даже Лешику здесь жутко. Сойдешь с тропы — засосет трясина.
А со стороны круглой поляны шум, крик. Это Баба Яга вернулась, а в Доме для хорошего настроения ни Кузьки, ни Лешика, ни сундучка. Накинулась на Кота:
— Куда побежали?
Толстый Кот улегся на самую мягкую подушку, улыбается в усы, мурлычет потихоньку и показывает в другую сторону. Туда, мол, убежали по розовому ковру, по золоченому мосту, в лесную чащобу, в лешачью берлогу. Куда еще? Рад, что нет в доме домовенка, убежал, и ладно. А то явился гость незваный-непрошеный и стал хозяином. Кому приятно?
Баба Яга — на мост. Ругает Злое эхо почем зря: зачем ее, Ягу. не позвало? Яга кричит. Злое эхо молчит. Шум стоит, деревья гнутся. Лешик уши заткнул. Кузька из-под елки высунулся, глаза вытаращил. Испугался. Понял, какова Баба Яга.
Лешик с Кузькой улепетывают в одну сторону, через Черное болото, а Баба Яга — в другую, через лес. Дятел летит перед пей, то сучок сломит, то сухой листок потеребит, заманивает Ягу подальше от Кузьки с Лешиком. Баба Яга туда-сюда мечется, с ног сбилась, руки протягивает, но вместо беглецов то трухлявый пень обнимет, то колючую елку сцапает. Птицы на Ягу кричат, кусты за подол хватают, сухие листья запутались в волосах.
Баба Яга чуть не плачет. Кокошник потеряла. Сарафан в клочья, Села отдохнуть, а молодая ворона рада-радехонька: уселась на ее косматую голову — готовое гнездо, тут и выведу воронят. — И что мне пешей-то вздумалось ходить? — ворчит Яга. — Или мне летать не на чем? Всегда то на метле, то в ступе, то в корыте, а тут по дремучему лесу без дороги! Старый леший, что ли, проснулся, водит по лесу?
Проплутала до ночи. Уже и не беглецов ищет, а обратную дорогу. Хорошо, повстречался старый Филин, вывел к Мутной речке, к кривому стволу. Ствол дрожит, Баба Яга кричит:
— Ой, батюшки, упаду! Ой, матушки, утону! Чуть живая к рассвету добралась Яга до своего Дома для плохого настроения, повалилась на печь и уснула как убитая. Проснулась, съела горшок каши:
— Ну, сейчас полечу, отыщу, отомщу, отплачу-у-у! Сундук отниму-у!
А лететь-то и не на чем. Ступа да метла в пряничном доме. Села в корыто, доплыла до золоченого моста, и тут ее настроение улучшилось. В дом вошла в превосходном настроении: стол накрыт, самовар кипит, толстый Кот ждет хозяйку, мурлыкает.
Напилась Яга, наелась, говорит Коту:
— Ох, и сон мне снился в том доме. Сейчас расскажу. Про домовых, что ли? Или про кикимор? Уж и не вспомню. Ну, ничего, слетаю в тот дом, сразу все вспомню!

