Сказки про свинью - МирСказок — детская онлайн-библиотека: читать и слушать бесплатно

Свинка золотая щетинка (Воронеж)

Thu, 16 Jul 2026 19:53:02 +0500

Жил-был царь, у него была дочь, царевна Неоцененная Красота, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Царь сделал клич по всем городам: кто поцелует царевну через двенадцать стекол, тот, какого бы роду ни был, возьмет царевну себе в жены и получит за нею полцарства. А в этом царстве жил купец; у него было три сына: два — старший и средний — умные, а третий — меньшой — дурак. Вот старшие братья и говорят: «Мы, батюшка, поедем добывать царевну». — «Поезжайте с Богом!» — говорит купец. Взяли они себе что ни самых лучших лошадей и стали собираться в путь-дорогу, а дурак тоже себе собирается. «Куда тебе, дураку, ехать, — говорят братья, — где тебе поцеловать царевну!» — и всячески над ним смеются.

Поехали они, а дурак вслед потащился на худой, паршивой лошаденке. Выехал в поле да как крикнет зычным голосом: «Гой ты, сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мною, как лист перед травою». Откуда ни взялся отличный конь, бежит — земля дрожит. Дурак влез ему в одно ушко, в другое вылез и сделался такой молодец да красавец, что и не видывано и не слыхивано! Сел на коня, приехал к царскому дворцу, как разлетится — так шесть стекол и разбил. Все так и ахнули, кричат: «Кто таков? Ловите его, держите!» А его и след простыл.
Уехал себе в поле, опять влез своему коню в одно ушко, в другое вылез и стал такой же дурак, каков был прежде; сел на клячу, приехал домой и лег на печке. Воротились и братья, рассказывают: «Вот, батюшка, был молодец так молодец! Шесть стекол зараз пробил!» А дурак с печки кричит: «Братцы, а братцы! Не я ли это был?» — «Куды тебе, дураку! Тебе ли добыть царевну! Ты ее ногтя не стоишь».

На другой день братья опять собрались ехать к царскому дворцу, а дурак тоже себе собирается. «Ты зачем, дурак? — смеются братья. — Недоставало тебя там, что ли?» А дурак выехал опять на паршивой, лядащей лошаденке в поле и крикнул зычным голосом: «Гой ты, сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мною, как лист перед травою». Конь бежит, земля дрожит. Опять влез коню в одно ушко, в другое вылез и сделался такой молодец да красавец, что и не видывано и не слыхивано!
Разлетелся на царском дворе, так все двенадцать стекол и разбил и поцеловал царевну Неоцененную Красоту, а она ему прямо в лоб клеймо и приложила. Все так и ахнули, кричат: «Кто таков? Ловите его, держите!» А его и след простыл. Уехал себе в поле, опять влез своему коню в одно ушко, в другое вылез и стал такой же дурак, каков был прежде. Приехал домой, завязал свой лоб тряпицею, притворился, что голова болит, и лег на печку. Воротились и братья и рассказывают: «Эх, батюшка, вот был молодец так молодец! Зараз пробил все двенадцать стекол и поцеловал царевну». А дурак с печки отзывается: «Братцы, а братцы! Не я ли это был?» — «Куды тебе, дураку!»

Царевна тем времечком думает: кто бы таков был ее жених? Приходит к царю и говорит: «Батюшка, позволь мне собрать всех царевичей и королевичей, дворян, и купцов, и всяких крестьян на пир, на беседу и поискать, кто меня поцеловал». Царь дозволил. Вот собрался весь крещеный мир; царевна сама всех обходит, сама всех вином угощает да высматривает, не приметит ли у кого на лбу клейма. Обошла уж всех и под конец стала подносить вино дураку.
«А что это у тебя завязано?» — спрашивает царевна.
«Так, ничего! Голова болит», — отвечает дурак.
«Ну-ка развяжи!»
Дурак развязал голову; царевна узнала клеймо и обмерла. Царь и говорит ей: «Теперь уже этого слова изменить нельзя; так тому и быть, будь ему женою». Перевенчали дурака с царевною; она горько-горько плачет, а другие две царевны, ее сестры, что повыходили замуж за царевичей, смеются над нею: «Вот вышла за дурака!»

Раз царь призывает своих зятьев и говорит им: «Любезные мои зятья! Я прослышал, что в этаком-то царстве, в этаком-то государстве есть диковинка: свинка золотая щетинка. Нельзя ли ее каким образом добыть? Постарайтесь-ка!» Вот двое умных-то зятьев оседлали себе самых что ни на есть отличных лошадей, сели и поехали. «Ну что ж? — говорит царь дураку. — И ты поезжай». Дурак взял с конюшни что ни есть самую последнюю клячу и поехал следом за царевичами; выехал в поле, закричал зычным голосом: «Гой ты, сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мною, как лист перед травою». Откуда ни взялся чудесный конь, так и храпит, копытом землю роет. Дурак влез ему в одно ушко, в другое вылез; откуда ни выскочили — стали перед ним два молодца и спрашивают: «Чего хочешь, чего изволишь?» — «Чтоб была здесь разбита палатка, в палатке кроватка, а возле гуляла бы свинка золотая щетинка».

Все это явилось в одну минуту: раскинулась палатка, в палатке кроватка, на кроватке разлегся дурак, да таким молодцом, что никому не признать его! А свинка золотая щетинка гуляет возле по лугу. Другие зятья ездили-ездили, нигде не видали свинки золотой щетинки и ворочаются уж домой; подъезжают к палатке и видят диковинку. «Ах, вот где ходит-гуляет свинка золотая щетинка! Поедем, — говорят, — что ни дать — дадим, а уж купим свинку золотую щетинку да угодим нашему тестю». Подъехали к палатке и поздоровались.
Дурак спрашивает: «Чего вы ездите, чего ищете?»
«Не продашь ли нам свинку золотую щетинку? Мы давно ее ищем».
«Нет, не продажная; себе нужна».
«Что хошь возьми, только продай!» — и дают они за свинку тысячу, и две, и три тысячи, и больше.
Дурак не соглашается: «Не возьму и ста тысяч!»
«Пожалуйста, уступи; возьми что хочешь».
«Ну, коли она вам очень надобна, я, пожалуй, отдам и недорого возьму: с ноги по мизинцу».
Вот они подумали-подумали, сняли сапоги и отрезали с ноги по мизинцу. Дурак взял пальцы и спрятал к себе, а свинку золотую щетинку отдал.

Зятья приезжают домой и приводят с собою свинку золотую щетинку; царь от радости не знает, как их назвать, где посадить и чем угостить. «Не видали ль где дурака?» — спрашивает их царь. «Видом не видали, слыхом не слыхали!» А дурак влез коню в одно ушко, вылез в другое и стал такой же дурак, каков был прежде; убил свою клячу, содрал с нее кожу и надел на себя, потом наловил сорок, ворон, галок да воробьев, нацеплял кругом на себя и пошел домой. Пришел во дворец и распустил всех своих птиц; они разлетелись по разным сторонам и побили почитай все окна. Царевна Неоцененная Красота как увидела это, так и залилась слезами, а сестры ее так и хохочут: «Наши мужья привезли свинку золотую щетинку, а твой-то дурак, посмотри-ка, посмотри, каким уродом нарядился!» А царь закричал на дурака: «Это что за неуч!»

Ну, хорошо.

В другой раз царь призвал своих зятьев и говорит им: «Любезные мои зятья! Я прослышал, что в этаком-то царстве, в этаком-то государстве есть диковинка: олень золоторогий, золотохвостый. Нельзя ли его коим образом достать?» — «Можно, ваше царское величество». Вот двое умных-то зятьев оседлали себе что ни самых лучших лошадей и поехали. «Ну что ж? — говорит царь дураку. — Поезжай и ты». Дурак взял с конюшни что ни есть самую последнюю клячу и поехал следом за умными зятьями. Выехал в поле, закричал зычным голосом: «Гой ты, сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мною, как лист перед травою». Откуда ни взялся чудесный конь, так и храпит, копытом землю роет. Вот он влез ему в одно ушко, вылез в другое; откуда ни выскочили — стали перед ним два молодца и спрашивают: «Чего хочешь, чего изволишь?» — «Чтоб была здесь разбита палатка, в палатке кроватка, а возле гулял олень золоторогий, золотохвостый».

В ту же минуту раскинулась палатка, в палатке кроватка, на кроватке разлегся дурак, да таким красавцем, что и не признаешь! А возле гуляет по лугу олень золоторогий, золотохвостый. Умные зятья ездили, ездили, нигде не видали такого оленя и ворочаются домой; стали подъезжать к палатке и видят диковинку. «Вот где гуляет-то олень золоторогий, золотохвостый! Поедем, — говорят, — что ни дать — дадим, а уж купим этого оленя да угодим тестю». Подъехали, поздоровались.
Дурак спрашивает: «Чего вы ездите, чего ищете?»
«Не продашь ли нам оленя золоторогого, золотохвостого?»
«Нет, не продажный; себе надобен».
«Что хошь возьми, да продай!» — и дают за оленя тысячу, и две, и три тысячи, и больше.
Дурак и слышать не хочет, не берет денег: «А коли вам полюбился мой олень, я, пожалуй, за него недорого возьму: с руки по мизинцу».
Вот они подумали-подумали и согласились, сняли перчатки и отрезали с руки по мизинцу. Дурак спрятал пальцы к себе, а оленя отдал.

Приезжают зятья домой и приводят оленя золоторогого, золотохвостого; царь от радости не знает, как их назвать, где посадить и чем угостить. «Не видали ль где дурака?» — спросил царь. «Видом не видали, — говорят зятья, — слыхом не слыхали!» А дурак влез опять коню в одно ушко, вылез в другое и стал таким же, каков был прежде; убил свою клячу, содрал с нее кожу и надел на себя, наловил после галок, ворон, сорок, воробьев, нацеплял их кругом себя и пошел домой. Опять приходит во дворец и пустил птиц в разные стороны. Жена его, царевна, так и зарыдала, а сестры ее смеются: «Наши мужья привели оленя золоторогого, золотохвостого, а твой-то дурак — посмотри-ка, посмотри!..» Царь на дурака закричал: «Что за неуч такой!» — а умным зятьям полцарства отдал.

В третий раз призывает царь своих зятьев и говорит: «Ну, любезные мои зятья, отдам я вам и все мое царство, коли вы добудете мне коня золотогривого, золотохвостого, о котором прослышал я, что есть в этаком-то царстве, в этаком-то государстве». Вот двое умных-то зятьев оседлали себе по-прежнему что ни есть самых лучших лошадей и поехали в путь-дорогу. Царь посылает и дурака: «Ну что ж? Поезжай и ты». Дурак взял с конюшни самую последнюю клячу и поехал следом за умными; выехал в поле и закричал зычным голосом: «Гой ты, сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мною, как лист перед травою». Откуда ни взялся чудесный конь, так и храпит, копытом землю роет. Вот влез он ему в одно ушко, в другое вылез — и сделался таким красавцем, что и признать его никому невмочь! Вдруг откуда ни выскочили — стали перед ним два молодца и спрашивают: «Чего хочешь, чего изволишь?» — «Чтобы была здесь разбита палатка, в палатке кроватка, а возле гулял бы конь золотогривый, золотохвостый».

Тотчас раскинулась палатка, в палатке кроватка, на кроватке разлегся дурак, а возле гуляет по лугу конь золотогривый, золотохвостый. Умные зятья ездили-ездили, нигде не видали такого коня и ворочаются домой; стали подъезжать к палатке и видят такую диковинку. «Вот где ходит-гуляет конь золотогривый, золотохвостый! Поедем, — говорят, — что ни дать — дадим, а уж купим коня золотогривого, золотохвостого да угодим тестю». Подъехали, поздоровались.
Дурак говорит: «Чего вы ездите, чего ищете?»
«Продай нам коня золотогривого, золотохвостого».
«Нет, не продажный; самому нужен».
«Что хошь возьми, только продай!» — и дают ему за коня тысячу, и две, и три тысячи, и больше.
«Не возьму и сотни тысяч!» — говорит дурак.
«Пожалуйста, уступи; возьми что знаешь».
«Ну, коли вам очень надо, я, пожалуй, отдам и недорого возьму: дайте со спины по ремню вырезать».
Вот они думали-думали, мялись-мялись, и коня-то очень хочется, и себя-то жалко, и решились наконец: разделись, сняли с себя рубашки, дурак вырезал у них из спины по ремню; взял и спрятал ремни к себе, а им отдал коня.

Приезжают зятья домой и приводят с собой коня золотогривого, золотохвостого; царь от радости не знает, как их назвать, где посадить и чем угостить, и отдал им и остальную половину своего царства. А дурак опять влез коню в одно ушко, вылез в другое и стал таким же, каков был прежде; опять убил свою клячу, содрал с нее кожу и надел на себя, наловил галок, сорок, ворон, воробьев и нацеплял их кругом себя. Пришел во дворец и распустил птиц по сторонам: они разлетелись и побили почитай все окна. Царевна-то, его жена, плачет, а сестры ее так и смеются: «Наши мужья привели коня золотогривого, золотохвостого, а твой-то дурак, посмотри-ка, посмотри, каким уродом идет!»

Закричал царь на дурака: «Что это за неуч такой! Я тебя велю расстрелить!»
А дурак спрашивает: «Чем-то будешь меня жаловать?»
«За что тебя, дурака, жаловать-то?»
«Да коли пойдет на правду, я добыл тебе и свинку золотую щетинку, и оленя золоторогого, и коня золотогривого».
«А чем докажешь?» — спрашивает царь.
Дурак говорит: «Вели, государь, снять своим зятьям сапоги-то».
Зятья начали переминаться, не хотят снимать сапогов.
«Снимите сапоги, — заставляет царь, — тут еще нет вины».
Сняли сапоги; царь смотрит: нет у них на ногах по пальцу.
«Вот ихние пальцы! — говорит дурак. — Прикажите теперь снять им перчатки».
Сняли перчатки, и на руках нет по пальцу.
«Вот они! — говорит дурак. — Прикажите-ка теперь снять им рубашки».
Царь видит, что дело идет на правду, велел им раздеваться. Сняли рубашки, видит царь: у каждого вырезано из спины по ремню, шириною пальца в два.
«Вот эти ремни!» — говорит дурак и рассказывает все, как было.

Царь не знал, как его угостить и как пожаловать; отдал ему все царство, а других зятьев за то, что обманывали, велел расстрелить. Дурак вышел в поле, закричал зычным голосом: «Гой ты, сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мною, как лист перед травою». Конь бежит, земля дрожит. Дурак влез в одно ушко, вылез в другое, сделался молодцом да красавцем, воротился домой и стал с своею царевною жить да поживать да добра наживать.

Записано в Бобровском уезде Воронежской губ. В этом уезде сказки записывал Афанасьев, но он обозначил не все сказки Бобровского уезда как записанные им.

