Медвежатушки испугалися,
За медведиху бросалися,
А медведиха осержалася,
На дыбы подымалася.
А мужик-от он догадлив был,
Он пускался на медведиху,
Он сажал в нее рогатину
Что повыше пупа, пониже печени.
Грянулась медведиха о сыру землю,
А мужик-то ей брюхо порол,
Брюхо порол да шкуру сымал,
Малых медвежатушек в мешок поклал,
А поклавши-то домой пошел.

«Вот тебе, жена, подарочек,
Что медвежия шуба в пятьдесят рублев,
А что вот тебе другой подарочек,
Трои медвежата по пять рублев».

Не звоны пошли по городу,
Пошли вести по всему по лесу,
Дошли вести до медведя чернобурого,
Что убил мужик его медведиху,
Распорол ей брюхо белое,
Брюхо распорол да шкуру сымал,
Медвежатушек в мешок поклал.
В ту пору медведь запечалился,
Голову повесил, голосом завыл
Про свою ли сударушку,
Чернобурую медведиху.
— Ах ты свет моя медведиха,
На кого меня покинула,
Вдовца печального,
Вдовца горемычного?
Уж как мне с тобой, моей боярыней,
Веселой игры не игрывати,
Милых детушек не родити,
Медвежатушек не качати,
Не качати, не баюкати. —
В ту пору звери собиралися
Ко тому ли медведю, к боярину.
Приходили звери большие,
Прибегали тут зверишки меньшие.
Прибегал туто волк дворянин,
У него-то зубы закусливые,
У него-то глаза завистливые.
Приходил тут бобр, богатый гость,
У него-то бобра жирный хвост.
Приходила ласточка дворяночка,
Приходила белочка княгинечка,
Приходила лисица подьячиха,
Подьячиха, казначеиха,
Приходил скоморох горностаюшка,
Приходил байбак тут игумен,
Живет он байбак позадь гумен.
Прибегал тут зайка-смерд,
Зайка бедненькой, зайка серенькой.
Приходил целовальник еж,
Всё-то еж он ежится,
Всё-то он щетинится.

Вернулся домой, прошел к матушке Мамелфе Тимофеевне и стал ей горько жаловаться:
— Ты зачем меня, матушка, несчастного, родила? Завернула бы меня в льняную тряпочку да бросила бы камешком в синее море. Лежал бы я на дне, не ездил бы в дальние страны, не убивал бы людей, не печалил бы чужих матерей, не сиротил бы малых деточек.
Отвечает ему Мамелфа Тимофеевна:
— Я бы рада была, Добрынюшка, уродить тебя смелостью в Илью Муромца, силой в Святогора-богатыря, хитростью в Вольгу Всеславьевича, красотой в Иосифа Прекрасного, да это не в моих руках. А и сам ты не плох, Добрынюшка, незачем тебе на чужое счастье кивать. Что тебя так опечалило?
— Посылает меня князь в чужие края, с черным вороном биться, с сарацинами мириться, с Чуди-белоглазой дани брать.

Ахнула Мамелфа Тимофеевна, побежала в терем к Настасье Микулишне:
— Ты чего сидишь, Настасьюшка, золотом сорочку шьешь? К нам беда на двор пришла: отлетает наш ясный сокол, уезжает Добрынюшка на долгие годы.
Выбежала Настасья Микулишна из терема в одной белой рубахе без пояса, в тонких чулочках без чоботов, припала к стремени Добрынюшки, стала горько плакать, расспрашивать:
— Ты куда уезжаешь, сокол мой, надолго ли, когда мне мужа домой ожидать?
— Ожидай меня, жена, шесть лет. А шесть лет пройдет и не вернусь домой — значит я сложил свою буйную голову. Ну, тогда как хочешь живи: хоть вдовой живи, хоть замуж пойди. Хочешь иди за князя, за боярина, хочешь иди за простого крестьянина, не ходи только за Алешу Поповича.

Махнул рукой Добрыня, да и был таков. Не дорожкой он поехал, не воротами, а перескочил через городскую стену, только пыль в степи столбом завилась...
День за днем будто дождь дождит, неделя за неделей как трава растет, год за годом как река бежит.
Сидит Настасья Микулишна у теремного окна, с дороги глаз не спускает, милого мужа дожидает.
Вот три года прошло — нет Добрыни из чистого поля. И снова дни идут, недели бегут, годы тянутся...
Плачет Настасья Микулишна, глаз не осушает, от окна не отходит.
Еще три года прошло — нет Добрыни из чистого поля.
Не две серые уточки вместе сплываются, не две белые лебедушки слетаются, сидят обнявшись мать да жена, горькие слезы льют.

Вдруг приходит к ним Алешенька Леонтьевич и приносит нерадостную весть:
— Ехал я мимо Сафат-реки, увидал Добрыню Никитича. Лежит Добрыня в чистом поле, головой в ракитов куст, ногами на ковыль-траве. Сквозь желтые кудри трава проросла, расцвели цветы лазоревые.
Горько плакала Мамелфа Тимофеевна, стали волосы ее из черных серебряными. А Настасью Микулишну стал Владимир-князь уговаривать:
— Плохо жить молодой вдове, дай-ка я тебя сосватаю, хоть за князя, хоть за боярина, хоть за русского могучего богатыря.
— Я ждала Добрыню по его наказу шесть лет, по своей воле буду ждать еще шесть лет. А не будет его домой, тогда — твоя воля, князь.

Вот денечек за денечком как дождь дождит, а годочек за годочком как сокол летит. Пролетело и еще шесть лет. Не вернулся Добрыня домой. Тут Владимир-князь к Настасье пришел:
— Полно тебе жить вдовой. Иди замуж за Алешу Поповича, а не пойдешь добром, возьмем силой.
Как Настасье было князя ослушаться?!
Взяли ее за белые руки, сняли с нее вдовье платье, повели на свадебный пир, посадили рядом с Алешкой Поповичем.
Сидит на пиру невеста как мел бела, слезы по щекам ручьем бегут...

А Добрыня Никитич тем временем очистил дороги прямоезжие, покорил сарацин упрямых, взял с Чуди дань за двенадцать лет и домой повернул.
У Царьграда стал он отдыхать, засыпал коню бело-ярого пшена, налил ключевой воды, а конь не ест, не пьет, копытом землю бьет.
— Что же ты, конь, не ешь, не пьешь? Али близко злой враг притаился? Али чуешь над нами невзгоду?
— Чую я беду не вблизи, а вдали. Повели сегодня силой Настасью Микулишну на свадебный пир с Алешей Поповичем.

Вскочил тут Добрыня на коня, ударил плетью по крутым бокам. Взвился конь вихрем, стал с холма на холм перескакивать, реки-озера перепрыгивать. Где падали копыта лошадиные, становились там глубокие колодцы с кипучей водой.
Доскакал Добрыня до Киева. Он не правит коня на дорогу, не правит к воротам, а правит через стену городскую, мимо башни наугольной, прямо в свой родимый двор. Видят слуги: ворвался во двор чужой богатырь виду страшного: на нем шкуры звериные, сапоги изодранные, лицо черное, глаза грозные. Конь под ним косматый, как лютый зверь.
Он прислужников расталкивает, коня не привязывает, двери с петель рвет, в горницу к Мамелфе Тимофеевне бежит.

Встала Мамелфа Тимофеевна, за костыль взялась, говорит гневным голосом:
— Ты что ж это, молодец, моих слуг расталкиваешь, без учтивости ко мне в горницу лезешь, поклоном низким мне не кланяешься?! Был бы жив сынок мой Добрынюшка, он бы тебя вежливости научил! Ты ступай-ка прочь, а не то я сама тебя костылем попотчую!
Говорит заезжий молодец:
— Ты прости меня, Мамелфа Тимофеевна, твоему Добрыне я названый брат. Он поехал в Царьград, а мне велел побывать в Киеве, его матушке поклон свезти, расспросить о молодой жене.
Заплакала Мамелфа Тимофеевна:
— Ты зачем надо мной насмехаешься? Уже шесть лет Добрыни на свете нет. Сам видал его в поле мертвым богатырь Алеша Попович. Я уже все глаза проплакала, а жена его идет сегодня замуж за Алешу Леонтьевича. Не охотой она замуж идет, не волею. Грозным сватом был Владимир-князь, свахой — княгиня Апраксин. Сейчас у них пир горой, а я дома сижу, слезы лью.

Не стерпело сердце Добрынине:
— Не плачь, матушка, погляди, ведь я твой Добрыня и есть!
Смотрит на него матушка, не узнает.
— В глаза ты надо мной издеваешься: у моего Добрынюшки лицо белое, а у тебя черное; у Добрынюшки очи ясные, а у тебя хмурые; у Добрынюшки платье цветное, лапотки семи шелков, а у тебя шкуры звериные.
— Эх, матушка, нелегко в бою, нерадостно. За двенадцать лет и очи помутнели и лицо состарилось, цветное платье износилось, лапотки стоптались.

Вскочила Мамелфа Тимофеевна:
— У Добрыни под левой грудью меточка родимая!
Распахнул Добрыня кафтан, увидала мать родинку, бросилась обнимать сына, а он ее торопит:
— Дай мне скорее, мать, гусли мои звонкие, неси платье скоморошье, я пойду к князю Владимиру!
Надел Добрыня зеленые сапожки, соболью шубку, шапку пушистую, взял в руки гусельки — ни дать ни взять скоморох, что гостей потешает на веселом пиру. Пошел Добрынюшка к князю Владимиру.

У дверей стоят придворники, не хотят впускать на пир гусляра-скоморошника.
Он приворотников отталкивает, придворников отпихивает, смело входит в княжескую горницу.
— Здравствуй, солнышко Владимир-князь, укажи мне, где место скоморошье?
Отвечает с сердцем Владимир-князь:
— Неучтивый, бойкий скоморошина, ваше место скоморошье за печкой муравленой, в закопченом запечнике.
Сел скоморох за печкой, положил гусли на колени, поглядел вокруг. Видит — сидит Настасья Микулишна, слезы льет, убивается...

Ударил скоморох по звонким струнам, завел песню... Он поет, звонкие струны пощипывает, словно сокол лебедушек. У него голос как река течет, как поток шумит, как гром гремит.
Заслушались гости, задумались.
Говорит Настасья Микулишна:
— Хорошо скоморох поет, словно муж мой Добрынюшка.
Оборвал скоморох золотую струну, и песня кончилась.
Вот Владимир-князь и говорит:
— Не простой это скоморох, а видно, русский богатырь. Садись, скоморох, где хочешь за стол: хочешь — рядом со мной, хочешь — против меня, хочешь — рядом с княгиней.
Не сел скоморох ни рядом с князем, ни рядом с княгиней, а сел скоморох против Настасьи Микулишны.

Послал ему князь чару сладкого вина со своего стола.
Встал скоморох, поклонился и спрашивает:
— Ты дозволь мне, князь, эту чару поднести кому сам захочу.
— Изволь, богатырь.
Опустил Добрыня в чашу обручальное кольцо и поднес чару Настасье Микулишне.
— Выпьешь до дна — увидишь добра, а не выпьешь до дна — не видать тебе добра.
Выпила Настасья вино, и подкатилось к ее губам золотое кольцо. Схватила она кольцо, надела на палец, встала на ноги:
— Не тот мой муж, что рядом со мной, а тот мой муж, что против меня!

Бросилась к Добрыне Никитичу:
— Прости меня, Добрыня, не своей волей пошла, меня силой выдали!
Обнял ее Добрынюшка:
— Знаю я, милая жена. Не на тебя я дивлюсь, а на князя с княгинею. Я за них с Невежей бился, в поле дороги прочистил, на заставе простоял двенадцать лет, а они мою жену любимую за другого силой замуж отдают!
Стыдно стало князю с княгинею, не смеют на Добрыню глаз поднять.

А Добрыня на Алешу глядит:
— Да еще я дивлюсь на моего братца названого, на Алешу Поповича, недавно мы с ним в поле виделись, знал Алеша, что я жив-здоров.
Упал Алеша Добрыне в ноги:
— Ты прости меня, прости, старший брат!
— Не прощу я тебя, Алеша, что ты привез им весть нерадостную, будто Добрыня мертвым лежит. Сколько слез пролила моя матушка, побелели ее косы черные, потускнели ее ясные глаза, тяжело она по сыну плакала — этой вины мне не простить тебе!

Ухватил он Алешу за желтые кудри, стал по горнице его таскать, гуслями яровчатыми охаживать. Стал Алешенька Леонтьевич поохивать, да за буханьем не слышно было оханья.
Разгорелось у Добрыни сердце, поднял он Алешку на руки и хотел его бросить о кирпичный пол. Тут бы Алеше и конец пришел, да старый казак Илья Муромец ухватил Добрыню за руки.
— Не убей, Добрыня, русского богатыря, он ведь нужен русским людям. Он хоть силой не силен, да напуском смел.
Отпустил Добрыня Алешу, тот поохивает да за печку прячется. А Добрыня взял Настасью Микулишну, поцеловал в уста сахарные и повел в палаты белокаменные.

Видит Мамелфа Тимофеевна, что не месяц всходит ясный, не заря румяная, не частые звезды высыпали, а красное солнышко в горнице зажглось — входит в горенку любимый сын с дорогой женой, молодой хозяин Добрыня с Настасьей Микулишной!
Зажили они по-старому, по-старому да по-бывалому.

Жёлтик шёл последним. Заметив щель в ступеньке крыльца, он заглянул туда… и провалился! Вылез цыплёнок из-под крыльца – ни Пеструшки, ни цыплят. Только кто-то неизвестный полз прямо на Жёлтика.
– Ма-а! – запищал малыш.
– Да это же червяк, – засмеялся щенок Гулька. – Клюнь его, и всё.
Жёлтик сделал шаг, но червяк успел уползти.
– Меня испугался, – обрадовался цыплёнок. И решив, что он очень сильный, смело отправился на поиски Пеструшки.

Дорога привела Жёлтика в лес…
«Глупенький, он и не знает, что в лесу на каждом шагу его подстерегает опасность», – подумала Синичка и полетела за цыплёнком следом.

Тем временем Пеструшка с цыплятами хотела перейти мостик.
– Раз, два, три, четыре, – снова посчитала она цыплят. – Где же пятый? Пропал! Скорее все домой!
Но дома Жёлтика не было. Пеструшка бросилась искать пропавшего сыночка.

А Жёлтик, как ни в чём не бывало, шёл по лесу…
– Какой большой червяк!
Возле пня, свернувшись кольцом, лежала Змея.
– Сейчас я его как клюну, – решил Жёлтик. И клюнул! Змея рассердилась.
– Хочешь, я покажу тебе фокус-покус? А ну-ка, закрой глаза! – зашипела Змея…

«Быть беде!» – испугалась Синичка. И скорее к Ежу.
Ёжик подкатился, поддел змею на свои иголки и отбросил её. Змея злобно зашипела и уползла. Ёжик вернулся домой.

А Жёлтик всё стоял с закрытыми глазами и ждал фокуса. Наконец ему надоело. Он открыл глаза, но Змеи нигде не было.
– Эй, червяк, где ты?! Меня испугался, – решил Жёлтик и пошёл дальше.

Неожиданно Жёлтик увидел домик.
– Кто здесь живёт? – крикнул цыплёнок.
Из домика вышла Лиса.
– Сейчас я тебя как клюну! – решительно заявил Жёлтик.
– Миленький, хорошенький цыплёночек, давай с тобой играть! Ты спрячешься в моём домике, а я буду тебя искать! – облизнулась Лиса.
– Давай! – обрадовался Жёлтик.

Синичка всё слышала. Она поняла, что задумала хитрая Лиса, и скорее полетела к Лосю.
– Маленький цыплёнок попал в беду! Если ты не поможешь, Лиса его съест!..
Лось бросился на помощь. Он поднял рыжую плутовку на рога и швырнул её в кусты…

Не дождавшись Лисы, цыплёнок выглянул в окошко и крикнул:
– Лиса, а Лиса, скучная твоя игра!.. Убежала, – подумал Жёлтик. – Тоже испугалась.

Совсем сбилась с ног Пеструшка. Все кусты обшарила, по всем тропинкам пробежала. Но Жёлтика так и не нашла. «Что же делать?..»
– Ты, наверное, ищешь маленького жёлтенького цыплёнка? – спросила Синичка. – Беги за мной, я покажу тебе, где он.

…Большие деревья остались позади. И лесная тропинка вывела Жёлтика на весёлую зелёную лужайку к пруду.
– Ты кто? – строго спросил Жёлтик своё отражение. – Сейчас я тебя как клюну! – пригрозил он.
Но ответа не было.
Жёлтик решительно шагнул. Клюнул и… бултых! – полетел в воду.
– Ма-а! – только и успел крикнуть Жёлтик.

Ещё издали увидела Пеструшка своего малыша и со всех ног бросилась ему на помощь.
– Мама, наконец-то ты нашлась! – обрадовался Жёлтик, оказавшись на берегу. – А я был там! – махнул он крылышком в сторону леса. – Видел бо-о-льшого червяка и такую… рыжую с хвостом. Они испугались, что я их клюну, и убежали!
– Глупенький, – ласково сказала Пеструшка, – разве они тебя испугались?..

А ты как думаешь, почему Змея и Лиса не тронули цыплёнка?

Долго ли, коротко ли, пришла к ней женщина, казалось — такая простая, сердечная!
— Что, — говорит, — ты скучаешь? Хоть бы на божий свет поглядела, хоть бы по саду прошлась, тоску размыкала.
Долго княгиня отговаривалась, не хотела, наконец подумала: по саду походить не беда, — и пошла.

В саду разливалась ключевая хрустальная вода.
— Что, — говорит женщина, — день такой жаркий, солнце палит, а водица студеная так и плещет, не искупаться ли нам здесь?
— Нет, нет, не хочу! — А там подумала: ведь искупаться не беда!
Скинула сарафанчик и прыгнула в воду. Только окунулась, женщина ударила ее по спине:
— Плыви ты, — говорит, — белою уточкой!
И поплыла княгиня белою уточкой.

Ведьма тотчас нарядилась в ее платье, убралась, намалевалась и села ожидать князя.
Только щенок вякнул, колокольчик звякнул, она уж бежит навстречу, бросилась к князю, целует, милует. Он обрадовался, сам руки протянул и не распознал ее.

А белая уточка нанесла яичек, вывела деточек: двух хороших, а третьего — заморышка; и деточки ее вышли — ребяточки.
Она их вырастила, стали они по реченьке ходить, злату рыбку ловить, лоскутики сбирать, кафтаники сшивать, да выскакивать на бережок, да поглядывать на лужок.
— Ох, не ходите туда, дети! — говорила мать.
Дети не слушали; нынче поиграют на травке, завтра побегают по муравке, дальше, дальше — и забрались на княжий двор.

Ведьма чутьем их узнала, зубами заскрипела. Вот она позвала деточек, накормила-напоила и спать уложила, а там велела разложить огня, навесить котлы, наточить ножи.
Легли два братца и заснули; а заморышка, чтоб не застудить, приказала им мать в пазушке носить, — заморышек-то и не спит, все слышит, все видит.

Ночью пришла ведьма под дверь и спрашивает:
— Спите вы, детки, иль нет?
Заморышек отвечает:
— Мы спим — не спим, думу думаем, что хотят нас всех порезати; огни кладут калиновые, котлы высят кипучие, ножи точат булатные!
— Не спят!

Ведьма ушла, походила-походила, опять под дверь:
— Спите, детки, или нет?
Заморышек опять говорит то же:
— Мы спим — не спим, думу думаем, что хотят нас всех порезати; огни кладут калиновые, котлы высят кипучие, ножи точат булатные!
«Что же это все один голос?» — подумала ведьма, отворила потихоньку дверь, видит: оба брата спят крепким сном, тотчас обвела их мертвой рукой — и они померли.

Поутру белая уточка зовет деток; детки нейдут. Зачуяло ее сердце, встрепенулась она и полетела на княжий двор.
На княжьем дворе, белы как платочки, холодны как пласточки, лежали братцы рядышком.
Кинулась она к ним, бросилась, крылышки распустила, деточек обхватила и материнским голосом завопила:
— Кря, кря, мои деточки!
Кря, кря, голубяточки!
Я нуждой вас выхаживала,
Я слезой вас выпаивала,
Темну ночь недосыпала,
Сладок кус недоедала!

— Жена, слышишь небывалое? Утка приговаривает.
— Это тебе чудится! Велите утку со двора прогнать!

Ее прогонят, она облетит да опять к деткам:
— Кря, кря, мои деточки!
Кря, кря, голубяточки!
Погубила вас ведьма старая,
Ведьма старая, змея лютая,
Змея лютая, подколодная;
Отняла у вас отца рóдного,
Отца рóдного — моего мужа,
Потопила нас в быстрой реченьке,
Обратила нас в белых уточек,
А сама живет — величается!

«Эге!» — подумал князь и закричал:
— Поймайте мне белую уточку!
Бросились все, а белая уточка летает и никому не дается; выбежал князь сам, она к нему на руки пала.

Взял он ее за крылышко и говорит:
— Стань белая береза у меня позади, а красная девица впереди!
Белая береза вытянулась у него позади, а красная девица стала впереди, и в красной девице князь узнал свою молодую княгиню.

Тотчас поймали сороку, подвязали ей два пузырька, велели в один набрать воды живящей, в другой — говорящей. Сорока слетала, принесла воды. Сбрызнули деток живящею водою — они встрепенулись, сбрызнули говорящею — они заговорили.
И стала у князя целая семья, и стали все жить-поживать, добро наживать, худо забывать.

А ведьму привязали к лошадиному хвосту, размыкали по полю: где оторвалась нога — там стала кочерга; где рука — там грабли; где голова — там куст да колода. Налетели птицы — мясо поклевали, поднялися ветры — кости разметали, и не осталось от ней ни следа, ни памяти!

(Афанасьев, т.2, записано в Курской губернии, илл. Т. Шеваревой, изд. Малыш, 1991 г.)

Расмус сидел на своем излюбленном месте, на сухой ветке липы, и думал о самых противных вещах. Хорошо, если бы их вовсе не было на свете. Первая из них - картошка! Нет, конечно, пусть картошка будет, но только вареная да еще с соусом, который дают по воскресеньям. А той, что растет с Божьего благословения на поле, которую нужно окучивать, лучше бы не было. Фрёкен Хёк тоже лучше бы не было. Ведь это она сказала:
- Завтра мы будем окучивать картошку целый день.
Она сказала «мы», но это не значит, что фрёкен Хёк будет им помогать. Не тут-то было, это Расмусу, Гуннару, Петеру-Верзиле и другим мальчишкам придется ползать по картофельному полю и надрываться весь долгий летний день. А деревенские ребятишки пойдут мимо на речку купаться! Несчастные задавалы! Между прочим, хорошо бы, их тоже не было!
Расмус задумался, что бы еще такое отменить. Но тут ему помешал негромкий окрик снизу:
- Расмус! Прячься! Ястребиха идет!
Это крикнул Гуннар, высунув физиономию из двери дровяного сарая. Расмусу пришлось поторапливаться. Он быстро соскользнул с ветки, и, когда фрёкен Хёк появилась у сарая, на зеленой ветке липы Расмуса уже не было. И в этом ему повезло, ведь фрёкен Хёк не нравилось, когда мальчики торчат на деревьях, как птицы, вместо того чтобы делать полезную работу.
- Надеюсь, ты берешь только еловые дрова, Гуннар?
Фрёкен бросила строгий взгляд на поленья, которые Гуннар отложил в корзину.
- Да, фрёкен Хёк, - ответил Гуннар тоном, каким и положено отвечать фрёкен Хёк. Особым голосом приютского ребенка, каким он говорит с директрисой или с пастором, который пришел с инспекцией и спрашивает, нравится ли детям ухаживать за садом. Или когда приходят родители деревенских ребятишек и спрашивают, почему отлупили их сына, который кричал кому-то на школьном дворе: «Приходский босяк!» А приходскому надлежит отвечать таким вот голосом, покорным и вежливым, потому что так велят ему фрёкен Хёк, пастор и прочее начальство.

- Ты знаешь, где Расмус? - спросила фрёкен Хёк.
Расмус в страхе еще сильнее прижался к ветке, на которой висел, и молил Бога, чтобы фрёкен Хёк поскорее ушла. Ведь долго-то он не смог бы висеть, не хватало, чтобы руки у него ослабели и он упал бы прямо к ногам фрёкен Хёк. Полосатая сине-белая рубашка, ах! эта приютская рубашка, видна была издалека. Учительница в школе сказала, мол, птиц на деревьях так трудно разглядеть оттого, что Бог дал им защитную окраску. Но приютским мальчишкам Господь не дал защитной окраски. Потому Расмус горячо молил Бога, чтобы фрёкен Хёк поскорее убралась отсюда, покуда он не задохнулся.
Совсем недавно она ругала его за то, что он самый большой грязнуля в приюте, и сейчас он об этом вспомнил. Ну, погоди! В следующий раз он ей ответит: «Просто я хочу получить защитную окраску».
Да, конечно, он может сказать это только тихонечко, про себя. Такие слова не скажешь прямо в лицо фрёкен Хёк. У нее такие строгие глаза, рот у нее тоже строгий, губы всегда крепко сжаты, а на лбу иногда появляется строгая морщинка. Гуннар уверяет, что у нее даже нос строгий. Но Расмус с ним не согласен, он считает, что нос у фрёкен Хёк очень даже красивый!
Хотя сейчас, повиснув на дереве и чувствуя, как немеют руки, он не помнил, что в ней было красивого. А Гуннар, робко семенивший возле корзины с дровами под строгим взглядом фрёкен Хёк, не смел поднять глаз и не видел, строгий у нее нос или нет. Ему был виден лишь кусок ее жестко накрахмаленного передника.
- Тебе известно, где Расмус? - нетерпеливо повторила фрёкен Хёк, не услышав ответа на свой первый вопрос.
- Я только что видел его возле курятника, - сказал Гуннар.
И это была чистая правда. Полчаса назад Гуннар и Расмус искали яйца в зарослях крапивы, где иногда неслись глупые куры. Так что Гуннар в самом деле видел недавно Расмуса возле курятника. Но где он сейчас, Гуннар предпочел не говорить.

- Если увидишь его, скажи, что я велела ему нарвать корзину крапивы, - сказала фрёкен Хёк и резко повернулась на каблуках.
- Хорошо, фрёкен Хёк, - ответил Гуннар.
- Слыхал, что она сказала? - спросил он, когда Расмус слез с липы. - Тебе велено нарвать корзину крапивы.
«Хорошо, кабы крапивы тоже не было», - подумал Расмус.
Все долгое лето нужно было рвать крапиву для кур, им каждый день варили крапивную кашу.
- Неужто эти дурацкие птицы не могут сами клевать крапиву, которая растет у них под носом?
- Нет, ни за что на свете! - ответил Гуннар. - Их нужно угощать. Пожалуйте! Кушать подано!
Он низко поклонился курице, которая медленно проходила мимо, кудахтая.
Расмус сразу не мог решить, нужны ли курицы на свете или нет, но под конец решил, что нужны. Иначе приютские не получат по воскресному яйцу. А без воскресного яйца не узнаешь, что наступило воскресенье. Нет, пусть уж куры остаются на свете. Поэтому нужно - хочешь не хочешь - идти рвать крапиву.
Расмус был не ленивее прочих девятилетних ребятишек. Просто он испытывал понятную для его возраста нелюбовь ко всему, что мешало ему лазить по деревьям, купаться в речке или играть в разбойников с мальчишками, прячась за картофельным погребом, и подкарауливать девчонок, которые ходят в погреб за картошкой. Он считал, что это самое подходящее занятие в летние каникулы. Фрёкен Хёк никак не могла с этим согласиться, и это тоже было вполне объяснимо. Вестерхагский приют жил не только за счет городка, но и за счет того, что торговал яйцами и овощами. Дети были дешевой рабочей силой, и фрёкен Хёк вовсе не считала, что мучит их, хотя для Расмуса было мучением окучивать картошку целыми днями. Фрёкен Хёк понимала, что ему, как и всем сиротам, живущим в приюте, в тринадцать лет придется самому зарабатывать на жизнь и поэтому надо вовремя научиться работать. Правда, она не могла понять, как важно даже приютским детям иметь возможность поиграть. Но этого от нее, верно, и нельзя было требовать, по натуре она никогда не была особенно «игривой».

Расмус послушно рвал крапиву возле курятника, время от времени повторяя:
- Лентяйки паршивые! Пожалуй, лучше бы вас все-таки не было! Крапивы здесь тьма-тьмущая, так нет, вам этого мало! Я должен здесь батрачить на вас, как негр!
Чем дольше он об этом думал, тем сильнее чувствовал себя негритянским рабом, и это было довольно приятно. В прошлой четверти школьная учительница читала им про американских рабов. Слушать, когда фрёкен читает книгу, было для него самым интересным на свете. А интереснее этой книжки про негритянских рабов он ничего не слыхал.
Он рвал крапиву и тихонечко стонал, воображая, как над ним свистит кнут надсмотрщика, а за кустами притаились ищейки, готовые вцепиться в него зубами, если он будет наполнять корзину недостаточно проворно. Ведь сейчас он не рвал крапиву, а собирал хлопок. Правда, большая рукавица, которую он надел, чтобы не жгла крапива, вряд ли пригодилась бы негру южных штатов, работающему под палящим солнцем, но без нее Расмусу обойтись было никак нельзя.
Расмус все рвал и рвал крапиву. Но ведь и негритянскому рабу может иногда повезти. Возле кустов росло несколько высоченных крапивин. Расмус уже наполнил корзину доверху, но, чтобы подразнить ищеек, сорвал их. И тут он увидел в опилках что-то похожее на пятиэровую монетку. Сердце у него сильно заколотилось. Не может быть, что это пять эре! Такого не бывает. Но все же он осторожно снял рукавицу и протянул руку, чтобы проверить, что там лежит.

И это в самом деле была денежка в пять эре! Хлопковое поле исчезло, ищейки испарились, бедный негритянский раб был сам не свой от счастья.
Ведь что можно было купить на пять эре? Большой кулек карамелек, пять тянучек или плитку шоколада. Все это можно было выбрать в деревенской лавке. Он может туда сбегать в обеденный перерыв, ну хотя бы завтра, а может, не нужно туда бежать, а сохранить эти пять эре и каждый день чувствовать себя богачом, зная, что может купить всё, что угодно.
Да, пусть себе куры будут на свете, и крапива пусть будет. Ведь без них этого бы не случилось. Он пожалел, что совсем недавно ругал куриц. Правда, они не очень-то расстраивались и продолжали клевать что попало во дворе, но все же ему хотелось, чтобы они знали, что он, собственно говоря, ничего против них не имеет.
- Не бойтесь, конечно, вы должны быть на свете, - сказал он и подошел к железной сетке, ограждающей куриный двор. - И я буду рвать для вас крапиву каждый день.
И тут случилось новое чудо. Как раз в этот момент он увидел новое сокровище: в курином дворе, у самых ног одной кудахтающей несушки, лежала ракушка. Прямо на кучке куриного помета красовалась красивая белая ракушка с маленькими коричневыми пятнышками.
- Ах! - воскликнул Расмус. - Аа… х!
Он быстро снял крючок с калитки и, не обращая внимания на то, что куры испуганно закудахтали и бросились врассыпную, подбежал к ракушке и схватил ее.

Теперь счастье его было так велико, что он не мог им не поделиться. Он просто был вынужден пойти и рассказать обо всем Гуннару. Бедный Гуннар, ведь он всего час назад был с ним возле курятника и не нашел ни ракушки, ни пяти эре! Расмус задумался. Может, час назад там не было ни раковины, ни монетки? Может, их там кто-нибудь наколдовал, когда он начал рвать крапиву? Может, сегодня у него просто какой-то волшебный день, когда случаются всякие чудеса?
- Нужно, пожалуй, спросить Гуннара, что он обо всем этом думает.
Расмус пустился было бежать, но, вспомнив про корзину с крапивой, резко остановился. Потом он вернулся к калитке и взял корзину. С корзиной в одной руке и с ракушкой и монеткой, крепко зажатыми в другой, он побежал искать Гуннара.
Он нашел его на площадке, где дети собирались, чтобы поиграть в конце дня. Там была целая куча детей, и Расмус сразу понял, что они чем-то взволнованы. Видно, что-то случилось, пока Расмуса здесь не было.
Расмусу хотелось поскорее отозвать Гуннара и показать ему свои сокровища. Но Гуннар думал о делах поважнее.
- Завтра мы не пойдем окучивать картошку, - сказал он. - Приедут какие-то люди выбирать ребенка.
Перед этой новостью пять эре и ракушка вовсе поблекли. У кого-то из детей будет свой дом. Что может с этим сравниться? В Вестерхагском приюте не было ни одного ребенка, который бы не мечтал о таком счастье. Даже большие мальчики и девочки, которым скоро предстояло самим зарабатывать себе на хлеб, вопреки здравому смыслу надеялись на это чудо. И даже самые некрасивые, самые озорные, самые непослушные не расставались с надеждой, что в один прекрасный день явится кто-то, кто захочет взять именно его или ее. Не в малолетние работники или служанки, а как свое родное дитя. Иметь собственных родителей было самым большим счастьем, о котором только могли мечтать приютские дети. Открыто они старались не показывать, о чем безнадежно мечтают, но Расмус, которому было всего девять, не умел притворяться безразличным.