26. Кикиморы болотные

Маленький домовенок с маленьким лешонком пробирались через болото. Кузька споткнулся о кочку:
— Ой, как я устал! Ой, не могу!
— Тише, — зашептал Лешик. — А то услышат.
— Злое эхо? — испугался Кузька. — Что ты? — ответил Лешик. — В Черном болоте даже Злое эхо глохнет. Кикиморы болотные услышат, они тут хозяйки.
«Ох-ох! — думал Кузька. — И пожар, и темный лес, и Баба Яга, а теперь еще какие-то страшные кикиморы. Их еще не хватало. Ох-ох!»
Весь день хлюпала под ногами друзей черная болотная жижа. Кузька с трудом вытаскивал из нее свои лапти. Чем дольше глядел Кузька на болото, тем меньше оно ему нравилось. «Никогда ни в какое болото ни ногой! — размышлял он. — Пусть просит кто хочет, уговаривает… Все равно не пойду, с места не тронусь».
Лешик легко бежал даже по болотной тропе. Возвращался, поднимал упавшего Кузьку и опять с сундучком в лапках убегал вперед. Посмотреть, скоро ли кончится болото.
Кузька опять споткнулся о кочку. Лежит и жалеет себя. Сейчас за ним вернется Лешик, и снова тащись по болоту.
Тихо колышется осока. Тихо поднимается туман. Неслышно летают в небе какие-то птицы. А рядом жижа, блестящая, черная, на ней зеленые моховые кочки. На некоторых кочках деревца трясутся, будто в лихорадке. Затрясешься тут! — Ох-ох! Грязный я, как поросенок! — заохал Кузька. — Это свинячьим детям хорошо по грязи елозить. Ох-ох! Бедненький я, несчастненький.
И тут рядом с ним послышалось:
— Ах-ах! Миленький он, прекрасненький!
Домовенок увидел перед собой серые головки среди осоки. Высунутся, пропадут, опять высунутся. Кикиморы болотные, что ли? И совсем не страшные. Зря Лешик пугал.
— Вот беда-беда-огорчение! — пожаловался кикиморам Кузька.
— Вот вода-вода-обмочение! Вот еда-еда-угощение! — подхватили веселые голоса.
— Устали мои резвы ноженьки, — вздохнул Кузька.
— Оторвали ему ноженьки, разбросали по дороженьке! — обрадовались кикиморы. — Ух-ух! Весь распух! Глазки окривели, комары заели! И-и-и!
— Перестаньте сей же час! — закричал на них Кузька. — Перестаньте дразниться, вам говорят! — И махнул рукой.
Что одна, то и другие — так всегда делают кикиморы. Одна чихнет, закряхтит или заскрипит, тут же все остальные хором: «Пчхи! Кхи! Скрип-скрип!» Если у одной кикиморы на обед сушеные комары, то и другие в этот день сушеной мухи не попробуют.
Кикиморы тоже замахали руками, да не пустыми, каждая зачерпнула болотной грязи. Скачут вокруг Кузьки. Тощие, длинные, плоские, корявые. Головы с кулачок, то лысые, то лохматые, серые, зеленоватые, один глаз на лбу, другого не видать. Нога всего одна, больше в болоте не надо, а то одну вытянешь, другая увязнет. Зато рук по три, по пять, а у старшей кикиморы и не поймешь сколько. Машут руками. Рты разевают. большие, как у лягушек. Ногу из трясины вытянут и прыгают: шлеп-чмок!
Через болото мало кто ходит, вот и попалось им развлечение.
А Лешик уже добежал до края болота. Поставил сундучок под березу, что росла с краю. Вдруг сзади писк, визг! Лешик взял сундучок и назад. Глядь, валяется Кузька поперек тропы, а кикиморы тянут его в разные стороны.
— Здравствуйте, кикиморы болотные! — поклонился Лешик.
Кикиморы отпустили Кузьку, долго кивали и кланялись, а потом внимательно глядели, как Лешик очищает Кузьку от грязи. Но не успели друзья пробежать несколько шагов, как кикиморы закричали: «Салочки! Салочки!» — схватили их и верещат: «Поймали! Поймали!»
— Что вы, кикиморы болотные! Отпустите нас, пожалуйста! Нас ждут. Нам пора, — уговаривал их Лешик, подталкивая друга к выходу из болота.
— Пора! Не пора! — обрадовались кикиморы, загородив тропу, и запрыгали с нее в болото. — Пора! Нет, не пора! Не подглядывайте, ишь, хитренькие! Вот теперь пора! — и скрылись из глаз.
Кузька и думать забыл, что разучился бегать, так припустил по тропе. Вот уже береза впереди, верхушки леса виднеются. Ура!
— Уря-ря-ря! — завопили кикиморы, одна за другой выскакивая на тропу и загораживая проход.
С тропы не сойдешь — засосет черная трясина. А кикиморы дразнятся:
— Неотвожа, красна рожа! Неотвожа, зелена рожа!
— Какие ж мы неотвожи! — пробовал объяснить Кузька. — Мы ведь не играем. Вот вылезем из болота, отмоемся, тогда и поиграем. Знаете, сколько игр я знаю! Отнесем сундучок и вернемся. Вот этот, — и показал на сундучок в лапе у Лешика — Да вы что, спятили? — завопил Кузька и бросился к большущей кикиморе, пытаясь отнять у нее сундучок.
Самая старшая кикимора, у которой не поймешь, сколько рук, выхватила сундучок у Лешика, быстренько передала его подружкам. Пошел, пошел сундучок из рук в руки, исчез в болоте вместе с кикиморами. Только его и видели.
— Отдайте! — кричал Кузька, — Он же у моего дедушки хранился. И еще у дедушкиного прадедушки. А вы его — в болото!