Свинка золотая щетинка, утка золотые перышки, золоторогий олень и золотогривый конь

Thu, 16 Jul 2026 19:27:22 +0500

Жил старик со старухою; у них было три сына: двое умных, третий дурак. Старик со старухой померли. Перед смертью отец говорил: «Дети мои любезные! Ходите три ночи на мою могилу сидеть». Они кинули между собой жребий; досталось дураку идти. Дурак пошел на могилу сидеть; в полночь выходит отец его и спрашивает: «Кто сидит?» – «Я, батюшка, – дурак». – «Сиди, мое дитятко, Господь с тобою!»
На другую ночь приходится большому брату идти на могилу; большой брат просит дурака: «Поди, дурак, посиди за меня ночку; что хочешь возьми». – «Да, поди! Там мертвецы прыгают…» – «Поди; красные сапоги тебе куплю». Дурак не мог отговориться, пошел другую ночку сидеть. Сидит на могилке, вдруг земля раскрывается, выходит его отец и спрашивает: «Кто сидит?» – «Я, батюшка, – дурак». – «Сиди, мое дитятко, Господь с тобою!»
На третью ночь надо среднему брату идти, так он просит дурака: «Сделай милость, поди посиди за меня; что хочешь возьми!» – «Да, поди! Первая ночь страшна была, а другая еще страшнее: мертвецы кричат, дерутся, а меня лихорадка трясет!» – «Поди; красную шапку тебе куплю». Нечего делать, пошел дурак и на третью ночь. Сидит на могилке, вдруг земля раскрывается, выходит его батюшка и спрашивает: «Кто сидит?» – «Я – дурак». – «Сиди, мое дитятко, Господь с тобою! Вот тебе от меня великое благословение». И дает ему три конских волоса. Дурак вышел в заповедные луга, прижег-припалил три волоса и крикнул зычным голосом: «Сивка-бурка, вещая каурка, батюшкино благословение! Стань передо мной, как лист перед травой». Бежит сивка-бурка, вещая каурка, изо рту полымя пышет, из ушей дым столбом валит; стал конь перед ним, как лист перед травой. Дурак в левое ушко влез – напился-наелся; в правое влез – в цветно платье нарядился и сделался такой молодец – ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать.

Поутру царь клич кличет: «Кто в третьем этаже мою дочь Милолику-царевну с разлету на коне поцелует, за того отдам ее замуж». Старшие братья сбираются смотреть, зовут с собой дурака: «Пойдем, дурак, с нами!» – «Нет, не хочу; я пойду в поле, возьму кузов да набью галок – и то собакам корм!» Вышел в чистое поле, припалил три конские волоса и закричал: «Сивка-бурка, вещая каурка, батюшкино благословение! Стань передо мной, как лист перед травой». Бежит сивка-бурка, вещая каурка, изо рту полымя пышет, из ушей дым столбом валит; стал конь перед ним, как лист перед травой. Дурак в левое ушко влез – напился-наелся; в правое влез – в цветно платье нарядился: сделался такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать. Сел верхом, рукой махнул, ногой толкнул и понесся; его конь бежит, земля дрожит; горы, долы хвостом застилает, пни, колоды промеж ног пускает. Через один этаж перескакал, через два – нет, и уехал назад.

Братья приходят домой, дурак на полатях лежит; говорят ему: «Ах, дурак! Что ты не пошел с нами? Какой там молодец приезжал – ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать!» – «Не я ли, дурак?» – «Да где тебе такого коня достать! Утри прежде под носом-то!»
На другое утро старшие братья сбираются к царю смотреть, зовут с собой дурака: «Пойдем, дурак, с нами; вчера приезжал хорош молодец, нынче еще лучше приедет!» – «Нет, не хочу; я пойду в поле, возьму кузов, набью галок и принесу – и то собакам корм!» Вышел в чистое поле, припалил конские волосы: «Сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мной, как лист перед травой». Сивка-бурка бежит, изо рту полымя пышет, из ушей дым столбом валит; стал конь перед ним, как лист перед травой. Дурак в левое ушко влез – напился-наелся; в правое влез – в цветно платье нарядился, сделался такой молодец – ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать. Сел верхом, рукой махнул, ногой толкнул, через два этажа перескакал, через третий – нет; воротился назад, пустил своего коня в зеленые заповедные луга, а сам пришел домой, лег на печи.

Братья приходят: «Ах, дурак, что ты не пошел с нами? Вчера приезжал хорош молодец, а нынче еще лучше; и где эта красота родилась?» – «Да не я ли, дурак, был?» – «Эх, дурак дурацкое и говорит! Где тебе этакой красоты достать, где тебе этакого коня взять? Знай на печи лежи…» – «Ну, не я, так авось завтра узнаете».
На третье утро сбираются умные братья к царю смотреть: «Пойдем, дурак, с нами; нынче он ее поцелует». – «Нет, не хочу; я в поле пойду, кузов возьму, набью галок, домой принесу – и то собакам корм!» Вышел в чистое поле, припалил конские волосы и закричал громким голосом: «Сивка-бурка, вещая каурка! Стань передо мной, как лист перед травой». Сивка-бурка бежит, изо рту полымя пышет, из ушей дым столбом валит; стал конь перед ним, как лист перед травой. Дурак в левое ушко влез – напился-наелся; в правое ушко влез – в цветно платье нарядился и сделался такой молодец – ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать. Сел верхом, рукой махнул, ногой толкнул, через все три этажа перескакал, царскую дочь в уста поцеловал, а она его золотым перстнем ударила в лоб.

Воротился дурак назад, пустил своего доброго коня в заповедные луга, а сам пришел домой, завязал голову платком, лег на полати. Братья приходят: «Ах, дурак! Те два раза молодцы приезжали, а нынче еще лучше; и где этакая красота родилась?» – «Да не я ли, дурак, был?» – «Ну, дурак, дурацкое и орет! Где тебе этакой красоты достать?» Дурак развязал платок, всю избу осветил. Спрашивают его братья: «Где ты этакой красоты доставал?» – «Где бы ни было, да достал! А вы всё не верили; вот вам и дурак!»

На другой день царь делает пир на весь православный мир, приказал сзывать во дворец и бояр, и князей, и простых людей, и богатых и нищих, и старых и малых: царевна-де станет выбирать своего нареченного жениха. Умные братья сбираются к царю на обед; дурак завязал голову тряпицею и говорит им: «Теперь хоть не зовите меня, я и сам пойду». Пришел дурак в царские чертоги и забился за печку. Вот царевна обносит всех вином, жениха выбирает, а царь за ней следом ходит. Всех обнесла, глянула за печку и увидала дурака; у него голова тряпицей завязана, по лицу слюни да сопли текут. Вывела его Милолика-царевна, утерла платком, поцеловала и говорит: «Государь батюшка! Вот мой суженый». Видит царь, что жених нашелся; хоть дурак, а делать нечего – царское слово закон! И сейчас же приказал обвенчать их. У царя известное дело – ни пиво варить, ни вино курить; живо свадьбу справили.

У того царя было два зятя, дурак стал третий. Один раз призывает он своих умных зятьев и говорит таково слово: «Зятья мои умные, зятья разумные! Сослужите мне службу, какую я вам велю: есть в степи уточка золотые перышки; нельзя ли ее достать мне?» Велел оседлать им добрых коней и ехать за уточкою. Дурак услыхал и стал просить: «А мне, батюшка, дай хоть водовозницу». Дал ему царь шелудивую лошаденку; он сел на нее верхом, к лошадиной голове задом, к лошадиному заду передом, взял хвост в зубы, погоняет ладонями по бедрам: «Но, но, собачье мясо!» Выехал в чистое поле, ухватил клячу за хвост, содрал с нее шкуру и закричал: «Эй, слетайтесь, галки, карги (ворона) и сороки! Вот вам батюшка корму прислал». Налетели галки, карги и сороки и съели все мясо, а дурак зовет сивку-бурку: «Стань передо мной, как лист перед травой».
Сивка-бурка бежит, изо рту полымя пышет, из ушей дым столбом валит; дурак влез в левое ушко – напился-наелся; в правое влез – в цветно платье нарядился и стал молодец. Добыл утку золотые перышки, раскинул шатер, сам в шатре сидит; а возле уточка ходит. Наехали на него умные зятья, спрашивают: «Кто, кто в шатре? Коли стар старичок – будь нам дедушка, коли средних лет – будь нам дядюшка». Отвечает дурак: «В вашу пору – братец вам». – «А что, братец, продаешь уточку золотые перышки?» – «Нет, она не продажная, а заветная». – «А сколько завету?» – «С правой руки по мизинцу». Отрезали по мизинцу с правой руки и отдали дураку; он в карман положил. Приехали зятья домой, полегли спать; царь с царицею ходят да слушают, что зятья говорят. Один говорит жене: «Тише, руку мне развередила». Другой говорит: «Ох, больно! Рука болит».

Поутру царь призывает к себе умных зятьев: «Зятья мои умные, зятья разумные! Сослужите мне службу, какую велю: ходит в степи свинка золотая щетинка с двенадцатью поросятами; достаньте мне ее». Приказал оседлать им добрых коней, а дураку опять дал шелудивую водовозницу. Дурак выехал в чистое поле, ухватил клячу за хвост, содрал шкуру: «Эй, слетайтесь, галки, карги и сороки! Вам царь корму прислал». Слетелись галки, карги и сороки и расклевали все мясо. Дурак вызвал сивку-бурку, вещую каурку, добыл свинку золотую щетинку с двенадцатью поросятами и раскинул шатер; сам в шатре сидит, свинка около ходит. Наехали умные зятья: «Кто, кто в шатре? Коли стар старичок – будь нам дедушка, коли средних лет – будь нам дядюшка». – «В вашу пору – братец вам». – «Это твоя свинка золотая щетинка?» – «Моя». – «Продай нам ее; что возьмешь?» – «Не продажная, а заветная». – «Сколько завету?» – «С ноги и по пальцу». Отрезали с ноги по пальцу, отдали дураку и взяли свинку золотую щетинку с двенадцатью поросятами.

Наутро призывает царь своих умных зятьев, приказывает им: «Зятья мои умные, зятья разумные! Сослужите мне службу, какую велю: ходит в степи кобыла золотогривая с двенадцатью жеребятами; нельзя ли достать ее?» – «Можно, батюшка!» Приказал царь оседлать им добрых коней, а дураку опять дал шелудивую водовозницу. Сел он к лошадиной голове задом, к лошадиному заду передом, взял в зубы хвост, ладонями погоняет; умные зятья над ним смеются. Выехал дурак в чистое поле, ухватил клячу за хвост, содрал шкуру: «Эй, слетайтесь, галки, карги и сороки! Вот вам батюшка корму прислал». Слетелись галки, карги и сороки и поклевали все мясо. Тут закричал дурак громким голосом: «Сивка-бурка, вещая каурка, батюшкино благословение! Стань передо мной, как лист перед травой».
Сивка-бурка бежит, изо рту полымя пышет, из ушей дым столбом валит. Дурак в левое ушко влез – напился-наелся; в правое влез – в цветно платье нарядился и стал молодец. «Надо, – говорит, – добыть кобылицу златогривую с двенадцатью жеребятами». Отвечает ему сивка-бурка, вещая каурка: «Прежние задачи были ребячьи, а это дело трудное! Возьми с собой три прута медных, три прута железных и три оловянных; станет за мною кобылица по горам, по долам гоняться, приустанет и упадет наземь; в то время не плошай, садись на нее и бей промеж ушей всеми девятью прутьями, пока на мелкие части изломаются: разве тогда покоришь ты кобылицу златогривую». Сказано – сделано; добыл дурак кобылицу златогривую с двенадцатью жеребятами и раскинул шатер; сам в шатре сидит, кобылица к столбу привязана. Наехали умные зятья, спрашивают: «Кто, кто в шатре? Коли стар старичок – будь нам дедушка, коли средних лет – будь нам дядюшка». – «В вашу пору молодец – братец вам». – «Что, братец, твоя кобыла к столбу привязана?» – «Моя». – «Продай нам». – «Не продажная, а заветная». – «А сколько завету?» – «Из спины по ремню». Вот умные зятья жались-жались и согласились; дурак вырезал у них по ремню из спины и положил в карман, а им отдал кобылицу с двенадцатью жеребятами.

На другой день сбирает царь пир пировать; все сошлись. Дурак вынул из кармана отрезанные пальцы и ремни и говорит: «Вот это – уточка золотые перышки, вот это свинка золотая щетинка, а вот это – кобылица золотогривая с двенадцатью жеребятами!» – «Что ты бредишь, дурак?» – спрашивает его царь, а он в ответ: «Государь батюшка, прикажи-ка умным зятьям перчатки с рук снять». Сняли они перчатки: на правых руках мизинцев нет. «Это я с них по пальцу взял за уточку золотые перышки», – говорит дурак; приложил отрезанные пальцы на старые места – они вдруг приросли и зажили. «Сними, батюшка, с умных зятьев сапоги». Сняли с них сапоги – и на ногах не хватает по пальцу. «Это я с них взял за свинку золотую щетинку с двенадцатью поросятами». Приложил к ногам отрезанные пальцы – вмиг приросли и зажили. «Батюшка, сними с них сорочки». Сняли сорочки, у обоих зятьев из спины по ремню вырезано. «Это я с них взял за кобылицу златогривую с двенадцатью жеребятами». Приложил те ремни на старые места – они приросли к спинам и зажили. «Теперь, – говорит дурак, – прикажи, батюшка, коляску заложить».

Заложили коляску, сели и поехали в чистое поле. Дурак прижег-припалил три конские волоса и крикнул громким голосом: «Сивка-бурка, вещая каурка, батюшкино благословение! Стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, изо рту полымя пышет, из ушей дым столбом валит, прибежал и стал как вкопанный. Дурак в левое ушко влез – напился-наелся; в правое влез – в цветно платье нарядился и сделался такой молодец – ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать! С того времени жил он со своей женою по-царски, ездил в коляске, пиры задавал; на тех пирах и я бывал, мед-вино пивал; сколько ни пил – только усы обмочил!

Записано П. И. Якушкиным, место записи неизвестно. Текст заимствован Афанасьевым из рукописного собрания П. В. Киреевского.

Свинья-копилка

Mon, 30 May 2022 15:56:39 +0500

Ну и игрушек было в детской! А высоко на шкафу стояла копилка — глиняная свинья. В спине у неё, конечно, была щель, и её ещё чуть-чуть расширили ножом, чтобы проходили и серебряные монеты, покрупнее. Таких в свинье лежало целых две, не считая мелких, — она была набита битком и даже не брякала больше, а уж дальше этого ни одной свинье с деньгами идти некуда! Стояла она на шкафу и смотрела на всё окружающее сверху вниз, — ей, ведь, ничего не стоило купить всё это: брюшко у неё было тугое, ну, а такое сознание удовлетворит хоть кого.
Все окружающие и имели это в виду, хоть и не говорили о том, — у них было о чём поговорить и без того. Ящик комода стоял полуоткрытым, и оттуда высунулась большая кукла. Она была уже не молода и с подклеенною шеей. Поглядев по сторонам, она сказала:
— Будем играть в людей, — и то, ведь, хорошо!

Поднялась возня, зашевелились даже картины на стенах, показывая, что и у них есть оборотная сторона, хотя вовсе не имели при этом в виду вступать с кем-либо в спор.
Была полночь; в окна светил месяц, предлагая всем даровое освещение. Участвовать в игре были приглашены все, даже детская коляска, хотя она и принадлежала к более громоздкому, низшему сорту игрушек.
— Всяк хорош по своему! — говорила она. — Не всем же быть благородными, надо кому-нибудь и дело делать, — как говорится!
Свинья с деньгами одна только получила письменное приглашение: она стояла так высоко, что устное могло и не дойти до неё — думали игрушки. Она и теперь не ответила, что придёт, да и не пришла! Нет, уж если ей быть в компании, то пусть устроят так, чтобы она видела всё со своего места. Так и сделали.
Кукольный театр поставили прямо перед ней, — вся сцена была как на ладони. Начать хотели комедией, а потом имелось в виду общее угощение чаем и остроумная игра словами. С этого, впрочем, и началось. Лошадь-качалка заговорила о тренировке и о чистоте породы, детская коляска о железных дорогах и силе пара, — всё это было по их части, так кому же было и говорить об этом, как не им? Комнатные часы держались политики — тики-тики! Они знали, когда надо «ловить момент», но отставали, как говорили о них злые языки. Камышовая тросточка гордилась своим железным башмачком и серебряным колпачком; она была, ведь, обита и сверху, и снизу. На диване лежали две вышитые подушки, премиленькие и преглупенькие. И вот, началось представление.