- Подумать только! - воскликнул он. - А вдруг они захотят взять меня? Ах, как я хочу, чтобы они выбрали меня!
- Тоже выдумал! - ответил Гуннар. - Они всегда выбирают кудрявых девчонок.
Сам Гуннар был очень некрасивый, курносый, волосы у него походили на козью шерсть. Надежду, что у него будут отец и мать, он держал в глубокой тайне. Никто не должен был заметить, что его хоть малость интересует, кого завтра выберут.
Расмус уже лежал в узенькой кровати рядом с кроватью Гуннара в спальне мальчиков, когда вдруг вспомнил, что еще не рассказал про ракушку и пятиэровую монетку. Он нагнулся над краем кровати и прошептал:
- Послушай, Гуннар, со мной сегодня такое приключилось!
- Что такого особенного с тобой приключилось?
- Я нашел пять эре и красивую-прекрасивую ракушку. Только не говори об этом никому!
- Покажи-ка мне, - с любопытством прошептал Гуннар. - Пошли к окну, дай мне поглядеть!
Они прокрались к окну в ночных рубашках. И Расмус осторожно, так, чтобы никто, кроме Гуннара, не увидел, показал ему в полумраке летнего вечера свои сокровища.
- Здорово тебе повезло! - сказал Гуннар и погладил гладкую ракушку указательным пальцем.
- Правда, повезло? Поэтому-то я думаю, может, все же они меня завтра выберут.

- Как же, жди! - ответил Гуннар.
На ближней к двери кровати лежал Петер-Верзила, самый старший из мальчишек и самозваный вожак. Он приподнялся на локте и напряженно прислушался.
- Ложитесь быстрее! - сказал он шепотом. - Ястребиха идет… Я слышу, как она топает по лестнице.
Гуннар и Расмус помчались к своим постелям так, что длинные рубашки хлестали по голым ногам. И когда Ястребиха вошла в спальню, здесь царила полная тишина.
Директриса совершала вечерний обход. Она ходила от одной кровати к другой и проверяла, все ли в порядке. Случалось, правда очень редко, что она легонько похлопывала какого-нибудь мальчика разок-другой, неласково, словно сама того не желая. Расмус не любил Ястребиху и все же каждый вечер надеялся, что она похлопает именно его. Он сам не знал почему, просто очень хотел, чтобы она похлопала именно его.
«Если она похлопает меня сегодня, - подумал он, - значит, завтра у меня будет тоже волшебный день. Значит, те, что приедут, выберут меня, хотя у меня и прямые волосы».
Вот фрёкен Хёк подошла к его постели. Расмус замер. Сейчас… вот-вот… она дотронется до него.
- Расмус, не щипли одеяло! - сказала фрёкен Хёк и пошла дальше.
Минуту спустя она закрыла за собой дверь, спокойная, решительная и неумолимая. В спальне было тихо. Тишину нарушил лишь глубокий вздох Расмуса.

Глава вторая

Ох и много же мыла ушло в умывальной мальчиков на следующее утро! Если верить фрёкен Хёк, приемным родителям больше всего на свете нравятся чисто вымытые уши и руки, а в этот день надо было постараться изо всех сил.
Расмус положил в шайку большой комок мягкого мыла и принялся усердно тереть себя, чего не делал с самого Рождества. Пусть он мальчик с прямыми волосами, но если все зависит от чистых ушей, он намоет их так, что они будут самыми чистыми во всей Вестерхаге. И таких красных, начищенных рук, как у него, тоже ни у кого не будет. Хотя девчонки и в этом их обгоняют, они просто до противного чистюли. Будто грязь не пристает к ним так, как к мальчишкам. К тому же они все время моют посуду, чистят, скребут да пекут, а от этого сам по себе будешь чистым.
Посреди комнаты стоял Петер-Верзила, он еще не притронулся ни к мылу, ни к щетке. Нынче осенью ему исполнится тринадцать и поневоле придется покинуть Вестерхагу. Он знал, что, хочешь не хочешь, будет малолетним работником у кого-нибудь из крестьян и что даже чисто вымытые уши в этом деле не помогут.
- Плевать я хотел на это мытье! - громко сказал он. На мгновение мальчишки замерли у шаек со щетками в руках. Ведь Петер-Верзила был у них заводилой, а раз он не желал мыться, что же делать остальным?
- Я тоже плевать хотел на это мытье! - воскликнул Гуннар и положил щетку.
Он тоже знал, что ни вода, ни мыло не сотворят с ним чуда.
- Ты что, спятил? - спросил Расмус, вытирая мокрые волосы, падающие ему на глаза. - Ведь ты знаешь, кто сегодня приедет!
- А ты, верно, думаешь, приедет сам король Оскар! - ответил Гуннар. - Плевать мне на того, кто приедет. Будь это король собственной персоной или старьевщик из Чисы, я мыться не собираюсь.
Тетушка Ольга, повариха, женщина более разговорчивая, чем фрёкен Хёк, рассказала, что приедет торговец, не тот, что торгует старьем, а человек богатый и почтенный. Приедет он со своей женой. Детей у них нет, некому в свое время оставить наследство. Мол, поэтому они и решили приехать в Вестерхагу и взять ребенка на воспитание.

«Надо же, - думал Расмус, - кому-то достанется целый магазин, полный леденцов, постного сахара, лакричных конфет, да еще, ясное дело, муки, мыла и селедки!..»
- А я все же помоюсь, - решительно сказал он и принялся тереть локти.
- Да, да. Давай мойся! - крикнул Гуннар. - Я тебе помогу!
Он схватил Расмуса сзади за шею и быстро окунул его голову в таз. Рассерженный Расмус вскочил, отфыркиваясь. А Гуннар стоял и смеялся, все его добродушное курносое лицо сияло от радости.
- Неужто ты разозлился? - подзадорил он Расмуса.
И Расмус тоже засмеялся. Он никогда не мог долго сердиться на Гуннара. Но помыться ему все-таки сейчас придется. Расмус схватил таз и с угрозой зашагал к Гуннару, который стоял у двери в умывальную и ждал нападения. Расмус поднял таз. Ну держись, Гуннар, он его окатит. Но как раз в этот момент Гуннар отскочил в сторону, и горячий душ окатил того, кто появился на пороге.
А на пороге стояла фрёкен Хёк. В такой момент только одному человеку бывает не смешно, тому, кого окатили. Фрёкен Хёк с легкостью удержалась от смеха, а мальчики невольно захихикали. Один из мальчишек не удержался и разразился отчаянным, испуганным и немного визгливым смехом. Это был Расмус. Какое-то безумное мгновение он хохотал, а потом замер, в отчаянии ожидая катастрофы. А катастрофа была неизбежна, это он понимал.

Фрёкен Хёк отличалась большим самообладанием, и это она сейчас доказала. Она лишь встряхнулась, как мокрая собака, и неодобрительно посмотрела на Расмуса.
- Сейчас мне некогда с тобой разбираться, - сказала она. - Поговорим позднее.
Потом она громко захлопала в ладоши и крикнула:
- Собираемся во дворе через полчаса. За это время вы должны успеть застелить постели, убраться в спальне и позавтракать.
Сказав это, она ушла, даже не взглянув на Расмуса. Когда она исчезла, раздался ликующий хохот.
- Хорошенький душ она получила, чтоб я пропал! - воскликнул Петер-Верзила. - На этот раз ты метко попал, Расмус.
Но Расмус никак не мог разделить их радости по поводу своей меткости. Этот день чудес ему не принес, и родителей тоже. Наказание, видно, будет для него ужасное, ведь поступок его был в самом деле ужасным. От страха и волнения его бил озноб, все худенькое тело девятилетнего мальчишки тряслось, как в лихорадке.
- Одевайся давай, - сказал Гуннар. - Ты так замерз, что даже посинел, - и тихо добавил: - Это я виноват, что ты окатил Ястребиху.
Расмус, дрожа, надел рубаху и штаны. Какая разница, кто виноват. Ведь ни он, ни Гуннар не думали, что так получится. Но он боялся наказания, которое придумает для него Ястребиха. За тяжелый проступок дети иногда получали розги. Фрёкен Хёк порола однажды Петера-Верзилу за то, что он воровал яблоки в саду пастора. И Элуфа тоже однажды выпороли за то, что он, разозлясь на тетку Ольгу, повариху, крикнул ей: «Кухонная крыса!» И ему, видно, не миновать порки в комнате Ястребихи.

«Если она будет пороть меня, я умру, - подумал Расмус. - Умру, и всё, да и пусть умру».
Приютскому мальчику с прямыми волосами, которого никто не хочет взять, лучше умереть.
Он вышел во двор вместе с остальными детьми, но подавленное настроение не покидало его. Фрёкен Хёк была уже там, переодетая, нарядная, в черном платье и белом накрахмаленном переднике. Она захлопала в ладоши и сказала:
- Вы, наверно, слышали, что у нас сегодня будут гости. Скоро к нам приедут господа поглядеть на вас. Можете играть, как всегда, только постарайтесь вести себя лучше обычного. Ну вот и всё, начинайте играть!
Расмусу играть не хотелось. Он подумал, что сейчас ни у кого нет желания играть. Он залез на свое обычное место на липе. Здесь он, по крайней мере, может сидеть спокойно. К тому же отсюда видна аллея, он сможет увидеть, когда появится торговец. Хотя надеяться на то, что его возьмут, уже не приходится, интересно будет хотя бы взглянуть на этих людей.
Он сидел на ветке, как в зеленом шатре, и ждал. Ракушка и пять эре лежали у него в кармане. Он вынул их и стал разглядывать. Так приятно было держать их в руке.
«Мои сокровища, - подумал он с нежностью, - мои драгоценные сокровища!»
Несмотря на все несчастья, он не мог не радоваться своему скромному богатству.

И тут он услышал, как далеко, в конце аллеи, застучали лошадиные копыта. Звук приближался, и вскоре из-за поворота показалась коляска. Две гнедые лошадки весело трусили по пыльной проселочной дороге. Когда экипаж подъехал к калитке, кучер придержал их громким «Тпруу!».
В коляске сидели господин и дама. О, какая она была красивая! На голове у нее была маленькая голубая шляпка с белыми перышками, которые покачивались над ее светлыми волосами, уложенными в высокий узел. В руке она держала белый кружевной зонтик для защиты от солнца. Но она наклонила его назад, и Расмус мог разглядеть ее красивое лицо. Ее светлое муслиновое платье с широкой длинной юбкой было тоже очень красиво. Выходя из коляски, она приподняла юбку маленькой белой рукой. Расмус решил, что она похожа на фею из сказки. Ее муж, толстенький коротышка, помог ей выйти из коляски. Он был вовсе не такой красивый, как она. И на сказочного принца он ни капельки не походил. Но зато у него был магазин, полный лакричных конфет и леденцов.
Муж распахнул калитку, и дама меленькими шажками вошла во двор. Расмус изо всех сил наклонился вперед, чтобы не упустить ни малейшей подробности ее прекрасного облика. Подумать только, какое счастье иметь такую маму!
- Мама, - тихо сказал Расмус, словно заучивая это слово. - Мама!
Ах, если бы это был для него день чудес! Тогда красивая дама поняла бы, что только его, одного его изо всей Вестерхаги ей нужно взять в сыновья. Тогда, увидев его, она бы сразу сказала: «Ах, как раз такого мальчика с прямыми волосами мы и хотим взять». А торговец кивнул бы и добавил: «Конечно. Он пригодился бы нам в лавке, я поручил бы ему отдел леденцов».

А когда фрёкен Хёк собралась бы увести его в свою комнату и выпороть, торговец сказал бы: «Не трогайте, пожалуйста, нашего мальчика!»
Потом они посадили бы его в коляску, и он держал бы красивую даму за руку, а Ястребиха стояла бы у калитки с розгой, разинув рот. Она слышала бы, как стук колес уносится все дальше и дальше по аллее. А под конец, когда он стихнет, она всплакнула бы немного и сказала: «Вот и уехал наш Расмус».
Он вздохнул. Ах, если бы на свете не было столько кудрявых девчонок! Грета, Анна Стина, Эльна. Целых три в одном только Вестерхагском приюте! И Элин тоже, но у нее не все дома и ее-то они наверняка не возьмут.
Он быстро спустился с дерева. Торговец и его жена были уже во дворе и могли в любую минуту схватить кудрявую девчонку. Пусть они сначала хотя бы увидят его, а потом уж пеняют на себя, если не захотят его взять.
Он решительно вышел во двор как раз в тот момент, когда фрёкен Хёк приветствовала гостей:
- Пожалуйте в сад, выпьем кофе и побеседуем, - сказала она, широко улыбаясь. - А тем временем вы, дорогие гости, сможете поглядеть на детей.
Красивая дама тоже улыбнулась. Она улыбнулась как-то робко и неуверенно поглядела на собравшихся детей.
- Да, можно нам посмотреть, кого…
Муж ободрительно похлопал ее по плечу.
- Да, да, - сказал он. - Пойдем выпьем кофе, все будет хорошо.
Дети играли в лапту рядом на площадке. Им велели играть, и они играли. Но это была пустая затея, играть никому не хотелось. Разве пойдет на ум игра, когда все твое будущее зависит от того, как ты ведешь себя и как выглядишь в это утро. Дети тайком бросали взгляды на трех взрослых, сидевших за столом возле куста сирени. На площадке для игр царила тишина. Никто не ссорился, никто не смеялся. Слышны были лишь удары лапты по мячу, которые в это тихое летнее утро казались странно мучительными звуками.

Робко, как ягненок, которого отняли от стада, Расмус подошел к кусту сирени. Он не знал, что гости и фрёкен Хёк сидят за садовым столом, а когда обнаружил это, было уже поздно. Ему пришлось идти мимо них. Ноги у него занемели, а на лице застыло напряженное и странное выражение. Он исподволь косился на фрёкен Хёк. Расмус был совсем близко от нее, слишком близко, и спотыкался, стараясь поскорее смешаться с ватагой ребятишек на игральной площадке. Он поглядел украдкой и на красивую даму, как раз в тот момент, когда она бросила на него взгляд. И тут он остановился, не в силах двинуться с места. Он стоял смущенный и таращил на нее глаза.
- Расмус! - строго сказала фрёкен Хёк и замолчала.
Ведь господа для того и приехали чтобы посмотреть на детей.
- Так тебя зовут Расмус? - спросила красивая дама.
Не в силах отвечать, Расмус только кивнул.
- Нужно поклониться, когда здороваешься, - напомнила фрёкен Хёк.
Расмус покраснел и торопливо поклонился.
- Хочешь печенья? - спросила жена торговца и протянула ему одну печенинку.
Расмус бросил быстрый взгляд на фрёкен Хёк, узнать, можно ли ему взять ее.
Фрёкен Хёк кивнула, и Расмус взял печенинку.
- Не забудь поклониться, когда тебя угостили, - снова сказала фрёкен Хёк.

Расмус покраснел еще сильнее и снова поклонился. Он продолжал стоять, не зная, что делать. Есть печенье он не осмеливался и не знал, идти ему или продолжать стоять.
- А теперь беги и играй! - велела фрёкен Хёк.
Тут Расмус резко повернулся и опрометью пустился бежать. Он уселся на траву рядом с площадкой и в великом огорчении съел печенинку. Он вел себя по-дурацки, стоял как пень, не смог даже поклониться и сказать «спасибо». Теперь уж жена торговца точно решила, что он болван.
Солнце поднималось все выше. Стоял ясный, погожий летний день. И картошку не надо было окучивать. Но для детей из Вестерхагского приюта это был тяжелый день, полный томительного ожидания. Игра в мяч скоро окончилась. Никто из них даже не мог делать вид, что ему весело. Они не знали, как воспользоваться этим странным свободным временем, которое будет длиться столько, сколько пожелают эти люди. Никогда еще не было у этих детей такого тяжелого утра.
Они стояли без цели на площадке маленькими группками и исподволь следили глазами за дамой с зонтиком. Ее муж сидел за кофейным столом и читал газету, очевидно, предоставив ей делать выбор. А жена торговца ходила от одной группы детей к другой. Она по очереди разговаривала с ними, немного застенчиво и неловко, не зная, что говорить этим несчастным ребятишкам, которые так странно смотрели на нее.

Этот маленький мальчик, Расмус, таращил на нее глаза пристальнее всех. Казалось, в его темных глазах, слишком больших для худенького веснушчатого лица, застыла мольба.
Но были среди них и другие, чьи глаза просили, умоляли. Например, девочка с пухлыми румяными щечками и целой копной светлых кудряшек, падающих на лоб. Ее невозможно было не заметить, она все время провожала гостью взглядом. Это была храбрая малышка. Одна она осмеливалась улыбаться в ответ на улыбку.
Жена торговца подбадривающе потрепала ее по щеке.
- Как тебя зовут, милая?
- Грета, - ответила кудрявая блондинка и сделала книксен. - Какой у вас красивый зонтик, тетя!
Тетя покрутила кружевной зонтик, она сама находила этот зонтик красивым. Но тут она на беду уронила зонтик на траву и не успела нагнуться, как к нему бросилась Грета. И не только Грета. Рядом стоял Расмус, старавшийся быть как можно ближе к красивой гостье. Он тоже ринулся к зонтику. О, наконец-то он тоже покажет, что умеет быть вежливым.
- Отпусти! - сказала Грета и дернула к себе зонтик.
- Нет, это я… - начал было Расмус.
- Отпусти, тебе говорят! - повторила Грета и снова дернула зонтик.
Внезапно у него в руке оказалась изогнутая ручка зонта. Он с ужасом уставился на нее. Другую часть зонта держала Грета. Она испугалась не меньше него. Поняв наконец, что случилось, она заплакала.

И тут к ним подскочила фрёкен Хёк.
- Ну что за наказание этот Расмус! - закричала она. - Ты просто невыносим сегодня. Неужто ты никогда не выучишься вести себя как подобает!
Расмус побагровел, горячие слезы стыда и отчаяния выступили у него на глазах. Жена торговца стояла опечаленная тем, что причинила этим детям столько горя.
- Не беспокойтесь, - примирительно сказала она. - Ручку можно снова привинтить. Я попрошу мужа это сделать.
Она взяла сломанный зонт и поспешила к мужу, который всё еще сидел за кофейным столом. Грета быстро вытерла слезы и потрусила за гостьей, как маленькая любопытная собачонка. Она остановилась на расстоянии двух шагов от стола и с любопытством смотрела, как торговец привинчивает ручку.
- Как хорошо, что он снова целый, - радостно сказала она.
Грета улыбалась, а ее светлые кудрявые волосы сияли на солнце.
А Расмус исчез. С горя за свой стыд и неподобающие мужчине слезы он спрятался в уборной. Для раненой души это было самое подходящее место, здесь можно было легче всего позабыть про свои несчастья. В куче нарезанных газет можно было всегда почитать что-нибудь интересное и на какое-то время забыть про разных там красивых жен торговцев и кружевные зонтики в этом жестоком мире.
Расмус сидел, углубившись в чтение. И тут ему повезло, он нашел что-то из ряда вон выходящее. Широко раскрыв глаза, он читал по складам сообщение в газете:

ГРАБЕЖ НА ЗАВОДЕ САНДЁ
Вчера на заводе Сандё было совершено дерзкое преступление. Двое в масках проникли в заводскую контору и, угрожая пистолетом, забрали в кассе недельную зарплату, после чего грабители бесследно исчезли.
Расмус представил себе этих людей в масках и поежился от возбуждения. Про жену торговца он сейчас вовсе забыл.
Но когда спустя несколько часов гости уехали из Вестерхаги, он стоял у калитки и долго смотрел вслед удаляющейся коляске. На заднем сиденье примостилась Грета. Ее голова в светлых кудряшках торчала рядом с голубой шляпкой, украшенной перышками. Да, Грета уехала… Наверняка она сейчас держала красивую даму за руку.

Глава третья

- Ну, что я тебе говорил? - воскликнул Гуннар, когда коляска исчезла из виду. - Они всегда выбирают кудрявых девчонок.
Расмус кивнул. Так оно и есть. Мальчикам ни за что не повезет, если рядом есть кудрявые девчонки.
И все же не может быть, что нигде на свете не найдется хоть кто-нибудь, кто захочет взять мальчика с прямыми волосами. Хотя бы кто-нибудь один… где-нибудь… далеко, за тем поворотом дороги.
- Послушай, я знаю, что надо делать, - горячо сказал Расмус. - Нужно удрать отсюда и самому искать родителей.
- Что ты вздумал? Каких еще родителей?
Гуннар не понял его.
- Ну, таких, кто захочет взять ребенка. Ведь выбирать им там не из кого, так они могут взять даже не кудрявого мальчика.
- Да ты у нас голова! - ответил Гуннар. - В самом деле, подойди к Ястребихе и скажи ей: «Прошу прощения, сегодня я не буду окучивать картошку, мне надо идти искать кого-нибудь, кто захочет меня взять».
- Дурак ты, вот и всё, - нужно, ясное дело, уйти, не спросив Ястребиху. Убежать отсюда, понятно?
- Беги, - сказал Гуннар. - Захочешь есть, вернешься. Если тебя еще ни разу не пороли, то тут уж выпорют хорошенько.
Гуннар сказал «выпорют». Расмус вздрогнул. Как он мог забыть про наказание, которое его ожидает? Он был уверен, что фрёкен Хёк выпорет его розгами. При мысли об этом на лбу у него выступил холодный пот.

- Пошли-ка лучше поиграем в мяч, - предложил Гуннар. - Ведь не собираешься же ты бежать прямо сейчас?
Гуннар положил ему руку на плечо. Он был добрый, этот Гуннар. И рука его показалась Расмусу как бы защитой. Расмус немного успокоился и пошел с Гуннаром на площадку.
А на площадке дети собрались вокруг Петера-Верзилы, который с жеманной улыбочкой подходил к каждому мелкими шажками, изображая жену торговца.
- Как тебя зовут, дружочек? - спросил он Элуфа и похлопал его по голове. - Хорошо тебе живется в Вестерхаге? Ты видел когда-нибудь такой афтамобиль? А в штаны ты делаешь когда-нибудь?
Такой вопрос жена торговца никому не задавала, но дети радостно засмеялись. Приятно было посмеяться над тем, кто внушил им сильное волнение, такое горячее тайное желание, над тем, кто никогда больше не приедет сюда - в красивой голубой шляпке и с кружевным зонтиком.
- А вот и мальчик с тазом! - крикнул Петер-Верзила при виде Расмуса. - Какие водяные фокусы ты собираешься проделать с Ястребихой завтра?
Расмусу вовсе не хотелось говорить про водяные фокусы, но раз Петер-Верзила снизошел до того, что заговорил с ним, пришлось отвечать ему в том же духе.
- Ха! Может, я возьму садовый шланг и окачу ее! - небрежно сказал он.
Все засмеялись, и Расмус, ободренный, продолжал:
- Или возьму пожарный огнетушитель и дам ей хорошую вздрючку!
Как ни странно, на этот раз никто не засмеялся. Внезапно все разом замолчали и уставились на что-то за спиной Расмуса. У него как-то странно засосало под ложечкой, он резко повернулся, желая поглядеть, на что они смотрят.

А это была Ястребиха. Ястребиха в черном пальто с буфами на рукавах и праздничной шляпке. Тетка Ольга говорила, что она собирается к пастору на кофе… Господи сохрани и помилуй, надо же ей было явиться сюда именно в этот момент!
- Вот как, так ты собираешься дать мне вздрючку? - спросила фрёкен Хёк с язвительной улыбкой. - Придешь завтра в восемь утра в мою комнату, тогда посмотрим, кто из нас получит вздрючку.
- Хорошо, хёкен Фрёк, - ответил, заикаясь, вне себя от страха Расмус.
Фрёкен Хёк сокрушенно покачала головой.
- Хёкен Фрёк?.. Что сегодня с тобой творится, Расмус?
Она ушла, а Расмус застыл на месте, понимая, что он пропал. На этот раз ничто его не спасет, это он точно знал. Его выпорют розгами, и он сам считал, что заслужил порку. Нельзя делать столько глупостей в один-единственный день.
- Не бойся, она бьет не очень больно, - сказал Петер-Верзила в утешение Расмусу. - Ничего страшного. Что ты раскис?
Но Расмуса еще ни разу в жизни не пороли розгами, и он был уверен, что не выдержит этого. Ах, почему не он укатил в коляске из Вестерхаги с женой торговца! Теперь ему остается только одно - бежать. Он не сможет лежать целую ночь в постели, зная, что наутро ему предстоит идти к фрёкен Хёк, где его ждет порка. Но один он не осмелится бежать. Гуннар должен бежать вместе с ним… должен! Расмус поговорит с ним, будет просить, умолять его бежать вместе с ним. Времени терять нельзя, они должны бежать через несколько часов.

Длинный день окончился. Настало время ложиться спать, но дети в этот вечер долго не ложились. В отсутствие фрёкен Хёк дежурила тетя Ольга, а ее никто не боялся. Когда она прикрикнула на детей, девочки послушно отправились в спальню, а мальчиков ей пришлось загонять, как строптивых жеребят. Никому не хотелось ложиться в постель в такой светлый прекрасный летний вечер.
Расмус не отходил от Гуннара. Когда они раздевались, он шепнул ему:
- Гуннар, я все-таки убегу сегодня ночью. Ты можешь бежать со мной.
Но Гуннар сердито толкнул его:
- Не болтай вздор! С какой стати тебе бежать?
Признаваться, что он бежит из-за предстоящей порки, он был не в силах даже Гуннару.
- Я уже сыт по горло этим несчастным приютом! - сказал он. - Хочу поискать где-нибудь другое место.
- Вот как! Ну, беги, - беспечно ответил Гуннар. - Только жаль будет тебя, когда вернешься назад.
- Я никогда не вернусь.
Это звучало ужасно. Расмус сам содрогнулся. Ведь он жил в Вестерхаге с самого раннего детства. Он не помнил другого дома и другой матери, кроме фрёкен Хёк. В самом деле было страшно подумать, что он исчезнет отсюда навсегда. И по правде говоря, ему будет как-то странно никогда больше не видеть Ястребиху. Не то чтобы он любил ее, но все-таки… Однажды, много лет назад, когда у него стреляло в ухе, она посадила его на колени. Он положил больное ухо ей на плечо, а она спела ему «Кто на свете всех дороже». Он тогда любил ее, он любил ее долго после этого и сильно хотел, чтобы у него снова разболелось ухо. Но ухо у него больше не болело, и фрёкен Хёк больше не тревожилась за него и почти никогда не похлопывала его во время вечернего обхода. А сейчас она собирается выпороть его. Так ей и надо, что он убежит. Но все-таки как страшно звучат эти слова: «Я никогда не вернусь».

И потом, как же быть с Гуннаром? Если Гуннар не пойдет с ним, значит, он и его больше никогда не увидит. Это будет хуже всего. Ведь Гуннар его лучший друг, неужели они больше не встретятся? Их кровати в спальне стояли рядом, в школе они сидели за одной партой. А однажды они даже побратались: укололи себе руки за курятником и смешали свою кровь. А теперь Гуннар не хочет с ним бежать. Расмус почти рассердился на него за это.
- Ты что, в самом деле собираешься сидеть в этой Вестерхаге, покуда не обрастешь мхом?
- Поговорим, когда ты вернешься, - ответил Гуннар.
- Я никогда не вернусь, - повторил Расмус и опять вздрогнул.
Шумно было в спальне в этот вечер. Ястребиха отправилась в гости, а Ястребихе было, по словам Петера-Верзилы, куда как просто «прищемить хвост». В такой вечер можно было вволю драться, шуметь и не ложиться вовремя спать. Под конец явилась красная от злости тетя Ольга и заявила, что она пожалуется фрёкен Хёк. Только тогда мальчики начали укладываться, но и не подумали тут же угомониться и заснуть.
- Я принц крови, - начал Альбин в своем углу, как обычно.
Его так и прозвали «Альбин, принц крови». Он уверял, что его отец королевского рода и что он сам попал в Вестерхагу по чистому недоразумению.
- Это случилось, когда я был маленьким, красивеньким малышом, - объяснил Альбин. - Когда я вырасту, разыщу своего отца, вот тогда поглядите! Те, кто были ко мне добры, получат от меня… получат от меня подарки, целую кучу подарков.
- Премного благодарны, ваше величество, - ответил Петер-Верзила. - Расскажите, что же мы получим!
В эту игру они играли много раз. Никто, кроме самого Альбина, не верил, что он принц крови. И никто, кроме него, не верит, что он сможет подарить кому-нибудь хотя бы пять эре. Но всем им так хотелось получить в подарок «вещи», которых у них никогда не было, что они охотно слушали Альбина, когда он по вечерам, лежа в постели, раздаривал налево и направо велосипеды и книги, коньки и всякие забавные игры.

Расмусу тоже нравилась эта игра. Но в этот вечер у него было лишь одно желание: чтобы все поскорее уснули. Все тело у него точно зудело. Казалось, злоключения дня залезли ему под кожу и подзуживали его удрать. За открытым окном была светлая, тихая летняя ночь. Там царили мир и покой, там не было никаких розог и нечего было бояться. И может быть, где-то далеко было такое место, где приютским мальчикам с прямыми волосами жилось лучше, чем в Вестерхаге.
Он задремал ненадолго, но скоро проснулся. Его разбудило ощущение беспокойства, того, что время настало. В спальне уже было тихо. Лишь храп Элуфа перекрывал тихое посапывание остальных. Расмус осторожно сел в постели и обшарил глазами ряды постелей, надо было убедиться, что все уснули. И они в самом деле спали. Принц Альбин что-то бормотал во сне. Эмиль, по обыкновению, ворочался в постели. Но всё же они крепко спали. Гуннар тоже спал, тихо и мирно, положив на подушку свою лохматую голову. И вовсе не думает о том, что его лучший друг сегодня ночью покинет Вестерхагский приют навсегда. Расмус вздохнул. Как огорчится Гуннар, когда, проснувшись завтра утром, увидит, что Расмус и в самом деле убежал. Гуннар никогда бы не сказал так спокойно: «Ну и беги!», если бы в глубине души верил, что он серьезно это решил! Он не понял, что лучше убежать, чем позволить себя выпороть розгами. Расмус снова вздохнул. Другие мальчики не считают порку чем-то ужасным. Только он сам считал: лучше умереть, чем дать себя выпороть.

Он осторожно встал с постели и бесшумно натянул на себя одежду. Сердце у него колотилось так странно, и ноги не слушались, дрожали. Видно, им не хотелось бежать.
Он пошарил в кармане. Там лежали ракушка и пятиэровая монетка. Пять эре, конечно, не шибко большой капитал, с которым можно отправиться бродить по белу свету. Но от голода они все же могут иной раз спасти. На пять эре можно, во всяком случае, купить несколько булочек и немного молока. Ракушка просто красивая и гладенькая, ее можно не брать с собой. Пусть останется Гуннару на память о навеки потерянном друге детства. Когда он завтра проснется, Расмуса уже здесь не будет, но на краю его кровати Гуннар увидит прекрасивую ракушку.
Расмус с усилием глотнул и положил ракушку на край кровати. Он постоял немного, еле сдерживая слезы, прислушиваясь к глубокому дыханию Гуннара. Потом он поднес руку к его лежащей на подушке голове и погладил грязным с заусеницами указательным пальцем жесткие волосы Гуннара. Не то чтобы Расмус хотел приласкать его, он хотел лишь дотронуться до своего лучшего друга, ведь больше он никогда не сможет этого сделать.
- Прощай, Гуннар, - тихо пробормотал он и на цыпочках пошел к двери.
На мгновение он остановился и прислушался с сильно бьющимся сердцем, потом вспотевшей от напряжения рукой отворил дверь, проклиная ее за то, что она так бессовестно скрипит.