27. Закат

Маленький домовенок с маленьким лешонком сидели под березой на краю Черного болота и плакали. Теперь друзья знали, что маленькая деревня у небольшой речки совсем недалеко. Кузька смотрел на закат и вспоминал, как точно такой же закат, точка в точку, тучка в тучку, видел он вместе со своим другом Вуколочкой.
Домовята редко глядят на закаты. Разве поспорят, на кого похоже облако — на поросенка, на лягушку или на толстого Куковяку. И больше в небо не смотрят: поросят, лягушек и Куковяку можно увидеть и на земле.
Один Вуколочка любовался небесной красотой, а иногда звал с собой Кузьку. Усядутся поудобнее под забором в крапиву (домовым она не страшна) и любуются. Вуколочка сунет палец в рот, глядит на вечернее небо, забыв даже про своего лучшего друга. А Кузька скоро забывает про закат и глядит на деревенскую улицу.
Люди домовят не замечали. Другое дело — кошки или собаки. Знакомые кошки, пробегая, задевали друзей хвостами, а поглядывали так, будто видят Кузьку с Вуколочкой первый раз в жизни. Зато собаки! Чужие сразу лают и хватают за лапти, а свои Шарик или Жучка храбро защищают. Долго перекатывается по деревне собачий лай. А там и в других деревнях собаки откликнутся. И ветер носит этот лай от деревни к деревне всем домовым на радость.
На плетнях и заборах сидели воробьи, вороны, прочие вольные птицы и смеялись над домашними птицами: до чего ж они глупы и жирны! Какой-нибудь петух поймет не поймет, да вдруг заголосит, взмахнет крыльями, налетит как ястреб и освободит забор. И опять на плетнях и заборах машут рукавами сохнущие рубашки, молча проветриваются кувшины, чугуны, ведра, половики, тулупы. Иногда задумчивый теленок жует половик или печальная коза пробует на вкус чьи-то штаны, и тогда из дому выбегают бабка или дед, а ежели людей не оказывается, то через порог переползает домовой и прогоняет скотинку. Ведь большого ума не надобно, чтоб жевать онучи!
Вуколочка закатами любовался, а Кузька — травой-муравой на деревенской улице. Бегают в траве утята, цыплята, гусята, поросята с матушками, а то и с батюшками. Щенки, котята и дети бегали сами, без матушек-батюшек. Взрослые люди бегали редко, а встречаясь, кланялись и разговаривали. Больше всего взрослые любили ходить по воду. Они черпали из колодца ведро за ведром. Кузька все ждал, когда же кончится вода. Но она и не думала кончаться. Кто ее подтаскивал и доливал в колодец? Водяной, что ли, присылал кого-нибудь ночью, под покровом тьмы? Кузька с Вуколочкой давно собирались выследить, кто доливает в колодец воду. Но нечаянно как соберутся, так проспят. Люди, наверное, тоже не знали, кто доливает воду, и подолгу беседовали об этом у колодца.
Дорога пыльная. Бежит по ней поросенок, хрюкает. А за ним Нюрочка с хворостиной. Рубаха у нее длинная, сама Нюрочка коротенькая, запуталась, упала и как заревет. Мала, а голос как у быка. Рева, каких свет ни слыхивал. Надо — плачет, и не надо — плачет. Раньше все прибегали ее жалеть, да на всякий рев не набегаешься. Лишь поросенок вылез из лужи утешать хозяйку. Нюрочка — от него, даже плакать забыла. Кузька хохочет, а Вуколочка удивляется: что смешного видно на небе?
Один закат Кузька все же разглядел и запомнил.
— Ой, смотри! — Вуколочка повернул Кузькину голову к небу.
Долго друзья глядели, как в небе сияют и переливаются алые, желтые, золотые лучи. Кузька решил, что заря — это большущая лучина: солнце зажгло ее, чтобы не ложиться спать в темноте. А Вуколочка сказал, что солнце уже засыпает и что заря — это его сны. Домовята даже поспорили.
Все это вспомнил Кузька, глядя на закат. Даже хотел толкнуть Вуколочку, но толкнул Лешика. И вот то ли солнце задуло свою лучину, то ли сгорела она дотла. Стало темным-темно.
И вдруг из болота послышалось:
— Никто-никто вам не поможет! Кто-кто не поможет, а мы поможем! Кому-кому, а вам поможем! И не кто-кто, а мы! И не кому-кому, а вам! Кому-кому, как не вам!
И лягушки скок-скок по болоту, с кочки на кочку, с кочки на кочку. Искали-искали сундучок и нашли. Висит среди болота на суку на длинной сухой коряге, сколь ни прыгай — не достанешь. Прыгали-прыгали лягушки, квакали-квакали и придумали, как быть.