Все сидели и смотрели; зрителей пригласили щёлкать, хлопать и грохотать в знак одобрения. Но хлыстик сейчас же заявил, что не «щёлкает» старухам, а только непросватанным барышням.
— А я так хлопаю всем! — сказал пистон.
«Где-нибудь да надо стоять!» думала плевальница.
У каждого были свои мысли!
Комедия не стоила медного гроша, но сыграна была блестяще. Все исполнители показывались публике только раскрашенною стороною; с оборотной на них не следовало и смотреть. Все играли отлично и совсем не на сцене: нитки были слишком длинны; зато исполнители и выдавались тем больше. Склеенная кукла так расчувствовалась, что совсем расклеилась, а свинья с деньгами ощутила в брюшке такое благодушие, что решилась сделать что-нибудь для одного из актёров — например, упомянуть его в своём завещании, как достойного быть погребённым вместе с нею, когда придёт время.
Все были в таком восторге, что отказались даже от чая и прямо перешли к игре словами, — это и называлось играть в людей, и отнюдь не в насмешку. Они, ведь, только играли, причём каждый думал лишь о самом себе, да о том, что подумает о нём свинья с деньгами. А свинья совсем задумалась о своём завещании и погребении: «Когда придёт время…» Увы! Оно приходит всегда раньше, чем ожидают, — бац! Свинья свалилась со шкафа и разбилась вдребезги; монетки так и запрыгали по полу. Маленькие вертелись волчками, крупные солидно катились вперёд. Особенно долго катилась одна, — ей очень хотелось людей посмотреть и себя показать. Ну, и отправилась гулять по белу свету; отправились и все остальные, а черепки свиньи бросили в помойное ведро. Но на шкафу, на другой же день, красовалась новая, такая же. У неё в желудке было ещё пусто, и она тоже не брякала — значит, была похожа на старую. Для начала и этого было довольно!

Бронзовый кабан

Mon, 30 May 2022 15:29:46 +0500

Во Флоренции неподалеку от пьяцца дель Грандукка есть переулочек под названием, если не запамятовал, Порта-Росса. Там перед овощным ларьком стоит бронзовый кабан отличной работы. Из пасти струится свежая, чистая вода. А сам он от старости позеленел дочерна, только морда блестит, как полированная. Это за нее держались сотни ребятишек и лаццарони, подставлявших рты, чтобы напиться. Любо глядеть, как пригожий полуобнаженный мальчуган обнимает искусно отлитого зверя, прикладывая свежие губки к его пасти!
Всякий приезжий без труда отыщет во Флоренции это место: достаточно спросить про бронзового кабана у любого нищего, и тот укажет дорогу.

Стояла зима, на горах лежал снег. Давно стемнело, но светила луна, а в Италии лунная ночь не темней тусклого северного зимнего дня. Она даже светлей, потому что воздух светится и ободряет нас, тогда как на севере холодное свинцовое небо нас давит к земле, к холодной сырой земле, которая, придет черед, придавит когда-нибудь крышку нашего гроба.
В саду герцогского дворца, под сенью пиний, где зимой цветут розы, целый день сидел маленький оборванец, которого можно было бы счесть воплощением Италии — красивый, веселый и, однако же, несчастный. Он был голоден и хотел пить, но ему не подали ни гроша, а когда стемнело и сад должны были запирать, сторож его выгнал. Долго стоял он, призадумавшись на перекинутом через Арно великолепном мраморном мосту дель Тринита и глядел на звезды, сверкавшие в воде.
Он пошел к бронзовому кабану, нагнулся к нему, обхватил его шею руками, приложил губы к морде и стал жадно тянуть свежую воду. Поблизости валялись листья салата и несколько каштанов, они составили его ужин. На улице не было ни души, мальчик был совсем один; он залез бронзовому кабану на спину, склонил маленькую курчавую головку на голову зверя и сам не заметил, как заснул.
В полночь бронзовый кабан пошевелился; мальчик отчетливо услыхал:

— Держись крепче, малыш, теперь я побегу! — и кабан помчался вскачь. Это была необычайная прогулка. Сперва они попали на пьяцца дель Грандукка, и бронзовая лошадь под герцогом громко заржала, пестрые гербы на старой ратуше стали как бы прозрачными, а Микеланджелов Давид взмахнул пращой; удивительная пробудилась жизнь! Бронзовые группы «Персей» и «Похищение сабинянок» ожили: над пустынной площадью раздались крики ужаса.
Под аркой близ дворца Уффици, где в карнавальную ночь веселится знать, бронзовый кабан остановился.
— Держись крепко! — сказал зверь. — Держись как можно крепче! Тут ступеньки! — Малыш не вымолвил ни слова, он и дрожал от страха и ликовал.
Они вступили в большую галерею, хорошо малышу известную — он и прежде там бывал; на стенах висели картины, тут же стояли бюсты и статуи, освещенные, словно в ясный день; но прекраснее всего стало, когда отворилась дверь в соседнюю залу; конечно, малыш помнил все здешнее великолепие, но этой ночью тут было особенно красиво.
Здесь стояла прекрасная обнаженная женщина, так хороша могла быть лишь природа, запечатленная в мраморе великим художником; статуя ожила, дельфины прыгали у ее ног, бессмертие сияло в очах. Мир называет ее Венерой Медицейской. Рядом с ней красовались прекрасные обнаженные мужи: один точил меч — он звался точильщиком, по соседству боролись гладиаторы, и то и другое совершалось во имя богини красоты.
Мальчика едва не ослепил этот блеск, стены лучились всеми красками, и все тут было жизнь и движение. Он увидел еще одну Венеру, земную Венеру, плотскую и горячую, какой она осталась в сердце Тициана. Это тоже была прекрасная женщина; ее дивное обнаженное тело покоилось на мягких подушках, грудь вздымалась, пышные локоны ниспадали на округлые плечи, а темные глаза горели пламенем страсти. Но изображения не отваживались выйти из рам. И богиня красоты, и гладиаторы, и точильщик также оставались на местах: их зачаровало величие, излучаемое мадонной, Иисусом и Иоанном. Священные изображения не были уже изображениями, это были сами святые.
Какой блеск и какая красота открывались в каждой чале! Малыш увидел все, бронзовый кабан шаг за шагом обошел всю эту роскошь и великолепие. Впечатления сменялись, но лишь одна картина прочно запечатлелась в его душе — на ней были изображены радостные, счастливые дети, малыш уже однажды видел их днем.
Многие, разумеется, прошли бы мимо, не обратив на картину внимания, а в ней между тем заключено поэтическое сокровище- она изображает Христа, сходящего в ад; но вокруг него мы видим отнюдь не осужденных на вечные муки, а язычников. Принадлежит картина кисти флорентинца Анджело Бронзино; всею лучше воплотилась там уверенность детей, что они идут на небеса: двое малышей уже обнимаются, один протягивает другому, стоящему ниже, руку и указывает на себя, словно бы говоря: «Я буду на небесах». Взрослые же пребывают в сомнении, уповают на бога и смиренно склоняют головы перед Христом.
На этой картине взор мальчика задержался дольше нежели на остальных, и бронзовый кабан тихо ждал; раздался вздох; из картины он вырвался или из груди зверя? Мальчик протянул руки к веселым детям, но зверь, пробежав через вестибюль, понес его прочь.
— Спасибо тебе, чудный зверь! — сказал мальчик и погладил бронзового кабана, который — топ-топ — сбегал с ним по ступеням.
— Тебе спасибо! — сказал бронзовый кабан. — Я помог тебе, а ты мне: я ведь могу бежать лишь тогда, когда несу на себе невинное дитя. А тогда, поверь, я могу пройти и под лучами лампады, зажженной пред ликом мадонны. Я могу пронести тебя куда захочешь, лишь бы не в церковь. Но и туда я могу заглянуть с улицы, если ты со мной. Не слезай же с меня, ведь если ты слезешь, я сразу окажусь мертвым, как днем, когда ты видишь меня в Порта-Росса.
— Я останусь с тобой, милый зверь! — сказал малыш, и они понеслись по улицам Флоренции к площади перед церковью Санта-Кроче.
Двустворчатые двери распахнулись, свечи горели пред алтарем, озаряя церковь и пустую площадь.

Удивительный свет исходил от надгробия в левом приделе, точно тысячи звезд лучились над ним. Могилу украшал щит с гербом — красная, словно горящая в огне, лестница на голубом поле; это могила Галилея, памятник скромен, но красная лестница на голубом поле исполнена глубокого смысла, она могла бы стать гербом самого искусства, всегда пролагающего свои пути по пылающей лестнице, однако же — на небеса. Все провозвестники духа, подобно пророку Илье, восходят на небеса.
Направо от прохода словно бы ожили статуи на богатых саркофагах. Тут стоял Микеланджело, там — Данте с лавровым венком на челе, Алфьери, Макиавелли, здесь бок о бок покоились великие мужи, гордость Италии (1). Эта прекрасная церковь много красивее мраморного флорентийского собора, хоть и не столь велика.
Мраморные одеяния, казалось, шевелились, огромные статуи поднимали, казалось, головы и под пение и музыку взирали на лучистый алтарь, где одетые в белое мальчики машут золотыми кадильницами; пряный аромат проникал из церкви на пустую площадь.
Мальчик простер руки к свету, но бронзовый кабан тотчас же побежал прочь, и малыш еще крепче обнял зверя; ветер засвистел в ушах, петли церковных дверей заскрипели, точно двери захлопнулись, но в этот миг сознание оставило ребенка; он ощутил леденящий холод и раскрыл глаза.
Сияло утро, мальчик наполовину сполз со спины бронзового кабана, стоящего, как и положено, в Порта-Росса.
Страх и ужас охватили ребенка при мысли о той, кого он называл матерью, пославшей его вчера раздобыть денег; ничего он не достал, и хотелось есть и пить. Еще раз обнял он бронзового кабана за шею, поцеловал в морду, кивнул ему и свернул в самую узкую улочку, по которой и осел едва пройдет с поклажей. Огромные обитые железом двери были полурастворены, он поднялся по каменной лестнице с грязными стенами, с канатом вместо перил и вошел в открытую, увешанную тряпьем галерею; отсюда шла лестница во двор, где от колодца во все этажи тянулась толстая железная проволока, по которой, под скрип колеса, одно за другим проплывали по воздуху ведра с водой, и вода плескалась на землю.
Опять мальчик поднимался по развалившейся каменной лестнице, двое матросов — это были русские — весело сбежали вниз, едва не сшибив малыша. Они возвращались с ночного кутежа. Их провожала немолодая, но еще ладная женщина с пышными черными волосами.
— Что принес? — спросила она мальчика.
— Не сердись! — взмолился он. — Мне не подали ничего, ровно ничего, — и схватил мать за подол, словно хотел его поцеловать.
Они вошли в комнату. Не станем ее описывать, скажем только, что там стоял глиняный горшок с ручками, полный пылающих углей, то, что здесь называют марито; она взяла марито в руки, погрела пальцы и толкнула мальчика локтем.
— Ну, денежки-то у тебя есть? — спросила она.
Ребенок заплакал, она толкнула его ногой, он громко заревел.
— Заткнись, не то башку твою горластую размозжу! — И она подняла горшок с углями, который держала в руках; ребенок, завопив, прижался к земле. Тут вошла соседка, тоже держа марито в руках:
— Феличита, что ты делаешь с ребенком?
— Ребенок мой! — отрезала Феличита. — Захочу — его убью, а заодно и тебя, Джанина. — И она замахнулась горшком; соседка, защищаясь, подняла свой, горшки так сильно стукнулись друг о Друга, что черепки, уголь и зола полетели по комнате; но мальчик уже выскользнул за дверь и побежал через двор из дому. Бедный ребенок так бежал, что едва не задохся; у церкви Санта-Кроче, огромные двери которой растворились перед ним минувшей ночью, он остановился и вошел в храм. Все сияло, он преклонил колена перед первой могилой справа — эго была могила Микеланджело — и громко зарыдал. Люди входили и выходили, служба окончилась, никто мальчугана не замечал; один только пожилой горожанин остановился, поглядел на него и пошел себе дальше, как все остальные.
Голод и жажда совсем истомили малыша; обессиленный и больной, он залез в угол между стеной и надгробием и заснул. Был вечер, когда кто-то его растолкал; он вскочил, перед ним стоял прежний старик.
— Ты болен? Где ты живешь? Ты провел тут целый день? — выспрашивал старик у малыша. Мальчик отвечал, и старик повел его к себе, в небольшой домик на одной из соседних улиц. Они вошли в перчаточную мастерскую; там сидела женщина и усердно шила. Маленькая белая болонка, остриженная до того коротко, что видна была розовая кожа, вскочила на стол и стала прыгать перед мальчиком.
— Невинные души узнают друг друга! — сказала женщина и погладила собаку и ребенка. Добрые люди накормили его, напоили и сказали, что он может у них переночевать, а завтра папаша Джузеппе поговорит с его матерью. Его уложили на бедную, жесткую постель, но для него, не раз ночевавшего на жестких камнях мостовой, это была королевская роскошь; он мирно спал, и ему снились прекрасные картины и бронзовый кабан.
Утром папаша Джузеппе ушел; бедный мальчик этому не радовался, он понимал, что теперь его отведут обратно к матери; мальчик целовал резвую собачку, а хозяйка кивала им обоим.
С чем же папаша Джузеппе пришел? Он долго разговаривал с женой, и она кивала головой и гладила ребенка.
— Он славный мальчик, — сказала она, — он сможет стать отличным перчаточником вроде тебя, — пальцы у него тонкие, гибкие. Мадонна назначила ему быть перчаточником.

Мальчик остался в доме, и хозяйка учила его шить, он хорошо ел и хорошо спал, повеселел и стал даже дразнить Белиссиму — так звали собачку; хозяйка грозила, ему пальцем, сердилась и бранилась, мальчик расстраивался и огорченный сидел в своей комнате. Там сушились шкурки; выходила комната на улицу; перед окном торчали толстые железные прутья. Однажды ребенок не мог заснуть — думал о бронзовом кабане, и вдруг с улицы донеслось — топ-топ. Это наверняка был он! Мальчик подскочил к окну, но ничего не увидел, кабан уже убежал.
— Помоги синьору донести ящик с красками! — сказала мадам мальчику утром, когда из дома вышел их молодой сосед, художник, тащивший ящик и огромный свернутый холст. Мальчик взял ящик и пошел за живописцем, они направились в галерею и поднялись по лестнице, которая с той ночи, как он скакал на бронзовом кабане, была хорошо ему знакома. Он помнил и статуи, и картины, и прекрасную мраморную Венеру и писанную красками; он опять увидел матерь божью, Иисуса и Иоанна.
Они остановились перед картиной Бронзино, где Христос нисходит в ад и дети вокруг него улыбаются в сладостном ожидании царства небесного; бедное дитя тоже улыбнулось, ибо здесь оно чувствовало себя словно на небесах.
— Ступай-ка домой, — сказал живописец; он успел установить мольберт, а мальчик все не уходил.