Лестница, ведущая вниз, в кухню, тоже скрипела. Подумать только, а вдруг бы он сейчас встретил Ястребиху, что бы он ей тогда сказал? Что у него болит живот и ему надо выйти? Нет, этот номер с ней не прошел бы.
Расмус решил прихватить с собой что-нибудь из еды. Он подергал дверь кладовой. Она была заперта. На беду, хлебницы в кухне были тоже пусты. Он нашел лишь один жалкий сухарик и сунул его в карман.
Теперь можно было отправляться в путь. Кухонное окно было открыто. Стоит забраться на стол, придвинуться вплотную к окну, сделать один прыжок, и он на воле!
Но как раз в этот момент он услышал, как кто-то идет по гравию. Он сразу узнал эти шаги. Это Ястребиха возвращалась из гостей.
Расмус почувствовал, как у него занемели ноги. Если Ястребиха войдет в дом через кухню, ничто его не спасет. Как объяснишь, зачем ты пришел в кухню в одиннадцать часов вечера?
Он прислушался, похолодев от страха. А вдруг она все-таки пройдет через веранду?
Но через веранду она не пошла. Вот послышались шаги в прихожей, кто-то взялся за ручку двери… Занемевшие ноги Расмуса вдруг напряглись, он мгновенно залез под стол и потянул вниз клеенку, чтобы его было не видно. Секунду спустя Ястребиха вошла в кухню. Расмусу показалось, что настал его последний час. Нельзя пережить такие ужасные минуты. Сердце у Расмуса дико колотилось, вот-вот разорвется.

Этой светлой летней ночью каждый угол кухни был прекрасно виден. Стоило фрёкен Хёк опустить глаза, как она увидела бы Расмуса, который сидел под столом как испуганный кролик.
Но фрёкен Хёк хватало своих забот. Она стояла посреди кухни и бормотала себе под нос:
- Заботы, заботы, ничего, кроме забот!
Хотя Расмус и был напуган, он все же очень удивился, что это она бормочет? Какие у нее заботы? Подумать только, этого он так никогда и не узнает! Ведь он видит сейчас ее в последний раз. По крайней мере, надеется на это.
Фрёкен Хёк вытащила из шляпы булавку, тяжело вздохнула и вышла из кухни. И негромкий стук захлопнувшейся за ней двери показался Расмусу самым прекрасным звуком на свете.
Несколько секунд он продолжал напряженно прислушиваться, потом быстро влез на подоконник, прыгнул и приземлился босыми ногами на холодную траву. Ночной воздух был тоже прохладным, но вдыхать его было приятно. Это был воздух свободы. Да, он, слава Богу, был свободен.
Но радоваться ему было рано. Новый звук напугал его чуть ли не до смерти. Внезапно в верхнем этаже распахнулось окно фрёкен Хёк. Он услышал, как звякнул оконный крючок, и увидел, что Ястребиха, высокая, вся в черном, уставилась на него. В отчаянии Расмус так сильно прижался к яблоне, что, казалось, готов был срастись с ней. Он затаил дыхание и ждал.
- Есть там кто-нибудь? - негромко крикнула она.
Звуки этого столь знакомого Расмусу голоса заставили его задрожать. Он понял, что лучше всего ответить ей, пока она его не заметила. Промолчать еще опаснее. Но губы его дрожали, он не мог выдавить из себя ни слова, а лишь стоял и с ужасом смотрел на темный силуэт в раскрытом окне. Ему казалось, что она смотрит прямо на него, и ждал, что она вот-вот окликнет его.

Но, как ни странно, она этого не сделала. Так же внезапно она закрыла окно и исчезла в глубине комнаты. Расмус облегченно вздохнул. Теперь он еле различал ее. Она зажгла свечу, и при ее мерцающем пламени Расмус увидал на стене с обоями в голубой цветочек и с фотографией королевской семьи тень Ястребихи. Подумать только, он больше никогда не увидит эту фотографию, так же как и картину с Иисусом, стоящим перед Пилатом, висящую на стене напротив. Вообще-то он даже пожалел об этом. Он рассматривал их с удовольствием в тот единственный раз, когда был в комнате Ястребихи. Но теперь все кончено, слава Богу. Завтра в восемь утра его там точно не будет, как бы занятны ни были королевская семья и Пилат.
Ему хотелось поскорее уйти отсюда, но он не смел оторваться от дерева, пока тень Ястребихи плясала на стенах. Стоять возле дома и смотреть на Ястребиху, когда она об этом и знать не знает, было страшно и все-таки здорово.
«Прощай, фрёкен, - думал он. - Если бы ты почаще похлопывала и поглаживала меня по вечерам, я бы, наверно, остался. А теперь прощай! Видишь, как оно вышло».
Может, Ястребиха и услышала его мысли, потому что она вдруг опустила штору. Словно хотела сказать ему: «Прощай!» Словно закрыла от него Вестерхагский приют и оставила его одного в ночи.

Он стоял в тени яблони и смотрел на старое здание, которое было ему домом. Старый белый дом с темными ставнями, окруженный ветвистыми деревьями, ночью казался таким красивым. По крайней мере Расмусу он казался красивым. Но тетя Ольга часто повторяла, что эту старую развалюху и убирать-то не стоит. Ясное дело, на свете есть дома и получше. Нечего печалиться, что приходится уходить. Он найдет хорошее место, где таких жен торговцев полным-полно.
Он побежал по мокрой траве между яблонями, бросился к калитке. Отсюда шла, петляя, дорога. В летней ночи она казалась серой лентой. Он пустился бежать…

Глава четвертая

«Я не боюсь один гулять в лесу», - говорится в стихотворении, которое им читала в школе учительница. Мальчик в этом стихотворении тоже оказался вечером один далеко от дома.
Чем же он хуже этого мальчишки-углежога? Но все-таки одному ночью было страшно, и Расмус к этому не привык. В приюте вокруг было всегда полно людей, захочешь побыть один - приходится запереться в туалете или лезть на липу.
В Вестерхаге об одиночестве можно было только мечтать. А сейчас он оказался наедине с летней ночью, такого у него еще в жизни не было. Такой тихой, прохладной, безветренной ночи с бледными звездами он никогда не видел, и эта тишина испугала его. В этих молчаливых сумерках все вокруг стало каким-то странным, ненастоящим. Только во сне он видел траву и деревья залитыми тихим светом, раньше он не знал, какие они, летние ночи.
Испуганный и замерзший, он бежал по дороге, бежал изо всех сил. Его босые ноги стучали по холодной земле. Он торопился. Бежать по проселку было опасно, можно повстречать людей, которые поймут, что он удрал. Дорога была и за огородами, она тоже вела в широкий мир. Узенькая, извилистая дорога, по которой зимой возили лес, а летом бидоны с молоком, когда коров выгоняли на пастбища. Там можно было не бояться встретить кого-нибудь, кто станет тебя расспрашивать, что ты делаешь здесь один ночью. И все же он не решился бежать окольным путем. Заросли орешника казались какими-то заколдованными, а осины шелестели так печально, хотя не было ни малейшего ветерка. Отчего же тогда шелестели осины, да еще так печально?

«Я не боюсь один гулять в лесу» - нет, но был бы здесь хотя бы Гуннар! Если бы можно было держать кого-нибудь за руку! Тени были такие темные и густые! Весь мир затих, будто умер. Все звери и птицы спали, и люди тоже. Один он шел, одинокий и испуганный. «Нет, я боюсь один гулять в лесу» - вот что он мог сказать про себя. Он вовсе не такой храбрый, как тот отважный маленький углежог, «Хотя мой дом отсюда далеко», - говорится дальше в этом стихотворении. И это была чистая правда.
К тому же он ужасно проголодался. Расмус сунул руку в карман и достал сухарик, потом съел его, но в желудке было по-прежнему пусто. Он испуганно подумал: «А есть ли на свете добрые люди, готовые накормить одиноких приютских мальчиков с прямыми волосами, которых никто не хочет взять себе в приемные сыновья?»
Он сильно проголодался. И устал. Нужно было найти подходящее место для ночлега. Но еще не сейчас. Сейчас ему еще не время отдыхать. Нужно успеть уйти как можно дальше от Вестерхаги, пока не рассвело. Пока не увидят, что его нет в постели. Подумать только, что будет, когда его хватятся! Может, Ястребиха пошлет полицейских искать его?
Мысль об этом заставила его прибавить ходу. Съежившись и засунув руки в карманы, он трусил по дороге, стараясь не глядеть по сторонам, в сумрачное царство теней. Как одиноко было ему и как горько! Он все еще шел и шел.

Короткая летняя ночь кажется долгой, когда идешь по дороге. Расмус все шел и шел без передышки, покуда мог переставлять ноги. Но вот глаза у него стали сами по себе смыкаться, а голова клониться на грудь. Рассвело, солнце бросило в ветви деревьев первые лучи, но Расмус этого не замечает. Заискрилась паутинка на траве, заблестели росинки, легкий, уверенный туман исчез неизвестно куда. На ближнюю березу уселся проснувшийся дрозд и издал первую ликующую трель. Но мальчик и этого не видит. Он устал и хочет спать. Так устал, что не выразить словами.
Но вот наконец он видит впереди маленький сарай, в каких любят ночевать бродяги. Он стоит посреди луга и кажется таким гостеприимным, этот ветхий серый сарайчик. В это время года в таких вот луговых сараях полным-полно сена.
Расмус с трудом открывает тяжелую дверь. Внутри темно и тихо, славно пахнет душистое сено. Он делает глубокий вздох, похожий на всхлипывание, и падает на сено. Он уже заснул.
Он проснулся от холода и от того, что нос ему щекотала соломинка. Он рывком вскочил, не понимая, где находится и как сюда попал. Но внезапно он все вспомнил, и от чувства бесконечного одиночества на глазах у него выступили слезы. Он был так несчастен: быть беглецом оказалось гораздо хуже, чем он ожидал. Ему уже захотелось вернуться в Вестерхагу к Гуннару, теплой постели и утренней каше. Да, он жалел о приюте как о потерянном рае. Конечно, там могут и выпороть иногда, и все же это не так страшно, как быть совершенно одному на свете, мерзнуть и голодать.

Сквозь маленькую щель в стене в сарай проникал солнечный лучик. Видно, днем опять будет хорошая погода, а не такая паршивая холодина, как прошлой ночью. На нем были фуфайка и штаны из домотканой материи, которые тетя Ольга залатала на коленях. И все же он стучал зубами от холода. Больше всего ему хотелось лечь и еще поспать, но какой уж сон в такую холодину. Дрожа, он залез в сено и мрачно уставился на пылинки, пляшущие в струйке солнечного света.
И тут он что-то услышал. Что-то такое ужасное, что заставило все его тело от головы до кончиков пальцев содрогнуться. Кто-то громко зевнул рядом с ним. Расмус был не один в этом сарае. Кто-то еще спал здесь этой ночью. Он со страхом обвел глазами сарай. И тут он увидел, что совсем близко от него из копны сена торчит чья-то кудрявая темно-русая макушка. Кто-то откашлялся и сказал:
День да ночь -
сутки прочь.
Утром встать мне невмочь.
Вот из копны сена вынырнула и вся голова. Лицо у человека было круглое, небритое, с темной щетиной. Лукавые глаза уставились на Расмуса с удивлением, и круглое лицо расплылось в широкой улыбке. Собственно говоря, незнакомец вовсе не казался опасным. Вид у него был такой, что он вот-вот расхохочется.
- Здорово! - сказал незнакомец.
- Здорово… - неуверенно ответил Расмус.
- Чего ты испугался? Думаешь, я ем детей?
Расмус не ответил, и человек продолжал:
- Ты что за прыщ? Как звать-то тебя?

- Расмус, - жалобно пискнул Расмус, он боялся ответить и боялся промолчать.
- Расмус… Стало быть, ты Расмус, - сказал небритый и задумчиво кивнул. - Так ты убежал из дома?
- Нет… не из дома… - промямлил Расмус, не считая, что врет.
Вестерхага ведь не была настоящим домом. Неужто этот небритый думает, что можно убежать из настоящего дома?
- Да не бойся ты, в самом деле. Говорю тебе, не ем я детей.
Расмус набрался храбрости.
- А вы что, дядя, сбежали из дома?
Небритый засмеялся.
- Дядя? Так я похож на дядю? Сбежал ли я из дома? Пожалуй… сбежал… ты прав! - ответил он и захохотал еще сильнее.
- Значит, вы, дядя, бродяга?
- Кончай звать меня дядей. Оскар - мое имя.

Он поднялся с сена, и Расмус увидел, что незнакомец и в самом деле бродяга. На нем была мятая одежда: потертый клетчатый пиджак, висящие мешком брюки. Человек этот был высокий и плотный, добродушный на вид. Когда он смеялся, белоснежные зубы ярко выделялись на его небритом лице.
- Так ты говоришь, бродяга? А слыхал ты про Счастливчика Оскара, Божью кукушку? Это я и есть. Счастливый бродяга, как есть Божья кукушка.
- Божья кукушка? - удивился Расмус, подумав, что у этого бродяги не все дома. - А почему ты, Оскар, называешь себя Божьей кукушкой?
Оскар глубокомысленно потряс головой.
- Кто-то должен ею быть. Кто-то должен бродить по дорогам и прозываться Божьей кукушкой. Господу угодно, чтобы на свете были бродяги.
- Угодно?
- Да, угодно, - с уверенностью ответил Оскар. - Когда Он потрудился и создал землю, то пожелал, чтобы на ней было все-все. И как же тут обойтись без бродяг?
Оскар весело кивнул:
- Божья кукушка, самое подходящее прозвище.
Потом он сунул кулак в рюкзак, стоящий рядом с ним на сене, и достал большой пакет, завернутый в газету.
- Сейчас не худо слегка перекусить.

При этих словах Расмус почувствовал, как желудок у него сжался от голода. Он до того хотел есть, что готов был, как бычок, жевать сено.
- У меня где-то здесь стоит бутылка молока, - продолжал Оскар.
В один прыжок он оказался у двери, которая открывалась туго, со скрипом. Оскар распахнул ее, и в сарай влился широкий поток света. Оскар потянулся и исчез, но тут же вернулся, держа в руке литровую бутылку молока, заткнутую пробкой.
- Как я уже сказал, самое время позавтракать, - сказал он и уселся на сене поудобнее. Потом развернул газету и достал бутерброды - здоровенные ломти ржаного хлеба грубого помола с салом. А сало Расмус любил больше всего на свете.
Оскар, понятное дело, тоже любил сало. Он жевал, любовно поглядывая на бутерброд, и снова жевал. У Расмуса от голода побелел нос. Он старался смотреть в сторону, но это было просто невозможно. Бутерброд неумолимо притягивал к себе его взгляд. Он чувствовал, как во рту у него накапливается слюна.
Оскар перестал жевать. Он склонил голову набок и насмешливо поглядел на Расмуса.
- Ты, конечно, не станешь есть хлеб с салом? Такие, как ты, поди, едят по утрам только кашу с изюмом. Так ты не хочешь съесть простой кусок хлеба с салом?
Разве можно отказаться от райского блаженства, если тебе его предлагают?
- Хочу, спасибо, - ответил Расмус, судорожно глотнув. - Если можно.
Не говоря ни слова, Оскар протянул ему бутерброд, толстый, большой, с двумя внушительными шматками сала. Расмус поднес бутерброд ко рту и впился в него зубами. О блаженство! Вкус соленого сала смешался с великолепным вкусом ржаного хлеба! Он ел, зажмурив глаза.
- Молока? - спросил Оскар, и тогда Расмус открыл глаза.

Оскар подал ему алюминиевую кружку, полную молока, и он начал пить большими глотками.
- Хочешь еще хлеба с салом? - снова спросил Оскар и сунул ему еще один здоровенный ломоть.
- А можно?.. А тебе хватит?..
- Ешь, ешь! Деревенские бабы не поскупились. Видно, догадались, что я встречу тебя.
Они сидели молча на сене и жевали, покуда не осталось ни крошки. Потом они допили молоко, и Расмус почувствовал, что живот у него вовсе закоченел.
- Большое спасибо, - сказал он, сытый, стуча зубами от холода. - Так вкусно я еще никогда не завтракал.
- Да я смотрю, ты вовсе посинел, - заметил Оскар. - Пора выбираться отсюда. Надо согреться немного.
Оскар поднялся, взял рюкзак и пошел к двери. Провожая глазами этого высокого широкоплечего человека, Расмус понял, что сейчас он исчезнет. Эта мысль была для него невыносимой. Он не должен позволить Оскару уйти и снова оставить его одного.
- Оскар, - взмолился он, еле ворочая языком от страха. - Я тоже хотел бы стать счастливчиком-бродягой.
Оскар оглянулся и посмотрел на него.
- Таким, как ты, бродяжничать ни к чему. Тебе надо сидеть дома с отцом и матерью.

- Нет у меня ни отца, ни матери!
Неужели Оскар не мог понять, как ему одиноко, и сжалиться над ним! Он вскочил и подбежал к бродяге.
- У меня нет ни отца, ни матери, но я ищу их.
Расмус схватил Оскара за руку.
- Можно, я буду бродяжничать с тобой, только пока я ищу?
- Чего ты ищешь?
- Кого-нибудь, кто захочет взять меня. Как ты думаешь, может, найдется кто-нибудь, кто захочет взять мальчика с прямыми волосами?
Оскар растерянно поглядел на худенькое веснушчатое лицо. Глаза мальчишки смотрели на него с такой мольбой.
- Ясное дело, найдутся такие, кто захочет взять мальчонку с прямыми волосами. Главное, чтобы паренек был честным.
- А я и есть честный. Ну, почти честный, - добавил он.
Ведь нельзя же считать себя совсем честным, если ты сбежал из приюта, подумал Расмус. Оскар бросил на него строгий взгляд.

- Вот что, скажи-ка мне по-честному, откуда ты сбежал.
Расмус опустил глаза и ответил, смущенно ковыряя землю большим пальцем ноги:
- Из Вестерхаги… из приюта. Только я не хочу назад!.. - добавил он настойчиво, забыв, как только что мечтал туда вернуться.
Теперь ему хотелось лишь одного: пойти с Оскаром, которого он знал всего один час.
- А почему ты сбежал? Ты что, натворил что-нибудь?
Расмус стал еще усерднее ковырять пальцем землю.
- Да, - ответил он, кивая. - Я облил водой фрёкен Хёк.
Оскар рассмеялся, но тут же посерьезнел.
- А ты не из тех, у кого пальцы так и чешутся, чтобы что-нибудь стянуть? Ты ничего не стибрил?
- Я… - замялся Расмус с виноватым видом.
- Тогда ты мне в товарищи не годишься. Если бродяга стянет что-нибудь, он пропал. Не успеет он и чихнуть, как его заберет ленсман. Нет, тебя в товарищи я взять не могу.

Расмус в отчаянии вцепился в него.
- Ну пожалуйста, милый-милый Оскар…
- Не подлизывайся, это не поможет. И что же ты украл?
Расмус снова принялся ковырять землю пальцем.
- Сухарь, - тихо сказал он. - Когда я решил убежать… Мне ведь надо было что-нибудь есть.
- Сухарь?
Оскар захохотал, и его ослепительно белые зубы заблестели.
- Сухарь в счет не идет.
Расмус почувствовал огромное облегчение.
- Тогда я могу стать Божьей кукушкой?
- Может, и станешь.

- А твоим товарищем мне можно стать?
- Хм. Ну что ж. Попробуем, посмотрим, подружимся ли мы.
- Спасибо, милый Оскар, я с тобой уже подружился.
И они отправились бродить по дорогам. Солнце еще не поднялось высоко. Люди в окрестных домах еще только начали просыпаться. Где-то далеко прокукарекал петух, залаяли собаки, а по дороге протарахтела телега с сеном, которую тянули две лошади. Лошадьми правил сонный парень.
- Может, нам крикнуть и спросить, не подвезет ли он нас? - спросил Расмус.
- Не надо кричать. Пока тебе нужно как бы держаться в тени. Как знать, может, фрёкен Хёк в тебе души не чает и послала ленсмана искать тебя.
- Ты так думаешь? - спросил Расмус и задрожал от холода и страха.
- Она успокоится только через несколько дней. Сейчас она думает, что ты вернешься, как только проголодаешься.
- А я не вернусь, - сказал Расмус и широко зевнул. - Я почти не спал этой ночью, - словно извиняясь, добавил он.
Он все еще был сонным и усталым, но не хотел быть обузой Оскару, который беспечно шагал по дороге широким шагом.
- Вот как, так тебе хочется спать?

Оскар пристально взглянул на сонного и посиневшего от холода парнишку, вприпрыжку бежавшего рядом с ним, чтобы не отставать.
- Пошли! Сейчас зайдем в одно место, где ты согреешься и поспишь.
- Нельзя же спать среди бела дня! - удивился Расмус. - Ведь я только что встал.
- Бродяге можно, - ответил Оскар.
И тут Расмус вдруг понял, что значит быть бродягой. Так вот, значит, что это такое, осенило его. Можно делать всё, что хочешь. Можно есть, спать и ходить по дорогам, когда тебе вздумается. Чувствуешь себя свободным, на удивление свободным, как птица в лесу.
Ошеломленный своим открытием, семенил он рядом с Оскаром. Он уже чувствовал себя бродягой и смотрел на окружающий мир глазами бродяги. Он смотрел на дорогу, лентой петляющую по лугам и перелесками скрывающую тайну за каждым поворотом. Он смотрел на зеленые рощи, на мирно жующих коров, на красные крестьянские домики, на только что проснувшихся работниц, чистящих молочные бидоны, на работников, качающих воду в корыта для лошадей. В домах ревели ребятишки, возле будок лаяли цепные собаки, а в хлевах мычали стельные коровы, тоскуя по привольным пастбищам. Он прислушивался ко всему и смотрел на все, как смотрит бродяга.
Рядом с ним, весело напевая, шагал Оскар. Внезапно он свернул с дороги и остановился на залитой солнцем полянке возле высоких можжевеловых кустов.
- Здесь ты можешь соснуть, - сказал Оскар, - здесь солнечно и ветра нет! И ни одна каналья не увидит тебя с дороги.
Расмус зевнул, но беспокойная мысль заставила его застыть на секунду с разинутым ртом.
- Оскар, а ты правда не уйдешь от меня, пока я сплю?
Оскар покачал головой.

- Спи давай, - только и ответил он.
Расмус бросился на землю. Он лег на живот, положил голову на руку. Солнце так славно пригревало, и Расмуса клонило ко сну. Уже засыпая, он увидел, что Оскар укрывает его своим пиджаком. Он больше не мерзнул.
Он лежал на ковре из чебреца, вдыхая его пряный запах. Можжевеловые кусты, нагретые солнцем, тоже хорошо пахли. Да, они пахли летом. Теперь всю жизнь запах чебреца и нагретого солнцем можжевельника будет напоминать ему лето и блуждание по дорогам.
Над головой у него жужжал шмель. Расмус с трудом открыл один глаз, чтобы поглядеть на него. И тут он увидел Оскара, который сидел и жевал соломинку.
А потом Расмус заснул.

Глава пятая

- Добрая госпожа, не найдется ли у вас чего-нибудь поесть для меня и моего товарища?
Оскар стоял у кухонных дверей, вежливо поклонившись и держа кепку в руках.
- Никак ты опять здесь, Счастливчик-Оскар, - неодобрительно заметила крестьянка. - Совсем недавно я дала тебе мясного фарша.
- Вполне возможно, - ответил Оскар. - Но я, как ни странно, съел его и не помер.
Расмус тихонько хихикнул, а хозяйка и на него взглянула неодобрительно.
- Что это еще за мальчишка с тобой таскается?
- Да это бедняга язычник, о котором я пекусь, - с серьезным видом ответил Оскар. - Мы с ним ищем христианскую семью, которая приютила бы его. Вам, хозяюшка, не нужен в доме маленький бодрый язычник?
- Да сам-то ты и есть язычник!
Хозяйка яростно терла тряпкой кухонный стол, сметая хлебные крошки, картофельную шелуху и пролитое молоко. Всем своим видом она показывала, что не одобряет бродяг. Расмусу хотелось повернуться и уйти вместе с Оскаром. Но, с другой стороны, он видел деревенскую кухню в первый раз, и ему хотелось здесь все разглядеть. Здесь пахло вовсе не так вкусно, как в Вестерхагской кухне. Возле стола, на котором мыли посуду, стояло свиное корыто, и от него несло помоями, и к этой вони примешивался кислый запах половых тряпок. Хорошо, что его здесь никто не собирался усыновлять, ему самому не хотелось здесь оставаться. У них и без него хватало ребятишек, целая куча бледных и толстых малышей. Они молча стояли и таращили на него глаза. Не иначе, от того, что Оскар сказал про него, будто он язычник.
- Ну, если наколешь мне дров, накормлю вас, - неохотно сказала крестьянка.
Оскар склонил голову набок и просительно поглядел на нее.

- Неужто я должен колоть дрова? - спросил он. - Может, я лучше сыграю что-нибудь задушевное?
- Нет уж, спасибо, обойдусь без твоей музыки, - заверила его хозяйка уже более мягким тоном.
- Ясно… - Оскар тяжело вздохнул и кивнул. - Опять дрова колоть… Подумать только, идешь и знать не знаешь, что тебя ждут такие неприятности. Нельзя ли сперва взглянуть на меню?
- А ну, ступайте в сарай, и без того в кухне натоптали! - сказала хозяйка уже вовсе беззлобно.
Оскар и Расмус поспешили к двери.
- А откуда нам знать, где сарай? - спросил Расмус.
- Да я его и в темноте отыщу. Стоит мне оказаться поблизости от сарая, так у меня все тело начинает ломить. Тут я и говорю сам себе: «Вот он, сарай». И ты можешь голову дать на отсечение, что так оно и есть.
Он подошел к одной пристройке, и это, в самом деле, был дровяной сарай. Оскар взял топор, воткнутый в пенек, и начал колоть дрова. Сначала он аккуратно скалывал большие чурки, и поленья замелькали в воздухе.
Расмус собирал их и складывал на тележку, видно, и предназначенную для дров.
- Как ты здорово колешь! - сказал Расмус. - Но все же ты, я вижу, большой лентяй.
Оскар кивнул, соглашаясь с ним.

- Да уж, когда дело касается работы, я довольствуюсь малым.
- Неужто никто не предлагал тебе настоящую, хорошую работу?
- Случалось. Однако люди почти всегда добры ко мне, - ответил Оскар, потом помолчал и задумчиво продолжил: - Видишь ли, дело в чем. Иногда мне хочется работать. И тогда я работаю как зверь. А иногда вовсе неохота. А люди выдумали, что нужно работать всегда, а этого моя дурная голова никак уразуметь не может.
- Моя дурная голова тоже этого не понимала, когда я жил в Вестерхаге.
Тележка была наполнена, и Оскар перестал рубить дрова. Он вынул из стоящего у дверей сарая рюкзака маленькую гармонику, завернутую в кусок красной материи.
- Сейчас вдарим задушевную, пусть себе баба говорит что хочет.
Он стал на пробу перебирать пальцами клавиши. Гармошка завздыхала… Потом он нажал в полную силу, и сарай огласила музыка, прекраснее которой Расмус ничего в своей жизни не слышал.
…Ее волосы ночи чернее,
нет на свете красотки милее… -
пел Оскар сильным, бархатистым голосом, от которого у Расмуса по спине побежали мурашки. Это было куда лучше, чем «Звуки Сиона», которые фрёкен Хёк играла на органе. Расмус уселся поудобнее на пеньке и молча наслаждался.
Бледные ребятишки высыпали на двор и молча таращили глаза на почтительном расстоянии.

Хозяйка тут же принялась рвать ревень на грядке рядом с сараем. Она рвала его с остервенением, делая вид, будто ничего не видит и не слышит. Но как только Оскар перестал играть, она сказала почти приветливо:
- Можете идти перекусить.
- Жареная селедка с горячей картошкой! Ничего вкуснее не едал!
Оскар с довольным видом хлопнул себя по коленям и уселся за стол. Расмус пристроился рядом с ним. Он не ел горячей пищи с того дня, как ушел из Вестерхаги, и теперь с наслаждением вдыхал запах селедки и лука. Крестьянка щедро положила ему на тарелку пять больших картофелин и почти целую селедку, и он тут же переменил о ней мнение. Он ел, а она пристально смотрела на него и под конец сказала:
- Знаешь, Оскар, парнишка-то слишком мал, чтобы бродяжничать.
У Оскара рот был набит едой. Он прожевал и ответил:
- Твоя правда. Это не надолго. Я ведь просто пошутил. Парнишка ищет мать и отца.
«Так оно и есть», - подумал Расмус. Как только он найдет кого-нибудь, кто захочет взять его в сыновья, он не будет бродяжничать. Но теперь ему не надо торопиться искать отца с матерью. Сперва он хочет оглядеться, ведь бродить с Оскаром так интересно. Сейчас он ни за что на свете не хочет разлучаться с Оскаром. А вдруг Оскару он в тягость? Может, Оскар хочет поскорее найти ему родителей?

Когда они вышли на дорогу, Расмус спросил:
- Оскар! А тебе охота от меня избавиться?
Оскар уже шагал строевым шагом.
- Когда захочу избавиться, скажу, - только и ответил он.
Эти слова мало успокоили Расмуса. Другое дело, если бы Оскар сказал: «Будешь со мной, покуда не найдешь свой дом». Что же он станет делать, если надоест Оскару? Ведь он пробыл один всего ночь и ни за что на свете не хочет, чтобы она повторилась. Он бросил робкий взгляд на Оскара. Он будет стараться изо всех сил, будет слушаться Оскара, чтобы не надоесть ему!
- Оскар! Давай я сам понесу свою фуфайку, - с живостью сказал он.
Но Оскар не одобрил этого предложения.
- Это еще зачем? Ведь она лежит у меня в рюкзаке. Невелика тяжесть.
Оскар шагал бодро, и Расмус изо всех сил старался не отставать.
- Можно, я буду держать тебя за руку? - спросил он, выбившись из сил.
Оскар остановился и внимательно посмотрел на него.

- Ладно, - ответил он. - Спасибо тебе. Сделай милость, держи меня за руку, чтобы я не отставал.
Расмус подал ему руку, и они пошли дальше чуть помедленнее.
- Я еще не совсем привык, - пробормотал Расмус, оправдываясь, он понимал, что Оскар сбавил шаг из-за него.
- Понятно, настоящим испытанным бродягой не вдруг станешь, - согласился Оскар.
И он показал Расмусу, как нужно ходить, словно непрестанно меряя дорогу ровным и четким шагом.
- Однако нам ни к чему нестись вперед, будто мы должны успеть к вечеру на край земли, - сказал Оскар. - Сойдет, если мы туда поспеем завтра.
Расмус шагал, а сердце у него было переполнено благодарностью к доброму Оскару. Ему хотелось как-нибудь выразить свою благодарность, сделать что-нибудь хорошее, пожертвовать чем-нибудь, чтобы Оскар понял без слов, как он его любит.
У дороги стояла лавка, маленькая деревенская лавочка, где можно купить что угодно - от граблей, сапог и керосина до кофе и леденцов. Но этот рай был открыт только для тех, у кого есть деньги. Расмус бросил в открытую дверь вожделенный взгляд, и ноги его невольно сбавили скорость. Ему так хотелось хотя бы просто остановиться и поглядеть. Оскар уже довольно далеко ушел вперед.
Расмус со вздохом помчался за ним. И тут он сунул руку в карман и нащупал пятиэровую монетку. В эти сутки случилось так много невероятного, что он совсем забыл про нее. Почувствовав в руке монетку, он возликовал. Какой все-таки большой и прекрасный этот пятиэровик!
- Оскар, ты любишь тянучки? - спросил он с тайной радостью и дрожью в голосе.
- Ясное дело, люблю, кто их не любит! Да только сейчас у меня нет денег, так что купить их мы не можем.

- А я могу, - заявил Расмус и показал пять эре. Он боялся, что Оскар велит ему сберечь их, но опасения эти были напрасны.
- Ну раз так, беги и купи тянучек!
Расмус повернулся и пустился бежать. Вот повезло! Надо же было вспомнить про пять эре как раз возле лавочки! Хорошо, что он не истратил их раньше!
Он, ликуя, вернулся к Оскару, который стоял на краю дороги и ждал его. Какое счастье было открыть мешочек и показать Оскару пять длинных тянучек!
Оскар наклонил голову набок и с нарочито жадным видом поглядел на конфеты.
- Сейчас поглядим… Которую ж мне взять?
- Бери все! - радостно воскликнул Расмус.
Но Оскар сделал отрицательный жест рукой.
- Ну чего уж, хорошенького понемногу. Мне хватит и одной.
Такое признание повысило Оскара еще больше в глазах Расмуса. Он от всего сердца желал отдать Оскару все тянучки. Но ведь он был всего лишь человек и сам любил конфеты.
Сидеть у обочины и разворачивать бумажку тянучки - что может быть прекраснее! Обертка сильно прилипла к карамельке, пришлось засунуть в рот конфету вместе с бумажкой, чтобы она немножко намокла. А потом оставалось лишь развернуть эту прекрасную конфету и сосать ее долго-долго.