28. Дядя Водяной

Маленький домовенок и маленький лешонок следом за лягушками прыгали по мокрому лугу. Что-то сверкает впереди, что-то светит в небе. Вот у реки то ли кусты качаются, то ли кто-то машет руками.
Русалки!
Русалки качались на ветвях деревьев, склонившихся над водой. Русалки водили хоровод на светлом песке. Одна русалка сидела на большом камне и пела песню.
— Смотрите, Кузька! — закричала она. — Домовенок Кузька! Его ищут, ищут, ищут, у всех спрашивают. Вот обрадуются домовые!
— Кузька! — Русалки окружили домовенка, потащили к реке, смыли с него болотную грязь и давай щекотать. — Вот счастье-то! Кузька нашелся!
И Кузька, смеясь от щекотки, сообщил русалкам.
— А у нас — хи-хи-хи! — кикиморы — ой, батюшки, не могу! — волшебный сундучок — ха-ха-ха! — украли!
Русалки все до одной всплеснули руками и заплакали. Луна поднялась. На светлом песке сидят Кузька и Лешик, думают. В реке плавают русалки, и качаются на волнах и тоже думают. И придумали!
— Водяной! Дядя Водяной! — стали звать русалки и Кузька с Лешиком.
Вода в реке дрогнула, покрылась рябью. По ней пошли большие круги. И вот показалась огромная косматая голова. Луна освещала длиннющие усы и бороду, корявые руки и могучие плечи.
— Это почему такой шум-гам? Что орете, как коровы на лугу? — кричит Водяной. — Ну? Чего молчите? Отвечать нету вас. Озорничать — на это пригодны. А это кто такой?
— Кузька! — закричали русалки. — Кузька нашелся!
— Ну и что? Ну и нашелся! Надоел он мне. Все про него спрашивают — и домовые, и лешие: «Не видел ли, не встречал ли?» Ну, вижу! Ну и что? И глядеть-то не на что! А это кто? Лешик? Какого лешего ему здесь нужно?
Голос у Водяного такой грубый, что Кузька с Лешиком спрятались за большой камень.
— Кто меня звал? Кому я надобен?
— Мы звали! Нам надобен! — кричали русалки.
— Ну а вы мне не надобны! — грубым голосом ответил Водяной и скрылся в реке, только круги пошли.
Скоро на том же месте снова вынырнула косматая голова. Водяному было любопытно, зачем это он понадобился русалкам, да еще и домовенку с лешонком. Русалки и прежде звали его: той подари жемчужинку, другой — жемчужинку, третьей лилии подай, да не какие-то желтые кувшинки, а нежные голубоватые лилии под цвет луны, и чтобы он, Водяной, эти лилии сажал бы и выращивал. Но чтобы все сразу звали Водяного, этого еще не было.
Водяной важно высунул голову и сурово спросил:
— Ну, что вам? Что? А дальше что? Рассказывайте, рассказывайте, да все разом, а то не пойму, больно у вас голосочки нежные!
— Сундучок, дядя Водяной! Волшебный сундучок кикиморы утащили! — хором ответили русалки и Кузька с Лешиком.
— Ну и что? — еще суровее спросил Водяной. — Они утащили, а мне что?
— Как — что? — хором ахнули русалки. — Сундучок волшебный! Как же без него Кузьке домой вернуться?
— Ну и пусть не возвращается! — Водяной опять ушел в воду.
Ждали-ждали русалки, нет, не показывается. И тут одна русалочка засмеялась:
— Ай да кикиморы! Даже дядю Водяного не боятся! Ни за что его не послушаются!
— Это меня не послушаются, говоришь? Вот я им! Вот они у меня! — Из воды вынырнула огромная голова, за ней борода, показались плечи, вот уже и весь Водяной в полный рост, в тине, в водорослях, маленькие рыбки запутались в бороде.
Водяной вышел из реки, свистнул и направился к болоту. Вода потоками лилась с бороды. А за ним, как по реке, двигались русалки, лягушки, рыбы, жуки-плавунцы…
Когда Кузька с Лешиком, прыгая через ручьи, бегущие за Водяным, подошли к болоту, там уже перекатывался голос:
— Ого-о-о! Охальницы! Безобразницы! Кикиморы болотные! Тащите мне сундук, который у прохожих отняли! Русалки, сундук никому не отдам, у себя оставлю! Ого-го!
— Ох! — испугался Кузька. — Мало радости от такого спасения!
Уже чуть светало. Туман то ли опускался на болото, то ли поднимался с него. То ли ходил кто-то по болоту, то ли оно само чавкало. Кикиморы не откликались. Хихикнет кто-то, и какие-то тени в тумане носятся туда-сюда.
— Молчат! Жижи болотной в рот набрали! Тьфу ты! — рассердился Водяной.
— Фу-ты, ну-ты, лапти гнуты! — подхватили кикиморы и давай плеваться, чихать, каркать, крякать, скрипеть.
— Вы что? — рявкнул Водяной. — Это я к вам пришел! Мне сундук подавайте! Вот я вас! Кикиморы помолчали и вдруг грянули хором:
Как на горушке козел, На зелененькой козел!
Русалки застонали от ужаса, услышав эту песню. Ведь Водяной терпеть не может козлов, слышать о них не хочет, жизнь ему делается не мила при одном имени козла. А кикиморы как ни в чем не бывало дразнят:
Чики-брыки-прыг, козел! Чики-брыки-дрыг, козел!
Схватился Водяной за уши, бегом назад. Добежал до реки и бросился в омут головой.