— Позвольте поглядеть, как вы пишете, — попросил мальчик, — мне хочется увидеть, как вы перенесем картину на этот белый холст.
— Но я еще не пишу, — сказал молодой человек и взял кусок угля; рука его быстро двигалась, глаз схватывал всю картину, и хотя на холсте появились лишь легкие штрихи, Христос уже парил, точь-в-точь как на картине в красках.
— Ну, ступай же! — сказал живописец, и мальчик молча пошел домой, сел за стол и принялся за обучение перчаточному делу.
Но мысли его целый день были у картины, и потому он колол себе пальцы, не справлялся с работой и даже не дразнил Белиссиму. Вечером, пока не заперли входную дверь, он выбрался из дому; было холодно, но ясное небо усыпали звезды, прекрасные и яркие, он пошел по улицам, уже совсем притихшим, и вскоре стоял перед бронзовым кабаном; он склонился к нему, поцеловал и залез ему на спину.
— Милый зверь! — сказал он. — Я по тебе соскучился. Мы должны этой ночью совершить прогулку.
Бронзовый кабан не шелохнулся, свежий ключ бил из его пасти. Мальчик сидел на звере верхом, вдруг кто-то дернул его за одежду, он оглянулся — это была Белиссима, маленькая голенькая Белиссима. Собака выскочила из дома и побежала за мальчиком, а он и не заметил. Белиссима лаяла, словно хотела сказать: «Смотри, я тоже здесь! А ты зачем сюда залез?» И огненный дракон не напугал бы мальчика так, как эта собачонка. Белиссима на улице, и притом раздетая, как говорила в таких случаях хозяйка! Что же будет? Зимой собака выходила на улицу лишь одетая в овечью попонку, по ней скроенную и специально сшитую. Мех завязывали на шее красной лентой с бантами и бубенцами, так же подвязывали его и на животе. Когда собачка в зимнюю пору шла рядом с хозяйкой в таком наряде, она была похожа на ягненочка. Белиссима раздета! Что же теперь будет? Тут уж не до фантазий; мальчик поцеловал бронзового кабана и взял Белиссиму на руки; она тряслась от холода, и ребенок побежал со всех ног.

— Что это у тебя? — закричали двое полицейских; когда они попались навстречу, Белиссима залаяла.
— У кого ты стащил собачку? — спросили они и отобрали ее.
— Отдайте мне собаку, отдайте! — молил мальчик.
— Если ты ее не стащил, скажешь дома, чтобы зашли за собакой в участок. — Они назвали адрес, ушли и унесли Белиссиму.
Вот это была беда! Мальчик не знал, броситься ли ему в Арно, или пойти домой и повиниться; конечно, думал он, его изобьют до смерти. «Ну и пускай, я буду только рад, я умру и попаду на небо, к Иисусу и к мадонне». И он отправился домой, главным образом затем, чтобы его избили до смерти.
Дверь заперта, до колотушки ему не достать, на улице никого; мальчик поднял камень и стал стучать.
— Кто там? — спросили из-за двери.
— Это я! — сказал он. — Белиссима пропала. Отоприте и убейте меня!
Все перепугались, в особенности мадам, за бедную Белиссиму. Мадам взглянула на стену, где обычно висела собачья одежда: маленькая попонка была на месте.
— Белиссима в участке! — громко закричала она. — Ах ты скверный мальчишка! Как же ты ее выманил? Она ведь замерзнет! Нежное существо в руках у грубых солдат!
Пришлось папаше сейчас же идти в участок. Хозяйка причитала, а ребенок плакал, сбежались все жильцы, вышел и художник; он посадил мальчика к себе на колени, стал расспрашивать и по обрывкам восстановил историю с бронзовым кабаном и галереей; она была довольно малопонятна. Художник утешил мальчика и стал уговаривать старуху, но та успокоилась не прежде, чем папаша вернулся с Белиссимой, побывавшей в руках солдат. Тут-то уж все обрадовались, а художник приласкал мальчика и дал ему пачку картинок.
О, среди них были чудесные вещицы, забавные головки. Но лучше всех, как живой, был бронзовый кабан. Ничего прекрасней и быть не могло. Два-три штриха, и он возник на бумаге, и даже вместе с домом, стоявшим на заднем плане.
«Вот бы рисовать, ко мне весь мир бы собрался».
На следующий день, едва мальчик оказался один, он схватил карандаш и попытался нарисовать на чистой стороне картинки бронзового кабана; ему посчастливилось — что-то, правда, вышло криво, что-то выше, что-то ниже, одна нога толще, другая тоньше, и все-таки узнать было можно и мальчик остался доволен. Карандаш еще шел не так, как надо, он это видел, и на другой день рядом со вчерашним появился еще один бронзовый кабан, который был в сто раз лучше; третий был уже настолько хорош, что узнать его мог всякий.
Но с шитьем перчаток пошло худо, и доставка заказов двигалась медленно, бронзовый кабан открыл мальчику, что все можно запечатлеть на бумаге, а город Флоренция — это целый альбом, начни только листать. На пьяцца дель Тринита стоит стройная колонна, и на самом ее верху — богиня Правосудия с завязанными глазами держит в руках весы. Скоро и она оказалась на бумаге, и перенес ее туда маленький ученик перчаточника. Собрание рисунков росло, но входили в него покамест лишь неодушевленные предметы; однажды перед мальчиком запрыгала Белиссима.
— Стой смирно, — сказал он, — тогда ты выйдешь красивой и попадешь в мое собрание картин!
Но Белиссима не желала стоять смирно, пришлось ее привязать; уже были привязаны и голова и хвост, а она лаяла и скакала; нужно было потуже натянуть веревки; тут вошла синьора.
— Безбожник! Бедняжка! — Она и вымолвить ничего больше не смогла, оттолкнула мальчика, подтолкнула его ногой, выгнала из своего дома — ведь это же неблагодарный бездельник, безбожное создание! И она, рыдая, целовала свою маленькую полузадушенную Белиссиму.
В эту пору по лестнице подымался художник, и… здесь поворотная точка всей истории.
В 1834 году во Флоренции в Академии художеств состоялась выставка. Две висевшие рядом картины привлекли множество зрителей. На меньшей был изображен веселый мальчуган, он сидел и рисовал белую, стриженую собачку, но натурщица не желала смирно стоять и была поэтому привязана за голову и за хвост; картина дышала жизнью и правдой, что всех и привлекало. Говорили, будто художника ребенком подобрал на улице старый перчаточник, который его и воспитал, а рисовать он выучился сам. Некий прославленный ныне живописец открыл в нем талант, когда малыша, привязавшего любимую хозяйкину собачку, чтобы она ему позировала, выгоняли из дому.
Ученик перчаточника стал большим художником. Это подтверждала и маленькая картина и в особенности большая, висевшая рядом. На ней была изображена одна лишь фигура — пригожий мальчуган в лохмотьях; он спал в переулке Порта-Росса, сидя верхом на бронзовом кабане (2). Все зрители знали это место. Ручки ребенка лежали у кабана на голове; малыш крепко спал, и лампада пред образом мадонны ярко и эффектно освещала бледное миловидное личико. Прекрасная картина! Она была в большой позолоченной роме; сбоку на раме висел лавровый венок, а меж зеленых листьев вилась черная лента и свисал длинный траурный флер.
Молодой художник как раз в те дни скончался.
------------------------------------------------
Примечания Андерсена:

1) Против гробницы Галилея расположена гробница Микеланджело, его надгробие состоит из бюста и трех фигур — Скульптуры, Живописи и Архитектуры, поблизости гробница Данте (прах его покоится в Равенне), над гробницей изображение Италии, указывающей на гигантскую статую Данте. Поэзия рыдает о том, кого утратила. В нескольких шагах — гробница Алфьери, украшенная лаврами, лирой и масками. Над его гробом плачет Италия. Макиавелли завершает этот ряд прославленных титанов.

2) Бронзовый кабан — это копия, античный подлинник сделан из мрамора и стоит у входа в галерею дворца Уффици.

Гном Гномыч и Изюмка

Fri, 08 Apr 2022 23:56:34 +0500

Дом, который можно съесть

В конце улицы Футринка, на окраине города, валялась старая, изъеденная молью чёрная шляпа. Под ней жил маленький гном — друг и приятель огородных пугал. В округе все звали его Гном Гномыч. Говорят, ему было сто лет, но это не возраст для гномов.
В былые времена старая шляпа красовалась на голове огородного пугала, пока её не нашёл Гном Гномыч. Он прибрал её себе, приладил на неё всамделишный номер, какие на домах бывают, и шляпа теперь стала ему настоящим домом.

Но увы! Однажды осенью, — кажется в конце октября, — налетел сильный, порывистый ветер, подхватил шляпу, и Гном Гномыч остался без крыши над головой.
Горевать было некогда. И он отправился искать другое жилище.

Гномычу вскоре повезло: на соседней улице — там, где начинаются поля, он нашёл большую-пребольшую тыкву, у которой прожорливые синицы уже успели выклевать всю сердцевину.

— Прекрасно! — воскликнул Гном Гномыч. — Конечно, тыква не такая тёплая, как шляпа, зато уж ветер её не унесёт.
Гномыч из коры дерева соорудил дверь, вырезал в стенке тыквы окошко и осколком разбитой бутылки застеклил его. Печку слепил из глины, дымоход смастерил из куска ржавой водопроводной трубы. И печка, если её хорошенько набить сухими кукурузными початками, так и пышет жаром, отлично согревая дом.
«Я уже не жалею, что унесло ветром мою старую шляпу, — думал Гномыч, сидя возле очага. — Этот дом-тыква теплее моего прежнего дома».

Беда заключалась лишь в том, что каждый, кто проходил мимо или пролетал над домом, норовил попробовать его на вкус. Гному Гномычу часто приходилось выбираться из тёплого угла, выходить на улицу и гнать прочь всяких ворон, мышей и зайцев.
— Вы что? Неужели не видите, что в домике-тыкве живут? — кричал он и гневно размахивал метлой из гусиных перьев. — Этот домик несъедобный!

После ужина, когда наступала темнота и Гном Гномыч зажигал свечу, прохожие меньше беспокоили его: в окошках горел свет и дом-тыкву было видно издалека.
Тут уж и слеповатый ворон увидит, что в домике-тыкве свет, значит, домик есть нельзя. И Гномыч теперь спокойно мог посидеть, листая газету.
Однажды вечером, добравшись до сообщения о том, как житель села Соломка Барнабаш Болха упал с велосипеда и получил ушибы, Гном Гномыч услышал, как за стеной кто-то чавкает.

Кто это? Гном Гномыч даже представить себе не мог, кто это может быть! Но, когда в стене тыквы образовалась небольшая дырка, он понял, что кто-то принялся пожирать его дом. Есть свет в окошке, нет света в окошке — этому неизвестному существу было всё равно. Гном Гномыч, схватив свою метлу, выскочил на улицу.

И кого ж, вы думаете, он увидел? Пожирателем домика-тыквы был крошечный поросёнок, который, стоя у двери, спокойно отгрызал кусок за куском от домика-тыквы. Гному Гномычу не доводилось до этого встречать такого тщедушного поросёночка. И он, не медля, ударил его метлой. Поросёночек откатился от дома и громко завизжал:
— Ой-ой-ой!
— Я тебе покажу, как грызть чужие дома! — крикнул ему вдогонку Гном Гномыч и погрозил метлой. — Ты что, хочешь уничтожить моё жилище?

Поросёнок жалобно захныкал:
— Мне очень есть хочется! Я не ел уже несколько часов.
— Но это не значит, что ты можешь пожирать мой дом! Я могу дать тебе кукурузные лепёшки. Давай заходи в дом!
— Кукурузные лепёшки! Они такие вкусные. Мои любимые!

И через несколько минут уже весь тыквенный дом гудел от поросячьего чавканья.
— Вот это мне очень нравится! — довольно похрюкивал поросёнок в перерывах между укусами.

— Когда рот полный, не разговаривай! — сделал ему замечание Гном Гномыч. — Запомни: «Когда я ем, я глух и нем». И не чавкай. Когда жуёшь, рот держи закрытым. Понятно?
— Как же тогда кушать? Не получится, — пискнул поросенок удивлённо.
— Получится, — ответил Гном Гномыч. — Ты только попробуй!

Поросёнок попробовал несколько раз и удивился: да, на самом деле можно жевать и закрыв рот. Пока он как следует освоил это, съел все кукурузные лепёшки.

— Ох, и объелся же я! Вот-вот лопну! — хрюкнул поросёнок. — Меня даже в сон потянуло.
Гном Гномыч почесал поросёнку головку.
— Придёшь домой, не забудь, что есть нужно всегда красиво! И держи рот на замке!

Услышав эти слова, поросёнок снова заплакал.

— Что это с тобой?! — изумлённо вскричал Гном Гномыч. — Кто тебя обидел?
— Никто, — жалобно ответил поросёнок. — Просто я вспомнил, что мне теперь некуда идти.
— Как так? Значит, у тебя нет дома?
— Н-н-нет… — горевал поросёнок. — Хозяин меня прогнал. Сказал, что я маленький, совсем не расту. Я весь сморщенный, худой, будто маленькая сушёная изюмка. Видно, не выйдет из меня жирная, откормленная свинья.

Доброму Гному Гномычу жалко стало бедного поросёнка, и он сказал:
— Знаешь, что, Изюмка, ты оставайся у меня! Всё равно гном я одинокий. Сижу скучаю, пока ветром случайно не занесёт сюда какую-нибудь старую порванную газетёнку, чтобы почитать.

От неожиданной радости поросёнок даже лишился дара речи. Вытер нос о штанину Гногмыча и растроганно захрюкал:
— Гномик, дорогой Гном Гномыч! Как хорошо, что я буду жить у тебя! Куда бы я пошёл, что бы делал без тебя?

После этих радостных восклицаний они общими силами залепили дырку, которую поросёнок Изюмка прогрыз в стене.
Конечно, он больше смотрел, а работал в основном только Гном Гномыч. Потом Изюмка вовсе заснул, забравшись в тёплый подпечек.

Кто не хочет купаться?

В подпечке Изюмка мог бы пролежать хоть целый век, потому что стенки там всегда были тёплыми. Но Гном Гномыч считал, что подпечек совсем не место для сна. Сам он спал на мешке, набитом соломой, а утром заправлял свою постель красивым пледом, собственноручно сотканным из мягкой козьей шерсти.
— Будет и у тебя отличное местечко для сна! — пообещал Гномыч Изюмке. — Когда кончится дождь, припасём мы и на твою долю соломки.

Так и случилось. Вскоре Гном Гномыч, как и обещал, принёс домой большую вязанку свежей соломы и соорудил поросёнку отличную мягкую постель. Изюмке сразу же захотелось попрыгать и покувыркаться на соломе. Но Гномыч не разрешил, потому что его ножки были грязные, а пятачок — чёрный от печной сажи.

— Нет, дорогой! — сказал он. — Сначала я тебя должен выкупать!
Поросёнок испугался.
— Не люблю я купаться! — громко завизжал Изюмка.
— А мне чумазые поросята не нужны, я их не люблю, — предупредил его Гном Гномыч.

Изюмка спрятался под печку. Он не желал купаться. Лето уже давно прошло, когда кувыркаться, плескаться в тёплой луже на обочине дороги было приятно!
Но Гном Гномыч сказал:
— Можно купаться!
— Я не хочу купаться! — захрюкал Изюмка. — Я лучше пойду куда глаза глядят. Найду себе какой-нибудь приличный свинарник, Где-где, а там уж точно не надо будет купаться. Зароюсь в солому, и всё!
— Ну что ж, иди, — сказал Гном Гномыч.

Изюмка не поверил своим ушам. Подождал немного: может быть, Гномыч его остановит, но нет — не остановил. Так Изюмка очутился за дверью. А там темнотища, холод! И вокруг — ни огонька, ни лучика света. Только в тыквенном домике было хорошо: там горел свет. Изюмка прижался своим пятачком к оконному стеклу. Он подумал, что, может, Гном Гномыч заметит, как он тут на холоде зябнет, и сжалится. Но тень Гнома Гномыча маячила на стене комнаты, сам он шуровал в своей печке кочергой, а в окошко даже не поглядывал.