- Надо делать вот так, - показал Расмус, медленно запихивая в рот тянучку. Оскар учил его, как нужно ходить по дорогам, а Расмус показал Оскару, как едят карамельки.
Они долго сидели на солнышке и сосали карамельки, но, как ни старайся продлить удовольствие, тянучка тает, медленно, но неумолимо, и под конец во рту остается лишь вкус сиропа.
- Давай оставим вот эти на потом, - предложил Оскар. - В жизни бывают огорчения, и тогда неплохо съесть конфетку.
Оскар и сам не знал, насколько он прав в том, что скоро их поджидали огорчения.
В тот вечер они отдыхали у небольшого озера. День был жаркий и путь долгий. Расмус устал, ему хотелось лишь вытянуться на скалистом берегу и отдохнуть. Но желание искупаться победило. Он быстро разделся за кустом.
- Только не заплывай далеко, а то тебя утащит водяной.
- Уж плавать-то я умею, - заверил Расмус.
У него невольно сжалось сердце. Он подумал о том, как они с Гуннаром учили друг друга плавать в речке. Казалось, это было тысячу лет назад.
Вода была такая теплая и ласковая, усталость будто смыло с него. Он подплыл к кувшинкам, и они закачались на воде. Они были ослепительно белые и очень красивые. Может, это был сад водяного и он срывал кувшинки по ночам?
Расмус перевернулся на спину, полежал немного и задумчиво посмотрел на большие пальцы своих ног, торчащие из воды. Вокруг было так тихо. На противоположном берегу красиво и печально куковала кукушка, отчего человек становился как-то добрее.
- Это какая-то шальная кукушка, - сказал Оскар. - Лето кончилось, и ей пора превращаться в ястреба, неужто она этого не знает?

Оскар сидел на берегу и брился, глядя в осколок зеркала, который он достал из своего волшебного рюкзака.
- А у нас в школе учительница говорила, что это только суеверие, будто после середины лета кукушка становится ястребом, - крикнул Расмус из воды.
- А ты докажи! - предложил Оскар.
- Докажу! Ведь ты, Божья кукушка, не становишься осенью Божьим ястребом.
- Нет, тут уж ты прав. - Оскар закончил бриться, достал латунную расческу и стал причесывать свои кудрявые волосы. - Ястребом я никак не стану. Подумать только, маленький, а какой умный!
На выгоне рядом с ними паслись коровы. Они подошли к изгороди и уставились на непрошеных гостей. Большая и грузная корова побрела к воде напиться, и ее колокольчик тихо и звонко забренчал.
«Это летний звук», - подумал Расмус. Он лежал на воде и плескался, слушая, как кукует кукушка, как бренчит колокольчик, как плещется под его руками вода. Да, все это были звуки лета.
Оскар тоже сознавал, что стоит летняя пора. Закончив причесываться, он стал рассеянно напевать себе под нос:
Вот снова лето
и солнца свет.
В лесу наклали коровы…

Потом он замолчал и скептически поглядел, хорошо ли причесался. Грива его непослушных кудрей оставалась такой же растрепанной. Он убрал расческу в рюкзак.
- Оскар, а ты не будешь купаться?
- Нет, только вымою ноги.
Он закатал брюки и стал ходить по отмели.
- Я уже купался.
- Когда?
- В прошлом году, - ответил Оскар. - В честь нашего королевского дома. Пятнадцатого мая именины королевы Софии. Вода была до чертиков холодная. С меня хватит купанья. Можно мыться по частям, и будешь такой же чистый.
- А ты докажи!
- Это можно доказать таким вот способом… - начал Оскар.
Но тут он поскользнулся и шлепнулся в воду. Сидя по пояс в воде, он недоуменно огляделся. Расмус весело захохотал, а Оскар бросил на него сердитый взгляд.
- Как я уже сказал, это можно доказать таким вот образом, - повторил он сердито, с трудом поднимаясь на ноги.

Но злость у него тут же прошла. Он сел на камень, хорошенько вымыл ноги и побрел к берегу, шлепая мокрыми штанами, напевая вполголоса:
Вот снова лето
и солнца свет,
пойдем на речку купаться…
- Оскар, ты хороший! - крикнул Расмус ему вдогонку, сам не зная зачем.
Немного погодя они уселись ужинать. Оскар развел огонь на камнях, чтобы высушить брюки и отгонять мошкару.
- Вот такой же костер жгут индейцы, - сказал Расмус, придвигаясь поближе к огню.
Днем они были в большой и богатой господской усадьбе, где им дали бутерброды и молоко. Оскар играл на гармошке и пел красивые песни, за которые платят бутербродами. Он пел о могиле Иды, о невесте льва и массу других песен, которых Расмус раньше не слыхал.
Оскар развернул газету, в которую были завернуты бутерброды.
- Погляди-ка, здесь тоже написано про воров: «Никаких следов грабителей в Сандё», «Полиция прочесывает местность».
Расмус сунул газету Оскару под нос, показывая маленькую заметку.

- А далеко отсюда Сандё? - продолжал Расмус.
- Не более трех-четырех миль отсюда.
Расмус разложил бутерброды на камне.
- Вот эти с сыром, - сказал он, - бутерброды невесты льва, а вот эти - могилы Иды.
- А вот это шум водопада Авеста, - подхватил Оскар, поднося ко рту бутылку с молоком.
Расмус с аппетитом уплетал бутерброд с колбасой.
- Она красивая и добрая, эта госпожа из усадьбы, - сказал он мечтательно, - да только у нее уже есть две кудрявые девчонки.
- А не то она взяла бы тебя, ты хочешь сказать?
- Да, - ответил Расмус, и в глазах у него заплясал отсвет огня, - хотел бы. Я хочу, чтобы меня взял кто-нибудь богатый!
- Ах-ах-ах! - воскликнул Оскар.
Вокруг них плясали комары, и по мере того, как костер угасал, они становились все наглее.

- Сейчас мы обманем этих кровососов, пойдем спать, - решил Оскар.
Он принес в кружке воды, залил угли и забрал свои пожитки.
Неподалеку стоял крестьянский хутор. Оскар был здесь раньше и получил разрешение спать на сеновале.
Расмус устроился поудобнее и зарылся в сено, так что один только нос торчал. Здесь тоже были комары, и он решил предоставить им как можно меньше возможности угощаться его кровью.
- Ну как тебе, ничего здесь? - спросил Оскар.
- Да, только ноги побаливают.
Оскар зевнул.
- Ничего, это пройдет, сказал мужик, заехав с телегой в озеро. Давай-ка лучше соснем.
Расмус заснул не сразу. Он лежал и прислушивался. В сене что-то странно шуршало и потрескивало. В хлеву то и дело тихонько побрякивали цепи, видно, шевелилась скотина. А над ним пели комары нескончаемую песню. Это было последнее, что он слышал, засыпая.

Глава шестая

Он проспал несколько часов и проснулся на рассвете. Его разбудил чей-то грозный голос:
- Вот он! Лежит здесь!
Расмус увидел, что в нескольких метрах от него стоят двое полицейских, а Оскар, проснувшись, сидит на сене. Но больше он ничего не успел увидеть, Оскар поспешно бросил на него охапку сена.
Сердце у Расмуса застучало молотком.
«Сейчас… - подумал он. - Сейчас придет ленсман и отвезет меня к Ястребихе».
- В чем дело? - спросил Оскар.
- Узнаешь после, - ответил один из полицейских, - поедешь с нами.
Оскар разозлился.
- С какой это стати, черт возьми! Я ничего не сделал.
- Всех бродяг забирают на допрос. Поторапливайся!
Оскар разозлился еще сильнее.

- Катись-ка ты подальше! Человек спит себе, невинный, как невеста, а его нахально будят среди ночи. Гляди, кабы я не рассердился!
Однако он стал медленно подниматься и тихонько шепнул Расмусу:
- Лежи тихо! Не шевелись!
И полицейские повели его.
Они забрали Оскара, что могло быть хуже! Исчезли с ним неизвестно куда. Его рюкзак они тоже взяли. Глядя в дверную щель, Расмус увидел, как Оскар садился в таратайку. Один из полицейских сел рядом с ним и взял вожжи. Второй уселся на заднее сиденье. Хозяин и работник стояли рядом и глазели, а из кухонного окна торчали любопытные рожи хозяйки и прислуги.
Тот, что держал вожжи, прикрикнул на лошадей, и повозка тронулась. Лошадиные копыта застучали по дороге. В ушах Расмуса этот стук отдавался болью, больше он никогда не увидит Оскара. В отчаянии он бросился на сено, стараясь подавить всхлипывания.
И тут он услышал, как кто-то ходит внизу, в хлеве. Кто-то забренчал ведром, коровы замычали, как на пожаре. Потом две работницы затеяли разговор. Расмус осторожно подобрался к отверстию в полу, через которое сбрасывают вниз сено, и прислушался. Может, там станут говорить про Оскара.
- От бродяги можно ждать чего угодно, - сказала одна. - Я не удивлюсь, если это он украл деньги в Сандё.
- Его повезли к ленсману на допрос, - добавила другая.
- Этот мог украсть, - продолжала первая. - А если так оно и есть, сидеть ему в крепости, - радостно заключила она.
«Этот мог украсть! - тихонько передразнил ее возмущенный Расмус. - Глупые бабы, как можно подумать такое о Божьей кукушке!»

Он не мог дальше оставаться на сеновале, слушать их он был не в силах. Ему непременно нужно было попытаться узнать, где Оскар. Где живет этот ленсман? Только бы узнать, где он живет, тогда можно будет постараться как-нибудь поговорить с Оскаром. Правда, это все равно что сунуть голову в львиную берлогу, ведь ленсман может схватить его и отправить назад в приют. Но если Оскара посадят в крепость, какая разница, что станет с ним самим.
Он осторожно отворил дверь сеновала и, убедившись, что поблизости никого нет, спустился и помчался что есть мочи по мосткам и дальше в ту сторону, куда укатила бричка.
Он бежал, пока хватило сил. Потом попытался идти ровным и четким шагом, как его учил Оскар. Как далеко до дома ленсмана, он не знал, но надеялся встретить кого-нибудь по дороге и спросить. Но в такую рань никто еще на дороге не попадался.
Наконец с лесной тропинки вышла на дорогу старуха. «Ну прямо как в сказке, - подумал Расмус. - Ведь в сказках всегда на пути попадается старуха, у которой можно узнать дорогу к замку дракона или еще куда-нибудь».
Старуха несла на спине вязанку хвороста и шла, сильно наклонившись вперед. Она заметила Расмуса, лишь когда почти поравнялась с ним, и подняла голову. Ее усталые старые глаза поглядели на него из-под платка.
- Не знаете ли, где живет ленсман? - промямлил он.
В глазах старухи мелькнуло подозрение.
- Ты не думай, мне позволено носить дрова из лесу, - сказала она, подняв для большей убедительности вверх узловатый, скрюченный указательный палец. - Мне позволили, и ленсману до того нет дела. - И поспешила мимо, хотя несколько раз обернулась и пробормотала: - Мне позволили!
Удрученный, Расмус пошел дальше. Старухи в сказках так не отвечали.

Однако вскоре его нагнала повозка с молоком. На козлах сидел парнишка немногим старше Расмуса. Видно, парень был добрый, он сразу же спросил:
- Подвезти тебя?
Расмус с благодарностью вскарабкался на телегу и сел рядом с парнишкой. До чего же хорошо было ехать, а не идти пешком. К тому же он надеялся узнать, что ему нужно.
- Ленсман? Да он живет вон в том поселке, - ответил паренек. - Я как раз везу туда молоко. Я покажу тебе его усадьбу. Мы поедем мимо каталажки, а позади нее желтый дом. Там он и живет.
Видно, ленсман еще не выходил из своего желтого дома, потому что, когда телега прогромыхала мимо каталажки, Оскар еще сидел на скамейке. Его охраняли двое полицейских, те самые, которые его арестовали. Расмус не посмел ни крикнуть, ни остановиться, а доехал на телеге до самой маслобойни. Там он дал кучеру одну из своих тянучек в благодарность за то, что тот его подвез, и поскорее прокрался назад, на узенькую улочку, по которой они проезжали.
Оскара на скамейке уже не было. Но из открытого окна конторы ленсмана доносились голоса. Расмус подкрался ближе к окну, как только мог. На счастье, возле окна была изгородь из бирючины, и он спрятался за ней.
- Похож я на «двух замаскированных мужчин», а? - услышал Расмус взволнованный голос. - На бродяг в этой стране вешают всех собак.
- Успокойся, Оскар, - сказал голос, принадлежащий, по-видимому, ленсману. - Мы только хотели узнать, что ты делал в прошлый четверг.
- В прошлый четверг?.. Я ел горох со свининой, - ответил Оскар.
- И это все?
- Да, блинов мне не давали.

- Я спрашиваю, что ты еще делал в этот день, - терпеливо повторил ленсман.
- Как я могу все упомнить? Бродяга помнит только, что он ест. Я не записываю, что делаю каждый день. Однако я точно помню, что не выряжался в двух маскированных людей и не крал денег. Я в жизни не украл и двух эре.
- Ну, допустим, что ты говоришь правду. А не знаешь ли ты, Оскар, нет ли сейчас в здешних местах твоих коллег?
- Коллег? Это кого, стало быть? Воров, что ли?
- Нет, я хочу сказать «бродяг».
- Чтоб мне пропасть! Так бродяги у вас называются «коллегами»? Тут ходишь всю жизнь и думаешь, что ты простой бродяга, а оказывается, ты вовсе не бродяга, а коллега.
Ленсман прервал его:
- Не встречал ли ты в нашей округе других бродяг за последнее время?
После недолгого молчания Оскар ответил:
- Я встретил Вшивика. Потом Семь-на-восемь и Домового. Но ни одного из них грабителем не назовешь, не будь я Счастливчиком Оскаром.
Ленсман высморкался и встал у открытого окна спиной к Расмусу.

- Ну ладно, - сказал он и высморкался. - Тогда придется, надо понимать, освободить Счастливчика Оскара.
- Если человек невиновен, я надеюсь, это является смягчающим обстоятельством.
На это ленсман не ответил.
Чуть погодя Оскар вышел из дома и побрел по улице. Расмус бросился догонять его и, когда Оскар завернул за угол и ленсман уже не мог видеть его, взял его за руку и спросил:
- Ты, поди, не ждал меня?
Оскар широко улыбнулся.
- Не ждал, приятель. Я думал, раз я попал в каталажку, ты отправился бродить без меня.
- Я пока еще не спятил. Ведь я знал, что тебя скоро выпустят, раз ты ни в чем не виноват.
- Ты этого точно знать не мог. Они хотели повесить на меня грабеж в Сандё. Это было в прошлый четверг. Тогда ведь мы еще не знали друг друга.
- Но ведь теперь-то я тебя знаю, - серьезно ответил Расмус. - Теперь знаю.
- Подумать только, до чего же все эти ленсманы ушлые! - сказал Оскар, кладя руку мальчику на плечо. - Они думают, что все бродяги - воры. Надо же!

Они сели на скамейку в первом попавшемся на пути садике и съели по последнему бутерброду «Могилы Иды».
- Теперь придется петь и играть изо всех сил, а не то помрем с голоду, - заявил Оскар. - Однако кое-что я все же успел выудить у полицейских. Они не ищут сбежавшего из приюта паренька. Видно, твоя Ястребиха не очень-то расторопна.
- Ну нет, иногда она была до того расторопна, что мы только диву давались, - возразил Расмус.
Он пошарил в кармане и достал пакетик с карамельками.
- Раз уж пошли такие неприятности, давай доедим карамельки, - предложил он.
Так они и сделали, съели оставшиеся две карамельки, а Оскар сказал:
- Повезло, что ленсман подвез меня сюда, я все равно сюда собирался. Здесь я пою в богатых усадьбах, здесь можно заработать получше, чем в деревнях. Крестьяне платят только едой.
- Но ведь это тоже неплохо, - возразил Расмус, у которого в желудке было пусто, несмотря на съеденные бутерброд и карамельку.
Оскар поднялся со скамейки.
- А наличные все же лучше. Кстати, я думаю, нам надо навестить тетушку Хедберг.
- А кто она такая?

- О, самая добрая на свете особа. Денег у нее куча, и она легко расстается с ними. Ей я обычно пою «В каждом лесу свой ручей». Она плачет и дает мне пятьдесят эре.
Расмус подпрыгнул от восторга.
- Я тоже знаю эту песню, ее пела тетя Ольга на кухне.
- Молодец, эта тетя Ольга. Ну тогда мы можем оба отправиться к тетушке Хедберг.
Расмус шел по тротуару, радостно подпрыгивая. Здорово будет петь вместе с Оскаром. Подумать только, и за это еще деньги дают. Он взглянул на Оскара преданными глазами.
- Хорошо, кабы ты выучил меня своим песням, Оскар. Ведь иной раз ты можешь охрипнуть.
Оскар одобрительно кивнул.
- В самом деле, если я охрипну, ты сможешь спеть «Невесту льва» и «Могилу Иды».
Дом тетушки Хедберг стоял на краю селения. Это была старая зеленая вилла, прятавшаяся в тени развесистых кленов, на приличном расстоянии от соседних домов.
Расмус и Оскар скромно остановились у калитки, будто не решались войти. Уличным музыкантам не подобало бесцеремонно сразу подходить к самому дому. В саду благоухал жасмин, и пышным цветом цвело «разбитое сердце». На клумбах, обрамлявших садовую дорожку, росли лакфиоль и резеда вперемежку с лебедой, мокрицей и прочими сорняками.
- Ястребиха спятила бы, увидев в саду такой беспорядок, - сказал Расмус.

- Видишь ли, тетушка Хедберг стара, - объяснил Оскар, - сама она уже наводить порядок не в силах, ну а служанке ее, видно, наплевать на это.
Они пошли по садовой дорожке к дому. Дом с опущенными шторами казался таким молчаливым. Можно было подумать, будто там нет ни живой души.
- Не дай Бог, чтобы она умерла, славная тетушка Хедберг! - воскликнул Оскар.
Вокруг царила тишина, ее нарушало лишь веселое чириканье воробьев.
- Давай поглядим, нельзя ли их там немножко расшевелить, - предложил Оскар и достал гармошку. - Ну, поехали!
Расмус судорожно глотнул и начал. Он выступал на людях впервые.
В каждом лесу свой ручей,
а на лугу свой цветок…
Ах, как это было замечательно. Расмусу казалось, что они поют как ангелы:
В сердце у каждого сказка своя…
Дальше спеть они не успели. Потому что в этот момент одна штора поднялась, и служанка фру Хедберг высунула голову из окна. Во всяком случае, Расмус решил, что это служанка, потому что на ней было синее платье, какие носили служанки в господских домах, и белый передник.

- Здесь петь нельзя, - сказала она. - Госпожа больна и не хочет, чтобы ее беспокоили. Уходите прочь!
Оскар приподнял кепку.
- Прошу передать фру Хедберг мой нижайший поклон. Передайте, что Счастливчик Оскар желает ей поскорее поправиться. Сделайте такую милость.
Служанка не ответила и опустила штору.
- Вот дрянь девка, - сказал Оскар. - Раньше у госпожи была славная служанка. Всегда меня кофе угощала. Интересно, куда она подевалась?
Расмус был глубоко разочарован. А он-то надеялся, что фру Хедберг даст им целых пятьдесят эре. Оскар тоже огорчился.
- Что за жизнь, одни сплошные радости! - пробормотал он, возвращаясь к калитке. - Пошли отсюда!
Но Расмус остановил его.
- Оскар, я ужасно пить хочу. Можно, я пойду попрошу воды, хотя фру Хедберг больна.
- Конечно, иди. Воды-то уж она дать тебе не откажет. Беги быстрее, я тебя подожду.
Расмус побежал назад. Он взбежал по лестнице веранды, распугав воробьев, которые мгновенно разлетелись в разные стороны. Он постучал в дверь и, не получив ответа, вошел в дом. Там было три двери, он выбрал среднюю и постучал. Ответа не было, никто не крикнул: «Входите!» Он помедлил чуть-чуть, потом осторожно приоткрыл дверь и вошел в комнату.

Старая дама сидела в кресле и таращила на него глаза, как на привидение. Служанка, которая только что прогнала их, стояла рядом и тоже как-то странно смотрела на него. Расмусу стало не по себе.
- Я только хотел воды попросить напиться, - робко сказал он.
Старая дама не сводила с него глаз. Она сидела неподвижно, словно парализованная. Но тут она собралась с силой и сказала:
- Анна Стина, дай мальчику воды!
Та, которую звали Анной Стиной, неохотно пошла в кухню, а Расмус остался наедине с фру Хедберг, ведь это, очевидно, была именно она.
Расмус поежился. Почему она уставилась на него с таким видом? Похоже, что она чем-то до смерти напугана. Почему она не лежит в постели? Ведь служанка сказала, что она больна.
- Вы сильно больны, тетенька? - спросил он наконец, не в силах выдержать ее взгляд.
- Нет, я не больна.
Казалось, она с трудом произнесла эти слова.
Так она вовсе не больна? Зачем же тогда служанка соврала?
Тут вернулась Анна Стина и со злостью подала ему ковш воды.

Вода была свежая, вкусная. Он пил большими глотками, а глаза его испуганно обшаривали комнату. Это был красивый, настоящий господский дом, какого он еще не видел. В комнате стоял диван, обитый красным плюшем, и круглый стол из какого-то дорогого блестящего дерева, а также шифоньер с металлическими накладками, блестевшими, как золото. Пол был устлан мягким пестрым ковром, на двери, ведущей в соседнюю комнату, висели нарядные темно-зеленые бархатные портьеры, а рядом красивая лестница вела на верхний этаж.
Но с этой портьерой творилось что-то неладное. Она шевелилась, в самом деле шевелилась. Взгляд Расмуса скользнул вниз, на пол. Из-под портьеры торчал ботинок, мужской ботинок из светлой кожи с черной блестящей окантовкой.
Странные привычки были у людей в этом богатом доме! За портьерой без сомнения прятался человек. Собственно говоря, не это поразило Расмуса. Может, они играли в прятки. Но его напугали глаза фру Хедберг. Он никогда еще не видал таких испуганных глаз. Фру Хедберг смотрела на портьеру так, словно за ней скрывалось что-то опасное.
Видно, Анне Стине было жаль фру Хедберг, которая с таким испугом смотрела на ботинок, потому что она сделала вид, будто ей что-то нужно у двери, и как бы невзначай поправила портьеру, закрыв ботинок. А может, Анна Стина хотела, чтобы Расмус понял, что за портьерой стоит человек?

Страх фру Хедберг передался и Расмусу. Он почувствовал, что здесь творится неладное. Ему захотелось бежать из этой красивой комнаты с опущенными шторами, от старухи с испуганными, вытаращенными глазами и неизвестной опасности за портьерой. Ему хотелось поскорее оказаться на солнышке рядом с Оскаром.
- Спасибо за воду, - поблагодарил он и подал Анне Стине ковш.
И пошел к двери.
- Ты уже уходишь? А может, ты… - раздался отчаянный голос ему вдогонку. Расмус оглянулся и посмотрел на нее.
- Что? - спросил он.
- Да нет, ничего, тебе лучше уйти.
Расмус ушел взволнованный, в полном недоумении. Может, она хотела, чтобы он чем-нибудь помог ей?
Он рассказал все Оскару и спросил его, что он об этом думает.
- А не выдумываешь ли ты историю про грабителей?
- Нет же… Там творится что-то худое, я точно знаю.
Они пошли дальше. Когда вилла уже исчезла из виду, Оскар вдруг остановился и почесал затылок.

- Однако мы не можем уйти, не попытавшись узнать, что там за шутник прячется. Давай вернемся.
Они вернулись и тихонько проскользнули в калитку. Но вместо того чтобы идти к дому по садовой дорожке, они прокрались под прикрытием смородинных кустов, обошли дом и приблизились к нему сзади.
Окна были завешены, но жутковато было думать, что кто-нибудь следит за ними из-за опущенных штор.
- Здесь тихо, как на вечерней молитве, - прошептал Оскар. - Как мы узнаем, что там делается за опущенными шторами, можешь ты мне сказать?
- Мы можем выследить их, - предложил Расмус.
- А как?
Расмус задумался. Если бы как-нибудь забраться на второй этаж, можно было бы отлично шпионить за ними с той самой лестницы. Лечь на живот и слушать, что делается в комнате с портьерами. Он сказал об этом Оскару, но тот покачал головой.
- Опасное дело влезать в чужой дом, особенно для таких бродяг, как я. Между прочим, мне туда не забраться.
- А я могу! - взволнованно прошептал Расмус.
Он показал на открытое окно гардеробной в верхнем этаже. Оно было маленькое и узенькое. Здоровенному парню, как Оскар, было в него не пролезть, но Расмусу это сделать было легко. Старый клен, росший рядом с домом, распростер свои ветки до самой крыши. А уж лазать по деревьям Расмус умел. Он на глазок определил расстояние от веток до окна, оно было не больше метра. Для него это не составляло никакого труда.
- Давай не пугай меня, - сказал Оскар. - Это же опасно, можешь разбиться. Я не могу тебе позволить.

- Иначе ничего не получится. Подсади меня только на клен.
Расмус боялся многого на свете. Боялся порки, боялся людей, боялся Ястребихи, боялся драться с кем-нибудь из больших мальчишек, боялся, что школьная учительница рассердится на него и накажет. Он боялся оставаться один в темноте. Но лазать, прыгать или нырять не боялся ни капельки, как бы опасно это ни было. Его худенькое тело ощущало удивительную, слишком большую уверенность в себе и какую-то дикую храбрость. Поэтому он не стал слушать возражений Оскара.
- Подсади меня, я уже просил тебя.
Самому ему было не достать даже до нижних веток.
- Вижу, ты меня хочешь до смерти напугать, - сказал Оскар.
Однако он взял Расмуса и подкинул вверх, словно рукавицу, мальчик уцепился за ветку и подтянулся. Его руки, ноги, пальцы горели от нетерпения, от ожидания того, что предстояло сделать.
Но Оскару было страшно. Он стоял в тени клена и с тревогой смотрел, как его товарищ по скитаниям исчез в маленьком окошке.

Глава седьмая

Расмус очутился в гардеробной, просторной, как комната. Там было полно одежды. На полке сидел попугай. В другое время на него было бы забавно поглядеть, но сейчас было не до попугаев.
Он остановился перед закрытой дверью. Опасно ли отворить ее? Что там, за этой дверью?
Расмус нажал на дверь и стал открывать ее потихоньку, миллиметр за миллиметром. Он знал, что малейший звук может выдать его. Казалось, прошла целая вечность, покуда дверь открылась настолько, что он смог протиснуться в эту щель.
Потом он остановился и затаил дыхание, прислушиваясь, не смея шевельнуться, лишь настороженно обшаривая глазами комнату, в которую попал.
Это была также красивая, богато обставленная комната. Здесь стоял мягкий диван с цветастой обивкой, медленно и тяжело тикали напольные часы, в углу красовалась пальма в высоком горшке. И отсюда спускалась лестница в нижний этаж.
Вдруг внизу послышался сдавленный крик. Расмус испугался, и сердце у него сильно застучало. Но это не остановило его. Он должен был добраться до этой лестницы и посмотреть, что за страшные дела там творятся.
Пока что он мог только прислушиваться. И какие ужасные это были звуки. Кто-то плакал отчаянно и беспомощно, кто-то прошел по комнате быстрым шагом. Все эти звуки нагоняли страх. Время от времени наступала полная тишина. Он слышал лишь тиканье часов у себя за спиной, и от этого ему становилось еще страшнее.

Он приближался к лестнице шаг за шагом, пробуя, не заскрипит ли половица, подходил все ближе и ближе. Когда внизу все затихало, он останавливался и замирал, едва дыша, и ловко использовал каждый шум внизу, заглушавший его шаги. Наконец он добрался до лестницы. Тут он опустился на пол и пополз на животе к перилам. Теперь он мог смотреть вниз, просунув голову между перекладинами.
Он правильно рассчитал. Это было отличное место для наблюдения. Всю комнату он видеть не мог. Но ему была видна фру Хедберг. Она по-прежнему сидела на стуле. Это она плакала. Рядом стояла Анна Стина и похлопывала ее по руке, пытаясь успокоить. И вот… из угла комнаты, который ему не был виден, вышел человек… нет, их было двое… Господи! Они были в масках, надо же, и здесь тоже двое в масках! Да, у обоих у них на лице были черные маски, а у одного те самые ботинки, которые недавно торчали из-под портьеры.
Напольные часы захрипели, и горячая волна страха прокатилась по его спине, прежде чем он сообразил, что это собираются бить часы. Они пробили десять тяжелых ударов. Расмусу со страху начало казаться, что это он поднял такой шум, что эти люди в черных масках сейчас поднимутся по лестнице и заставят замолчать и его, и часы.
- Нет, нет! Только не трогайте секретер! - жалобно воскликнула фру Хедберг.
Но никто ей не ответил. Стоя возле секретера, человек в тех самых ботинках принялся вытаскивать ящики один за другим и молча рыться в них. Ах, как это было страшно!

И как раз в этот момент Расмус почувствовал, что кто-то дотронулся до него. Святые угодники! Кто-то подкрался сзади и дотронулся до него! От страха он чуть было не закричал, чуть не умер! А это был всего лишь… маленький черный котенок, который терся о его ноги. Котят Расмус обожал, но сейчас ему было не до них. Он потихоньку оттолкнул котенка босой ногой, но этот маленький черный паршивец был упрямый. Котенок продолжал тереться о ноги Расмуса и громко мурлыкать, потом прыгнул к самому лицу мальчика и стал тереться о его нежную щечку и мурлыкать еще радостнее, потом сунул хвост ему в ухо.
Расмус был в отчаянии. Подумать только, глупый котенок не понимает, какой ужас творится у него в доме. Знай себе мурлычит, когда его хозяйка рыдает от страха. Он взял котенка и отшвырнул его чуть посильнее. Котенок отлетел в сторону и уселся, неодобрительно уставясь на Расмуса. Потом он повернулся, гордо поднял хвост и ушел. Мол, не собираюсь никому навязываться!
Но тут фру Хедберг зарыдала еще громче.
- Нет, нет! Только не ожерелье! - умоляла она. - Возьмите все, только не ожерелье! Оно предназначено моей дочери, которая живет в Америке!
Человек, стоявший у секретера, спокойно разглядывал ожерелье, перебирая золотые звенья цепочки, словно не слышал слов фру Хедберг. Потом он сунул ожерелье в карман и снова стал рыться в ящиках. Второй молча стоял у двери. Тут Расмус увидел, что он держит в руке револьвер, нацеленный на фру Хедберг и Анну Стину. Вот ужас-то! От страха Расмус крепче сжал руками столбики перил.

И тут случилось неожиданное. Один из столбиков перил отломался еще до того, как Расмус родился. Столбик продолжал спокойно стоять на своем месте до тех пор, пока Расмус не схватился за него в этот несчастный момент: деревяшка с громким стуком рухнула под ноги человеку, стоящему у секретера.
Он быстро обернулся, и в руке у него тоже был револьвер.
- Кто там, наверху? - рявкнул он, будто хлыстом ударил.
«Я сейчас умру, - подумал Расмус. - Оскар, помоги мне!»
- Там никого нет, - сказала Анна Стина.
- Так что, у вас деревяшки сами по себе сверху валятся? Такого не бывает.
Держа револьвер наготове, он начал медленно и осторожно подниматься по лестнице.
Сам не свой от страха, Расмус попятился назад, а заслышав шаги на лестнице, с быстротой молнии юркнул за цветной диван. В прятки он играл много раз, но такой страшной эта игра была для него впервые. За диваном прятаться было ненадежно, но другого места не было. И времени искать не оставалось. Приходилось только лежать тихо и прислушиваться к приближающимся шагам.
Шаги приближались медленно, и стук их казался Расмусу самым страшным и отвратительным звуком на свете. На короткое мгновение наступила тишина, грабитель остановился, пытаясь сообразить, откуда ждать нападения, если здесь где-то прячется враг.