29. Медведь и лиса

Маленький домовенок и маленький лешонок опять сидели одни под березой у края болота.
— Красное солнышко на белом свете черную землю греет, — печально сказал Лешик, глядя, как поднимается солнце, а ночь прячется в болото.
Вдруг затрещало, зашумело. Кто-то тяжелый бежал по лесу. «Баба Яга, что ли?» — испугался Кузька. И тут из кустов выглянул заяц, за ним другой, третий, а за восьмым зайцем, тяжело дыша и махая лапами, выскочил Медведь:
— А я-то кустами трещу, вас ищу! С лап сбился! Ура!
Лягушки врассыпную. Заяц в кусты (это он помог Медведю отыскать друзей), а все до единой кикиморы выскочили и заверещали:
— Уря-ря-ря! Ря-ря! У-у-у!
Орут так, что Медведя не слышно: пасть открывает, а звука нет. Медведь даже попятился от болота. Кикиморы поорали и умолкли.
— Они что? С ума спятили? — шепотом спросил Медведь.
— Им, наверное, не с чего спячивать, — ответил Кузька и рассказал про сундучок.
Медведь рассердился, заревел изо всех медвежьих сил:
— Отдавайте сундук, воровки! Кикиморы запрыгали, захихикали! Еще бы! Сам Медведь с ними беседует. И запели:
Как пошел наш Медведь по грибы, по грибы, И застрял наш Медведь, ни туды ни сюды, Во болотушке, во трясинушке!
За Медведем кикиморы отправили по грибы Зайца, утопили в трясине лягушек, за ними — Кузьку с Лешиком. А там и береза пошла по грибы, и тучка в трясине ни туды ни сюды. Все, что попадалось на глаза кикиморам, тут же попадало в их дурацкую песню.
И вдруг они запели:
Как пошла наша Лисичка по грибы, по грибы…
— Это что ж здесь происходит, а? — спросил вкрадчивый голос. — И кого ж здесь обижают, а? И кто же это при всем честном народе безобразничает, а?
Из куста вышла Лиса, повернулась налево, повернулась направо и как крикнет:
— Кикимарашки-замарашки! Кикимордочки чумазые!
— Сама мордочка! От замарашки и слышим!
— А я в вас шишкой кину! — Лиса наподдала шишку задними лапами, и шишка полетела в болото.
— И мы в тебя шишкой! И мы в тебя шишкой! — орут кикиморы.
И вот уже грязная шишка летит из болота прямо в Медведя.
— А я в вас камешком! — И Лиса бросает в болото камешек с тропинки.
— И мы, и мы камешком! — Кикиморы нырнули в болото за камнем.
Лиса попросила друзей принести еще камней, да побольше. Знай покидывает камнями в болото. Только и слышно, как они свистят и шлепаются. Друзья не успевают подносить. А Медведь приволок такую глыбу, что самому пришлось бросать ее в болото, трясина ухнула, пошла кругами. Тонут камни в болоте. А кикиморы достать их не могут, кидаться нечем. Пробовали грязью, но Лиса их задразнила:
— Вы в нас мяконьким, а мы в вас тверденьким! — и угодила камнем прямо в большую кикимору, у которой не поймешь, сколько рук.
Шлепнулась кикимора вверх ногой, заверещала жутким голосом, вспомнила о чем-то, перевернулась, запрыгала к сухой коряге на середину болота, схватила волшебный сундук и как запустит в Лису. Летит сундук над болотом. Смотрит на него множество глаз. Долетит ли? Кикиморы обрадовались:
— И мы в вас тверденьким! И мы в вас тверденьким!
Сундучок упал прямо на Лису. Кузька вцепился в него обеими руками, поверить своему счастью не может.
Орут кикиморы, верещат, радуются: в цель попали и столько народу на них смотрит!
— Кикиморы они кикиморы и есть, — сказал Лешик. — Весь век озорничают да балуются. Может. иначе в болоте и не проживешь?
Когда все ушли, кикиморы тут же все забыли, грызут болотные орешки и беседуют:
— Комары и мухи нынче не такие сытные, как в старину. Отощают совсем, что делать будем? Поохали, повздыхали, опять переполох:
— А вдруг все болота сразу возьмут и высохнут? Куда кикиморам деваться?
Не успели опомниться от такого ужаса, как новое беспокойство:
— А что, если вся земля болотом станет? Где набрать столько кикимор для заселения?