Изюмка закашлял. На самом деле это был искусственный кашель, он просто хотел напугать Гнома Гномыча. Пусть подумает, что «этот несчастный поросёнок ещё простудится, заболеет, не дай бог, заработает воспаление лёгких!».
Но, о чём думал в тот момент Гном Гномыч, не известно. Было лишь слышно, как он весело посвистывал.
Изюмка совсем загрустил: стоит у стенки, вот-вот заплачет. Он уже пожалел, что наговорил Гному Гномычу про свинарник.

Вдруг дверь открылась, на пороге показался Гном Гномыч с метлой в руках.
— Э-э! — воскликнул он, заметив Изюмку. — Ты ещё здесь?
— Здесь, — дрожащим голоском ответил ему Изюмка.

Он ожидал, что старый Гномыч сейчас спросит, не озяб ли он, не хочет ли войти в дом. Но Гном Гномыч, не обращая на него внимания, принялся разметать метлой лужу, образовавшуюся у порога.

И при этом приговаривал:
— Как хорошо на свежем воздухе! В доме у меня такая жара, ну прямо беги оттуда.
— А я люблю, когда жарко, — вздохнул Изюмка и подобрался к открытой двери ближе.

Оттуда веяло теплом и шёл яркий свет. Тогда он спросил Гнома Гномыча:
— Гном Гномыч, а комната не выстудится?
— Комната? Нет, не бойся! Печка накалена и даёт тепло.
— А вода… Вода не остынет?
— Вода для купания? Нет, не остынет, — ответил ему Гном Гномыч. — Если кто-то сейчас захотел бы выкупаться, в самый раз. Изюмка молчал, но когда уже зубы стучали от холода, заговорил:
— Я знаю того, кто хотел бы выкупаться.
— Да что ты говоришь! — удивился Гном Гномыч. — И кто же он? Он здесь поблизости?

Изюмка втянул голову в шею.
— Да тут… совсем-совсем близко…
— Интересно! — сказал Гном Гномыч. — Я не вижу тут никого, кроме тебя.
— Тут и нет никого, — сказал поросёнок и тихо подошёл к Гному Гномычу, приготовившись снова вытереть свой пятачок о его штанину. Но Гном Гномыч уже знал повадки Изюмки и быстро достал носовой платок.
— Так это ты? — спросил он поросёнка, вытирая ему носик.
— Да, это я, — признался Изюмка.
— Это просто замечательно! Иди скорей, пока вода ещё не остыла!

Тут Изюмка бросился в дом. Он вбежал так быстро, словно за ним гнались волки.
Горячая вода ждала его в ушате, над которым клубился пар.
— Гном Гномыч, а ты знал, что кто-то хочет выкупаться? — спросил поросёнок, погружённый по шею в воду.
— Я чувствовал, — ответил Гном Гномыч и намылил голову поросёнка.

Изюмка сначала визжал, что мыло лезет ему в глаза. Потом визжал, что ему не хочется вылезать из воды, и требовал:
— Хочу ещё купаться. Ещё хочу.
— На сегодня хватит! — пытался успокоить его Гном Гномыч. — Ты и так успел выплескать на пол огромную лужу!

Затем Гном Гномыч вытер поросёнка насухо и уложил на новую шуршащую соломенную постель. И принялся убирать воду.
— В следующий раз я не буду так плескаться, Гном Гномыч, — пообещал Изюмка.

Но и на следующий день, когда поросёнок снова купался, ему опять удалось наплескать приличную лужу: он ведь брыкался, нырял, брызгался, и Гному Гномычу опять приходилось несладко.

В это время в дом неожиданно заглянул дядюшка Ворон, старый приятель Гнома Гномыча, они были знакомы ещё по улице Футринка.
— Что это у вас тут происходит? — прокаркал он. — Морское сражение?
— Да нет. Просто Изюмка выкупался, — объяснил Гном Гномыч своему гостю. — Ты же знаешь, как маленькие поросята обожают поплескаться в воде?

Изюмка уже спал, когда приятели его обсуждали.
— Да, с таким маленьким и озорным поросёнком не просто, — подтвердил дядюшка Ворон. — Не каждый отважится на это.
— Да, — сказал Гном Гномыч, — но одиночество тоже не простая штука. Атак всё-таки время протекает веселее…

Куколка из кукурузного початка

В хорошую погоду, когда над лужайкой проплывали тонкие нити паутинки, Изюмка любил играть и рыть землю около дома. А вот дождливые дни загоняли поросёнка в комнату, и он очень часто ныл от скуки:

— Гном Гномыч, разреши мне поиграть с шахматными фигурами.
— Нет, ни в коем случае! Ты ещё оторвёшь им головы, и как мы тогда поиграем в шахматы с дядюшкой Вороном?
— Тогда сделай мне свои шахматные фигурки, Гном Гномыч!
— Но ты не умеешь играть в шахматы!
— Не важно! Я играл бы с ними в войну!
— Ты это сможешь делать и с бобами.

И Гном Гномыч подарил ему разноцветные бобы. Среди них были крупные лиловые бобы с чёрными полосками, чёрные пятнистые, бледно-жёлтые, белые, коричневые. Каждой расцветки по горсточке. Через некоторое время вся армия бобов маршировала на полу, а Изюмка, держа в руках маленькую деревянную лопатку, весело напевал:

Кто не шагает в ногу
И песен не поёт,
На ужин не получит
Яблочный пирог.
А пирожок-то вкусный…

Окрылённый успехом с бобами, Гном Гномыч придумал новые игрушки, чтобы Изюмка не скучал. Из моркови, кольраби, репы и картошки Гномыч выстрогал ему целый игрушечный зверинец. Изюмке очень нравились эти игрушки, но постепенно он сгрыз весь свой зоопарк. Гному Гномычу снова приходилось мастерить игрушки. Тогда он сделал буйволов из кукурузных початков.

Эти початки уже были не по вкусу Изюмке. Не грыз он и куколку, которую смастерил для него Гном Гномыч. Вся кукла и её одежда сделаны из плотной кукурузной кочерыжки и чешуи. Даже жёлтые волосы, аккуратно заплетённые в косички, были из кукурузных усиков.

Изюмка так полюбил свою новую куклу, что не мог уснуть без неё. Днём он играл с куклой в своём тёплом убежище. Играя, приговаривал:
— Не чавкай, когда ешь, куколка кукурузная! Вытри нос, куколка кукурузная!
В это время Гном Гномыч мог спокойно заняться домашними делами. Но, бывало, Изюмке надоедала кукла, и он требовал, чтобы с ним поиграл Гном Гномыч.
— Изюмка, мне некогда! Ты видишь, у моего башмака оторвалась подошва, мне срочно надо её пришить, а то мне завтра не в чем будет выйти во двор. Ты пока один поиграй со своей куколкой.

Но Изюмка обиделся на Гномыча, швырнул свою куклу на пол и отправился в свой любимый подпечек.
Через несколько минут в дверь постучали. Зашёл Филиппка — младший сыночек Зайчихи. Ростом он был как Изюмка, только уши у него большие-пребольшие! Он пришёл попросить взаймы свечу, потому что в округе отключили свет. А пока он дойдёт до магазина, что на улице Футринка, тот уже закроется.

Изюмка выглянул из своего подпечка и сердито захрюкал:
— А что, у вас дома нет свечки? А у нас их целая коробка! Правда, Гном Гномыч?
— Конечно! У нас же нет электричества! — засмеялся Гном Гномыч и продолжал искать в настенном шкафу коробку со свечами.

А зайчик Филиппка стал шевелить ушами, чтобы рассмешить Изюмку. Но тот не хотел вылезать и что-то хрюкал.
Вдруг зайчик Филиппка заметил куколку, которая валялась на полу:
— Ой, какая красивая куколка! Изюмка, можно я поиграю с ней?
— Не трогай её! — завизжал в ответ Изюмка и сразу выскочил из подпечка. Он схватил куклу, тесно прижал к своей груди и зло хрюкнул: — Это моя кукла, понятно? Не дам я тебе играть с ней! — И быстро повернулся спиной.

Зайчик был в замешательстве.
— Но я не съем твою куклу! — обиделся он. — Да у меня у самого дома, если хочешь знать, целый заячий полк есть. Солдаты сделаны из капустных кочерыжек. Я и то их не грызу! Таких зайцев ты точно не видал.

Тем временем Гном Гномыч отыскал свечку и отдал её Филиппке.
— Спасибо, — вежливо поблагодарил зайчик. — Ну, я поскакал, а то у меня дома всё семейство в темноте сидит.

Филиппка попрощался и убежал, а Гном Гномыч вернулся к своему делу. Немного погодя к нему подошёл Изюмка и жалобно заныл:
— Мне ску-у-учно!
— Почему же? Играй с куколкой. Теперь у тебя никто её просить не будет, можешь спокойно поиграть, — сказал Гном Гномыч и посмотрел на поросёнка с укором.
— А как с ней играть? Мне уже надоело её кормить и спать укладывать. Гном Гномыч, но придумай же что-нибудь!

А Гном Гномыч ответил:
— Очень жаль. Мне некогда с тобой в куклы играть. Башмачок надо починить. Вот был бы здесь Филиппка, он обязательно придумал бы занимательную игру. Их зайчат, братьев и сестёр, вон сколько. Они знают много всяких игр.
Изюмка долго думал, потом тоже согласился:
— Да, жалко, что нет Филиппки.
— Верно, жалко! — подтвердил Гном Гномыч. — И у него бы нашлось время поиграть с тобой.
Этот разговор Изюмка хорошо запомнил. И когда через несколько дней Филиппка принёс назад свечку, Гном Гномыч сказал зайчонку:
— Филиппка, поиграй, пожалуйста, с Изюмкой!
Филиппка очень обрадовался приглашению. Ведь его братья съели сегодня на завтрак весь заячий полк, сделанный им из капустных кочерыжек.

Филиппка вместе с Изюмкой забрались в тёплый подпечек и затеяли там игру: будто их кукла заболела и нужно срочно вызывать к ней старого доктора.
Сначала Филиппка играл роль доктора. Затем Изюмка накинул на плечи вместо халата белое полотенце и сам стал поросёнком-доктором. Позднее это же полотенце превратилось в халат для парикмахера. Поочерёдно Филиппка и Изюмка стригли куклу. От этого у бедной куколки волосы становились всё короче и короче, пока она совсем не облысела. Пришлось ей приклеивать новые волосы, опять же из кукурузных усов. Потом Изюмка и Филиппка пели ей колыбельную песенку, чтобы она скорее заснула.

Тут в окошко постучал клювом старый Ворон:
— Эй, Филиппка, пролетая над твоим домом, слышал я, ругают тебя за то, что ты до сих пор где-то бродишь!
Филиппка испугался, что будет наказан и останется без ужина, и скорее поскакал домой. А Изюмка — в слёзы.

— Но почему Филиппка убежал? Я ещё хотел с ним поиграть.
Уговаривал его Гномыч и так и этак, но неразумный поросёнок только ревел и требовал, чтобы вернулся Филиппка. В конце концов надоело Гному Гномычу уговаривать поросёнка.
— Вот скажу Филиппке, — пригрозил он, — чтобы он больше никогда не приходил к тебе играть. Я устал тебя успокаивать.
Тут Изюмка мгновенно перестал плакать.

Волки

Однажды в холодный, промозглый день мама послала Филиппку в магазин, что на улице Футринка, за солью. Пока зайчонок бегал за покупкой, он сильно продрог и зашёл по пути к Гному Гномычу немного согреться.

Гном Гномыч тотчас же усадил Филиппку к тёплой печке и угостил горячим чаем с ягодами шиповника.
— Хорошо! — признался довольный Филиппка. — А то у меня уши ну прямо окоченели на этом сумасшедшем ветру.
— Такой ветер лучше всего слушать сидя дома, — кивал головой Гном Гномыч. — Хотя, откровенно говоря, я и дома не люблю слушать, как он у меня в трубе завывает и гудит.
— А я люблю! — закричал Изюмка. — Пищит будто волк, которому хвост прищемили!

Зайчик Филиппка, услышав о волке, весь задрожал. А Изюмка — наоборот, к Гному Гномычу приставать начал: расскажи да расскажи истории про волков.
Гном Гномыч знал много всяких страшных историй. Недаром он когда-то водил дружбу с огородными пугалами, которые прогоняли птиц. В конце концов старый гном согласился. Начал рассказывать о сером волке, который страшно щёлкает зубами, и как волки, собравшись в стаю, по ночам воют на луну. А потом и про чёрного волка вспомнил: у того большие зелёные глаза горят будто фонарики.

Изюмка заслушался, даже раскрыл рот от удивления. А вот бедному Филиппке от таких историй совсем не по себе стало. И когда Гном Гномыч закончил* свой рассказ, зайчонок сказал:
— Боюсь теперь домой возвращаться. Мне всю дорогу будет казаться, что за мной гонится тот чёрный волк с зелёными глазами.
— Давай-ка я провожу тебя до дома! — предложил Изюмка.
Они взялись за руки и пошли.

А через полчаса Изюмка прибежал домой.
— Мы с Филиппкой наперегонки бежали! — объяснил он Гному Гномычу. — Ну и домой… я тоже быстро, бегом. Я представил, будто за чёрным волком гонюсь.
— Ладно, — сказал Гном Гномыч. — Отдышись. Устал, наверно, от беготни, не так ли?

Нет, Изюмка не устал, он проголодался. Съел тарелку картофельных шариков с вареньем. Затем отыскал в закутке старый зонтик Гнома Гномыча и, запевая старую поросячью песенку, бодро стал прыгать по комнате:
Если бы я знал, что будет дождик,
Надевал бы дождевик!
Уи, уи, уи! Хрю-хрю-хрю!

Поросёнок во время игры случайно сбил зонтиком со стола кружку. Кружка разбилась. Изюмка очень испугался.
— Я не виноват, Гном Гномыч! Я правда не нарочно. Я не хотел разбить кружку!
— Я знаю, — сказал Гномыч, — и не сержусь, Изюмка. Только прошу тебя, собери осколки.

Пока Изюмка подметал, они обсудили это небольшое происшествие и пришли к выводу, что кружка была старая, щербатая, и жалеть, что она разбилась, не надо. От такого разговора Изюмка повеселел, снова взял в руки старый зонт и начал кружить по комнате.
— Изюмка, ты не мог бы играть аккуратнее? — спросил Гном Гномыч. — Те кружки, которые ещё целы, новые и нам ещё послужат.
— Гном Гномыч! — защищался Изюмка. — Ты же всегда говорил, что маленьким, растущим поросятам необходимо как можно больше двигаться! Тогда они будут расти и станут крепкими и сильными.
— Мне кажется, что ты сегодня достаточно активно провёл день: бегал до дома Филиппки и обратно…

Но Изюмка заявил, что этого ему мало, надел на голову бумажный кивер и стал кувыркаться по полу без остановки.
Но когда вечером Гном Гномыч просил его укутаться большим платком, сходить за дом и принести охапку хвороста, он тут же заявил, что очень устал.
— Сходи-ка, братец, и поторопись, а то огонь в печке скоро погаснет.
Но Изюмка только охал и жалобно ныл:
— Ох, я так устал! Даже пошевелиться больно.
— Это весьма интересно! — покачал головой Гном Гномыч. — Как бегать наперегонки, так твои косточки не ноют. Если бы не за хворостом идти… ты ещё весело скакал бы.

Изюмка понял, что ссылаться на усталость глупо было. Задумался немного: что бы ему такое сказать, чтобы за хворостом не ходить. И вдруг придумал замечательную причину.
— Знаешь, Гном Гномыч, — сказал он, — признаюсь тебе честно: я очень темноты боюсь. А вдруг меня там съедят волки?