Увы, враг не собирался нападать! Он лежал за диваном и мечтал оказаться подальше отсюда, желал, чтобы сюда явился Оскар и спас бы его.
Но сейчас даже Оскар не смог бы помочь ему.
Вот они послышались снова, эти ужасные шаги. Вот они стучат все ближе и ближе… вот сейчас… вот… Грабитель был теперь так близко, что Расмус видел его ненавистные ботинки с черным лакированным кантом… Помогите!
И помощь пришла, откуда Расмус ее не ждал.
Маленький черный котенок играл тонкой занавеской, которую так забавно колыхал ветерок. Цепляться за занавеску не разрешалось, но ведь это так приятно, и котенок был доволен. Но вдруг он увидел совсем рядом мальчишеские ноги. Пальцы этих ног от страха шевелились, сжимались и разжимались. А это было еще интереснее, чем занавески. Он с восторгом прыгнул и приземлился на ноги своей жертвы, выпустил острые коготки и принялся играть с большим пальцем мальчика, кусать и царапать его. Неужели мальчик не понимает, как это забавно?
Нет, он вовсе этого не понял. Мальчишка схватил бедное крошечное тельце котенка, крепко сжав его, и с силой отшвырнул. Котенок шлепнулся на ногу другого человека, но тот почему-то тоже не захотел играть, а самым оскорбительным образом крикнул: «Чертов котенок!» - и помчался вниз по лестнице. Котенок не успел даже обнюхать его хорошенько.

Расмус продолжал лежать за диваном, сердце у него бешено колотилось. Из всех животных на свете кошки - самые лучшие, решил он, а из всех кошек номер один вот этот маленький черный котенок! Ведь это котенок спас его.
Глупый грабитель подумал, что «чертов котенок» кидает вниз деревяшки. Ах, как здорово, что он этому поверил.
Расмус не смел покинуть свое убежище, но изо всех сил навострил уши, чтобы разобрать, о чем там говорят внизу. Фру Хедберг больше не плакала, она не издала больше ни звука. Но вот послышался испуганный голос Анны Стины:
- Силы небесные! Никак старуха в обмороке! Слушайте, вы, ей худо. Что мне делать, Хильдинг?
- Это уж твоя забота.
Это ответил тот, с блестящими ботинками. Никогда в жизни Расмус не слышал такого холодного, безжалостного голоса.
Хороша Анна Стина! Прав был Оскар, сказав, что она дрянь девка! Она, стало быть, заодно с грабителями.
- Слышишь, Хильдинг, я позвоню доктору! - воскликнула испуганная Анна Стина.
- Вот этого ты не сделаешь, - ответил безжалостный голос. - Между прочим, я перерезал телефонный провод.
- Так ведь она может умереть!
- Успокойся! До вечера ты не позовешь ни доктора, ни ленсмана.

- А как тогда я объясню…
- Скажешь, что старухе было так плохо, что ты не посмела оставить ее одну.
- Я боюсь… Не хочу ввязываться в это дело…
«Ах ты, скотина! - подумал Расмус. - Самое время сейчас говорить это! Какие злые люди есть на свете!»
У Расмуса было маленькое доброе сердце, и сейчас оно болело за фру Хедберг.
О, будь он сильным, самым сильным на свете, он схватил бы этих ворюг за шкирку, а не лежал бы здесь, как какая-нибудь вошь!
Видно, ворюги заторопились. Они что-то пробормотали, потом попрощались. Расмус услышал, как хлопнула входная дверь. Анна Стина осталась одна, и он услышал ее противный голос:
- Милая госпожа, очнитесь! Очнитесь, милая госпожа!
Спустя несколько минут бледный и взволнованный Расмус спустился тем же путем вниз к Оскару.
- Наконец-то! - вздохнул Оскар. - Наконец-то…
Расмус прервал его:

- Ты видел их? Видел грабителей?
Оскар покачал головой.
- После того как ты исчез, я не видал ни одной хари. Ну и попотел же я!
- Так ты и их не видел! - разочарованно сказал Расмус.
Надо было Оскару спрятаться за углом и выглядывать оттуда. Тогда он, быть может, увидал бы этих грабителей без маски.
- Надо тебе было караулить их, - упрекнул Оскара Расмус. - А что ты делал здесь все это время?
- Говорю же тебе, потел! - воскликнул Оскар.

Глава восьмая

- И что нам теперь делать? - спросил Расмус, рассказав Оскару про все свои приключения.
Оскар тряхнул головой и задумался.
- «Хорошо началась неделя!» - сказал тот, кого должны были повесить в понедельник. Я просто ума не приложу, как нам быть.
До чего же много зла было в мире. Они удалились от него, предпочитая одиночество. Расположились на пригорке в укромном сосняке неподалеку от городка, чтобы спокойно продумать, что делать дальше.
Расмус лег на спину в нагретую солнцем песчаную ямку и уставился на белые облака и медленно раскачивающиеся над его головой верхушки сосен. Он подумал о несчастной фру Хедберг, и по спине у него побежали мурашки. Может, она сейчас умирает, а с ней нет никого, кроме негодной служанки. А эти «двое в масках» смылись! неизвестно куда, утащив ее ожерелье.
- Давай пойдем к ленсману, - предложил он.
Оскар скорчил гримасу.
- Тогда он уж точно засадит меня в кутузку. Он решит, что я замешан в краже и на заводе в Сандё, и в доме тетушки Хедберг.
- Ну а если ты скажешь, что ни в чем не виноват?
- Ах-ах-ах! Ты думаешь, стоит мне сказать, что я невиновен, как он раскланяется со мной и позволит уйти? Как бы не так! Ты не знаешь, каково быть бродягой. Нет, к ленсману я не смею идти.
Он почесал в затылке.

- Но можно написать ему. Ты хорошо умеешь писать?
- По крайней мере, не так уж плохо, - ответил Расмус.
- Тогда накалякай несколько строчек. Я писать не мастер.
Оскар выудил из кармана жилета огрызок карандаша, вырвал из записной книжки, в которой у него были записаны песни, листок бумаги. Бумажка была неважнецкая - можно было подумать, что она побывала под дождем. Но писать на ней все-таки было можно. И Расмус под диктовку Оскара написал:
«С фру Хедберг из зеленого дому случилась беда. Пускай доктор и ленсман скарее туда спишат.
Пишет вам друк вдов и сирот.
Чертава служанка тоже замешина».
Они встали с теплого песка и отправились назад, в городишко. Расмус снова прокрался за кустами бирючины к открытому окну конторы ленсмана и бросил камешек, завернутый в записку. Камешек стукнул о пол, а Расмус побежал назад, к Оскару, ожидавшему его за углом.
Они сделали все, что могли, для фру Хедберг, теперь нужно было подумать о себе самих.
- А через какое время человек умирает от голода? - спросил он.
Ему казалось, что дело идет к тому. Близился вечер, а они за весь этот несчастный день съели лишь утром по бутерброду и по карамельке.

- Придется затянуть «Невесту льва», если хотим раздобыть еду, - сказал Оскар. - Не то чтобы я чувствовал себя певчей птичкой, но ничего не поделаешь, приходится петь.
И «Невеста льва», в самом деле, была незаменима, когда наступало время раздобыть денег на еду. Несколько часов они ходили по дворам, пели и играли. Расмус даже позабыл про злых людей и про свой голод, глядя с восторгом на пяти- и двухэровые монетки, сыпавшиеся дождем в его шапку. Людям очень нравились песни Оскара. Они охотно платили монетку-другую за удовольствие послушать о том, как лев разрывал женщин на части, про коварного изменника Альфреда, про несчастных, застреленных из револьвера и плавающих в крови.
- Случаются печальные истории, - пел Оскар. Но чем печальнее были истории, тем довольнее, по-видимому, были люди.
Они ходили от двора к двору, и при первых звуках гармошки работницы прекращали мыть в кухне посуду. Они высовывались в окна, подмигивали Оскару и с охотой давали ему по пять эре, может, еще и потому, что светило солнце, потому что вечером каждая из них собиралась встретиться со своим верным Альфредом. Даже богатые хозяйки глядели на него из-за занавесок гостиной, смеялись, подпевали ему и посылали своих детей во двор с мелочью, завернутой в обрывки газеты.

Расмус собирал деньги, сам не свой от радости. Как здорово быть бродячим музыкантом.
- Я тоже буду играть по дворам, когда вырасту, - сказал после Оскару Расмус.
- Вот как! Так тебе нравится петь?
- Нет, но мне очень нравятся деньги, - откровенно сказал Расмус. - Ведь в приюте я был беден, как церковная крыса.
- Но не собирать же тебе из-за этого всю жизнь пятиэровые монетки! Есть ведь и другая работа, за которую платят больше.
Расмус запихал очередной урожай монет в карман Оскару.
- А мне больше всего нравятся пятиэровые, ясно тебе?
По его лицу пробежала тень. Собственно говоря, ему вовсе не хотелось думать о том, что он станет делать, когда вырастет. Ведь тогда ему придется думать и о том, что будет до этого. Что будет, когда он не сможет больше бродяжничать с Оскаром. Что станет с ним, если не найдется никого, кто захотел бы взять его к себе в дом?
Он решил не задумываться над этим, будь что будет. Надо радоваться, если сегодняшний день подарил тебе что-то хорошее.
- Ну, раз тебе нравятся пятиэровики, возьми себе две штуки, - сказал Оскар и сунул мальчику в руку две монетки.
Расмус покраснел от удовольствия. Он взял Оскара за руку и поклонился так, как его учили благодарить, если тебе что-нибудь дадут. Долгое время он молчал как рыба, но под конец неуклюже похлопал Оскара по рукаву и сказал:

- Знаешь, Оскар, ты самый добрый бродяга на свете.
Ему так редко что-нибудь дарили. Каждый подарок был для него целым событием. Ведь если тебе что-то дарят, значит, кто-то тебя любит. Расмус считал, что два пятиэровика - доказательство того, что Оскар любит его. Расмус шел, то и дело сжимая монетки, лежащие у него в кармане, и чувствовал себя богатым.
- Да я такой же, как почти все бродяги, - ответил Оскар. - Когда добрый, а когда злой. Пойдем-ка лучше в лавку к Хультману да купим чего-нибудь поесть!
При мысли о еде в глазах у Расмуса потемнело. А когда они вошли в колбасную и бакалейную лавку Хультмана, у него буквально подогнулись коленки. Запах здесь стоял божественный. На прилавке лежали горы красных и коричневых колбас, великолепный жирный студень красовался рядом с ветчиной, копченной на можжевеловых ветках, печеночным паштетом и сырами разных сортов. А еще там была полка, уставленная коробками с конфетами, банками карамелек и плитками шоколада. А хозяином всех этих богатств был приветливый торговец. Как только зазвонил дверной колокольчик, он бросился к ним со всех ног, готовый предложить им все, что они пожелают. У него были маленькие толстые руки с черным кантом под ногтями. Но как проворно он умел нарезать ломтики этой великолепной розовой ветчины и круги колбасы, как быстро он шмякнул на прилавок кусок масла и сыра, а также табак для Оскара, не переставая любезно разговаривать с ними. Приятно покупать в лавке такого продавца, решил Расмус.
- Видно, лето уже кончилось, - сказал продавец, подавая Оскару табак. Потом он повернулся к Расмусу и сказал кое-что еще более приятное: - Как насчет того, чтобы съесть небольшую плиточку шоколада?
Не долго думая, он взял с полки шоколад, правда, одну из самых маленьких плиток, но все же это было замечательно! Шоколадка была в обертке из красной фольги. Он держал ее толстыми пальцами, а она блестела и переливалась.

- Пожалте, кушайте на здоровье!
Расмус взял шоколадку и снова поклонился.
- Ну, теперь ноги сами пойдут, будешь маршировать не хуже солдат Карла Двенадцатого! Поглядим теперь, хватит ли у нас денег на пиво и лимонад. И вроде бы все, что нам надо.
Был уже четвертый час, и они решили поскорее идти назад, в сосновую рощицу, и спокойно поесть.
Видно, весть о новом грабеже еще не просочилась. Городок казался таким тихим и мирным, улицы дремали, залитые лучами послеполуденного солнца, когда Оскар и Расмус шагали по Огатан.
- Погоди! Как только люди узнают про то, что случилось, поднимется суматоха, - сказал Оскар. - Поди, этот шляпа-ленсман еще не нашел записку. Ему мало кинуть большой булыжник в окно. Видно, нужно, чтобы бомба бабахнула на весь свет, а не то он никак не очнется.
На берегу реки расположился постоялый двор, окруженный красивым садиком, где люди в это время дня пили кофе. За маленькими круглыми белыми столиками сидело много гостей.
- Знаю, что ты голодный, - сказал Расмусу Оскар, - однако придется нам здесь сыграть, если хотим и завтра разговеться. Вижу я, тут пятиэровиков будет целая куча, нельзя проходить мимо.
Он достал гармонику, и они остановились на приличном расстоянии от тех, кто пил кофе, позвякивая ложечками, и лакомился булочками с корицей и венскими слойками. Там сидели по большей части дамы, знатные дамы в широкополых шляпах, в платьях с рюшами и кружевами. Расмус залюбовался ими. Они были такие красивые и богатые, а ему так нравились красивые и богатые дамы! Как бы ему хотелось иметь вот такую же мать! Вот бы одна из них пожелала взять его в сыновья!

Он уже понял, что надежды на это мало. Они выжидательно смотрели на него. Но они хотели услышать его пение. Его и Оскара. Скорее Оскара. Поди, ни одна из них не подумала: «Этого мальчика я хочу взять в сыновья».
Расмус вздохнул. Но вот Оскар нажал на клавиши, и Расмусу пришлось затянуть:
Слыхали вы ужасную историю?
Вчера мне мой приятель рассказал,
что короля из Северной Америки
выстрелом убило наповал…
Расмус легко запоминал и слова, и мотив. Стоило им несколько часов походить по дворам, как он выучил наизусть все душераздирающие песни Оскара.
- Чоллихопчангчанг, фаллераланлей, - пел он, а глаза его разглядывали дам, выбирая, которую из них он хотел бы взять себе в матери. За ближайшим столиком сидела толстенькая тетя, которая, судя по всему, была здесь хозяйкой. Время от времени она отдавала приказания прислуживающим девушкам. Она мило болтала с двумя господами, сидевшими рядом за столиком. Видно, они ей очень нравились. Склонив голову набок, она смотрела им в глазки и смеялась без причины.
- Милый господин Лиф, берите еще печенья, - говорила она. - Позвольте, господин Лиандер, налить вам еще кофе.
Казалось, угождать им для нее было самое большое удовольствие на свете.
Господа, которых звали Лиф и Лиандер, были тоже очень нарядные и важные. На них обоих были белые соломенные шляпы, у обоих маленькие усики, у одного из них цветок в петлице.

- Чоллихопчангчанг фаллера, - пел Расмус, и его звонкий, высокий голос так красиво сливался с низким голосом Оскара.
И костюмы на них были нарядные, летние, узкие брюки… а ботинки у одного из них… верх из светлой кожи с кантом из черной лакированной, блестящей… Ботинки, которые…
…что короля из Северной Америки…
Расмус резко оборвал песню.
На ногах у господина Лифа те самые ботинки с лакированным кантом!..
Страх, который ему пришлось пережить утром, нахлынул на него снова. Он вспомнил плач фру Хедберг и звук страшных шагов, который он слышал, лежа за диваном. Это были ноги именно в этих ботинках, которые тогда так грозно приближались к нему. Он не мог петь, глядя на эти ботинки. Оскар сердито посмотрел на него, не понимая, в чем дело, почему он замолчал. Но это не помогло, Расмус петь больше не мог. Даже если господин Лиф был ни в чем не виновен и лишь по чистой случайности надел эти страшные, ужасные ботинки грабителя, все равно Расмус петь был не в силах. Он глядел на эти ботинки, и ему до того стало худо, что он даже не чувствовал больше голода.
- Послушай, Хильдинг, завтра мы начнем удить рыбку пораньше, - сказал второй господин, сидящий с ним за столом.
Хильдинг! Господина Лифа зовут Хильдингом! Его зовут так же, как грабителя, и ботинки на нем такие же, как у грабителя.
- Да, надо побыстрее использовать оставшиеся дни.
И голос у него такой же, как у того грабителя.
- Но ведь вы останетесь здесь хотя бы до конца недели? - взволнованно спросила толстая дама.

- Конечно. Нам здесь нравится.
Но Расмус не мог этого сказать про себя. Ему здесь вовсе не нравилось. Ему казалось, что он вот-вот упадет в обморок. И, как только Оскар допел про короля из Северной Америки, он быстро схватил его за рукав и потянул отсюда.
- А что мы теперь будем делать?
Они снова лежали в песчаной ямке в сосновой роще. Окружающий мир Расмусу казался по-прежнему злым. Он отошел и спрятался за сосну, где его стошнило. Пища не хотела оставаться в желудке из-за всех этих волнений.
Оскар попыхтел трубкой, что-то обдумывая.
- Ничего не поделаешь, видно, придется мне идти к ленсману, ах-ах-ах! Сказать ему, мол, мне кажется , что два благородных господина ограбили фру Хедберг. Но как я смогу заставить ленсмана поверить в это? Как говорится, «это будет уже другая пятерка», - сказала старуха, написав цифру семь.
Он выколотил трубку и надел рюкзак.
- Ноги упираются, не хотят идти к ленсману. А хочешь не хочешь, идти надо.
- Да, сохрани нас Господи, - сказал Расмус.
Так говорила тетя Ольга в Вестерхаге перед приходом инспектора. А ведь ленсман-то пострашнее инспектора.
- Однако сюда я теперь приду не скоро. Сущая Ниневия здесь, да и только. Куда лучше ходить по деревням, там у них воров нет.

В маленьком городке, который Оскар с некоторым преувеличением назвал Ниневией, за время их отсутствия произошли заметные изменения. Теперь на каждом перекрестке стояли люди, громко переговариваясь. Было видно издалека, что говорят они о чем-то важном, нетрудно было догадаться, о чем шла речь.
- Хотел бы я послушать, что они там болтают, - сказал Оскар. - Прежде чем идти к ленсману.
Он сунул Расмусу в руку пятиэровик.
- Возьми-ка вот монетку и купи кулек тянучек, да послушай, о чем там судачат, навостри уши-то.
- Я их не только навострю, а и махать ими стану, - засмеялся Расмус.
Он побежал по улице и остановился у бакалейной лавки. Глянув в окно, он увидел, что там полно народа. Это было ему на руку. Придется постоять в очереди, и можно будет послушать, о чем там толкуют. А после он купит тянучек. Полный радостного ожидания, он отворил дверь.
Минуту спустя он, запыхавшись, прибежал назад к Оскару. Лицо его было белым, как мел.
- Оскар, нам нужно бежать отсюда! Поскорее!
- С какой это стати? Хвосты нам, что ли, подожгли?
Расмус в отчаянии схватил за руку Оскара.
- Оскар! Анна Стина сказала ленсману, что это мы напали на них.

Оскар вытаращил глаза и покраснел от возмущения.
- Я? Да она меня и знать не знает. Ей даже не известно, как меня зовут.
- Она сказала, что пришел бродяга с гармошкой и что с ним был мальчишка. Он сперва поиграл на гармошке, а после вошел в дом и, угрожая револьвером, забрал изумрудное ожерелье фру Хедберг.
Оскар ударил себя по лбу кулаком.
- Ну и дрянь девка эта служанка. Будь она здесь, я запихал бы это вранье обратно ей в глотку. Ну а сама-то фру Хедберг что говорит?
- Она вроде бы помирает, ничего сказать не может, лежит, как мертвая. Доктор говорит, что сердце у нее бьется еле-еле…
Жилы на висках у Оскара надулись. От злости он покраснел еще сильнее и снова ударил кулаком по лбу.
- Стало быть, все у них идет как по маслу. Теперь служанка может врать, что ей вздумается, а ленсман, поди, верит каждому ее слову.
Расмус потянул Оскара за рукав.
- Оскар, пошли скорей отсюда!
- И не подумаем, - сердито ответил Оскар. - Я загоню в угол эту служанку при ленсмане, пусть тогда посмеет сказать, что это был я.

Вконец отчаявшийся Расмус сказал со слезами на глазах:
- Тебя ленсман заберет. Ты сам говорил, что он не верит бродягам. Тебя посадят в кутузку, и тогда…
Он замолчал, не в силах думать о том, что будет, если Оскара посадят в тюрьму.
Оскар, понятно, тоже был не в силах об этом думать. Злость вдруг разом как бы слетела с него. Он стоял опустив руки, огорченный и растерянный.
- Да… Если я сейчас пойду к ленсману, меня посадят, твоя правда. Скажи ему, что это Лиф и Лиандер, он станет хохотать до икоты.
- А еще эта дрянь служанка будет врать…
Оскар кивнул, подтверждая слова Расмуса.
- Точно. А фру Хедберг лежит, не в силах сказать ни словечка в защиту меня. Нет, пойди я сейчас к ленсману, мне тюрьма.
Он схватил Расмуса за руку.
- Пошли отсюда быстрее, пока не поздно!
Оскар пошел быстрым шагом, увлекая за собой мальчика.

- Если уже не поздно, - пробормотал он.
Удрать из здешних мест, где каждый человек готов был искать бродягу с гармошкой, было нелегко.
Но им повезло. Они пробрались задворками, быстро и тихо миновали городскую черту и пошли прочь по мирному и пустынному поселку.
- Мы удираем, как какие-нибудь злодеи и убийцы, - сказал Оскар, когда к нему наконец вернулся дар речи.
Расмус сбавил шаг. Он запыхался до того, что едва мог говорить.
- Оскар, ведь ты невиновный!
- Невинен, как невеста!
- И я тоже.
- Ясное дело.
Оскар оглянулся и бросил сердитый взгляд на городок, красные крыши которого выделялись на фоне летней зелени.
- Ниневия! - воскликнул он. - Хорошо, что мы снова топаем по дороге.

И Расмус согласился с ним от всего сердца. На дороге не было ни воров, ни бандитов, дорога была мирной. На обочинах росли подмаренник и купырь, а на лугах сладко пахло клевером. Солнце скрылось, стояла предгрозовая тишь. По небу уверенно, словно корабли, плыли серые пухлые тучи, а впереди, насколько хватало глаз, извивалась пустынная дорога. У горизонта, там, где земля и облака встречались, дорога уходила в небо.
- Куда мы идем? - спросил Расмус.
- В одно место, где можно будет спрятаться, - ответил Оскар. - Даю слово, такого места ты еще никогда не видал.

Глава девятая

Деревня Эдебюн стоит на берегу моря. Пять маленьких дворов ютятся в низине, зажатые серыми скалами и сами такие же серые, как эти скалы. Серый цвет, цвет бедности и седой древности. Когда к вечеру летнее небо темнеет, и море становится серым. Серые и тяжелые от дождя, висят облака над деревней, в которой никто не живет.
Сюда и пришли бродяги. Для того, кто хочет спрятаться, это самое подходящее место. Людей здесь нет, здесь царят лишь пустота, тишина, мрачное запустение.
- Оскар, а куда подевались люди, - спросил Расмус. - Ну, те, что здесь жили?
Оскар сел на камень. Он снял башмаки и носки и растопырил пальцы ног, наслаждаясь вечерней прохладой.
- Они уехали в Америку всем скопом. Много лет тому назад.
- А что, они не хотели здесь больше жить?
- Не хотели. Слишком бедно и убого жилось в этих домишках. Может, и рыбы в море стало мало. И земля не родила на скудных наделах.
Расмус кивнул, это он мог понять.
- Да, худо быть бедным. А купаться здесь здорово, - сказал он и одобрительно посмотрел вниз, на прозрачную, чистую воду. - Поди, в Америке у них таких пляжей нет.
- Ну да! Захотят купаться, так там у них, в Миннесоте, есть озеро с прозрачной водой.
Расмус улыбнулся. «Озеро в Миннесоте с прозрачной водой», как красиво! Ему самому хотелось бы когда-нибудь увидеть это озеро. И другие озера, и горы, и реки, какие есть на земле. Он попытался представить себе этих людей, как они бродили по Америке и искали это чистое озеро в Миннесоте. Может, они вспоминали свое море и скалы и думали, не живет ли кто-нибудь в их серых домишках на берегу.

- Пойду-ка погляжу! - сказал он и побежал к ближайшему дому.
Он хотел посмотреть, не оставили ли там что-нибудь те, кто уехал в Миннесоту.
Расмус заглянул через разбитое окно в убогую маленькую кухню с закопченными балками потолка и увидел перемазанный сажей открытый очаг. Подумать только, как давно варили здесь еду! Ему было жаль эти заброшенные дома, в которых никто не живет. Казалось, будто они ждали, чтобы кто-нибудь поселился в них, развел бы огонь в очаге, поставил кофейник на огонь, сварил бы детям кашу.
Он сбросил с подоконника осколки стекла и влез в дом. На полу лежали сухие листья и разный сор, старые половицы скрипели под его босыми ногами. Он подошел к очагу и заглянул в дымоход. Кто знает, когда здесь в последний раз горел огонь? А когда-то эта хижина была для кого-то родным домом. Вот если бы и сейчас было так и он смог бы поселиться здесь! Но ведь если бы здесь по-прежнему жили люди, он мог бы, как и все бродяги, лишь остановиться у дверей кухни. Тогда у них были бы свои дети, и им был бы ни к чему чужой мальчишка. Но ведь можно же помечтать…
Расмус подбежал к окну.
- Оскар, мы останемся здесь?
- Да, по крайней мере, на одну ночь, - крикнул сидевший на камне Оскар. - Мне что-то не глянется сейчас жить среди людей, осерчал я на них.
Расмусу понравились дома миннесотских стариков. Он бегал по их лестницам, сеням, кухням и маленьким горницам с низкими потолками. Он старательно выбирал дом и под конец остановился на том, который был лучше других защищен от непогоды и меньше всего пострадал от ветра и дождей.

Здесь тоже была маленькая тесная кухонька и низенькая горница, а на ветхий чердак вела крутая лесенка со скрипучими ступеньками. Но все же это был дом, и можно было вообразить, что это твое жилище. Можно было даже вообразить, что Оскар твой отец. И, если хорошенько постараться, можно даже представить себе, будто он вовсе не бродяга, а богатый торговец. Жены торговца здесь, к сожалению, не оказалось, но ведь можно вообразить, что она ненадолго уехала, ну, например, в Миннесоту и скоро вернется в голубой шляпке с перьями на голове и кружевным зонтиком в руке. Она вернется такая красивая и привезет ему и Оскару хорошие подарки. И они, все трое, будут жить вместе, богатые, очень богатые и счастливые.
Но ведь в доме должна быть мебель. Стол и диваны, как у фру Хедберг, ковры и занавески.
Его желание раздобыть мебель было столь сильным, что она должна была бы прямо-таки сама по себе вырасти из пола. Вообразить стол красного дерева и цветастый диван в этой голой комнатушке было не под силу даже Расмусу.
Тут он вспомнил, что в одном месте у дороги есть большая свалка. На свалки люди выбрасывают много всякой всячины. Он решил сбегать туда, посмотреть, нет ли там чего-нибудь подходящего, что может послужить мебелью.
Расмус вернулся с пустым ящиком из-под сахара и двумя ящиками из-под маргарина. Он решил вымыть хорошенько в море ящик и приспособить его вместо стола.

Но сначала нужно было подмести пол. Он наломал веток и, как умел, вымел мусор. Потом внес свой стол, поставив на него букет цветов в бутылке вместо вазы, у стола поместил стулья - ящики из-под маргарина, а занавески и ковер оставалось только вообразить.
Оскар пошел в лес за еловым лапником, чтобы спать на нем, а когда вернулся, Расмус крикнул ему:
- Неси сюда постельное белье!
Воображение у Оскара было небогатое, но все же он догадался, что вошел в нарядную комнату. Стоя у дверей с охапкой еловых веток, он старательно вытер ноги.
- Да, тут надо сначала хорошенько высушить копыта, а уж после входить. Скажи только, где мне постелить пуховые перины - здесь или в гостиной?
- Клади здесь, - ответил Расмус и показал на угол комнаты.
Оскар послушно постелил из лапника постель. Расмус был доволен. Зеленые ветки так украшали комнату, они служили и постелью, и ковром. Комната и в самом деле стала уютной.
- Хорошо, что ты успел навести здесь порядок, - сказал Оскар. - Того и гляди пойдет дождь.
И не успел он это сказать, как в самом деле полил дождь. Он барабанил по треснутым стеклам, стучал по крыше. За окном стемнело. Но Расмусу было хорошо. Когда за окном льет дождь, в доме кажется еще уютнее.
- Может, нам перекусить немного, - несмело предложил он.
Днем они успели торопливо поесть на обочине дороги, но уже успели проголодаться. А раз в комнате есть стол, почему бы не воспользоваться им? У Оскара осталась почти вся еда, которую они купили у Хультмана. Он достал из рюкзака хлеб, масло, сыр, ветчину и колбасу и выложил все это на ящик из-под сахара. Они сидели на ящиках из-под маргарина и ели, прислушиваясь к шуму дождя.

«Никогда не забуду этого, - подумал Расмус. - Никогда не забуду, как хорошо нам было здесь, когда мы ели, а за окном шумел дождь».
Он не смел сказать Оскару, что вообразил себе, будто это их настоящий дом. И уж, понятно, никак не мог признаться, что представил себе, будто Оскар - богатый торговец, а его жена в голубой шляпке с перьями куда-то уехала. Держа в руке бутерброд с колбасой, он мечтательно поглядел на своего приятеля-бродягу и сказал:
- Подумай, Оскар! А что, если бы ты был моим отцом и мы жили бы вместе?
- Хорошо было бы! Отец-бродяга… лучше не придумаешь! Верно? - ответил Оскар и откусил большой кусок хлеба.
Расмус задумался. Конечно, ему хотелось, чтобы его родители были богатые и красивые. Бродяга это, конечно, не Бог знает что. Ах, если бы Оскар был красивым торговцем!
Дождь прекратился так же внезапно, как начал идти. Бродяги наелись досыта и улеглись спать в углу на еловых ветках. Оскар достал кусок одеяла, в который была завернута гармошка, и укрыл им Расмуса, чтобы тот не замерз.
«Мой папа, - подумал Расмус. - Он укрывает меня красным шелковым одеялом. Ведь моя мама в Миннесоте и не может меня укрыть. Она купается там в озере с прозрачной водой и пишет письма домой: „Я скоро вернусь и привезу кучу дорогих подарков. Укрывай Расмуса хорошенько на ночь, бери красное шелковое одеяло. Да, да, я скоро приеду“».

За окном стало совсем темно. С моря подул ветер. Пока шел дождь, ветер затаил дыхание, а теперь подул с новой силой. Волны яростно плескались, ветер трепал и гнул низкорослые березки на берегу. Стены потрескивали, а разбитые стекла стонали и вздыхали. Где-то поблизости без конца хлопала дверь. Оскару это надоело.
- Я вижу, тут не поспишь спокойно!
И Расмусу не нравились эти шорохи и вздохи. Ему было страшно. Вытаращив глаза, он лежал в углу, уставясь в полумрак, словно испуганный зверек.
- Подумать только! А вдруг здесь водятся привидения!.. - шепнул он. - Может, они придут и заберут нас…
Но Оскар и не думал пугаться.
- Когда они заявятся, передавай им от меня привет. Пусть проваливают в море, а не то, мол, Божья кукушка сделает из них винегрет.
Но Расмуса его слова не успокоили.
- Тетя Ольга видела однажды собаку без головы, а из шеи этой собаки вырывался огонь…
Оскар зевнул.
- У этой тети Ольги, видно, тоже башки нет. Нет на свете никаких привидений.
- А вот и есть, - возразил Расмус. - Знаешь, что говорит Петер-Верзила? Мол, если в полночь обежать вокруг церкви двенадцать раз, явится черт и заберет тебя.

- И правильно сделает черт. Чего ради бегать вокруг церкви среди ночи? Надо быть чокнутым. Пусть тогда пеняет на себя.
Оскару не хотелось больше говорить о привидениях. Его клонило ко сну. Расмус тоже был сонный, хотя он успел поспать немного на пригорке в сосновой роще. Он бы с удовольствием заснул, но эти шорохи и вздохи не давали ему спать. Оскар вскоре захрапел, а Расмус лежал в темноте и прислушивался.
И вдруг он услыхал голоса. Да, да, он в самом деле услыхал голоса!
Конечно, старые дома могут вздыхать ночью на ветру. Но тут послышались голоса, стало быть явились привидения. С жалобным стоном Расмус кинулся к Оскару.
- Оскар! Привидения явились! Я слышу их голоса!
Сонный Оскар сел на еловой постели.
- Голоса?.. Какие еще голоса?
Сон слетел с него. Он прислушался. Да, Расмус был прав. Где-то рядом слышались голоса.
- Ну и ну! - прошептал Оскар. - Никак опять придется отправляться к ленсману.
Он подполз к окну, встал на колени и беспокойно уставился в темноту. Расмус тоже припал к окну. От испуга он стал кусать ногти.
- Самое время забрать деньги и смыться, - сказал кто-то, стоявший совсем близко от окна. И голос этот вовсе не походил на голос ленсмана.