30. Весенний праздник

— Со сна и еле-еле поднялся он с постели, — потягиваясь и зевая, сказал старый леший свою любимую поговорку, ею он встретил девять тысяч девяносто девятую весну. — Какая там погода, внучек? В солнышко или в дождь проснулись?
А внука-то и нет. Вылез дед из берлоги, поклонился солнышку. На поляну выскочили зайчиха и семь зайчат:
— Доброй весны, дедушка!
— Доброго лета, зайчишки! До чего ж вы хороши! Да как вас много! — смеялся дед Диадох.
Все новые зайцы выскакивали на поляну. Дед принялся их считать. Вдруг из-за деревьев стрелой вылетела Сорока с ужасной вестью-новостью: кикиморы утопили в Черном болоте Лешика, Кузьку, сундучок, Лису с Медведем. Про то, что злодейки утопили в трясине еще и березу на краю болота и даже тучку с неба, дед Диадох не услышал. Он сломя голову побежал к Черному болоту.
По дороге к старому лешему подлетел Дятел, утешил его, поругал Сороку-балаболку и вывел прямо на опушку, где отдыхали Кузька, Лешик, Медведь и Лиса. То-то было радости!
Тут только все поняли, что в лесу сегодня Весенний праздник. Он всегда наступает, когда просыпается Леший. Цвели красные, голубые, желтые цветы. Серебряные березы надели золотые сережки. Птицы пели свои лучшие песни. В голубом небе резвились нарядные облака.
Лешик и домовенок, перебивая друг друга, рассказывали и рассказывали. Дед Диадох успевал лишь удивляться: надо же, такое и в зимней спячке не приснится!
Под вечер все направились к реке. Чтобы этот день и для Кузьки был праздником, пусть русалки проводят домовенка домой. Ведь речные хозяйки знают все дома над всеми речками, большими и малыми. А лучший дом они уж как-нибудь отличат от других.
Увидев домовенка, лешонка и даже старого лешего, которого до сих пор не видели, русалки выскочили из реки, повели вокруг гостей хоровод:

Бережочек-бережок
Нашу речку бережет!
Вот так вот, вот так вот,
Нашу речку бережет!

Лешику так понравился хоровод, что, когда кончилась песня, он один принялся бегать вокруг какого-то пня на берегу и петь песенку, которую сам только что придумал:

Стоит в лесу пень-пень!
А я бегаю весь день,
Пою песенку про пень:
«Стоит в лесу пень-пень»…

Все взялись за руки, и пение вокруг пня продолжалось много времени. А на пне сидел дед Диадох, поглядывая то на сундучок, который он держал в руках, пока Кузька пляшет, то на плясунов. Цветы и звезды на сундучке сверкали все ярче.
Серебряная луна плыла в небе, а другая серебряная луна — в реке. Весело плескались серебряные волны. И тогда старый леший, хоть и не любил он лезть в чужие дела, спросил у домовенка, что же хранится в волшебном сундуке, какая в нем тайна.
Кузька важно оглядел компанию, усевшуюся вокруг пня, и торжественно провозгласил:
— Дайте клятву. Тогда скажу. Клятвы ни у кого не оказалось. Никто даже и не знал, что это такое.
— Повторяйте за мной! — строго сказал домовенок. — «Из-за моря, из-за океана летят три ворона, три братенника, несут три золотых ключа, три золотых замка. Запрут, замкнут они наш сундук навеки, ежели отдадим его нечувственникам и ненавистникам. Ключ в небе, замок в море». Клятва вся.
Всем клятва очень понравилась. Пришлось повторить ее несколько раз. Потом русалки принялись расспрашивать про море-океан, а Лешик про воронов-братенников, но Кузька не мог сообщить никаких особенных подробностей ни про то, ни про другое.
— Так мы, внучек, и не отдали твой сундучок, — сказал дед Диадох. — Баба Яга — ненавистница, кикиморы болотные — нечувственницы. Побывал сундучок в их руках, да недолго. Не за что на нас обижаться воронам-братенникам!
— Тогда пойте за мной! — повеселел Кузька.

Сундучок, сундучок,
Позолоченный бочок,
Расписная крышка,
Медная задвижка!
Раз-два-три-четыре-пять!
Можно сказку начинать!