Гномыч даже захохотал:
— Вот это необычайно интересно! Ты же, когда провожал домой Филиппку, не боялся?
— Тогда не боялся, — смутился поросёнок. — Но сейчас-то ещё темнее стало! Сейчас волки наверняка уже собрались вокруг нашего дома. Ты же сам, Гном Гномыч, знаешь, что в стужу они выходят из леса и подбираются поближе к домам. А сейчас как раз очень холодно. Посмотри, какие узоры на оконном стекле!
— Да, холодно, — подтвердил Гном Гномыч. — Самое время подкинуть в печку дрова. Но раз уж ты так сильно боишься волков, не ходи. Сегодня уже не будем свёклу варить.
А на плите в это время в огромной кастрюле варилась свёкла. Гном Гномыч собирался приготовить любимое Изюмкино блюдо — свекольный салат.
— Как это не будем варить?

От одной такой мысли Изюмку будто ветром сдуло: так быстро он выскочил во двор и побежал за хворостом.

Притащил огромный ворох сушняка и печную топку битком набил. А когда свёкла упарилась, бодро принялся счищать с неё тонкую кожуру.
Гному Гномычу не пришлось даже откладывать в сторону свои сапожные дела. Изюмка сделал всё сам: свёклу на кусочки порезал, посолил, присыпал сахарным песком, добавил тёртый хрен. Вот такой Изюмка: если уж он одолевает свою лень, то с удовольствием помогает Гному Гномычу.

Прошлогодний репейник

Когда Изюмка ходил на прогулку с Мышкой, случались одни только огорчения. Хитрая Мышка обязательно что-нибудь да найдёт по дороге: то красивое голубиное перо, то разноцветный камешек или сучок древесный, похожий как две капли воды на маленького гномика.

А Изюмка никогда ничего не находил. Конечно, если бы он принялся рыть землю своим пятачком, он бы тоже нашёл что-нибудь: может, косточку или пуговицу, а может, цветные черепки или какую-нибудь завалящую ржавую подкову, семена или даже вполне вкусный корешок. Да только в такую стужу кому охота в земле копаться?
И всё же однажды Изюмке тоже повезло: на краю канавы он нашёл прошлогодний сухой репейник.
— Смотри-ка, что у меня! — с гордостью похвастался он Мышке.
Но Мышка только презрительно сморщила носик:
— Подумаешь, прошлогодний репейник! Ни на что он не годится! Из него даже корзинку не сплетёшь, один мусор!
— Никакой это не мусор! — гордо сказал Изюмка. — Нам ещё пригодится.
— На что?

Изюмка посмотрел вокруг себя, задумавшись, на что же может сгодиться прошлогодний репейник.
Над ними, тяжело махая крыльями, пролетел старый дядюшка Ворон.

Изюмка обрадовался:
— Смотри, Мышка, я сейчас запущу репейником в этого ворона! Знаешь, как здорово репейник прилипает к перьям!

И точно! Комок из колючек репейника мягко взмыл вверх и так ловко вцепился в перья старого Ворона, что тот ничего не заметил.
— Ух, до чего же ты ловкий! — восторженно пропищала Мышка. — Влёт птицу бьёшь, без промаха!
Изюмку прямо-таки распирало от гордости, когда он шёл домой.
Но дома его ждали неприятности: возле печки сидел дядюшка Ворон, а на крыле у него болтался комок репейника.

«Если бы я знал, что он летит к нам в гости, разве стал бы в него кидать?! — испугался Изюмка. — Что теперь скажет Гном Гномыч, если заметит?»
Изюмка думал свои думы и даже забыл поздороваться. Но Гном Гномыч напомнил поросёнку об этом.
— Холодный ветер, наверное, унёс с собой его голос, — вежливо предположил дядюшка Ворон. — У меня вон тоже, пока я летел, совсем замёрз клюв. И крыльев своих я почти не чувствую!
С этими словами дядюшка Ворон растопырил крылья, чтобы погреть их возле тёплой печки.

— Смотри-ка! — воскликнул вдруг Гном Гномыч. — Что это за клубок у тебя на крыле?

Подслеповатый дядюшка Ворон принялся крутить-вертеть головой, пока и сам не разглядел у себя в перьях клубок репейных колючек.
— Что делается! — сердито каркнул он. — Право, ума не приложу, где к моим перьям мог прицепиться этот репей?
— Может быть, на лугу? — предположил Гном Гномыч, но Ворон возмущённо закаркал:
— Не приходилось мне приземляться сегодня ни на каком лугу. Тем более что я торопился. Готов превратиться в червяка, если кто-то не бросил в меня репейником нарочно!

— Да кто же это посмел? — вскричал Гном Гномыч и удивлённо посмотрел на дядюшку Ворона.
— Кто? Подожди, сейчас постараюсь припомнить! Скорее всего, это озорники бельчата, живущие на опушке леса.
— Да, это вполне возможно. Бельчата иногда швыряют вниз, на землю, ореховые скорлупки.
— Скорлупки — всего лишь беспорядок! А репейник — это уже бесспорно мусор! И этим мусором они забрасывают меня, старого, порядочного дядюшку Ворона!
Гном Гномыч всплеснул руками:
— Что за времена! Что за нравы!

Возмутительно, что такое может случиться! Страшно, правда, очень страшно!
— Нет, я не могу это так оставить!

Я им этого не прощу. Я тотчас же поднимаюсь на крыло и прямиком лечу на улицу Футринка в редакцию журнала «Клюв»! Я буду жаловаться!
— Конечно, — одобрил его решение Гном Гномыч, — такие хулиганы заслуживают, чтобы их пристыдили в журнальной заметке!

Ворон швырнул в печку репейник и, попрощавшись с Гномом Гномычем, направился к выходу. Но на пороге он споткнулся об Изюмку.
— А ты чего сидишь на пороге в темноте? — удивлённо вскричал он.
— Ох, дядюшка Ворон, — захныкал Изюмка, — прошу вас, пожалуйста, не подавайте жалобу на тех бельчат!
— И он ещё берётся защищать их! — возмутился старый дядюшка Ворон. — Этих прохвостов, этих озорников, кидающих мусор?!
— Верно, Изюмка, зря ты лезешь в то, о чём даже понятия не имеешь, — сделал поросёнку замечание Гном Гномыч.
— Имею! Я об этом имею понятие, Гном Гномыч! Я знаю, что это не бельчата швырялись репейником в дядюшку Ворона! — заплакал Изюмка.
Ворон от удивления даже разинул клюв:
— Не бельчата? Кто же тогда?
— Кто-то ещё, — пропищал Изюмка едва слышно, словно мышонок.

Старый дядюшка Ворон не разобрал его слов.
— Кто-кто? — с любопытством наклонился он к Изюмке.

Но Гном Гномыч, который и слышал лучше, и лучше знал Изюмку, поспешил вмешаться:
— Я уже догадываюсь, чьи это проделки! Я сам поговорю с ним как подобает. И уверен, что он впредь не будет швыряться в тебя репейником!

Тут уж и старый дядюшка Ворон понял, что к чему. Строго посмотрел на Изюмку, слегка шлёпнул его по спине крылом и вылетел за дверь.
А в тыквенном домике воцарилась мёртвая тишина. Такая мёртвая, что Изюмка даже хрюкнуть не посмел. И только испуганно смотрел на Гнома Гномыча. А тот щёлкнул его по макушке как следует и строго сказал:
— Если я ещё хоть раз услышу про тебя такое, гулять больше не пущу. Ни с Мышкой, ни с кем-либо ещё!

Изюмка совсем потупил голову. И вдруг чувствует, что Гном Гномыч гладит его по затылку. Изюмка изумлённо поднял глаза и заметил, что Гном Гномыч улыбается. Изюмка не знал, что и подумать. Но Гном Гномыч объяснил ему:
— Щелчок ты от меня за репейник получил. А погладил я тебя потому, что ты сам признал свою вину, не допустил, чтобы за твои проделки расплачивались другие.

Крылышки старого гнома

В холодные дни Изюмка предпочитал забраться в свой подпечек. Там тепло и можно подремать. Или побездельничать. Постепенно Изюмка так обленился, что не желал вылезать из подпечка, даже покушать.
— Подай мой обед сюда, Гном Гномыч! — захрюкал он, почуяв, как вкусно пахнет голубцами.
— Ещё чего?! — возмутился Гном Гномыч. — Я не буду подавать обед в подпечек!
— Боишься, как бы я не отъелся так, что и наружу не вылезу? — спросил Изюмка.
— Такое вполне возможно. Но дело не только в этом. Я боюсь, что вдруг ты совсем разучишься двигаться. И мне придётся тебя таскать на себе. И что ты забудешь о том, что у тебя есть ноги.

Изюмка расхохотался. Однако после обеда у него пропало весёлое настроение. Гном Гномыч открыл дверь во двор и сказал:
— А ну иди, Изюмка, погуляй. Тебе полезно немного походить.
— Там же холодно! — захныкал поросёнок, привыкший за последнее время к теплу.
— А ты побегай, попрыгай — и согреешься! — ответил Гном Гномыч и тотчас захлопнул за ним дверь.

Изюмка остался снаружи на зимнем холоде. Потоптался на крыльце — замёрз, и пришлось ему побегать. Обежал вокруг все кротовые холмики. А когда выбрался на просёлочную дорогу, уже согрелся и больше не мёрз.
На развилке дороги он встретил маленькую Мышку, и дальше они пошли вместе, весело болтая.
— Когда холодно, мне всегда так есть хочется, — признался Изюмка. — А тебе как?
— Мне тоже, — подтвердила Мышка. — Но я помню, что ты и в тепле больше меня ешь.

Так за разговорами они очутились возле замёрзшей лужи. Лужа была покрыта молодым ледком. Старый, толстый лёд вырубили крысы и унесли к себе в погреба. Летом можно будет охлаждать рыбу. Теперь на луже ледок был новенький и гладкий, блестел как стекло.
— Я немножко покатаюсь, — сказала Мышка. — Но ты не заходи на лёд: он очень тонкий и не выдержит такого толстячка, как ты.
— Кто это тут толстячок? — удивлённо переспросил Изюмка.
— Ты! — крикнула ему Мышка и быстро пробежала по тонкому льду до противоположного берега, на бегу попискивая по-своему, по-мышиному.
— Ты что, думаешь, я побоюсь выйти на лёд? — крикнул Изюмка Мышке, когда она возвращалась назад.
— Побоишься, — сказала Мышка. — Под таким толстячком, как ты, лёд обязательно проломится.
— А вот и не проломится! — упрямо закричал Изюмка и гордо зашагал вперёд.

Мышка посмотрела на него удивлённо.
— Какой ты смелый! — сказала она и раскрыла свои глазки-бусинки.
— Да! Я такой! — ответил Изюмка и покатился на своих острых копытцах по тонкому льду.

Сначала было слышно только лёгкое потрескивание. Но, когда Изюмка докатился до середины лужи, лёд вдруг неожиданно прогнулся и рухнул под тяжестью поросёнка. Изюмка очутился в воде по пояс, а напуганная Мышка принялась звать на помощь:
— Ой-ой-ой! Помогите!
Изюмка только хрюкал и, обламывая лёд, пытался самостоятельно выбраться на берег. Услышав крики, прибежал Гном Гномыч. Мышка сообщила ему:
— Изюмка провалился под лёд! Изюмка провалился! — кричала Мышка.
Разумеется, Гном Гномыч теперь и сам увидел, что тут произошло. Он схватил в охапку промокшего до нитки поросёнка и быстро-быстро побежал домой. Мышка бежала за ними следом.
— Гномушка, дорогой, он такой смелый поросёнок. Я бы никогда не подумала, что он отважится выйти на столь тонкий лёд!

Дома Гном Гномыч уложил Изюмку в постель, заварил ему чаю. Мышка ещё побыла немного с Изюмкой, а потом побежала домой, где стала рассказывать своей многочисленной родне о смелости и храбрости поросёнка.

Тем временем Изюмка с довольным видом восседал на кровати и попивал ароматный чай с мёдом. Гном Гномыч подложил в печку дров, присел на край Изюмкиной кровати и спросил:
— Ну, расскажи, как же всё это случилось?
— Мышка думала, что я не отважусь выйти на лёд! — стал объяснять Изюмка и удобно облокотился на подушку. — И ещё она сказала, что у меня просто не хватит смелости на это и что лёд проломится под таким сильным поросёнком.

— Так и сказала? — удивился Гном Гномыч. — «Под таким сильным»?
— Ну не совсем так. Если быть точным, она сказала «под таким толстячком».
— A-а! Теперь понятно. И что было дальше? — кивнул Гном Гномыч.
— А я ей в ответ показал, что я не боюсь выйти на лёд! — сказал поросёнок и выпятил грудь.
Гном Гномыч рассмеялся:
— Теперь мне понятно, почему маленькая Мышка так восторгалась тобой. Вижу, ты и сам очень доволен собой.
— Да, я люблю быть смелым, — скромно улыбаясь, признался Изюмка.
— Смелых я тоже люблю, — сказал Гном Гномыч. — Но я не люблю самолюбивых хвастунишек.
— Я? — спросил изумлённо Изюмка.
— Да, ты! Ты вышел на лёд не потому, что ты очень храбрый, а потому, что ты самолюбивый! И твоё самолюбие было задето, когда Мышка назвала тебя толстым. А ты хотел доказать обратное.

Изюмкино самодовольство испарилось, словно лёгкий дымок. Он сидел среди подушек и больших платков, вид у него был такой грустный, что Гном Гномыч сжалился над ним:
— Ладно, не вешай нос! Такое бывает со всеми. Я, к примеру, когда был маленьким…

У Изюмки сразу радостно заблестели глаза.
— Расскажи, Гном Гномыч, расскажи, как ты был маленьким! — закричал он.
— Я и хочу тебе об этом рассказать… Маленьким я очень любил летать, тогда у меня были маленькие крылья.

Это очень удивило Изюмку.
— Как, у тебя, Гном Гномыч, были крылья? Такие же крылья, как у мух?
— Да, были у меня небольшие крылышки, чтобы я мог порхать с одного цветка на другой цветок.
— И ты порхал? — удивился поросёнок.
— Да, порхал. В ту пору я жил на лугу, среди цветов. У меня было много друзей, я знал каждого сверчка, шмеля и кузнечика. Но я больше всего любил порхать с одной красивой синей бабочкой. Один раз бабочка говорит мне: «Давай полетим на ту сторону ручья. Там больше сладкого нектара в цветках». Мне бы сказать, что я не могу, у меня крылышки очень маленькие. А я постеснялся.

— Ой, Гном Гномыч! — испуганно сказал Изюмка. — Не рассказывай дальше… я очень боюсь… А потом? Что было потом? Ну, рассказывай!
— Потом мы отправились в это большое путешествие. Я не хотел, чтобы бабочка-подружка подумала о том, что я трусливый и побоюсь отправиться с ней в путь.

Изюмка опустил глаза и робко сказал:
— Что было потом?
— Я упал в воду.

Изюмка испугался:
— Ой, Гном Гномыч! Ты не утонул?
— Нет, как видишь, я не утонул.
— Что дальше?
— Я упал в воду, — зачем-то повторил Гномыч.
— Ой! — снова воскликнул Изюмка.
— Как видишь, я упал удачно! — смеялся Гном Гномыч. — Затем мне удалось добраться до берега.
— Так, как… я?
— Да, так, как ты. Но меня не надо было укладывать в кровать и поить чаем, потому что было тёплое солнечное лето, а не зима и моя одежда высохла в два счёта. Только после этого случая я долго не мог летать. Помню, на следующий день я отправился пешком на ярмарку, но, пока я дошёл, всех кузнечиков разобрали. Мне достался только один хромой кузнечик.