- Положись на меня, - ответил другой, и этот голос Расмус узнал.
Голос Хильдинга Лифа Расмус узнал бы из тысячи голосов.
Расмус вцепился в руку Оскара, сжал ее изо всех сил. Лиф и Лиандер были здесь, рядом, стояли у окна. Их он боялся больше, чем привидений и ленсмана.
И тут они вошли в дом! Караул! Вот они уже в кухне. Расмус слышит, как скрипят половицы у них под ногами. Что делают они здесь поздней ночью? Неужто нигде на свете нельзя спрятаться от этих грабителей?
Дверь из красивой комнаты Расмуса в кухню была полуоткрыта, и можно было расслышать каждое их слово.
- Я думаю, ждать дольше опасно, - сказал другой, по имени Лиандер. - Я буду сматывать удочки.
- Ну-ну-ну! - ответил Лиф. - Ни к чему нервничать, так можно все испортить. Не дело сматываться сразу после того, как старуха лишилась ожерелья. Неужели ты не понимаешь? Мы никогда не были в Сандё, ясно тебе? Совесть у нас чиста. Кто станет жить две недели на постоялом дворе в нескольких милях от Сандё, если он замешан в этом деле? Это-то ты соображаешь?
- Неужели не соображаю? Ты твердил мне это по меньшей мере четырнадцать раз. И все же я хочу взять деньги и отвалить, а не то мы тут досидимся со своей чистой совестью, покуда хорошенько не вляпаемся.
- Будет по-моему, - заявил Лиф. - Мы возьмем деньги в субботу утром и спокойно отвалим двухчасовым поездом. Тогда ни один черт не будет соваться со своими дурацкими идеями о пропаже ожерелья и прочего барахла.
Похоже было, что они вынули несколько досок. Потом Лиф тихонько, но с восторгом сказал:
- Сердце радуется при виде такой кучи денег!

На мгновение наступила тишина, потом Лиф добавил:
- Мне думается, ожерелье стоит пять-шесть тысяч, не меньше.
- И все же я охотно избавился бы от него, - ответил Лиандер. - В Сандё все прошло гладко, но это дело с Анной Стиной мне не нравится. Гуляй со своими старыми, завалящими невестами, но делать с бабами дела!.. Этого я не признаю.
- Трусишь? - с презрением спросил Лиф.
- Не то чтобы я трусил… просто не нравится мне все это. Что будет, если старуха очнется?
- Не очнется. Хватит с нее, она уже пожила на этом свете.
- Если… говорю я. Если она очнется и расскажет, что было на самом деле, а ленсман прижмет Анну Стину и заставит эту дуру сказать правду про этого бродягу. А когда он поймет, что про бродягу она наврала, ему понадобятся лишь какие-то пять минут, чтобы выжать из нее всё про нас с тобой. А еще через пять минут ему будет ясно всё и про наши делишки в Сандё.
- Спокойно! - сказал Лиф. - Ты трендел об этом целый день, эту песню я устал слушать. Анна Стина вовсе не чокнутая. К тому же старуха больше не разинет пасть.
Лиандер недовольно хмыкнул.
- И тайник для денег здесь классный, - продолжал Лиф. - Хранить их здесь гораздо лучше, чем зарыть в лесу. Легко найти. И к тому же сюда никто не ходит.
- Если только ты не заглянешь сюда до субботы.

Лиф разозлился.
- Ты что, не доверяешь мне?
Лиандер хихикнул и сухо сказал:
- «Ты что, не доверяешь мне?» - спросил Лис курицу и откусил ей голову. Я доверяю тебе настолько же, насколько ты доверяешь мне, разве непонятно?
Расмус с силой сжал руку Оскара. Больше он был уже не в силах терпеть. Это было ужасно, хотя интересно. Подумать только, есть на свете люди, которые желают другим смерти. И эти ужасные, жестокие грабители сейчас так близко от них, всего в нескольких метрах. Ему захотелось оказаться где-нибудь далеко отсюда. И в то же время хотелось остаться и посмотреть, что же будет, его охватила жажда приключений. Он навострил уши и услышал, как снова стукнули доски, закрывая тайник. Ну, погодите! Посмотрим, что будет, когда они уйдут!
- Ну что, пойдем? - спросил Лиандер.
- Пойдем, - ответил Лиф.
Расмус было вздохнул с облегчением, но тут Лиф сказал вдруг нечто ужасное:
- Я только поищу свою трубку, я ее забыл где-то здесь. По-моему, я положил ее в комнате на окно.
«В комнате» означало, конечно, там, где лежали скорченные в углу Оскар и Расмус. Расмус прижался к Оскару, голова у него кружилась от страха. Он чувствовал, как у Оскара напряглись мускулы рук, и понял, что он готовится драться… Но ведь у грабителей есть револьверы… Видно, для бродяг настал последний час!

Быстрые шаги приближались, дверь распахнулась и свет карманного фонаря забегал по комнате. А посреди комнаты стояла мебель Расмуса. Но луч света быстро пробежал по ящику из-под сахара. Видно, грабителю не показалось странным, что он стоит здесь. Он не вскрикнул, не удивился. А что бы он сделал, если бы увидел Оскара и Расмуса! Они забились в угол и ждали. Мышцы Оскара напряглись еще сильнее. Но тут…
- Да она здесь лежит, твоя трубка, - послышался голос Лиандера из кухни. - На этом окне.
Лиф быстро повернулся. Опасный луч света погас, и грабитель исчез, не заметив лежащих в углу бродяг. Это было просто чудо, потому что даже в самом темном углу не было полной темноты. Быть может, тот, кто ищет маленькую трубку, способен не заметить двух больших бродяг.
- Слепундра! - сказал Расмус, когда грабители ушли.
Он осмелился говорить, лишь когда они исчезли в ветреной ночи.
- Пошли, - сказал Оскар и взял свой карманный фонарь. - Пошли поглядим на этот распрекрасный тайник, который так легко найти. Силы небесные! До чего же это интересно!
Они бросились в кухню, Расмус был сам не свой от волнения. Он представил себе огромную сокровищницу, полную пятиэровиками.
Луч фонарика шарил по голым половицам. Оскар осмотрел каждую половичку, попробовал ногой, крепко ли сидит.
- Здесь этот тайник!
Он быстро вытащил неприбитую половицу возле очага, осветил фонариком пустоту под ней. Там была квадратная дыра, и в ней лежал пакет, аккуратно завернутый в клеенку. Он развернул его.
- Ой! - воскликнул Расмус.

Там лежали плотно уложенные красивые пачки сто- и тысячекроновых бумажек, зарплата рабочих завода в Сандё. Пятиэровых монет здесь не было, но по испуганным глазам Оскара Расмус понял, что это тоже деньги.
- Надо же, сколько денег есть на свете, - сказал Оскар. - А я этого даже не знал.
Он радостно вздохнул.
Ожерелье тоже лежало, золотая цепь, а на ней висели большие зеленые камни.
- Подумать только, теперь фру Хедберг получит назад свое ожерелье. Если только она жива…
Оскар стал перебирать пальцами драгоценность.
- Я надеюсь, что она жива, что я спою ей еще раз «В каждом лесу свой ручей», а она даст мне тогда пятьдесят эре.
- Завтра, - сказал, сияя от радости, Расмус, - завтра мы пойдем к ленсману и отдадим ему деньги, а потом отнесем фру Хедберг ожерелье.
Оскар покачал головой.
- О нет, этого мы делать не станем. «Все нужно делать хитро!» - сказала баба, ловя вошь пальцами ног.
- А как же нам быть тогда? - спросил Расмус.

- Я больше не стану совать нос в это осиное гнездо. Не стану связываться со служанками, которые нахально врут, и слушать всякую чушь вроде: «Оскар, что ты делал в четверг?» Нет, мы перепрячем все это в другое место и напишем ленсману новое письмо. Мол, будьте любезны, заберите денежки, а не то они пропадут. А после мы с тобой пойдем снова бродяжничать. Пусть ленсман сам доводит дело до конца, ему за это платят. А я не собираюсь ходить у него на подхвате.
Оскар взял рюкзак и начал укладывать в него пачки денег.
- Только бы ленсман не схватил меня, когда я понесу на спине эту половину государственного банка. Ведь тогда мне влепят пожизненное заключение.
Он взял ожерелье и надел его в шутку на шею Расмуса со словами:
- Дай-ка я украшу тебя. Будешь хоть разок в жизни нарядным красавцем, Сейчас ты похож на царя Соломона во всем его великолепии. Хотя веснушек у тебя побольше, чем у него.
И фонарик осветил царя Соломона с тощими руками и ногами и зелеными изумрудами на шее.
- Да, и волосы у меня к тому же прямые, - сказал он с огорчением.
Он дернул ожерелье. Ему хотелось поскорее снять его. Но он не успел.
Потому что голоса послышались снова!

Глава десятая

- Быстрее, - прошептал Оскар. - Бежим отсюда!
Они выбежали в сени. Но было уже поздно. Голоса раздавались теперь у входных дверей. Путь им был отрезан.
- Быстрее на чердак!
Оскар пихнул Расмуса впереди себя на узенькую крутую лесенку, по которой мальчик так весело бегал днем. Теперь он спотыкался, как больной, и он в самом деле чувствовал себя больным, больным от страха. Ведь те двое уже распахнули дверь и вошли в темные сени.
Оскар и Расмус остановились, замерли на лестнице. Они не смели шевельнуться, едва дышали, чтобы не выдать себя. Расмус со страхом уставился на две темные тени внизу, превратившие его жизнь в кошмар! Ах, как он ненавидел их!
- Ты прав, не было никаких ящиков, когда мы были здесь в прошлый раз.
Это был голос Лифа. Вот он рванул дверь в кухню.
- И у тебя не хватило ума сообразить, что дело неладно, увидев, что сюда притопала целая фабрика ящиков, - зло заметил Лиан дер. - Неужто тебе не ясно, что сами прийти сюда они не могли?
- Да я только после об этом подумал, - ответил Лиф. - Знаешь ведь, как бывает, смотришь на какую-нибудь вещь и будто видишь ее и не видишь. И вдруг чуть погодя… бац! Тебе приходит в голову: «Откуда, черт возьми, взялись эти ящики?»
- Видишь и не видишь! В нашей профессии такого позволить нельзя. Теперь придется забирать отсюда деньжата!
«Ха! Деньжата уже отсюда перебрались», - подумал Расмус. Несмотря на страх, он ликовал. Но секунду спустя его ликованию пришел конец. Из кухни послышался яростный вопль, потом Лиф завопил:

- Скорее! Бежим за ними! Они не могли уйти далеко!
Они бросились в сени, свирепые, как разъяренные собаки, рванули дверь и стали искать неведомого врага, отнявшего у них добычу, чтобы найти его и разорвать на куски. На полпути к двери Лиф резко остановился.
- Стой! - крикнул он. - Надо сначала поглядеть, не прячутся ли они в доме. Здесь, внизу, нет никого. Может, они на чердаке?
Он побежал вверх по лестнице и наткнулся прямо на кулак Оскара, взвыл и рухнул вниз в объятия Лиандера. Расмус, стоя за широкой спиной Оскара, тоже взвыл. Он взвыл потому, что Лиандер направил на них револьвер и голосом, дрожащим от злости, сказал:
- Сделай хоть один шаг, и я стреляю!
Тут и Лиф успел подняться на ноги. Луч его фонарика осветил двоих на лестнице. Увидев царя Соломона во всем его великолепии, он ахнул.
- Ожерелье у сопляка на шее!
Грабители уставились на бродяг, не веря своим глазам.
- Беги, Расмус! - крикнул Оскар. Он стоял, рослый, широкоплечий, загораживая узкую лестницу. - Беги! - рявкнул он громовым голосом.
И Расмус побежал. Словно загнанная крыса, он юркнул вверх по лестнице на маленький ветхий чердак, где ветер раскачивал со скрипом пустые рамы. За окном была крыша пристройки. Он перемахнул через подоконник, прошел по крыше. Прыгать он умел. До земли было несколько метров, и он прыгнул. Он сейчас прыгнул бы даже с колокольни. Расмус слегка ушиб колени, но едва почувствовал это, ведь он был крысой, за которой гналась кошка. Он успел услышать, как Лиф подбежал к углу дома, готовый застрелить его, и побежал так, словно дело касалось жизни и смерти. Да так оно и было, он понимал это.

Ах, все вы, уехавшие в далекую Миннесоту! Если бы знали вы, что случилось этой ночью в вашей серенькой деревушке у моря! Здесь бежит между избами испуганный мальчонка с изумрудами на шее, а за ним гонится грабитель. И некому помочь мальчишке. Ведь серые домишки стоят заброшенные, молчаливые, окна их пустые и мертвые. Ничья ласковая рука не распахнет дверь в бурную летнюю ночь. Ничей ласковый голос не крикнет в открытое окно: «Иди сюда, мы спрячем тебя!»
Нет, этот босоногий мальчишка в полосатой сине-белой рубашке и заплатанных штанишках из домотканого сукна должен рассчитывать только на свои силы. И он бежит как оголтелый, пытаясь спрятаться за ближайшим домом. Когда-то его называли домом Пера Андерса, но мальчишка, бегущий по этой деревушке много лет спустя, после того как Пер Андерс уехал в Америку, этого не знает. На секунду он останавливается, сердце у него отчаянно колотится. Он пытается сообразить, в какую сторону лучше бежать. Времени на раздумье у него нет. Его преследователь уже завернул за угол. Ветер треплет его волосы, это уже не важный господин в соломенной шляпе, а отчаянный грабитель, которому нужно догнать мальчишку, догнать во что бы то ни стало.
Расмус бежит, охваченный паническим страхом. Он бежит быстро, но у его преследователя ноги быстрые, и бежит он еще быстрее. Вот грабитель уже догоняет его. Расмус поворачивает голову и видит, как мелькают его длинные ноги, как развеваются его волосы на ветру.

Возле двора Пера Андерса расположен двор Карла Нильса с целой стайкой пристроек. Расмус останавливается за старой столяркой Карла Нильса. Он стоит, не шевелясь, и со страхом ждет своего врага. И вот враг появляется. Но он пробегает мимо. Он не замечает мальчишку, прижавшегося к стене столярной. У Расмуса есть секунда, чтобы отдышаться.
Но вот кошка снова видит крысу. Лиф видит, как Расмус бежит назад, к дому Пера Андерса, и пускается вдогонку. Расмус бежит, задыхаясь, но не останавливаясь ни на секунду. Лиф еще довольно далеко, но все же Расмусу от него не уйти. Он должен поскорее где-нибудь спрятаться. Вот дом Пера Андерса… Расмус врывается туда. Силы небесные, где спрятаться в совсем пустом доме?
Здесь есть дровяной ларь. Многие ребятишки играли когда-то в прятки в доме Пера Андерса. Они залезали в ларь и, лукаво ухмыляясь, захлопывали крышку. Но никто из них не сидел в нем с замирающим от страха, отчаянно бьющимся сердцем, как этот мальчик, ожидающий, что в любую секунду безжалостные руки могут вытащить его из этого укрытия. Мышь оказалась захлопнутой в мышеловку. Если Лиф найдет его здесь, он пропал.
И вот является Лиф. Расмус слышит, как стучат его шаги по кухонному полу. Грабитель уже здесь. Вот-вот он откроет крышку ларя. Но, видно, Лиф никогда не играл в прятки. Он вбегает в комнату, выскакивает оттуда в сени, поднимается по лестнице на второй этаж, потом карабкается на чердак, кричит и ругается. Он знает, что мальчишка где-то здесь, в доме.

Но Расмус уже выбрался из чулана и бежит прочь. Он надеется, что сумел обмануть Лифа, он молит Бога, чтобы грабитель оставил его в покое.
Но Лиф видит из окна чулана, что босоногий мальчишка бежит по двору и как мелькают его тоненькие, словно палочки, ноги.
В три прыжка и грабитель спустился с лестницы, и вот он снова неотступно преследует Расмуса.
Сейчас они мчатся по улице старой деревушки. Когда-то по этой улице мирные волы возили овес на гумно Пера Андерса и сено Карла Нильса, а летними вечерами ребятишки играли себе преспокойно, катая по длинной деревенской улице колесо. Никогда еще никто не бежал здесь, спасая свою жизнь. А сейчас бежит по этой улице босой мальчишка, а за ним гонится грабитель. Но вот улица кончилась, и Расмус бежит вниз, к морю. Неужто парнишка собирается броситься в воду? Грабитель прибавляет ходу, ему не терпится закончить поскорее эту погоню.
Впереди полуразвалившаяся пристань и ветхий, накренившийся лодочный сарай.
Расмус бежит по мосткам, и доски гнутся под его ногами. Под ногами Лифа они гнутся еще сильнее. Но Лиф торжествующе улыбается, наконец-то мальчишка попался. Бежать по мосткам пристани, что может быть глупее. Ведь назад ему путь отрезан. Сейчас он схватит мальчишку, если только тот не прыгнет в воду и не утонет.

Возле сарая мостки заворачивают направо.
Расмус бежит по качающимся мосткам. Рубашка вылезла у него из брюк и развевается парусом. Сине-белая рубашка - последнее, что видит Лиф до того, как мальчишка исчезает за лодочным чуланом.
Доски трещат под ногами Лифа. Вот-вот… наконец-то этот упорный мальчишка получит по заслугам! Лиф, не снижая скорости, заворачивает за угол.
Гулкие шаги Лифа внезапно замирают. Раздается лишь сильный всплеск. Он не успевает даже выругаться, как его накрывает соленая волна. Он пытается выкрикнуть ругательство, но у него получается только: «плл… буль…».
Какое-то мгновение Расмус почти счастлив, кое-чему он все же научился в Вестерхаге. Не только окучивать картошку, но и ставить подножки.
Кашляя и шипя от злости, Лиф показывается на поверхности воды. Купаться ему почему-то не хочется, хотя здесь отличное место для купания. Злой, как паук, влезает он на мостки, и Расмус, чуть не плача, понимает, что от этого безжалостного человека не избавиться. И все же он будет пытаться. Будет бежать, пока не упадет замертво. Его сердце стучит как бешеное, вот-вот разорвется.
Он мчится назад по мосткам, через двор Карла Нильса к дому Пера Андерса. Этот бег кажется ему страшным сном. Он оторвался от своего преследователя, и все же ему не уйти от своего мокрого, разъяренного, беспощадного врага.

Вот впереди картофельный погреб Пера Андерса. Расмус заглядывал в него, когда осматривал весь этот двор. Он еще постоял здесь, воображая, будто там у него пятьдесят мешков картошки. Мол, можно напечь сколько хочешь картофельных оладий.
Вконец измученный Расмус вваливается в темный погреб. В нем теплится отчаянная надежда, что Лиф еще не очень близко и не заметил, как он сюда влез, что ему не придет в голову искать его в погребе. Надежда на это слабая, и теплится она недолго.
Вот он уже слышит, как кто-то берется за вставленный в замок большой ключ. Лиф врывается в погреб. Злой, промокший, он готов разорвать паршивого мальчишку…
Но в Вестерхаге Расмус научился не только подставлять ножку. Он научился караулить у двери. Когда противник вбегает, очертя голову, нужно быстро выбежать из комнаты за его спиной. Так Расмус и сделал. Он быстро, как ласка, выскользнул из погреба и в панике, хлопнув дверью, повернул ржавый ключ в замке. Лишь услыхав рев за дверью, он понял, что сделал. Дрожа от страха, но торжествуя, он понял, что запер своего врага в погребе Пера Андерса. Правда, что этот погреб принадлежал когда-то Перу Андерсу, он, конечно, не знал.
Теперь ему так не хватало Оскара, что он едва не плакал. Ноги у него дрожали. Он до смерти устал. Ему так хотелось скорее найти Оскара, прямо-таки сердце щемило. А вдруг Оскар уже убит?..

Он осторожно и как мог быстро прокрался к «своему» дому. Он осторожно подобрался к нему, ведь он не знал, где находится Лиандер и где Оскар.
Уже светает. Скоро над старой деревней переселенцев в Миннесоту взойдет солнце. В эту ночь здесь никто не смог уснуть.
Расмус ложится на живот и ужом подползает к кухонному окну. Потом он медленно встает на колени и заглядывает в пустое окно, в котором уже давно нет стекол.
Совсем близко от окна, спиной к Расмусу, стоит Лиандер. А у очага, подняв руки вверх, стоит Оскар. В руке у Лиандера револьвер, а рюкзак Оскара лежит у ног бандита.
- Ну, стреляй! - говорит Оскар. - Одним бродягой больше на земле, одним меньше, какая разница.
- Не сомневайся, у меня пальцы так и чешутся, чтобы пристрелить тебя, - отвечает Лиандер. - Да только я не хочу огорчать ленсмана. Ведь ему так хочется засадить тебя в тюрягу за грабеж в Сандё. Известно это тебе? И за то, что ты обокрал фру Хедберг.
- Подумать только, что на свете есть такие свиньи, как ты, - спокойно ответил Оскар. - А что, если я расскажу ленсману, что вы с Лифом за «фрукты»?
На глазах у Расмуса выступили слезы. Он знал, что ленсман ни за что не поверит бродяге, ведь Оскар сам ему это говорил.
Лиандер грубо расхохотался.
- Ну, ну! Давай попробуй.
- А разве ты не говорил недавно, что боишься, мол, вдруг фру Хедберг очухается и расскажет кое-что. Например, то, что Анна Стина наврала. Подумай, а что, если старушка все-таки очнется?

- Не очнется, - сказал Лиандер сдавленным голосом. - После того что случилось здесь прошлой ночью, чувствует мое сердце, фру Хедберг никогда не очухается. Ни Анна Стина, ни мы рисковать не станем.
Расмус сжал кулаки. Изо всех злодеев на свете Лиф и Лиандер хуже всех. Было ясно, что Лиандер, говоря о фру Хедберг, опять задумал что-то худое.
- Пеняй на себя, олух, - продолжал Лиандер. - Зачем тебе было совать нос не в свое дело? Так тебе и надо, пусть ленсман посадит тебя. Между прочим, это не так уж страшно, в тюрьме вовсе не так уж плохо, скажу я тебе.
- Понятно, ты, поди, не раз там сидел, тебе лучше знать. А уж я постараюсь сделать все, чтобы ты испробовал это еще раз.
- Да ты еще глупее, чем я думал, - сказал Лиандер. - Ты что, не понимаешь, ведь сам туда загремишь, как только попытаешься нас ущучить. Если в твоей башке есть хоть капля ума, ты отвалишь отсюда поскорее и никогда больше не сунешь нос в эти края.
- И дрожать при каждой встрече с полицейским, - с горечью воскликнул Оскар. - И как только земля держит таких скотов, как ты и Лиф. До чего же мне охота задать тебе прямо сейчас хорошую трепку!
Стоя на коленях у окна, Расмус кивнул. Да уж, было бы здорово, если бы Оскар отлупил Лифа хорошенько. Ведь Оскар сильный, как бык, гораздо сильнее Лиандера. Но ведь у Лиандера этот ужасный револьвер, нацеленный на Оскара. Если бы только не этот револьвер…

На земле возле окна лежал обломок доски. Даже не сознавая хорошенько, что он делает, Расмус схватил его. Как во сне, не раздумывая, он быстро поднял доску и изо всех сил ударил Лиандера по правому локтю. Лиандер взвыл от боли и от злости, а револьвер, описав красивую дугу, упал на кухонный пол. С радостным рычанием Оскар бросился на Лиандера, и они покатились по полу. Расмус со страхом смотрел на них. Он подпрыгнул от волнения и грыз ногти. Он никогда не мог спокойно смотреть, как люди дерутся.
А тут они дрались так, что только пыль стояла столбом. Лиандер был тоже сильный, и они со стонами катались по полу. Каждый из них старался схватить револьвер.
Револьвер!.. Расмус опомнился. Револьвер! Лиандер ни за что не должен схватить его.
Расмус бросился в кухню, ноги у него дрожали. Пол в кухне ходил ходуном. Они катались, как бешеные, размахивая руками, пиная друг друга ногами, просто некуда было ступить. Лиандер тянул руку к револьверу, подвигаясь к нему все ближе и ближе.
Расмус поддал эту поганую черную штуковину с такой силой, что она отлетела в угол. Потом он взял ее дрожащими руками. Эта штука была такая противная, что он держал ее в руке с отвращением. Расмус продолжал смотреть и смотреть, как они катались по полу, стонали и колошматили друг друга.

Сжимая револьвер, Расмус помчался к мосткам на берегу. Его тошнило, но думать сейчас об этом было некогда. Он стоял, всхлипывая, и смотрел на качающиеся под ветром ветви берез. Солнце только что поднялось над островками в море, гребни волн сверкали и переливались. Чайки проснулись. Они летали над старой деревней и кричали, как будто им тоже было страшно. Нет, им нечего было бояться. Страшно было лишь одному ему. Он так устал, что ему хотелось лечь и умереть. Но еще ему хотелось избавиться от револьвера. С плачем он побежал по камням, ветер чуть не валил его с ног. Но все же он добрался до пляжа уехавших в Миннесоту. Он посмотрел на револьвер с гримасой отвращения и швырнул его в сине-зеленую воду.
Едва он успел это сделать, как тут же пожалел. Ведь револьвер мог понадобиться Оскару для защиты. Но было уже поздно. Револьвер лежал на дне в рыбьем царстве, на десятиметровой глубине, и будет лежать там всегда.
Расмус потащился назад по прибрежным камням. А навстречу ему шел Оскар. Волосы у него были взлохмачены, одежда растрепана, рюкзак на спине, выражение лица ожесточенное и в то же время довольное. При виде Оскара Расмусу еще сильнее захотелось плакать, но он с силой глотнул, загнав глубже ком в горле.
- Уходим отсюда, быстро!
- А где Лиандер?
- Лиандер прилег вздремнуть у очага, а куда подевался Лиф?
- Я запер его в картофельном погребе, - устало ответил Расмус.
Оскар поглядел на него, широко улыбаясь.
- Да ты у меня герой! В самом деле, я вижу, ты не из трусливых.
- Ну да, я ужас как боялся, - сказал Расмус и заплакал. - Лиф скоро выберется оттуда, дверь погреба прогнила.
- А куда ты дел револьвер?

- Бросил его в море, - ответил Расмус и заплакал еще сильнее.
Ведь теперь Оскар разозлится на него. Лиф выберется из погреба, и Оскару очень пригодился бы этот револьвер.
Но Оскар не разозлился. Он только кивнул и пошутил:
- «И так сойдет», - сказал мужик, у которого горели волосы. Какие из нас с тобой стрелки! Однако надо поскорее убираться отсюда.
Расмус вздохнул. Поторапливаться он был не в силах. Он ничего не в силах был делать и умоляюще посмотрел на Оскара.
- Сейчас я ничего не могу делать. Могу только спать.

Глава одинадцатая

И вот он снова в Вестерхаге. Сейчас придет фрёкен Хёк и велит ему рвать крапиву. Ведь его разбудило кудахтанье кур, знакомое надоедливое кудахтанье этих глупых куриц, которых он терпеть не мог.
Расмус осторожно открыл глаза. Да, в самом деле, рядом с ним вышагивали какие-то курицы. Но это были вовсе не белые легорны, каких держали в Вестерхаге, а совсем незнакомые маленькие пестрые. А он сам лежал на полу в комнате, которую раньше никогда не видел. Здесь был открытый очаг, а перед очагом сидел Оскар и пил кофе с маленькой седой старушкой в клетчатом переднике. Они наливали кофе в блюдечки, дули на него, пили и беседовали.
- Да уж, ясное дело, жаль бродяг. Ведь им приходится всю жизнь мотаться по дорогам, - сочувственно сказала она. - И на небо-то они не попадут.
- Ну, уж это, Крошка Сара, ты загнула! - возмутился Оскар. - Ты думаешь, что попадешь на небо только за то, что всю жизнь просидела у плиты? Смотри, как бы не просчитаться!
Старушка сунула в беззубый рот кусочек сахара и многозначительно покачала головой.
- Поживем - увидим, - ответила она. - Поживем - увидим!
Расмус пошевелился, ему хотелось, чтобы Оскар заметил, что он проснулся. Но маленькая старушка первая это заметила.
- Тебе, верно, тоже охота выпить кофейку? - спросила она, глядя на него добрыми, наивными глазами. - Кофе да хлебушка. Тебе еще надо съесть много караваев, прежде чем вырастешь.
Оскар засмеялся.
- Знаешь ли ты, что этот паренек настоящий герой? - сказал он, кивнув в сторону Расмуса. - Всем героям герой, вот что я тебе скажу. Но хлебца ему уж точно надо поесть.
Тут Расмус вспомнил. Он вспомнил эту ночь, когда ему пришлось, хочешь не хочешь, стать героем. У него до сих пор болело все тело.

Но, как он пошит к Крошке Саре, Расмус не помнил. Он только смутно помнил, как Оскар нес его на руках, а над ними с криками махали крыльями чайки.
Расмус оглядел комнату, где куры расхаживали с таким видом, точно это был их курятник. Комната была бедная, убогая, грязная. Но до чего же славно было здесь очутиться. На огне уютно кипел трехногий кофейник, рядом сидел Оскар и спокойно посмеивался.
Крошка Сара налила Расмусу кофе в синюю чашку с отбитой ручкой. Потом она взяла хлебный нож и отрезала ему здоровенный ломоть ржаного хлеба.
- Масло получишь в другой раз, - сказала она, - сегодня у меня его нет.
Расмус взял хлеб. Он был липкий, с темной непропеченной полоской. Но Расмусу нравился непропеченный хлеб, он обмакнул его в кофе и стал есть. Было ужасно вкусно.
- Крошка Сара добра к бродягам, - продолжал Оскар. - Она уж точно попадет на небо.
Крошка Сара кивнула.
- Но сначала пусть сходит к ленсману. Уж ты не откажи, снеси ему письмо поскорее.
Крошка Сара озадаченно почесала затылок. Ее голова походила на клубок белой шерсти.
- Однако говорить я с ним не буду, - испуганно сказала она. - Ни словечка ему не скажу. Только подам письмо и уйду. А не то он велит мне переселяться в богадельню.
Оскар успокаивающе похлопал ее по плечу.

- И не надо ничего говорить. Отдай письмо, и этого довольно. Будем надеяться, что все тогда уладится.
Крошка Сара никак не могла успокоиться. Она, как ребенок, боялась неизвестной опасности.
- Ох, как мне неохота идти. Но пастор говорит: «Будьте добры к бедным». А Оскар беден.
Оскар засмеялся, видно ему нравилось быть бедным.
- Ах-ах-ах, Крошка Сара, будь ко мне добра. Я беден, как вошь.
Крошка Сара горестно потрясла головой.
- Только сперва я должна покормить кур.
- Ах-ах-ах, будь добра и к курам!
Крошка Сара поманила пестрых куриц и исчезла за дверью.
Оскар поглядел на Расмуса, который сидел на грязной постели, расстеленной на полу, и допивал из кружки последние капли.
- Кофе в постели, не худо! - воскликнул Оскар. - Но сейчас я хочу рассказать тебе, что я сделал, покуда ты тут храпел. Я написал ленсману целый роман.

Он достал из кармана пиджака сплошь исписанную бумажку и протянул ее Расмусу.
- Ты хочешь, чтобы я это прочитал? - спросил Расмус.
- Да, сделай милость.
Расмус взял бумажку и стал читать. Писать красиво Оскар, прямо скажем, не умел. Пожалуй, у него получалось еще хуже, чем у Расмуса.
«Я ничево не зделал. Я невинен как невеста. Нет вовсе ничево: Пусть ленсман знает что в Сандё деньги украли два типа. Звать их Лиф и Лиандер. А живут они на постоялом дворе если ищо не съехали оттуда. Тетушку Хедберг ограбили то же они хотя служанка врет на меня а я тут непричем. Я невинен как невеста. Я только стаял и пел возле ее дома. В каждом лесу свой ручей. Спрасите тетушку Хедберг если она не померла. Проганите Анустину а нето тетушке Хедберг не жить. Вить у этих людей стыда нету. А ожирелье я спрятал и деньги тоже такую кучу денег я отрадясь не видывал. Прачитайте втарую бумашку чтоб знать где я их спрятал нето они пропадут. Письмо принесет вам Крошка Сара. Сам я не смею. Никто не верит брадяги а сам я пайду дальше. Хачу быть свабодным раз я невинен как невеста и ничего не зделал.
Остаюсь ваш Счастливчик
Оскар
Не оставляйте Анустину адну с тетушкой Хедберг».
Расмус свернул бумажку и отдал ее Оскару.
- А где ты спрятал деньги? - спросил он.
- В потайном месте. Не спрашивай где. Пусть ты и всем героям герой, но я не хочу впутывать тебя по уши в это дело. Узнаешь в другой раз. Я написал об этом ленсману на другой бумажке, которую вложу в это письмо.