Заиграла тихая музыка. Со звоном откинулась крышка сундука. Все замерли, Кузька схватил прошлогодний сухой лист, что-то на нем нацарапал, опустил в сундучок. Крышка захлопнулась, а сундучок произнес приятным голосом:
— Чирки-почирки, черточки и дырки, вот и весь сказ как раз про вас.
Стало тихо. Лешие и русалки, вытаращив глаза, глядели на сундучок. Надо же! Простая деревяшечка, а так разговаривает! А Медведь с Лисой до того испугались сказки про чирки-почирки, что убежали в кусты.
Кузька объяснил, что сундучок хранится у домовых очень давно. А волшебный он потому, что ежели положить в него рисунок, любую картинку, то сундучок сам сочинит и расскажет сказку про то, что на картинке нарисовано. Нарисуешь мышь — расскажет про мышь. Нарисуешь русалку и водяную лилию — сундучок расскажет такую сказку, где с цветком и речною хозяйкой непременно произойдет что-то страшное или смешное. Но вот беда! Рисовать домовые не умеют. Потихоньку утаскивают рисунки у людей, уносят под печку или в закуток, опускают в сундучок и слушают сказки.
Тогда Лешик с дедом и русалки сразу принялись рисовать кто на листиках, кто на кустах коры. Но ничего у них не вышло. И когда рисунки клали в сундучок, он рассказывал все про те же черточки и дырки.
Значит, решил Кузька, никто не умеет рисовать, кроме людей и Деда Мороза. Тот рисует прямо на окнах. Но еще никто и никогда не вынимал из окон стекол и не опускал их в сундук, чтобы услышать сказку про какой-нибудь цветок, нарисованный Дедом Морозом.
Услышав про Деда Мороза, дед Диадох принес из лесу и опустил в сундучок самый красивый весенний цветок. Долго играла приятная музыка, но никакой сказки сундучок так и не рассказал. Другое дело, если бы цветок был нарисованный. Тут только домовенок понял, как он соскучился по людям.
— Рассвет! Уже светает! — встревожились русалки. — Прощайся, Кузя! Пора в путь. Ты беги по бережку, мы по реке поплывем.
Вдруг над рекой послышалась разбойничья песня: «Ух да и эх да!» В корыте, гребя пестом, к друзьям подплывала Баба Яга:
— Чадушко! Бабуля за тобой приехала! Пропадешь ты тут, не пивши, не евши! Куда ты! Куда, говорю? Вот догоню и съем! У-у-у!
Тут корыто перевернулось. Яга упала в воду.
А из реки вынырнул Водяной:
— Покоя от вас нет! Кто тут орет? Кто тут воет? Это ты, Яга? Да я тебя! Да ты у меня! Вон из воды! Чтоб духу твоего тут не было!

31. Лучший дом

Маленький домовенок, сидя в корыте, оставшемся от Бабы Яги, одной рукой прижимал к себе сундучок, а другой махал тем, кто стоял на берегу. Корыто плыло по Быстрой реке следом за русалками.
Дед Диадох с берега кланялся Кузьке. Лешик подпрыгивал выше головы и махал на прощание всеми четырьмя лапками. И Медведь махал, и Лиса. И все деревья и кусты махали ветками, хотя ветра совсем не было. Вдруг кто-то большой, выше елок, шагнул из леса прямо к Лешику и деду. На плече у великана сидел Дятел, На другое плечо отец Леший посадил своего маленького сына. Кузька долго-долго видел машущие зеленые лапки.
Поворот. Еще поворот. Протока. С двух сторон бегут к Быстрой реке ручьи и речки. В одну из речушек свернули русалки. И корыто — вверх по течению — за ними. Поднималось солнце. Корыто уткнулось в берег, а русалки закричали:
— Вот он! Вот самый лучший дом в деревеньке над небольшой речкой! Лучше не бывает! До свиданья, Кузя! Живи-поживай, добра наживай, нас в гости поджидай! — и уплыли.
Корыто само — скок на берег, на зеленую травку. Кузька с сундучком в руках помчался к дому и вдруг стал как вкопанный. Перед ним над речкой стояла совсем не та деревенька. И дом чужой, совсем не Кузькин. Это для русалок из всех домов он самый лучший, потому что все окна, и крыльцо, и ворота были изукрашены вырезанными из дерева цветами, узорами и большими русалками. Красивые, пучеглазые, кудлатые, они так ярко, так чудесно раскрашены. Кузька глядел на них и плакал. Что теперь делать? А где же Вуколочка, Афонька, Адонька, дед Папила? Но вдруг и ему, Кузьке, пришла пора жить отдельно, самому быть в доме хозяином?
И Кузька несмело шагнул на крыльцо. Когда он перелезал в избу через порог, дверь возьми да и скрипни. Кузька с сундучком — под веник. Вошла девочка с тряпичной куклой.
— Чего-тось дверь у нас скрипнула. Не вошел ли кто? — спросила она у куклы, но ответа не дождалась и сказала: — Должно, ветер, кому же еще? Все в поле. Пойдем-ка, спать тебя положу, песенку спою.
Отнесла куклу на скамью, укрыла платочком и сказала успокоенным голосом:
— Не прибрано-то у нас как! Дом новый, а грязи, будто год изба стоит…
Взяла веник — да так и села от испуга. Под веником кто-то был.
Лохматый, блестит глазами и молчит. И — бегом под печку!
— Никак домовой! — ахнула девочка Настенька. — А матушка с батюшкой все горюют, что наш домовой в старом доме остался!
Стал Кузька жить-поживать, добра наживать. И так хорошо хозяйничал в своем новом доме, что слух о нем прошел по всему свету и долетел до Кузькиной родной деревни. Она не сгорела, люди потушили пожар. И Вуколочка, и Сюр, и Афонька с Адонькой, и даже сам дед Папила ходили к Кузьке в гости. А сундучок ему оставили, пусть бережет.