— Ой! — прошептал Изюмка. — Очень жаль.
— Да, жаль! — кивал в ответ Гном Гномыч. — Как видишь, тщеславие может уговорить маленьких гномов на всё, что угодно.
«И маленьких поросят тоже…» — подумал Изюмка, но не произнёс ни слова и вскоре заснул.

На следующее утро Гному Гномычу показалось, что Изюмка слишком долго стоял перед зеркалом, крутился, рассматривал своё отражение в зеркале.
— Что случилось, Изюмка? — спросил Гном Гномыч. — Любуешься собой?
— Нет, только смотрю, что… смотрю, что… что… Какое счастье, что у меня нет крыльев!

Возьмём Тадейку домой

Всю неделю лил дождь. Всю квартирку-землянку Мышки залило водой. Сухо было только в каморке, где хранились продуктовые запасы. Теперь в этом тесном закутке ютилась вся семья, что приводило детвору в восторг. Мышата с утра и до поздней ночи грызли рапсовые семечки и просвирняк. Вдруг Мышка вспомнила об Изюмке, забавном маленьком поросёнке.

— Интересно, что он делает в такую погоду? Надо будет навестить его.
— Ни в коем случае, — сказала её мама. — Домик-тыква, в котором они живут, уже давно, наверное, размок. Ты оставайся дома и радуйся тому, что наша квартирка-землянка безопасная. Она безопасна даже теперь, когда большая её часть залита водой. Наше убежище надёжнее домика-тыквы, который в любой момент может проглотить корова.

Такой вот разговор вела мама-мышка. И если бы Гном Гномыч, владелец дома-тыквы, услышал бы её слова, вероятно, разразился бы громким смехом. Какая корова стала бы покушаться на тыкву, у которой имеются дверь и окна, а из её трубы валит дым?!
Домик-тыква совсем не пострадал от затяжного дождя. Вода только смыла всю грязь с его окон. Стены домика блестели от дождевой воды. Правда, перед входной дверью образовалась огромная лужа.

— Изюмка, будь добр, вырой канавку для отвода воды, — просил его Гном Гномыч.
— Мой пятачок увязнет в грязи! — противился поросёнок. — В такую погоду невозможно рыть землю!

Но Гному Гномычу показалось, что он уже замечал Изюмку за этим занятием. Правда, тогда дожди были не такими затяжными.
— Вероятно, теперь земля глубоко пропитана влагой, — пробормотал Гном Гномыч, как бы оправдывая ленивого поросёнка.

Затем он взял тяпку и вышел из дома, чтобы вырыть отводной канал для воды. Он довольно быстро справился с работой и уже стряхивал капли воды с дождевика, когда вдруг услышал голос своего старого приятеля, дядюшки Ворона:

— Кар-кар! Что вы сидите дома, когда в нашем городе на улице Футринка только что открылась выставка огородных пугал!
Гном Гномыч разразился громким хохотом. Его старый друг дядюшка Ворон в кои веки прилетел в город и сразу же посмеивается над теми, кто сидит дома.
— Эй, друг мой, старый добрый Ворон! Спускайся пониже! — предложил ему Гном Гномыч. — Давай просушись у нашего очага и расскажи, что ты увидел на выставке!
— Это невозможно выразить словами, — буркнул в ответ старый дядюшка Ворон и, заходя в домик-тыкву, стряхнул дождевую воду со своих крыльев. — Это надо увидеть своими глазами, мой друг!
— Что-что, дядюшка Ворон? — спросил Изюмка. — Что же Гном Гномыч должен увидеть своими глазами?
— Те прекрасные огородные пугала, — выдохнул с умилением дядюшка Ворон. — О, друзья мои, я повидал на своём веку немало пугал, в молодости мне довелось бывать во многих странах. Но такого богатства и разнообразия не видел нигде. Скажу я вам, это обворожительное зрелище! Знал ли ты, друг мой Гном Гномыч, что пугала нынче носят консервные банки?
— Думаю, что они консервными банками создают шум, чтобы отпугивать птиц, — сказал Гном Гномыч.

Изюмка изумлённо раскрыл рот и внимательно слушал рассказ дядюшки Ворона, который увлечённо продолжал делиться своими впечатлениями:
— Пугало нашего городского садово-паркового хозяйства, например, было одето в платье, сшитое из разноцветных и ярких газетных страниц, сверху надет блестящий прозрачный дождевик. Пугало блестело, как яркая рождественская ёлка. Другое пугало было сделано из одних консервных банок. Банки звонко реагировали на малейшее дуновение ветра, шум напугал двух птенцов, которые спешно улетели, бросив в панике свои недешёвые входные билеты. Хотя наглые молодые птенцы обычно не боятся огородных пугал. Одно из видавших виды старых пугал с гороховых полей поведало мне как-то, что эти птенцы — синички и жаворонки — растащили его усы и свили из волосков гнездо.
— Да, — сказал Гном Гномыч, — я слышал об этой истории. Ну, расскажи, какова теперь мода для пугал огородных!
— Много цепей, подвесок и разного рода погремушек, — ответил дядюшка Ворон задумчиво. — Но теперь в моде красивые плетёные пугала — плетут их из соломы и рогожки.

Оформлены они в этническом стиле.
— Гном Гномыч! — завизжал Изюмка. — Давай и мы на эту выставку сходим. Давай отправимся туда сию же минуту!

— В такой дождь? — спросил Гном Гномыч, покачивая головой. — Нас не спасёт даже зонтик, вымокнем мы с тобой до нитки!
— Но мне так хочется побывать там и посмотреть на гремящее консервными банками пугало, — упрашивал поросёнок. — Интересно будет взглянуть и на плетёные соломенные экземпляры!
— Я сделаю тебе игрушечное пугало из соломы, — пообещал Гном Гномыч.
Но поросёнок продолжал жалобно ныть, сказав, что он не боится игрушечных пугал, они не способны напугать его.

Дядюшка Ворон уже пожалел о том, что рассказал о выставке, и решил помочь Гному Гномычу. Он стал уговаривать Изюмку отказаться от посещения выставки.
Покаркал немного и сказал:
— Честно говоря, на этой выставке мне не довелось увидеть ни одного пугала, способного напугать кого-нибудь из крупных птиц! Такие грозные пугала нынче не в моде. Скорее всего, эти пугала все похожи на игрушечных куколок.

Лучше бы старому Ворону было помолчать. Как только он это сказал, поросёнок заволновался, и теперь его ничто не могло остановить!
— Игрушечные куклы? — радовался он. — Гном Гномыч, ты слышишь? Игрушечные куклы! Пойдём быстрее на выставку! Укроемся листьями лопуха, они же не пропускают влагу!
— Но трава сырая, Изюмка, — ответил Гном Гномыч. — Пока мы дойдём с тобой до выставки, совсем промокнем.
— Я уже жалею, что рассказал вам о выставке, — произнёс с досадой в голосе старый дядюшка Ворон. — Эта выставка всё же не стоит того, чтобы вымокнуть под дождём.

Но поросёнок Изюмка пропустил это мимо ушей. Он уже побежал за лопухами-дождевиками и зонтиком из кожи белого гриба и подталкивал Гнома Гномыча к выходу.
— Давай, Гном Гномыч, поторапливайся, а то выставка закроется.
— Изюмка, это некрасиво! — сказал Гном Гномыч. — У нас же гость!

Изюмка с упрёком посмотрел на дядюшку Ворона, который сразу же отскочил от тёплого очага:
— Кар-кар-каррр… Да мне тоже пора домой, поздно уже.
Изюмка хотел было поддакнуть, но Гном Гномыч быстро надел на него шапочку, и поросёнок захрюкал от неожиданности.

Они вышли в дождь. Ворон попрощался и улетел домой, а Гном Гномыч и Изюмка отправились на выставку. Шли они через лужайку, под их ногами хлюпала вода. Каждая травинка орошала их короткие ножки влагой, зонтик тоже не спасал от воды. Наконец они вышли к остановке лесного автобуса. На ней было безлюдно.

— Автобус, вероятно, недавно уехал, — сказал Гном Гномыч.
Он злился на себя, что поддался уговорам Изюмки и отправился с ним на выставку в такую дождливую погоду. Лучше было бы остаться дома, тогда ноги и одежда были бы сухими.

Поросёнок тихо и терпеливо стоял рядом с Гномом Гномычем, и вдруг послышался не то плач, не то писк. Гном Гномыч повернул голову в сторону звука, немного опустив зонтик.

— Да, кажется, там плачет кто-то, — сказал он неуверенно.
— Я тоже слышу, — прошептал Изюмка. — Как будто это плачет куст белой крапивы.
Но Гном Гномыч знал, что растения не плачут. Поэтому подошёл к кустику, откуда доносился плач, и решил посмотреть, кто же там пищит так жалобно.
Под кустом в небольшой ямке лежала маленькая морская свинка. Изюмка от удивления потерял дар речи.
Гном Гномыч спросил:
— Что ты тут делаешь, маленькая морская свинка?
— Плачу… — ответила она тихо.

— Но почему ты плачешь? Ты, ты… как тебя зовут? — спросил Изюмка.
— Меня зовут Тадейка, — сказала морская свинка посапывая. — И плачу, потому что… — и тут вновь нахлынули плохие воспоминания, и голос свинки стал ещё тише, — я выпал из корзинки.
— Из какой корзинки? — спросил поросёнок Изюмка. — И как ты мог выпасть оттуда?
— Я ёрзал, — сказал Тадейка, захлёбываясь слезами.
— Начинаю понимать, — сказал Гном Гномыч Изюмке. — Кто-то из недавних пассажиров вошёл в автобус с корзинкой, и оттуда выпал этот маленький егоза.
— И что теперь будет? — спросил поросёнок испуганно.
— Если приедет следующий автобус, предупредим водителя.
— Ой-ой-ой… — И плач возобновился с новой силой.

Поросёнок Изюмка тоже начал было плакать. Дождь лил не переставая, было безутешно, грустно и холодно.
— Давай возьмём Тадейку домой! — сказал поросёнок и заплакал.

Гном Гномыч не удивился, что Изюмка предложил забрать свинку, и твёрдым голосом сказал:
— Нет, Изюмка, об этом не может быть и речи.
— Ну давай возьмём Тадейку домой! Ну давай же возьмём его домой! — ревел Изюмка во весь голос. — Мне же дома не с кем поиграть!
— А что, у тебя мало друзей? Как же Филиппка и Мышка?
— Но они же не с нами живут!
— Только этого не хватало! Мы с тобой и так ютимся в тесном домике-тыкве!
— Ой-ой-ой… — пищала морская свинка, как будто почувствовала, что придётся преодолеть большое сопротивление.

И Гном Гномыч заметил, что его твёрдое убеждение начинает понемногу улетучиваться. Возможно, в нём зарождалась жалость к этому маленькому и беззащитному существу, не хотелось оставлять его под дождём. Возможно, его тронули грустные и полные слёз глазки Изюмки или же он подумал, что для своенравного и избалованного поросёнка опека и забота об этом нежном создании пойдут на пользу. И он нагнулся и взял на руки эту промокшую маленькую морскую свинку.

— Ну иди ко мне, Тадейка! — сказал он нежно.

Изюмка завизжал от радости.
— Милый, милый Гном Гномыч! — И, похрюкивая радостно, вприпрыжку отправился за Гномом Гномычем, который бережно нёс на руках морскую свинку, завёрнутую в огромный лист лопуха.

К счастью, дождь стал утихать. Изюмка тут же забыл о выставке огородных пугал, как будто об этом никогда и не слышал.
— Несём Тадейку домой, несём Тадейку домой! — припевал он бодро.

И вдруг он застыл на месте, вспомнив о чём-то таком, о чём до этого не подумал. Остановился и спросил у Гнома Гномыча:
— А меня ты почему не берёшь на руки? Почему?

Гном Гномыч посмотрел на поросёнка, улыбнулся и сказал:
— Ты теперь взрослый, Изюмка. Ты стал уже большим и тяжёлым. Бери лучше зонтик и следуй за нами!
Изюмка онемел, взял зонтик и побрёл по мокрой и скользкой от дождя тропинке, как было велено. Шёл за Гномом Гномычем и сожалел о том, что тот теперь все свое внимание и ласку отдаёт маленькой и беззащитной морской свинке, а его считает повзрослевшим. И уже не радовался так громко маленькому найдёнышу — Тадейке.

Морской бой

Каждый раз, когда Изюмка расплёскивал воду из ведра, Гном Гномыч делал ему замечание:
— Что ты такой неловкий! Неси теперь тряпку и вытирай пол досуха!

Но когда маленький и неуклюжий Тадейка опрокинул ведро, и вся комната была залита водой, Гном Гномыч сказал:
— Он ещё маленький, неуверенно стоит на ногах. Когда подрастёт, станет ловчее.

Изюмка наблюдал, что Тадейка постоянно ронял ложку во время еды, а Гном всегда терпеливо поднимал её. Но когда ложку ронял Изюмка, Гном Гномыч ни разу даже и не подумал оказать ему такую услугу. Правда, Изюмка легко и быстро смог нагнуться и поднять упавший предмет. Тадейке, сидевшему на нескольких подушках из мягкого мха и едва достававшему до стола, было бы сложно слезть и поднять ложку.

Изюмка из своих наблюдений сделал такой вывод: Гном Гномыч Тадейке разрешает больше, чем ему. И только потому, что Тадейка ещё маленький.

Да, Тадейка маленький и неуклюжий. И он многого боится, а Изюмка нет. Если, например, шли грозовые дожди, Тадейка, услышав гром, сразу же бежал к Гному Гномычу и просился на руки, упрашивая грозных больших медведей удалиться.

Он думал, что там высоко шумят именно огромные медведи.
Изюмка всегда звонко смеялся и заранее радовался ливневым дождям, потому что в дальнем уголке сада всегда образовывалась огромная лужа.

Лужа радовала и Тадейку, но он никогда не ложился в лужу, как Изюмка. Он только топтался ножками у края, мыл камушки и пускал тонкие веточки-кораблики.

В один из тёплых душных летних дней Гном Гномыч отправился к своему старому и доброму приятелю — дядюшке Ворону. Он решил посмотреть, не в его ли дерево попала молния. Изюмка в это время лежал в луже и наблюдал за Тадейкой, который тихо играл со своими деревяшками. Смотрел, смотрел, и вдруг в его голове зародилась идея.
— Эй, Тадейка! — сказал он. — Эти твои деревяшки-кораблики не стоят ничего!
— Почему? — спросил Тадейка удивлённо.
— Потому, что с ними нельзя играть в морской бой.
— А что такое морской бой?
— Это когда сражаются две армады, — объяснил Изюмка со знанием дела.

Можно было подумать, что Изюмка уже принимал участие в таких боях. Но его познания исходили лишь из рассказов дядюшки Менюши, который работал в цирке, много путешествовал и снабжал поросёнка книгами о путешествиях. Изюмка выждал момент, когда всё сказанное уложится в головке Тадейки, и сказал:
— Из тыквы можно делать замечательные военные корабли.
— Из тыквы? — спросил Тадейка и удивлённо вытаращил глаза.

Он уже знал, что из большой тыквы можно сделать домик. Но ведь тыква очень большая для кораблей!
— О, какой ты глупенький, — сказал Изюмка и засмеялся. — Есть огромные тыквы, из которых можно делать домики. А есть и небольшие — кабачки. Из них можно делать корабли.

Тадейка молчал, и Изюмка понимал, что ему необходимо продолжать беседу, чтобы окончательно уговорить Тадейку.
— Вот ты, например, сейчас маленькая морская свинка. Но через некоторое время ты станешь большим.
— Вот это да! И я тоже стану такой же большой, как тыква? — показал Тадейка на домик-тыкву.
— Нет, таким большим ты не станешь, — ответил ему торопливо поросёнок. — Ты будешь просто взрослой морской свинкой. А маленькие тыквы станут большими.