«В другой раз я узнаю это, и хлеб мне маслом намажут тоже в другой раз», - подумал Расмус.
Они лежали на пригорке за домом Крошки Сары и ждали. Оскар не хотел уходить, прежде чем узнает, что ленсман и в самом деле получил письмо. Но Крошка Сара все не возвращалась. Ее не было уже четыре часа, и Оскар начал волноваться.
- Да уж, из этих чокнутых старушонок плохие почтальоны! - сказал он. - Кто знает, что ей придет в голову!
Но Расмусу нравилось лежать и отдыхать. Он снова поспал. Потом они немножко перекусили. Солнце грело жарко, сосны, защищавшие от ветра домишко Крошки Сары, источали запах смолы, белый кот старушки ласкался к Расмусу, мурлыкая. Все было прекрасно.
Глядя на кота, Расмус вспомнил свой сон. Ему приснилось, что у него есть кот, только черный, такой же, как котенок фру Хедберг. Он всю жизнь мечтал иметь свою собственную зверюшку, и Гуннар тоже. Они с Гуннаром часто толковали об этом. Но Гуннар говорил, что в приюте детям не разрешалось заводить никаких животных, разве что насекомых в голове. Правда, их тоже заводить не позволялось, фрёкен Хёк тут же являлась с частым гребнем.
Но этой ночью Расмусу приснился маленький черный котенок, его собственный. Он кормил его селедкой с картошкой. Такую еду кошки едят только во сне. Вспомнив, какой хорошенький был этот котенок, Расмус рассмеялся.
- Ты чему это смеешься? - спросил Оскар.
- Мне приснилось во сне, что мой кот на окне…
- Мне приснилось во сне, что мой кот на окне! - передразнил его Оскар. - Я гляжу, ты сочиняешь стихи, складно выходит.
- А ты знаешь, что ел мой кот? - спросил Расмус.
- Поди, полевок.

- Вовсе не полевок, а селедку с картошкой. Он был такой хорошенький…
- Котята не едят селедку с картошкой, - заметил Оскар.
- А мой ел.
Они помолчали немного, глядя на верхушки сосен. Расмус держал на руках кота Крошки Сары.
- Мне приснилось во сне, что мой кот на окне… - напел Оскар.
…уплетает селедку с картошкой!.. - подхватил Расмус и весело хихикнул.
Оскар подумал немного и пропел:
Хочешь верь, хочешь нет,
Но мой кот на обед
ест картошку с…
…соседнею кошкой! -

с восторгом крикнул Расмус. - Оскар, да у нас получилась почти что песня.
- Это и есть песня, - ответил Оскар и, достав гармошку, стал подбирать мелодию, которую только что пропел.
Так, продолжая ждать Крошку Сару, они играли и пели без конца свою кошачью песенку:
Мне приснилось во сне,
что мой кот на окне
уплетает селедку с картошкой.
Хочешь верь, хочешь нет,
но мой кот на обед
ест картошку с соседнею кошкой.
Надо же, как легко сочинять песни! Расмус решил насочинять их много-много. Про кошек и собак, а может, даже про ягнят. Конечно, они не такие занимательные, как «Для тебя я убила дитя» или «Послушайте ужасную историю», но ведь нельзя же все время петь про убийства! После кошмарных ночных приключений с Лифом и Лиандером он был сыт ужасными историями.
Но вот пришла Крошка Сара. Вид у нее был очень довольный.

- Ленсмана дома не было, - сказала она, кротко улыбаясь беззубым ртом. - Он куда-то отправился ловить жуликов. А мне ждать было некогда, кто знает, когда он вернется!
- А ты все-таки отдала письмо? - с тревогой спросил Оскар. - Кому-нибудь из полицейских?
Крошка Сара виновато покачала пушистой головой.
- А мы-то сидели здесь так долго и ждали тебя, - сказал Оскар. - Что же ты делала все это время?
- Да я торопилась назад, - заверила их Крошка Сара. - Я только попила кофе у Фии Карл Исак. - А что, в письме было что-то важное?
Старушка стояла в клетчатом платочке на голове и в полосатом переднике и пощипывала листики черной смородины с куста, будто была занята делом и ей недосуг думать о письме.
Оскар вздохнул.
- Да нет, Крошка Сара, не очень важное. Вижу, ты точно попадешь на небо.
- А я-то писал это письмо кровью сердца, - сказал Оскар позднее, по дороге к Фие Карл Исак, чтобы забрать потерянное письмо. Они были почти у цели, уже показался дом Фии у дороги, и вдруг, словно из-под земли, перед ними выросли двое полицейских. Это были те же самые полицейские, что и в прошлый раз.
Оскар разозлился. Таким злым Расмус его еще не видел. И неудивительно, полицейские вели себя с ним так, словно это был не безобидный бродяга, а самый отъявленный негодяй на свете.
- Забери у него револьвер! - крикнул один.

Они оба бросились к нему и начали его обыскивать.
- Нет у меня никакого револьвера и никогда не было! - заорал на них Оскар. - Даже в детстве у меня не было пистолета-хлопушки, хотя я со слезами клянчил его у мамаши.
Их повели в контору ленсмана. Один из полицейских стал что-то писать про них на бумаге, а другой стоял и держал Оскара, будто тот собирался бежать.
Расмуса никто не держал. Да этого и не требовалось, потому что мальчик изо всех сил прижался к Оскару. Что за собачья жизнь! Ни минуты покоя. То грабителей бойся, то ленсмана, то полицейских!
Но Оскар не боялся. Он разозлился.
- Я хочу говорить с ленсманом! - крикнул он и стукнул кулаком по столу под носом у полицейского, который сидел и писал.
- Ленсман в гостях на обеде и придет на службу только завтра утром, - сказал державший его полицейский.
- На обеде! В гостях! - завопил Оскар. - А я, невинный, как невеста, должен стоять здесь.
- Это мы уже слышали, - сказал тот, кто писал. Его звали Бергквист, во всяком случае так называл его второй полицейский. - Ты до того заврался, что сам веришь своим словам, - продолжал Бергквист. - Но на этот раз ты здорово влип. И хорошо, таких, как ты, нельзя оставлять на свободе.
Оскар застонал от злости, потом повернулся к полицейскому, который держал его, и спросил, указывая на Бергквиста:
- Можно мне назвать его бараньей башкой, или за это штраф?

- Будь спокоен, получишь и штраф! Давай-ка лучше успокойся и скажи, как тебя зовут, Бергквисту надо записать.
- Оскар. А тебя как звать-то?
- Меня? Андерссон, но это к делу не относится. А фамилию свою назови?
- Она тоже к делу не относится. Зови меня просто Оскаром, за это штрафа не будет.
Андерссон ухмыльнулся, видно он был добрее того, кто писал.
А Бергквист состроил кислую мину и сказал:
- Это что еще за тон? Изволь отвечать как положено!
- Изволь катиться подальше! - ответил Оскар и обратился к Андерссону: - Неужто мне, в самом деле, нельзя назвать Бергквиста бараньей башкой? Правда, что меня за это оштрафуют? А если я встречу настоящую баранью башку и назову его Бергквистом, за это меня никто не засадит?
Он громко расхохотался, наклонился над столом, посмотрел в упор в глаза Бергквисту и сказал с нажимом:
- Бергквист! Настоящий Бергквист, вот ты кто!
Бергквист побагровел и сказал Андерссону:

- Посади его во второй номер, а завтра ленсман поубавит ему спеси!
Андерссон взглянул на Расмуса.
- А что с этим делать?
И тут Бергквист сказал что-то ужасное:
- Он убежал из Вестерхаги, отвезем его назад.
Перед Расмусом разверзлась пропасть, все беды и печали мира нахлынули на него черной волной. Вернуться в Вестерхагу? Значит, конец всему. Да, для него жизнь кончена! Оскара он потеряет, его посадят в тюрьму. А его самого они запихают в приют, куда он ни за что не хочет. Ни за что на свете он не хочет там жить, ни за что!
Мгновение Расмус стоял, уставясь на Бергквиста широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Но от него сочувствия ему ждать не приходилось. В отчаянии он огляделся по сторонам в поисках выхода. Ведь должен же быть какой-то выход!
В открытое окно широкой полосой врезалось солнце, полоса света падала на пол и освещала мрачную контору ленсмана. Это была золотая дорога, которая вела к свободе.
Расмус не раздумывал, не помня себя, он бросился наутек, как зверек, бегущий из неволи. Он слышал, как ему кричат вдогонку, но не остановился, чтобы расслышать их слова. Быстро, как молния, помчался он по пустынной улице. Накануне он ехал по ней в телеге с молочными бидонами, но теперь он этого не помнил. Мысли перемешивались у него в голове, он просто бежал под гору к маслобойне, как испуганный кролик, прыгал по нагретым солнцем булыжникам, не глядя ни вправо, ни влево. Бежал, ничего не видя, не зная, куда бежит.

Людей на улице не было. Но возле самой пивоварни сюда из переулка свернули двое. Расмус не заметил их, пока не столкнулся с ними. Он чуть было не ткнулся головой в живот одному из них. Этот человек грубо схватил его за плечи и остановил.
- Полегче на поворотах! - сказал Лиф. - С тобой-то нам и охота потолковать.

Глава двенадцатая

- Да, сейчас мы с тобой побеседуем! - рявкнул Лиф и потащил его за высокий забор, окружавший маслобойню. Там не было ни души, и Расмус оказался здесь беспомощной добычей.
Лиф с силой потряс его за плечи.
- Отвечай быстро, не то будет худо. Где твой приятель, этот бродяга?
- Оскара забрали в полицию, - устало ответил Расмус.
Он уже устал бояться, а убить его все же они, поди, не посмеют.
Лиф и Лиандер молча переглянулись. Видно, они были напуганы еще сильнее, чем Расмус.
- Он влип, - сказал Лиандер. - Да, Хильдинг, ты знаешь, на кого он будет валить вину. Пора нам смываться отсюда быстрее ветра.
Лиф удержал Расмуса железной рукой.
- Говори быстро, при себе были деньги у Оскара, когда его взяли?
Расмус не мог догадаться, лучше сказать «да» или «нет», и потому промолчал. Но Лиф стал сильно трясти его, будто думал, что ответ застрял у мальчишки в горле и нужно вытряхнуть его оттуда.
- Что он сделал с деньгами?

- Спрятал их, - ответил Расмус. - В потайном месте. Я не знаю где.
- Хильдинг, нельзя терять время! - нервно сказал Лиандер.
- Помолчи, - оборвал его Лиф. - Ясное дело, он будет во всем винить нас. Но если мы смоемся, это будет для нас то же самое, что признаться ленсману, мол, мы виноваты. Нет, остынь, тут как никогда нужна выдержка.
Он повернулся к Расмусу:
- При тебе допрашивали Оскара?
Расмус покачал головой.
- Ленсман еще не допрашивал Оскара, он обедает в гостях. Ушел на целый день.
Лиф радостно свистнул.
- Понятно, ведь фру Русен празднует пятидесятилетие. Слава Богу! Значит, ленсман весь вечер просидит на постоялом дворе и допрашивать не будет. Ну а завтра может быть уже поздно.
Он наклонился к Лиандеру и что-то шепнул ему на ухо. Расмус не расслышал его слова. Они долго шептались у него над головой, и потом Лиф сказал:
- Послушай-ка, карапуз, что ты скажешь, если мы вытащим для тебя Оскара из кутузки?

Расмус с недоумением уставился на него. Ясное дело, он больше всего на свете хотел, чтобы Оскар был на свободе. Но чтобы Лиф и Лиандер хотели освободить его?! Этого он никак не мог понять. Неужто в них есть хоть что-нибудь хорошее? Может, они пожалели его потому, что он остался один? Внезапно он почувствовал себя таким одиноким! При мысли о том, как ему одиноко без Оскара, на глазах у него выступили слезы, и он тихо пробормотал:
- Да, спасите Оскара, будьте так добры.
Лиф больно ущипнул его за шею.
- Мы ужасно добрые, будь уверен. Только навостри уши, слушай, что я тебе говорю, и запоминай. Во-первых, ты пойдешь к Оскару и все ему расскажешь.
Расмус испуганно посмотрел на него.
- Не могу, они меня схватят и отправят назад, в приют.
Лиф потерял терпение.
- Будешь делать, что мы тебе говорим! Как только стемнеет, ты прокрадешься к Оскару. Тюрьма находится в маленьком доме во дворе у ленсмана.
- А если там караулят полицейские? - спросил Расмус.
- Никто там не караулит. Они заперли Оскара и ушли. А ты можешь подобраться к окну с решеткой на задней стене.
Расмус кивнул. Это не так уж страшно. Ради Оскара он готов был на все.

- И ты скажешь ему, что мы придем и выпустим его сегодня ночью. Дядя Лиандер большой мастер по отпиранию замков.
- Не болтай лишнего, - грубо оборвал его Лиандер. - Мы придем и выпустим его, но при одном условии, понятно?
- Да, значит, вот какое дело, - продолжал Лиф. - Пусть гонит все деньги, ясно? Нам срочно надо сменить климат, а на это нужны деньжата.
- А если Оскар не согласится? - с испугом спросил Расмус.
- Ему достанется ожерелье, - сказал Лиф. - Пусть не говорит, что мы поступаем не по совести.
Видно, эти люди не знали Оскара. Они думали, что Божью кукушку можно подкупить ожерельем. Они, конечно, думали, что он забрал деньги и ожерелье для себя. Нет, они не знали Оскара.
- А вдруг он все-таки не захочет? - повторил Расмус.
Лиф разозлился.
- Я понимаю, что ума у него мало, но не круглый же он идиот! Спроси у него, может, он собирается сидеть там долгие годы? Ведь винить во всем станут его, а не нас. Так ему и скажи. Уж я сумею его убедить. И между прочим, нечего и спрашивать Оскара, хочет он этого или нет. Один револьвер он у нас свистнул, но мой-то при мне остался, и я прихвачу его нынче ночью, так ему и скажи.
Расмус получил еще кучу наставлений. Ему было велено спрятаться за поленницей дров во дворе маслобойни и лежать там до вечера. Ни за что не показываться на улицах, чтобы не влипнуть. И он сам, и Оскар не должны говорить, что знают Лифа и Лиандера.
- Ты пойдешь туда, как только начнет темнеть, - приказал Лиф. - Когда сделаешь, что мы тебе велели, вернешься сюда и будешь ждать нас. Мы придем за тобой в двенадцать ночи.

- Но я есть хочу, - сказал Расмус. Он сунул руку в карман и достал две пятиэровые монетки, которые Оскар дал ему. - Можно я схожу и куплю на них пару булочек?
- Никуда ты не пойдешь! Давай сюда деньги!
Лиф схватил монетки, и они оба ушли. Расмус сидел за поленницей, сам не свой от возмущения. Что за проклятые бандиты! Им бы только грабить и грабить, час от часу не легче! Грабеж в Сандё был подлый, разбойный. Обокрасть фру Хедберг - поступок еще подлее. Но отобрать у него монетки - подлость неслыханная!
Но он плохо знал Лифа. Через пять минут тот вернулся, протянул мешочек и сказал:
- На, ешь! И сиди тихонько за поленницей, не двигайся с места до поры.
И он исчез. Расмус долго смотрел ему вслед. Странные, однако, эти жулики. То они гонятся за тобой, как дикие звери, то несут тебе булочки!
Он открыл мешочек и заглянул в него. Тут он еще сильнее удивился. Там было пять булочек с корицей, каждая по две эре. Всего на десять эре. А кроме этого было сахарное печенье и пряники. Это Лиф купил уже на свои деньги. На мгновение Расмус готов был даже похвалить Лифа. По крайней мере, не придется умирать с голоду в этой тюрьме.
Да, ведь он сидел почти что в тюрьме, в тесном промежутке между поленницей и забором, похожим на узкий и длинный тюремный коридор. Правда, с двух сторон здесь есть выход, заключенные из него могли бы и убежать. Тюрьма должна быть хорошенько заперта.

Он взял несколько поленьев, заложил ими оба прохода и стал воображать, будто он и вправду узник Эльвборгской крепости, как тот человек в песне Оскара:
…в железной клетке я сижу теперь.
Ах, я несчастный узник, бедный зверь!..
Но, видно, не так уж страшно сидеть в тюрьме, ему даже нравилось здесь.
В заборе была небольшая дырка. Он поглядел в нее, не подплывут ли сюда украшенные цветами гондолы. Но увидел лишь булыжники пустынной улицы. Тогда он стал исследовать поленницу и тут услышал звуки, от которых его прямо-таки бросило в жар. Внутри поленницы раздавался слабый писк. Он пригляделся и увидел в пустоте между поленьями птичье гнездо.
- Ой-ой-ой! - прошептал Расмус. - Ой-ой-ой!
В гнезде было три птенца, они были живые и пищали. Крошечные, живые, ну просто чудо! Он долго стоял, не шевелясь, и чувствовал себя самой счастливой птицей из всех птиц в этой крепости. Он сел на землю рядом с гнездом и открыл пакет с булочками. Жаль, что не было воды запить их, у него пересохло в горле.
Видно, тут были люди, которые жалели бедных птичек, запертых в крепость. На столбе ворот маслобойни стоял кувшин с молоком. Видно, какая-то забывчивая работница купила молоко и оставила его.
Расмус помедлил немного, пытаясь решить, как сильно человека должна мучить жажда, чтобы он мог выпить чужое молоко. Ведь все равно на этой жаре оно скоро прокиснет. Вряд ли хозяйка молока рассердится, если он отопьет немножко, прежде чем оно превратится в простоквашу.

До чего же вкусно было запивать булочки с корицей, сахарное печенье и пряники молоком! Он наливал молоко в крышку кувшина, макал в него булочки, потом понемножку отпивал, из крышки, стараясь пить как можно меньше, лишь бы не есть всухомятку. Правда, его немного мучила совесть, но все же он пытался оправдаться. Мол, раз двое опасных негодяев заперли его здесь, должен же кто-нибудь позаботиться о том, чтобы он не умер от жажды.
Он накормил и птенцов намоченными крошками булочек. Они склевывали крошки с его ладони маленькими клювами, и это было так приятно. Эти хорошенькие птички были единственными друзьями несчастного узника, томящегося за решеткой темницы. Весь мир давным-давно забыл про беднягу, лишь одни пичужки подбодряли его своим щебетанием, сохраняя ему верность. Они останутся с ним до смертного часа.
Думая об этом, он всплакнул. Потом он снова превратился в Расмуса и заплакал еще сильнее, потому что ему так не хватало Оскара.
Потом, стоя возле тюрьмы, он услышал знакомый голос Оскара из-за окна с решеткой и, отчаянно всхлипывая, зашептал в темноте:
- Оскар, ты должен позволить им выпустить тебя отсюда. Не могу же я оставаться совсем один.
- Ой-ой-ой! - огорченно воскликнул Оскар. - Пойми же, не могу я связываться с ворами!
Расмус продолжал долго всхлипывать.
- Но ведь мы можем после уйти отсюда и бродяжничать… Ведь у меня нет никого, кроме тебя!
- Ясное дело, нет. А вот окаянный ленсман сидит себе в гостях. Но я доберусь до него, если даже мне для этого придется опрокинуть эту тюрягу!
Он заревел, как зверь:
- Идите сюда, все Бергквисты, каждая баранья башка, которая только меня слышит! Идите сюда, а не то переверну вверх дном эту кутузку! Хочу говорить с ленсманом!

Расмус даже подпрыгнул от страха. Он огляделся в поисках, куда бы спрятаться. Здание тюрьмы от сада ленсмана отделяла сухая канава, через которую был перекинут мостик, чтобы ленсману было ближе ходить из своего желтого дома в контору. Расмус залез под мостик и слушал, как Оскар беснуется в своей камере.
- Позовите сюда ленсмана, вам говорят! Слышите вы меня, глухие тетери? Я хочу сделать признание, немедленно!
В желтом доме ленсмана было темно. И в конторе его тоже не было света. Видно, Бергквист и Андерссон тоже ушли на вечеринку. Во всяком случае, на крики Оскара никто не пришел. И под конец он заорал:
- Тогда пеняйте на себя, если я сбегу нынче ночью!
Услышав эти слова, Расмус вздрогнул. Оскар все-таки собирался бежать. Вот это здорово! Расмусу было наплевать, что будет с деньгами, с ожерельем и со всем на свете, лишь бы Оскар снова зашагал вместе с ним по дороге.
Два часа спустя они уже снова шагали по дороге. Но за ними как две темные тени шли Лиф и Лиан дер. У Лифа в руке был револьвер.
Лиф был прав, говоря, что Лиандер большой мастер открывать замки. Ему понадобилось всего лишь пятнадцать минут, чтобы выпустить Оскара. А Лиф в это время стоял на стреме. Расмус тоже стоял на карауле, а Лиф железной рукой держал его за шиворот. Ни полицейские, ни ленсман так и не появились.
- Да, пусть они теперь пеняют на себя, - повторил Оскар.
На спящий городок уже опустилась ночь, все спали, будто на свете вовсе не было никаких воров. Лишь на постоялом дворе царило веселье. Когда они тихонько ступали по пустынной улице, направляясь в сторону таможни, до них долетали звуки гармошки.

Вот они снова приближались к домику Крошки Сары.
- Где ты спрятал деньги? - шепотом спросил Расмус.
- Скоро увидишь, - с горечью ответил Оскар.
Они наконец пришли. Вот в сумерках летней ночи показался домишко Крошки Сары, окруженный кустами смородины и старыми яблонями. Крошка Сара сладко спала и знать не знала, что какая-то странная процессия, распахнув калитку ее садика, прокралась мимо домика и поленницы дров и углубилась в густой лесок.
В этом лесу, неподалеку от опушки, возвышался огромный каменистый курган. Откуда он взялся, никто не знал. Если он и был остатком древности, то был на него мало похож - просто большая груда камней!
Подойдя к кургану, Оскар остановился, потом обернулся и со злобой посмотрел на Лифа и Ли-андера.
- Вот оно что, так вы здесь, ученички воскресной школы, а я-то боялся, что потерял вас по дороге.
- Об этом не печалься, - ответил Лиф, - нас ты так просто не потеряешь.
Он держал заряженный пистолет наготове. Увидев это, Оскар сделал гримасу.
- Уж стрелять-то ты, верно, не станешь, не люблю шума.
- Не стану, просто дождусь, когда ты отдашь нам деньги и уберешься подальше, - спокойно сказал Лиф.

- Ах-ах-ах! И где же это я их спрятал?
Оскар надвинул кепку на глаза и почесал затылок.
- Где-то здесь, - продолжал он и широким жестом показал на всю груду камней.
- Мы не собираемся играть в искателей кладов, не надейся, - огрызнулся Лиф.
Лиандер дрожал от волнения.
- Давай-ка пошевеливайся! Дело спешное, не ясно тебе, что ли, бычище туполобый?
Небо над верхушками деревьев начало бледнеть, и в тусклой, предрассветной рани лицо Лифа казалось усталым и изможденным. Он яростно пыхтел сигаретой и дергался.
- Ну, долго нам еще ждать?
Оскар вздохнул и сказал, обращаясь к Расмусу:
- Пусть ленсман пеняет на себя. Ты можешь подтвердить, я сделал все, что мог.
- Да! - ответил Расмус.

Ему было очень жаль Оскара. Какая досада, что деньги заберут грабители. Одно утешение, что ожерелье останется у Оскара и что теперь, когда все эти страхи улетучатся, они снова будут бродяжничать. И если даже фру Хедберг уже не поправится, ее дочка в Америке хотя бы получит красивое ожерелье своей матери.
Оскар поднялся на курган. Лиф и Лиандер следовали за ним по пятам. Расмусу казалось, что они смотрят на Оскара жадно, как шакалы. Расмус замерз до того, что его бил озноб, но он не спускал с Оскара глаз.
- Да, это здесь, - сказал Оскар и начал разбирать камни. Он кидал булыжники, и они скатывались вниз. Гулкий, противный стук камня о камень нарушал тишину леса.
Лиф и Лиандер стояли за спиной Оскара. Они, вытаращив глаза, следили за каждым его движением и судорожно глотали от напряжения. И вот на свет Божий снова показался пакет, завернутый в клеенку. Лиф и Лиандер дружно кинулись на него.
- Подавитесь своим награбленным добром! - воскликнул Оскар и плюнул, скорчив презрительную гримасу.
- А ну-ка сосчитай деньги! - крикнул Лиандер. - Он мог припрятать кое-что для себя!
- Вошь ползучая, вот ты кто! - сказал Оскар и снова плюнул.
Лиф отдал револьвер Лиандеру и принялся считать. Он уселся на камни и стал считать сотенные и тысячные бумажки. У Расмуса потемнело в глазах. Ожерелье тоже лежало в пакете, и Лиф засунул его в карман.
- Послушай-ка, - сказал ему Оскар. - Ожерелье тебе ни к чему, дай-ка мне его.
- Да, мы хотели отдать его тебе, - ответил Лиф, - да только я передумал. Не получишь ты никакого ожерелья!
- Ты что, спятил? - завопил Лиандер. - Не понимаешь, что ли! Ведь это единственный способ заставить его молчать. Тогда он уж точно будет нашим соучастником. Отдай ему ожерелье, сказал тебе!

- Соучастником?.. Да катитесь вы подальше! - крикнул Оскар. - Не собираюсь я связываться с бандитами и ворами. Просто отдам ожерелье фру Хедберг, ясно вам, ворюги?
Лиф и Лиандер переглянулись. Наступило зловещее молчание.
- Слыхал, что он говорит? - спросил Лиф. - Этим ему пасть не заткнешь.
- Да уж не надейтесь. С вами заодно я не буду ни за что на свете! Пока жив.
- Пока жив, не будешь! - подхватил Лиандер и бросил на Оскара взгляд, который заставил Расмуса задрожать еще сильнее. - Ясное дело, пока жив! Однако есть другой способ заставить тебя замолчать. Понятно?
Он поднял револьвер.
- Не стреляй! - крикнул Лиф. - Ты точно спятил!
- Дурак буду, если не выстрелю! Тут у нас двое лишних свидетелей, и я собираюсь оставить их на могильном кургане.
Он снова поднял револьвер. И тут Расмус дико закричал:
- Не стреляй!
И бросился, не помня себя, к Оскару. Он обхватил руками его ноги и отчаянно кричал:

- Не стреляй! Не стреляй!
И тут раздался выстрел. Он все-таки прогремел. Но пуля вылетела не из револьвера, который был нацелен на Оскара. Она вылетела из другого оружия и со страшной силой выбила из рук Лиандера револьвер, который перелетел через весь курган.
- Оскар, ты убит? - взвизгнул в страхе Расмус.
- Да нет, не убит я! - ответил Оскар.
Он уставился в чащу леса. Это оттуда раздался выстрел. Кто-то прятался за густыми елями.
Лиф и Лиандер, оба побледневшие, тоже смотрели в ту сторону. А увидев, что оттуда выходят полицейские, побледнели еще сильнее. Полицейские вышли из леса с оружием в руках. Они бросились к бандитам, прыгая по камням.
- Я протестую! - заорал Лиф, когда на его руках защелкнулись наручники. - Я протестую!.. Этот бродяга… Это на него надо надеть наручники! Взгляните, пожалуйста, на этот пакет, завернутый в клеенку! Это он его здесь закопал!
- Поберегите свое красноречие! - сказал ленсман.
Он внезапно тоже появился на кургане и пронзительно глядел на Лифа и Лиандера. Оскар в отчаянии схватил его за руку.
- Ленсман! Клянусь, я невинен, как невеста!
Ленсман кивнул.

- Да, Оскар, я целых полчаса стоял за елкой и знаю, что ты невинен, как невеста.

Глава тринадцатая

- И как же все это случилось? - спросил Оскар.
Он сидел на стуле для посетителей в конторе ленсмана, в его личном кабинете. Ленсман пригласил его туда и угостил дорогой сигарой, которую достал из ящика на столе.
- Как это вы, господин ленсман, ухитрились появиться в самый нужный момент? - спросил Оскар, попыхивая сигарой.
За спиной Оскара стоял Расмус. Он вдыхал с удовольствием прекрасный аромат, но съеживался, стараясь быть как можно меньше и незаметнее. Ему хотелось, чтобы ленсман забыл о его присутствии.
Правда, ленсман был к ним добр. Ведь он явился вовремя и спас им жизнь. Остаток ночи они спали у него в желтом доме, а утром его служанка накормила их в кухне завтраком. А сейчас он сидел за столом и записывал все, что Оскар рассказывал ему про Лифа и Лиандера. К тому же он угостил Оскара сигарой. Хоть он и добрый, а все же в его власти отсылать мальчиков в приют, не спросив, хотят они того или нет. Поэтому Расмус старался стать незаметным и не попадаться ему на глаза.
- Я получил твое письмо, Оскар, - объяснил ленсман. - Вчера поздно вечером. Я сидел на постоялом дворе. Как раз, когда подали кофе с пуншем, мне сказали, что кто-то желает поговорить со мной. Я велел сказать, что занят и не могу прийти. Лучше бы я этого не говорил. Потому что вдруг притащилась эта ядовитая старуха Фиа Карл Исак.
- Фиа Карл Исак, - повторил Оскар. - Я никак не думал, что это Фиа Карл Исак…
- Да, да, именно Фиа Карл Исак, маленькая, можно сказать, ядовитая старушка. Я сидел за столом, а она вошла и подала мне письмо. «Не дело сидеть за столом без толку за большую зарплату и не делать ровно ничего!» - сказала она и объяснила, что нашла это письмо. На полу у себя в сенях.
- Ах, эта Крошка Сара, - пробормотал Оскар.
- Она поняла, что речь идет о чем-то важном, ведь она прочитала письмо. И велела мне лишь принять меры.
- Фие надо дать медаль, - сказал Оскар.

- Да, и тебе, Оскар, надо дать медаль, - продолжал ленсман. - Я был глуп и несправедлив, поверив служанке фру Хедберг, что им угрожал револьвером бродяга. Но, как только я получил письмо, понял, что Оскар невиновен. Я не такой дурак, чтобы не признавать своих ошибок.
Довольный Оскар кивнул.
- Да, да. «Теперь я тоже могу видеть», - сказала баба, отрезав себе веко. Хорошо, что под конец все выяснилось.
Он выдувал целые клубы дыма, а Расмус вдыхал его. Сигары пахли чем-то вкусным, господским. Он не сводил глаз с ленсмана и не переставал думать о приюте, хотя слушать ленсмана было так интересно.
Ленсман поблагодарил Оскара за то, что тот предупредил его, рассказал ему все про Анну Стину.
- Прочитав письмо, я помчался к фру. Хедберг и, оказалось, пришел вовремя. Ведь как раз вечером накануне она пришла в себя. И хотя я не думал, что Анна Стина способна на самое худое, но все же надежнее было арестовать ее.
- Как вы считаете, господин ленсман, поправится фру Хедберг? - с беспокойством спросил Оскар.
- Надеюсь, что поправится. Я только что был у нее и отдал ожерелье. Могу сказать, что она обрадовалась.
- Значит, в следующий раз она опять даст мне пятьдесят эре, - сказал Оскар. - А что, Анну Стину арестовали?
- Конечно. Как раз, когда мы привели ее в тюрьму, Оскар убегал оттуда. Мы втроем пошли за ним следом, Бергквист, Андерссон и я.
- Этот Бергквист - баранья башка, - сказал Оскар.

- Может, ты и прав, но он лучше всех в полиции стреляет из револьвера. Может, ты, Оскар, заметил это прошлой ночью?
- Да, ни одна баранья башка не являлась на подмогу как раз вовремя.
Он поднялся со стула.
- Стало быть, я теперь свободный и могу уйти, когда захочу?
- Ясное дело. И вместе с этим толковым парнишкой из Вестерхаги…
Ленсман посмотрел на Расмуса.
Расмус не стал ждать, что ленсман скажет дальше. Несколько секунд, и он оказался у двери, выскочил из дома и помчался во всю прыть. Но, услышав позади крик: «Подожди меня, Расмус!», он оглянулся и увидел бегущего к нему Оскара с подпрыгивающим рюкзаком на спине.
- Не позволяй ему забрать меня! - крикнул, задыхаясь, Расмус, когда Оскар догнал его. - Я хочу остаться с тобой!
- Ой-ой-ой! - озабоченно воскликнул Оскар. - Тогда скоро меня арестуют за похищение ребенка. Дети не должны бродяжничать.
- Ну, хотя бы до тех пор, пока кто-нибудь не захочет взять меня. Я скоро найду кого-нибудь.
В глубине души он сам в это не верил. Говоря эти слова, он чувствовал, что обманывает Оскара. Нет, он не верил, что найдется человек, который возьмет его к себе.