32. Наташа и Кузька

Все это рассказал Наташе волшебный сундучок, когда в него положили (домовенок сам об этом попросил) Кузькин портрет, который нарисовала девочка. Рисовать его было не так-то просто.
— Оно бы и хорошо, — говорил Кузька, разглядывая картинку за картинкой, — да нарисован не я. Это Чумичка, мой троюродный брат, чучело лохматое! Рисуй заново! Опять не я. Либо Афонька, либо Адонька, их даже матушка с батюшкой не различают. Как ты угадала? А это неведомый какой-то домовенок. Интересно, чей он, откуда, как зовут? Еще рисуй!
У Наташи руки устали, карандаш не слушается. Кузька заглянул в альбом:
— Конурник нарисован! Как есть вылитый конурник! Не слыхала, что ли? Конюшенники — в конюшнях, при лошадях, а конурники — при собаках, собачьи домовые. Через каждое слово на собачий лай перескакивают. Что ж ты меня-то не нарисуешь? Или я хуже конурника?
Кузька так огорчился, что девочке стало его жалко. И на чистом листе возник еще один рисунок. Увидев его, Кузька перекувыркнулся от радости. Все в точности, будто в зеркало глядится! Ну, может, помоложе лет этак на сто. Шесть веков ему на рисунке, не больше.
Рисунок положили в сундучок и спели волшебную песню. Когда сказка кончилась, Наташе захотелось посмотреть на рисунок. Но рисунка в сундучке не было.
— Весь рассказался! — обрадовался Кузька. — Сказка вся! Сказал бы лучше, да нельзя!
Тихо стало в комнате. Только дождь стучит за окном.
— Кузенька! — шепотом спросила Наташа. — А кто была Настенька?
— Твоя прабабушка! — ответил домовенок.
— А где маленькая деревенька?
— Вот здесь. Где сейчас наш дом стоит.
— Как здесь? А небольшая речка? — удивилась Наташа.
— В трубе течет, — важно ответил Кузька. — Сначала удивилась, когда в трубу ее загоняли, а теперь привыкла, течет себе под землей. Наполнит пруд, поглядит на небо, на дома — и опять под землю.
В окна стучал дождь.
— И как ему не надоест? — рассуждал Кузька. — Сухого места на земле небось не осталось. И стучит, и скребется, к нам просится. А что это он в дверь стучит?
— Мама не велела открывать дверь, — вспомнила Наташа.
— Кому попало не велела, — уточнил Кузька. — А это неизвестно кто, да еще не звонит, а стучится. Вот откроем и посмотрим.
Наташа открыла дверь. Никого нет. Оглянулась, и Кузьки нет. Только мокрые следы ведут в ее комнату. Вернулась, а там среди игрушек сидят два Кузьки. Второй домовенок поменьше и весь рыжий. Смотрит на девочку, молчит и улыбается.
— Это Вуколочка! — сказал тот Кузька, который покрупнее. — Он тебя стесняется. Долго молчать будет.
Вдруг девочка услышала какой-то плеск в углу. В круглом аквариуме среди снующих рыбок кто-то сидел и глядел круглыми печальными глазами.
— Это водяной, — объяснил Кузька. — Крохотный еще. Вуколочка его по дороге нашел. Испугался темноты в трубе, вылез из речки. Пусть поживет у тебя хотя бы лет шестьдесят, пока немного не подрастет. Ладно?