Тадейка посасывал палец. Изюмка в это время задумчиво молчал, а затем вдруг сказал:
— Там рядом с забором растут маленькие кабачки, сходи сорви несколько, и мы сделаем с тобой корабли.
Тадейку больше не надо было уговаривать. Он отправился в указанном Изюмкой направлении и скоро нашёл грядки с ярко-жёлтыми кабачками, бережно посаженными Гномом Гномычем. Тадейка визжал от радости, когда под огромными зелёными листьями увидел первый маленький кабачок. Кабачок размером с крупный огурец показался Тадейке огромным, и маленькой морской свинке пришлось потрудиться, чтобы его сорвать и притащить Изюмке.

— Какой ты у меня умница! — восхищался поросёнок. — Иди и принеси ещё несколько кабачков!

У Тадейки от таких похвал выросли крылья, и он буквально летел на своих коротких ножках за новыми ярко-жёлтыми кабачками.

Морская свинка по одному срывала и таскала кабачки Изюмке. Поросёнок торжествовал. Всё-таки пригодилось такое крошечное существо для дела. Тем более что Изюмка уже давно мечтал устроить игру в морской бой. Это желание овладело им с тех пор, когда в описаниях увидел яркие картины с кораблями. Ему просто лень было тащить эти кабачки из дальнего угла огорода. Не хватало Изюмке и храбрости, чтобы сорвать кабачки с грядки. А тут можно было перепоручить такую работу Тадейке.
Скоро Тадейка вернулся и сказал, что кабачков больше нет.
— Не беда! — ответил добродушно Изюмка. — Нам и этих хватит, чтобы поиграть!

Изюмка на удивление Тадейки начал разрезать кабачки в длину и удалять из них мякоть и семечки. Тадейка же собрал лопухи на паруса и деревяшки для мачт. Он старательно выполнял все поручения поросёнка. Изюмке не оставалось ничего, как только командовать: «Не выковыривай всё: борта будут тонкими!», «Ищи ровные палочки!», «Береги листья, а то порвёшь их!». И так далее в том же духе.

Однажды Тадейка вдруг сказал:
— Я очень люблю кабачки!
— Я тоже! — сказал Изюмка причмокивая. — Гном Гномыч вкусно готовит кабачки со сметаной и укропом. Очень хорошо, что ты напомнил мне об этом. Если Гном Гномыч спросит, чья идея была строить корабли из кабачков, ты скажи, что твоя! Ты понял?
— Нет! — покачал своей головкой Тадейка.

Изюмка продолжал:
— Гном Гномыч обязательно спросит, кто же додумался строить военные корабли. Он всегда об этом спрашивает и задаёт разные вопросы. Если он спросит, так ты ему скажи, что идею подсказал мне ты. Хорошо? И ты можешь ему об этом сказать спокойно, ведь именно ты сорвал кабачки! Не правда ли?
— Правда, — ответил Тадейка.

Изюмка хотел ещё раз повторить сказанное, но пожалел тратить на разговоры драгоценное время. Пока Гном Гномыч не вернулся домой, лучше поиграть. Изюмка отдал команду, и они ринулись в бой со своими кораблями. Наступление начал Изюмка.

Они толкали кораблики длинными палками от одного берега до другого. Если кому удавалось потопить корабль противника, тот ликовал и радовался. Игра была замечательная. Они с огромным удовольствием нагнетали волну. Тадейка даже упал в воду, но погода была жаркая, одежда быстро высохла на нём.

И когда на плаву остался всего один корабль с поломанной мачтой и порванными парусами, Гном Гномыч пришёл домой. Увидев разгромленные корабли-кабачки в этой грязной луже, он задал именно тот вопрос, о котором говорил Изюмка:
— Ну и чья же идея была уничтожить эти полезные и вкусные кабачки?

Тадейка посмотрел на Изюмку, который в свою очередь подмигивал ему, пытаясь напомнить Тадейке об уговоре. И к счастью, его старания увенчались успехом.
— Эта моя идея, — сказал тихо Тадейка.

Гном Гномыч удивился и посмотрел на него.
— Твоя? Как ты додумался до такого?
— Никак! — ответил Тадейка и смотрел на Гнома Гномыча грустными чёрными глазками-кнопочками. — Это мне Изюмка сказал.

Изюмке вдруг захотелось раствориться в вечернем тумане.
— Я… Я только… Я сказал, что… — мямлил в замешательстве поросёнок, но не мог закончить фразу.

Тогда Тадейка бойко объяснил:
— Изюмка сказал мне, что если Гном Гномыч спросит, надо сказать, что эта была моя идея!
— Мммда-а… — Гном Гномыч посмотрел на Изюмку, затем повернулся и спешно вошёл в дом.

Он просто побоялся засмеяться в их присутствии. А, глядя на несчастную физиономию Изюмки, ему так и хотелось разразиться хохотом. Он едва устоял.

Тем временем Изюмка начал бурную деятельность. Убрал остатки военных кораблей, подмёл двор так чисто, что вышедший из дома Гном Гномыч не обнаружил ни одной хворостинки и ни одной тыквенной семечки. Словом, уже ничто не напоминало о недавних грозных событиях.

Но Гном Гномыч и так отлично помнил о тех деяниях и позже, когда уставший Тадейка уже спал в прохладной комнате, сказал Изюмке:
— Я ничего не сказал бы тебе об уничтоженных тобой кабачках. Для тебя уже является достаточным наказанием то, что вы с Тадейкой теперь долго не сможете полакомиться нежными кабачками, которые вы так любите. Но тебе захотелось переложить ответственность за твою идею на маленькое беззащитное существо. Меня очень это расстроило.
— Меня тоже, — сказал тихо Изюмка и так вздохнул, что Гном Гномыч не произнёс больше ни одного слова о морских боях.
Он теперь знал, что Изюмка больше никогда не будет перекладывать свою вину на Тадейку.

Где Тадей?

Тадейка потихоньку подрастал. И с каждым днём становился всё разговорчивее. Вначале это забавляло Изюмку. Вместе с Мышкой они обучали Тадейку всяким стишкам и песенкам и восторженно радовались, когда он исполнял песни или декламировал стихи в самые неожиданные минуты.

Например, когда Изюмка, утомлённый солнцем, только что прилёг в тени большого стога сена, тут же подошёл Тадейка, присел рядом и прямо над ухом начал читать:

Кто не шагает в ногу
И песен не поёт;
На ужин не получит
Яблочный пирог.
А пирожок-то вкусный…

— Тадейка! — недовольно буркнул Изюмка. — Пожалуйста, не шуми!
— Да, — ответил Тадейка и действительно притих на две-три минуты. Но затем опять начал: Кто не выучит стишок...
— Я же просил тебя! — крикнул на Тадейку поросёнок.

Тадейка смотрел на него обиженно.
— Но я же молчал!
— Да, на две минуты ты замолчал! Но я спать хочу, дай мне хотя бы часик! Уйди отсюда!
Иногда Изюмке удавалось заставить Тадейку помолчать. Но Тадейка всё равно ухитрялся насолить поросёнку. Однажды, когда Изюмка спал, Тадейка успел погрызть все красные кукурузные семечки, которые ему одолжил для игры Филиппка. Гному Гномычу с большим трудом удалось раздобыть точно такие же семечки у одного старого огородного пугала.

Изюмка очень любил на закате дня одиноко бродить по лужайке и рыть землю. Лучи уходящего солнца озаряли золотым цветом вырытые холмики земли, и Изюмке казалось, что вокруг него везде золото.

Однажды поросёнок рылся около куста вербейника и мечтал о том, что он найдёт много-много золота и купит Гному Гномычу газонокосилку, а дядюшке Ворону подарит настоящий спортивный самолёт с прицепным гнездом. А Тадейке… Но что бы он подарил Тадейке, он ещё не придумал, потому что тот явился сам и сразу же поинтересовался:
— Изюмка, что ты тут роешься?
— Роюсь и роюсь! — ответил поросёнок раздражённо.
Но Тадейка продолжал задавать свои вопросы:
— А почему ты такой толстый?
— Я не толстый! — ответил Изюмка и втянул живот, как смог.
— А почему говорят, что худые люди похожи на длинную палку? — спросил Тадейка и посмотрел на куст. — Но ветки у куста не такие уж и тощие.

Изюмка не ответил ему. Но Тадейка не унывал и продолжал сыпать свои вопросы.
— А ты почему не умеешь летать, как дядюшка Ворон?
— Откуда мне знать! — ответил Изюмка злобно.
— Потому что слишком тяжёлый?
— Я вовсе не тяжёлый! — протестовал Изюмка. — Просто у меня нет крыльев!
— И почему у тебя их нет?
— Потому что я поросёнок, — ответил Изюмка и зевнул.
— Изюмка, ты спать хочешь? — поинтересовался Тадейка.
— Да, немного.
— Кусты тоже зевают, когда спать хотят?

Изюмка оторопел от такого вопроса и перевёл взгляд с Тадейки на куст вербейника с крупными жёлтыми цветами.
— Ты что, видел спящий куст? — спросил Тадейка.
— Нет! — ответил Изюмка и выскочил из ямы. — Я себя хочу видеть спящим!
— Если ты спишь, как ты можешь себя видеть? — полюбопытствовал Тадейка.

Но Изюмка не ответил ему. Он только чувствовал, что, если последует ещё один вопрос, он просто уйдёт куда глаза глядят. В этот момент из окна тыквенного домика выглянул Гном Гномыч и позвал Изюмку:
— Зайди в дом, пожалуйста, помоги затолкнуть большой ящик на место.

Изюмка с небывалым задором побежал в дом, чтобы помочь Гному Гномычу. И когда ящик уже стоял на своём месте, Изюмка всё ещё продолжал крутиться около Гнома Гномыча, даже поинтересовался, не нужно ли ещё в чём-то помочь.
— Изюмка, что случилось? Ты сломал что-нибудь? — И Гном Гномыч посмотрел на него изумлённо.
— Нет! — сказал Изюмка. — Только…
— Только?..
— Давай подарим кому-нибудь Тадейку! — сказал Изюмка с досадой.
— Но, но! — Гном Гномыч внимательно посмотрел на Изюмку. — Как же ты додумался до такого?
— Он мне надоел!
— Не говори так! Кто же упрашивал меня слезами забрать Тадейку домой? Или ты забыл об этом?
— Нет, я не забыл, — грустно сказал поросёнок и закачал головой. — Только тогда я ещё не знал, что с ним будет столько хлопот.
— Сколько? — спросил его Гном Гномыч.
— Ну… не даёт мне рыть землю… и всё такое…
— И за это мы должны его кому-то подарить?
— Да, и за это… и за другое…
— За что?
— Но он же не даёт мне рыться… и всё такое.
— Ладно! — сказал Гном Гномыч серьёзно. — Пусть Тадейка придёт!
— Хорошо. Но ты не выпускай Тадейку, чтобы он не увязался за мной. Хочу спокойно порыться наконец!

И Изюмка вышел к Тадейке.
— Иди в дом. Тебя Гном Гномыч зовёт.

Как только Тадейка ушёл, поросёнок поспешно предался своему любимому занятию — начал рыть землю. Он вырыл такую большую яму, куда смог спокойно поместиться. Изюмка очень удобно устроился, так чтобы ему было уютно, и быстро заснул. Благо Тадейка не жужжал ему над ухом, и поросёнок просто купался в лучах ещё тёплого солнца.

Когда Изюмка проснулся, он был очень бодр и ему захотелось поиграть. Игру он ещё не придумал. Ему необходимо было увидеть Тадейку: вдвоём они обязательно придумают что-нибудь увлекательное.
— Тадейка! — захрюкал Изюмка. — Ты где? Иди сюда!

Всё-таки хорошо, когда товарищ всегда рядом и не надо бегать к соседям и искать партнёров для игры.
— Но где же он?

«Вероятно, я хрюкал не очень громко», — подумал Изюмка и закричал так громко, как только смог. Эхо ответило ему, а Тадейка так и не пришёл.
«Наверное, он спит, — подумал приунывший поросёнок. — Хотя, пока я спал, он тоже мог выспаться, и теперь он просто нежится в комнате».

Поросёнок вяло встал и направился в дом. Но Тадейки нигде не было, как, впрочем, и Гнома Гномыча.
«Может быть, они ушли погулять?»

Выходя из дома, Изюмка заметил, что Гном Гномыч сидит за садовым домиком и читает газету. Изюмка подбежал к нему.
— Ты не видел Тадейку? — тревожно спросил поросёнок.
— Нет, — ответил Гном Гномыч и продолжал читать газету.

Изюмке стало не по себе. Может быть, Тадейка убежал из дома, а Гном Гномыч думает, что он сидит в доме?
— Гном Гномыч… — начал взволнованно Изюмка, переминаясь с ноги на ногу. — Тадейки в доме нет.
Теперь Гном Гномыч оторвался от чтения газеты.
— Нет? — Но в его голосе не чувствовались ни тревога, ни удивление.
А у Изюмки сердце чуть не выскочило из груди.
— Где же Тадейка? — спросил он дрожащим голосом.

Гном Гномыч отложил газету в сторону.
— Почему ты ищешь его? Ведь с ним беспокойно, он мешает тебе рыться, и всё такое.
— Да, но… — Изюмка никак не мог объяснить причину своего беспокойства. — Я только хотел бы… чтобы он был здесь.
— Вот как! — удивился Гном Гномыч. — Час назад ты сам просил меня подарить Тадейку.
— И ты… ты подарил его? — крикнул Изюмка.
— Но…
— Подарил?! — Изюмка заплакал.

Пока он спал, Тадейку подарили. Это забавное, дорогое ему существо подарили…
Он положил свою голову на коленки Гнома Гномыча и безутешно зарыдал.
— Но… но… Изюмка! — пытался успокоить его Гном Гномыч. — Ты же просил подарить его.
— Я был сердит на Тадейку! — крикнул Изюмка. — Я тогда на него разозлился! Но на самом деле я не хотел его подарить, он такой милый… кроткий… и я его так люблю!
— Хорошо, — сказал Гном Гномыч и погладил Изюмку по голове. — Тогда всё хорошо. Между прочим, Тадейка скоро будет дома. Он ушёл поиграть с Мышкой, пока ты спал.

И тут послышались кроткие шаги, Тадейка и Мышка пришли домой.
— Тадейка, Тадейка! — крикнул Изюмка и побежал к нему, не обращая внимания на то, что Мышка может увидеть его заплаканные глаза. — Как хорошо, что ты дома! И если захочешь узнать, как спит куст вербейника, тогда…
— Тогда что? — спросил Тадейка с ожиданием.
— Тогда иди со мной, — сказал ему Изюмка, — спросим у Гнома Гномыча.
— А я пойду домой, — сказала Мышка и начала прощаться. — Было бы неплохо, если б Тадейка подольше погостил у нас, но он так торопился домой, к тебе…
— Спасибо тебе, что проводила Тадейку до дома! — сказал Изюмка Мышке.
Она настолько удивилась, что поросёнок поблагодарил её — первый раз в жизни! — что забыла попрощаться и ушла домой.

Изюмка и Тадейка взялись за руки и подошли к Гному Гномычу. Он уже ждал их.
— Цветы вербейника на ночь закрывают свои нежные лепестки, — объяснял он улыбаясь. — Если хотите, идите и понаблюдайте! Уже вечереет.
— Посмотрим, Тадейка? — спросил Изюмка.
— Давай! — ответил Тадейка.

Радостные и довольные, они взялись за руки и зашагали к кустарнику. В сумерках была только видна белая пятнистая шубка Тадейки, но Гном Гномыч отчётливо видел, как заботливо Изюмка вытер Тадейке носик.