Но на этот раз он ошибся.
Они шли весь долгий день, и Расмус начал уставать.
- А где мы будем ночевать, как ты думаешь?
Оскар бодро топал по пыльной дороге. Он мог сколько угодно идти без устали.
- Да уж закуток, где можно поспать, всегда найдем, - успокоил он Расмуса.
- Где я только не спал с тех пор, как сбежал из приюта. Две ночи я спал на сеновалах, одну ночь в пустом доме на полу, одну у Крошки Сары и одну у ленсмана. Интересно, где сегодня придется ночевать, любопытно, если не знаешь заранее.
- Ой-ой-ой, до чего же любопытно! - засмеялся Оскар.
Расмус мечтательно поглядел на алое вечернее небо.
- Интересно, где мне придется спать все остальные ночи в жизни?
- Ой-ой-ой, как интересно!
Некоторое время они шли молча. Дорога была узкая и ухабистая, там и сям ее преграждала изгородь с воротами.

- Я сегодня открыл шестнадцать ворот, - заявил Расмус. - Нарочно посчитал их. А вон впереди еще одни ворота, правда, они открыты.
- Да, на этой дороге всегда было много ворот, - сказал Оскар.
- Откуда ты знаешь? Ты что, ходил по ней раньше?
- Ходил, много раз.
Они прошли в ворота. На столбе была прибита дощечка с надписью:
Тот, кто закрыл ворота, молодчина,
А ты опять не запер их, скотина!
- Видно, последним здесь шел скотина, - заметил Оскар. - Давай посидим, полюбуемся природой.
И в самом деле, по другую сторону изгороди раскинулся красивый луг с мягкой зеленой травой и пестрыми цветами.
Расмус притворил ворота, по крайней мере он-то уж не хотел быть скотиной. Оскар сидел на траве среди колокольчиков и ромашек, и Расмус улегся рядом с ним. До чего же приятно было дать отдых усталым ногам!
- Был бы я коровой, я бы стал пастись на этом лугу и ни за что не ушел бы отсюда, - сказал Оскар.

Он задумчиво почесал голову.
- Собственно говоря, странно, что мне не сидится на одном месте, а все тянет бродяжничать. Ведь куда ни придешь, везде одно и то же. Трава, цветы, лес, солнце и луна, дома, которые построили для себя люди. Сам не пойму, почему мне не сидится на одном месте.
- Да, хотя все время идти и идти тоже интересно.
- Но ведь зимой на ногах ногти трескаются, - продолжал Оскар. - Уж лучше жить в доме.
Вот послышался топот копыт и стук колес. Расмус побежал во всю прыть к воротам. Кто знает, может, удастся заработать монетку?
Вот показалась повозка, маленький возок с передним и задним сиденьями. На переднем сиденье сидел один человек.
- Это Нильссон из Стенсэтры, - сказал Оскар. - Хороший крестьянин.
Расмус широко распахнул ворота и низко поклонился проезжавшему крестьянину из Стенсэтры.
- А ты вежливый паренек, - сказал крестьянин и придержал лошадь.
Тут он заметил Оскара, сидевшего на траве у дороги.
- Никак это ты, Оскар? Так ты снова в наших краях? Пора, пора!

Оскар кивнул.
- Да, да, вот я и снова здесь. Может, подвезешь нас?
- Садитесь, подвезу!
Оскар и Расмус быстро уселись на заднее сиденье, и повозка покатила.
- Ты заслужил монетку за то, что открыл мне ворота, - сказал крестьянин и протянул Расмусу пятиэровик.
Расмус покраснел от восторга. В последнюю неделю пятиэровые монетки просто градом сыпались на него, чудеса да и только!
Он украдкой посмотрел на крестьянина. Он показался ему добрым. Вовсе не старый, загорелый, а глаза синие-синие.
- А где ты, Оскар, нашел этого паренька? - спросил крестьянин и показал через плечо большим пальцем на Расмуса.
- Подобрал на дороге, - ответил Оскар. - Он хочет побродить со мной малость.
- А отца с матерью у него нет, которые о нем бы позаботились?
- Нет у него, у бедолаги, никого!

Расмус сидел молча и нарочито пристально смотрел на заходящее солнце. Он чувствовал себя неловко, оттого что они вслух говорили о нем.
- Если хочешь знать, могу сказать, что он сбежал из приюта. А теперь ищет людей, которые захотели бы взять его к себе.
Хозяин Стенсэтры кивнул.
- Вот оно что. Я так было и подумал, не тот ли это мальчишка из Вестерхаги, про которого было написано во вчерашней газете?
Он повернулся и посмотрел Расмусу в лицо, но взгляд этот был добрый.
- А почему ты сбежал из приюта? - спросил он.
Расмус продолжал смотреть на закат и не ответил. Но, когда крестьянин повторил вопрос, он тихо сказал:
- Я не хотел там жить.
Быть может, крестьянина удовлетворило это объяснение, потому что больше он не стал расспрашивать мальчика.
Ухабистая дорога и дальше петляла, им на пути повстречались еще несколько ворот, и Расмус с охотой открывал их. Под конец они подкатили к такому крутому пригорку, что Оскар и Расмус не осмелились дольше сидеть в повозке, они спрыгнули и пошли рядом.
- Скоро дойдем до Стенсэтры, - сказал Оскар.

Поднявшись на пригорок, они увидели крестьянскую усадьбу. Красивые красные домики стояли на высоком холме. Освещенные вечерним солнцем, они казались такими приветливыми и гостеприимными.
- Может, спросить, нельзя ли нам здесь заночевать? - шепнул Расмус Оскару.
Но когда они свернули на дорогу, ведущую к усадьбе, крестьянин сам спросил:
- Не хотите ли зайти перекусить?
- Что скажешь, Расмус, а? - насмешливо спросил Оскар.
- Спасибо, хотим! - выпалил мальчик.
Оскар учил его не отказываться от угощения.
Мол, кто знает, когда придется есть в следующий раз.
- Мне думается, будет не только угощение, но и наставление, - сказал Оскар крестьянину.
Ответа не последовало.
Немного погодя они уже сидели за большим откидным столом в кухне Стенсэтры и ели пальм со свининой. Хозяин ел вместе с ними, а хозяйка налила Расмусу молока и дала ему ломоть хлеба, щедро намазанный маслом. При этом она засмеялась и сказала:

- Много бродяг сиживали у меня в кухне, но такой маленький в первый раз.
Расмусу она понравилась. У нее были светлые пышные волосы и доброе серьезное лицо. Одним словом - красивая.
Расмус ел и слушал, как Оскар рассказывал про Лифа и Лиандера, про ожерелье фру Хедберг.
- Об этом напишут в газетах не сегодня-завтра, - с гордостью добавил Оскар. - Тогда прочитаете про меня и про Расмуса, героя из героев.
Фру Нильссон сидела и смотрела на Расмуса. Под конец она не выдержала и отвернулась.
- Бедняжка, - сказала она. - Так тебе плохо жилось в Вестерхаге?
Расмус уставился на тарелку и не ответил.
- Ну а что это за Вестерхага? - продолжала фру Нильссон. - Мы много раз собирались поехать туда и взять ребенка на воспитание, да так и не собрались. Хотели поехать прошедшей зимой, но тут у меня рука разболелась.
- Да, все было как-то недосуг, - согласился хозяин.
Расмус поднял голову и поглядел на фру Нильссон.
- Вы, поди, хотели взять девчонку, - робко сказал он.

Хозяйка улыбнулась.
- Нет, мальчика. Ведь детей у нас нет, а усадьба большая, некому ее унаследовать.
- Да, мы собирались взять парнишку, - подтвердил хозяин.
- Кудрявого?
Фру Нильссон посмотрела на него с удивлением и засмеялась.
- Откуда ты знаешь? Я даже представляла себе мальчика с кудрявыми волосами.
Расмус кивнул.
- Понимаю, - пробормотал он со вздохом и стал усердно жевать кусок свинины.
- Хотя и не кудрявые сойдут, - пошутил крестьянин и слегка дернул Расмуса за волосы.
- Да при чем тут волосы, хотел бы я знать! - воскликнул Оскар. - Будь я на вашем месте, непременно взял бы Расмуса, геройского парнишку. Само собой, если он захочет.
Фру Нильссон улыбнулась Расмусу.

- А ты хочешь?
У Расмуса екнуло в груди. Неужели они в самом деле хотят взять его? Неужто нашлись все же такие люди, кто захотел его взять.
«А ты хочешь?» - спросила эта красивая женщина будто бы мимоходом. Еще бы не хотеть! Они оба красивые и добрые, и Нильссон, и его жена. К тому же они богатые. У них в кухне так красиво: медные кастрюли на полках, пестрые домотканые половики на полу. Дом большой, комнат много. И две работницы. И большая красная пристройка. Уж они точно богатые.
Богатые, добрые, красивые… и хотят взять его!
- Ты можешь побыть у нас несколько дней. Погляди, хорошо ли мы уживемся, - предложил Нильссон. - Такие дела в одночасье не решаются.
- Хотя я-то хочу, - робко сказал Расмус.
- Да уж лучше парнишки вам не найти, - вмешался Оскар.
Фру Нильссон внимательно посмотрела на мальчика.
- Да, мне думается, я смогу полюбить тебя, - сказала она.
Потом она принесла им кофе на веранду, и Расмус с Оскаром остались одни. И столько тут Расмусу пришло в голову, что теперь ему придется расстаться с Оскаром. Сердце у мальчика словно оборвалось.
- Оскар, - спросил он, - как ты думаешь, остаться мне здесь?

- Ясное дело, оставайся. Лучше места тебе ни в жизнь не найти.
Расмус стоял молча. В глубине души он надеялся, что Оскар скажет что-нибудь другое… Что ему будет плохо без него… Что им вдвоем было хорошо… Но этого Оскар не сказал. Ну понятно, он был Оскару лишь в тягость, одному ему легче бродяжничать…
- Без меня ты можешь идти быстрее, - сказал Расмус, и голос у него немного дрожал. - Ты сможешь за один день пройти много-много миль.
- Понятно, смогу, - согласился Оскар. - Да только все мили одинаковы, какая разница, сколько я их пройду!
Расмус вздохнул.
- Надеюсь, ты теперь без меня не повстречаешь других воров.
- Да нет, не на каждом же шагу они попадаются. К тому же я постараюсь держаться от них подальше.
Расмус еще помолчал, а потом сказал:
- Так ты теперь остаешься один, когда я пойду спать.
Оскар взял руки мальчика в свои.
- Останусь один… Нелегко будет старому Оскару в одиночку. Зато я стану радоваться, что ты лежишь в чистой горнице в Стенсэтре и нынче ночью, и будешь спать там все ночи в своей жизни. Что тебе не придется мыкаться, топая по дорогам.

Расмус с силой глотнул.
- А вдруг мы с тобой больше не увидимся, Оскар?
- Как не увидеться, обязательно увидимся, - ответил Оскар, не выпуская рук Расмуса. - В один прекрасный вечер ты сидишь и ужинаешь с отцом и матерью, и вдруг… Стук в дверь, в дом входит Божья кукушка и говорит: «Нельзя ли мне заночевать у вас на сеновале?» А ты сидишь, толстый и веселый, и говоришь: «Ясное дело, Оскар, ночуй у нас». Вот будет здорово-то!
Но Расмусу не показалось, что это здорово. Глаза у него начали подозрительно блестеть. А Оскар продолжал:
- Между прочим, ты увидишь, я стану чаще приходить, чем ты думаешь. Обещаю тебе, что мы будем видеться.
- А ты это точно обещаешь?
- Точно, как аминь в церкви. И, подумай только, как хорошо тебе будет в этой усадьбе. Ведь здесь есть и лошади, и коровы, и телята, и поросята.
- А ты не знаешь, кошка здесь есть?
Фру Нильссон вошла в эту минуту, чтобы унести поднос с чашками. Услышав слова Расмуса, она ответила:
- Нет, кошки у нас нет, я их не терплю. А вот наша собака принесла вчера пять щенков. Завтра утром пойдем поглядим на них.
Когда тебе девять лет, пятеро щенков заставят тебя забыть все печали на свете. Расмус подскочил от восторга. Вот это да! Скорей бы наступило завтра!

- Я вижу, тебя уже клонит ко сну. Скоро я приду и покажу тебе, где ты будешь спать.
И она ушла, прихватив поднос с чашками.
- Пожалуй, пора нам попрощаться. Я пойду на сеновал, а завтра рано утром отправлюсь дальше.
- А ты скоро придешь проведать меня? - со страхом спросил Расмус.
Какой-то голос внутри подсказывал ему, что он никогда больше не увидит Оскара и что это ему не вынести. Но ему сейчас не хотелось об этом думать. Его так сильно клонило ко сну… И потом эти щенки, которых он завтра увидит…
Он взял Оскара за руку…
- Спасибо, что ты взял меня с собой бродяжничать. И спасибо за то, что ты такой добрый.
- И тебе спасибо. По мне, ты славный парнишка с прямыми волосами.
И Оскар ушел. Расмус стоял на веранде и смотрел ему вслед. В глазах у него щипало. Вот Оскар идет через канаву и направляется к сеновалу. Расмус смотрит, как он открывает большую дверь. Потом Оскар исчезает, и Расмус его больше не видит.

Глава четырнадцатая

Наутро он проснулся рано. Он почувствовал, что было еще рано, в щель темной шторы струился свет раннего утреннего солнца. И звуки в доме были тоже утренние, ранние. В кухне кто-то бренчал печной заслонкой, кто-то молол кофе.
Еще не окончательно проснувшись, он оглядел комнату. Это и в самом деле была нарядная маленькая спальня, а на такой мягкой кровати он еще в жизни не спал.
В кухне послышались шаги, это, верно, ходили его новые отец и мать. Он попытался представить себе их и вспомнил добрые лица хозяина Стенсэтры и его жены. Сколько раз он мечтал в Вестерхаге о таких родителях! С ним случилось чудо… Теперь у него есть свой дом, отец и мать.
Почему же он не радуется? Почему ему так грустно? Постепенно Расмус окончательно проснулся, и тут он почувствовал себя таким несчастным, каким еще никогда не был после того, как сбежал из Вестерхаги. Сердце у него как-то странно сжималось, и от этого становилось до того тоскливо, хоть ложись и помирай. Он попытался думать о щенках, которых ему покажут, но и это не помогало, тоска не покидала его.
Оскар! Ну конечно, это по нему он тоскует до боли в сердце. А от этой боли есть только одно лекарство. Он должен увидеть Оскара, поговорить с ним, упросить его снова взять с собой бродить по дорогам.
Но теперь, поди, уже поздно. Оскар, наверное, уже ушел. Расмус тут же представил себе, как Оскар шагает где-то далеко по дороге, один, при свете утреннего солнца. Нет, этого он пережить не сможет, но ведь теперь уже поздно!

Он соскочил с кровати с приглушенным криком и стал одеваться. Он так торопился, что пальцы не слушались его, руки дрожали, когда он застегивал рубашку, и ноги никак не попадали в штанины.
Едва он успел одеться, как открылась дверь и вошла фру Нильссон. И зачем она только пришла, ведь сейчас у него не было времени на длинные объяснения!
- Я только пойду и скажу кое-что Оскару, - пробормотал он и промчался мимо нее.
- Так ведь Оскар, по-моему, уже ушел! - крикнула она ему вслед. - Я видела, как он выходил из сеновала с полчаса назад.
Не видя ничего от слез, Расмус сбежал вниз по лестнице и выскочил во двор. Он уже понял, что Оскар ушел, но хотел убедиться в этом сам. Должен был окончательно понять, что надеяться не на что. Как сумасшедший, он побежал через двор к хлеву, потом через мостик туда, где вчера вечером шел Оскар. Расмус с трудом открыл большую дверь и вошел на сеновал. После яркого солнечного света ему показалось, что в сарае совсем темно. Ничего не видя, он закричал:
- Оскар! Оскар!
Ответа не было, и мальчик начал громко всхлипывать. Глаза его уже привыкли к полумраку, и он таращил глаза на пустой сеновал. В Стенсэтре еще не начали свозить сено на сеновал, и сарай был пуст. Оскара здесь не было.
Расмус захныкал, ему было так больно, что удержаться он не мог. Он разразился жалобным отчаянным плачем, уперся лбом в стену и плакал, даже не пытаясь успокоиться.

И тут, когда ему больше всего хотелось, чтобы его оставили в покое, дверь сарая распахнулась и на пороге показалась фру Нильссон. Расмус не хотел, чтобы она услышала, как он плачет. Он изо всех сил попытался подавить слезы. Но все было напрасно, его тело тряслось от рыданий. От стыда он закрыл лицо руками и прислонился к стене, слезы просачивались между пальцами и текли по рукам.
- Это что еще за печальные звуки, да еще поутру! - услышал он голос за своей спиной. Это был голос не фру Нильссон… а Оскара! Там стоял Оскар.
Расмус, не помня себя, бросился к нему и уцепился за его руку.
- Оскар, я хочу быть с тобой! Ты должен позволить мне остаться с тобой!
- Ну, ну, ну, успокойся, - ответил Оскар. - Давай сядем на солнышке и потолкуем.
И он вывел Расмуса из сарая, они уселись на мостках, прислонясь спиной к двери сарая. Оскар обнял Расмуса за плечи.
- Погляди-ка, Расмус, - сказал он, обводя рукой усадьбу. - Погляди, в какой богатой усадьбе ты будешь жить. Чуть погодя они повезут молоко, и ты поедешь с ними, и, когда вернетесь домой, пойдешь поглядеть на щенят и будешь толковать со своими отцом и матерью.
- Я хочу быть с тобой, Оскар! - всхлипывал Расмус.
- Подумай только! Теперь у тебя есть свои собственные отец с матерью! Ведь ты их так долго искал.
- А я хочу бродяжничать вместе с тобой. Не мог бы ты быть мне отцом?
- Какой из бродяги отец? - рассердился Оскар. - Неужто ты хочешь, чтобы твоим отцом был бродяга?

- Да, такой бродяга, как ты, - пробормотал Расмус.
- Но ведь ты все время говорил мне, что хочешь жить у красивых и богатых людей.
Расмус повернулся и хмуро посмотрел на Оскара.
- По-моему, ты тоже красивый.
Оскар расхохотался.
- Да, я красивый как невеста. И богатый, ничего не скажешь. Ленсман дал мне десять крон, значит, я богатый.
- А бродягам много денег и ни к чему, - буркнул Расмус. - Наплевать, что зимой ногти на ногах трескаются, я все равно хочу бродяжничать с тобой! Оскар, миленький…
Продолжать он не смог, потому что снова заревел.
Оскар помолчал немного, потом похлопал Расмуса по плечу и задумчиво сказал:
- Ну, пусть будет по-твоему. «Что ни делается, всё к лучшему», - сказала старуха, когда старик повесился. Пусть будет по-твоему.
Расмус вздохнул, это был глубокий, счастливый вздох. И чуть погодя его заплаканное лицо осветилось улыбкой. Он дернул Оскара за рукав пиджака.

- Пошли отсюда скорее.
- Сперва ты должен сказать фру Нильссон, что передумал.
- Должен я? А не можешь ты… - испуганно спросил Расмус.
- Нет, парень, это ты должен сделать сам.
Не легко сказать людям, что ты не желаешь, чтобы они стали твоими родителями. А для того, кто застенчив, это еще труднее. Но Расмус готов был выдержать что угодно, лишь бы уйти с Оскаром. Он подошел к бочке с водой, стоявшей возле хлева, и смыл с лица следы слез. Потом, чтобы подбодрить себя самого, помахал Оскару и решительно пошел в кухню.
Хозяин и хозяйка Стенсэтры сидели за столом и завтракали. Расмус остановился на пороге, как делают бродяги. Его прямо-таки бил озноб, ведь сейчас ему придется сказать всю правду. А вдруг они сильно рассердятся?
- Я лучше хочу быть с Оскаром, - пробормотал он.
В кухне воцарилось молчание, потом фру Нильссон сказала:
- Садись поешь сначала. Потом расскажешь, почему ты хочешь лучше быть с Оскаром.
Расмус поежился.
- Потому что я больше привык к нему, - тихо добавил Расмус.

Фру Нильссон потянула его к столу, но он стал упираться. Упираясь ногами в пол, он пятился назад, как упрямый козленок, он боялся, что они помешают ему уйти с Оскаром.
- Надо же тебе сначала поесть, если даже ты пойдешь бродяжничать, - со смехом сказал хозяин Стенсэтры.
- Да, поторапливайся, Оскар ждет тебя, - добавила фру Нильссон.
Похоже было, что они не собираются удерживать его силой. Он перестал упираться и позволил подвести себя к столу и осторожно сел подальше от хозяев на край стула. Он смущенно поглядывал на людей, которые чуть было не стали ему отцом и матерью.
- Стало быть, никто нам не поможет ухаживать за щенятами, - сказала фру Нильссон.
Расмус опустил глаза.
- Я хочу лучше уйти с Оскаром, - промямлил он.
Фру Нильссон похлопала его по щеке.
- Не горюй о нас, - сказала она. - Просто теперь нам придется поехать в Вестерхагу, поглядеть, не найдем ли мы там другого малыша, кто любит собак.
Расмус вдруг так оживился, что забыл про свою застенчивость.
- Я знаю, кого вам взять! - закричал он. - Возьмите Гуннара! Волосы у него прямые, но в остальном он очень хороший, лучше всех. Я знаю там всех детей, Гуннар из них самый хороший.

- И он не хочет бродяжничать? - насмешливо спросил хозяин Стенсэтры.
- Нет, он больше всего хочет работать в какой-нибудь усадьбе, он очень любит животных. Гуннар не ругается, как Петер-Верзила и Эмиль, как почти все остальные. Он лучше их всех.
- Тогда придется поехать и поглядеть на этого Гуннара, раз он такой хороший, - сказала фру Нильссон и положила Расмусу целую тарелку каши.
Чуть позднее, собираясь уходить, он на прощание по очереди протянул им руку и поглядел на фру Нильссон большими серьезными глазами.
- Не берите кудрявую девчонку, - попросил он. - Гуннар лучше всех.
Ночью накануне шел дождь. Они шагали по дороге солнечным летним утром после дождя. Длинноногий Оскар перешагивал через лужи, а Расмус то и дело ступал в них, только брызги летели.
- У меня ноги какие-то счастливые, - сказал он, глядя на жидкую глину, которая выдавливалась у него между пальцами. - По правде сказать, у меня все тело какое-то счастливое.
Оскар засмеялся.
- Ясное дело, будешь счастлив, избавившись от большой усадьбы, лошадей, коров и прочей животины!
Расмус радостно зашлепал по следующей луже.
- Знаешь, что я подумал, Оскар?

- Почем мне знать. Верно, что-нибудь шибко умное и дельное.
- Я подумал, что, когда бродяжничаешь, тогда все вокруг, на что ни поглядишь, твое.
- Ну тогда ты, стало быть, не прогадал. Конечно, если вот все это - твое, - сказал Оскар, показав рукой на чисто вымытый дождем лес и луга, озаренные утренним солнцем.
Он остановился и поглядел вокруг.
- Боже милостливый, до чего же красив белый свет в эту пору! Немудрено, что человека тянет отправиться в дорогу.
Расмус радостно подпрыгивал рядом с ним.
- И все вокруг наше. Березы наши, и озеро наше, и все колокольчики, и дорога, и все лужи!
- Нет уж, лужи-то твои, - ответил Оскар, - с меня хватит одной, если ты ее мне подаришь. Я и ее могу отдать, когда захочешь.
- А вот дома не наши, - рассуждал Расмус. - Потому что в них живут другие люди.
- Нам-то какое до них дело. Дома тоже наши, по крайней мере один дом.
Лицо Расмуса вдруг стало серьезным, он мечтательно смотрел на маленькие серые домишки торпарей, мимо которых они шли.

- Да, хорошо, кабы у нас с тобой был один дом! - согласился Расмус, вздыхая. - Дом, где можно было бы жить зимой, чтобы не трескались ногти на ногах.
- Охо-хо-хо-хо! - сказал Оскар.
Но солнце светило ярко, до зимы было далеко, и печалиться о доме пока что не стоило.
Они пошли дальше. Расмус смотрел на свои зеленые рощи и луга, блестевшие под солнцем лужи и не думал о домах.
Они миновали деревню, по обе стороны дороги не было видно ни одного торпарского дома, только лес. Между высокими прямыми стволами сосен просачивался солнечный свет, освещая зеленый мох и маленькие розовые колокольчики линией, которые звонили, возвещая, что наступил прекрасный летний день.
- Мы идем по лесу хозяина Стенсэтры, - сказал Оскар. - Все эти деревья и в самом деле могли стать твоими.
- А я все равно хочу лучше быть с тобой, - ответил Расмус, глядя с любовью на Оскара.
Оскар посмотрел на этого босоногого, искусанного комарами, худенького, нестриженого парнишку в заплатанных штанах и грязной полосатой сине-белой рубашке. Ничего не скажешь, бродяга с головы до ног.
- Тогда и я скажу тебе кое-что: я тоже хочу быть с тобой.
Расмус покраснел и ничего не ответил. Ведь Оскар в первый раз сказал, что хочет быть с ним. И он почувствовал себя еще счастливее. Он топал по лужам, и ему казалось, что он может идти без устали сколько угодно.

Но скоро лес кончился, и дорога, петляя, начала спускаться к озеру. На берегу озера Расмус увидел торп с серым домишком, как и во всех торпах, яблоньками и покосившимся забором.
Оскар остановился у калитки.
- Ясное дело, дома тоже наши! Например, вот этот дом пусть будет нашим.
Он отворил калитку.
Расмус засмеялся.
- Ну и горазд ты шутить, Оскар. Что, мы будем здесь петь?
- Нет уж, здесь нам нужно петь как можно меньше.
Он без лишних слов направился к дому. Расмус пошел за ним.
Тут он увидел женщину, которая развешивала белье. Она стояла к ним спиной и вешала полотенца на веревку, натянутую между двумя яблонями.
- Мартина! - позвал Оскар, и женщина вернулась к нему.
У нее было грубоватое широкое лицо. Увидев Оскара, она нахмурилась.

- Вот оно что, - сказала она. - Явился!
Расмус остановился поодаль. Видно, Оскар знал эту женщину. Она была не слишком-то любезна с ним. Вид у нее был даже очень сердитый.
- А кого это ты привел? - спросила она, указывая на Расмуса.
Оскар бросил на Расмуса подбадривающий взгляд.
- Да вот, шел по дороге и нашел мальчика. Такого маленького, что едва заметишь. Зовут его Расмус.
Женщина продолжала сердито смотреть них, и Расмусу захотелось, чтобы они поскорее ушли отсюда.
- Ну и как тебе жилось, покуда меня не было? - почти с тревогой спросил Оскар.
- А как ты думаешь? Работала с утра до ночи, не разгибая спины, да еле сводила концы с концами. Да какая тебе забота! Знай шатаешься по дорогам!
- Ты сильно сердита на меня, Мартина?
- Ясное дело, сердита. До того зла, что готова стукнуть тебя - хорошенько…
Она замолчала и вдруг, к удивлению Расмуса, засмеялась, обняла Оскара и сказала:

- Да, сердита. Но до чего же я рада, что ты воротился домой!
Расмус стоял растерянный, ничего не понимая. Значит, Оскар живет здесь? Значит, в самом деле есть такое место, где он живет? Об этом Расмус даже не мечтал. Для него Оскар был путником, шагавшим по дорогам изо дня в день, летом и зимой, и не жил нигде. Но если он все-таки живет здесь, кто же тогда эта Мартина? Неужто он женат на ней? Расмус стоял у яблони и пытался сообразить, как обстоят дела. Переполнявшая его радость улетучилась. Он чувствовал себя покинутым.
Оскар и Мартина смотрели друг на друга и весело смеялись. Расмуса они не замечали, будто его и вовсе не было.
Но внезапно Мартина отпустила Оскара и подошла к нему. Она стояла перед ним, подбоченясь, рослая, здоровенная, почти как Оскар. Теперь глаза ее стали добрыми, веселыми и лукавыми. Глядя на него, она засмеялась, но смех этот был добрый, будто что-то ее рассмешило.
- Вот как, Оскар, стало быть, ты шел по дороге и нашел мальчика! - сказала она и оглядела Расмуса с головы до ног.
- Да, чудного маленького парнишку, который хочет, чтобы бродяга стал его отцом. Как тебе это нравится? Он не захотел стать сыном Нильссона из Стенсэтры, а выбрал меня в отцы. Каково, а?
- Ну, если он выбрал такого отца, как ты, ума у него немного.
- Твоя правда. Но если матерью ему будешь ты, он не пропадет.
- Правда, такого я никак не ждала. Однако от тебя ведь никогда не знаешь, чего ожидать, какую штуку ты еще выкинешь. А что, у парнишки вовсе нет родителей?
- Нет у него никаких родителей, кроме нас с тобой.
Мартина взяла Расмуса за подбородок, подняла его голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Она долго и испытующе смотрела на него, а потом спросила:

- А ты хочешь этого? Хочешь жить у нас?
И тут Расмус понял, что он хочет именно этого. Что он хочет жить с Оскаром и Мартиной в этом маленьком сером доме на берегу озера. Оскар и Мартина не были ни красивыми, ни богатыми. У Мартины не было голубой шляпки с перьями, но Расмус все равно хотел жить в этом доме.
- А ты, Мартина, захочешь взять мальчика с прямыми волосами? - робко спросил он.
Тут Мартина обняла его. Никто не обнимал его с тех пор, как у него стреляло в ухе и он сидел на коленях у фрёкен Хёк. Руки у Мартины были твердыми и сильными, и все же они казались ему мягкими, намного мягче, чем у фрёкен Хёк.
- Хочу ли я взять мальчика с прямыми волосами? - засмеялась Мартина. - Конечно, хочу. Сам понимаешь, зачем мне курчавый мальчишка, когда у меня у самой волосы прямые, как гвозди. Хватит нам и одного курчавого в семье, - сказала она и посмотрела на Оскара.
Оскар сидел на крыльце и гладил маленького черного котенка, который ласкался к нему.
- Нам нужен парнишка только с прямыми волосами или никакой, - заявил Оскар. - Это мы с Мартиной всегда говорили.
Глаза Расмуса засияли, и лицо осветила улыбка.
- Послушай-ка, Расмус! - позвал его Оскар. - Ты видел эту киску?
Расмус подбежал к нему, уселся рядом на крыльце, стал гладить котенка, потом взял его на руки и прижал к себе.
- Точно такой котенок мне снился.

- Тогда теперь он будет твой, - сказал Оскар. - Знаешь, Мартина, мы Расмусом сочинили песню про кота, который ест картошку с селедкой.
- Картошку с селедкой? У меня как раз на плите картошка с селедкой. Будете есть?
Оскар кивнул.
- Спасибо, будем, - ответил он и пропел: - «Хочешь верь, хочешь нет, но мой кот на обед уплетает селедку с картошкой».
Он шутя ухватил Расмуса крепкой рукой за воротник.
- Пошли обедать!
Быть может, Расмус и родился в таком же вот сереньком торпарском домишке, и первое, что он увидел, появившись на свет, была такая же убогая кухня с начисто выскобленным полом, с выдвижным деревянным диванчиком и распахнутым столом, с геранью на окне. Может быть, именно потому Расмус, переступив высокий обшарпанный порог, почувствовал себя дома.
Он сидел с Оскаром и Мартиной за кухонным столом и ел картошку с селедкой. Ему было так хорошо и уютно, он пришел к себе домой. Мартина весело смеялась и громко болтала, не верилось, что это была та же самая Мартина, которая так сердито встретила их. При ней невозможно было сидеть, молча потупившись, она волей-неволей заставляла тебя говорить. Но она вела себя вовсе не так, как взрослые, которые говорят с тобой, лишь желая показать свое расположение или снисходительность. Она говорила с Расмусом, потому что ей это нравилось.
- Ну и прохвосты! - воскликнула она, когда Оскар рассказал ей про Лифа и Лиандера. - Уж я бы потолковала с этими бандитами!
- Они и без тебя получат по заслугам, - ответил Оскар. - А вот с кем тебе надо потолковать, я знаю! Тебе нужно уладить дело с властями, чтобы нам позволили оставить Расмуса. От меня в этом деле толку будет мало, я с ними говорить не умею. Пойду, а они спросят: «Что ты, Оскар, делал в четверг?»
- Да, мне это тоже интересно. Не знаю, что ты делал в четверг, а я в тот день, не разгибая спины, стирала белье в прачечной у пастора до одиннадцати вечера.

Нарезая хлеб и подкладывая им селедку, она рассказывала, как нелегко быть женой такого лентяя, как Оскар.
- Можешь ты понять, Расмус, каково мне. Просыпаюсь утром, а в кухне на столе записка: «Ушел побродить опять». Всего-навсего записка, мол, ушел «побродить». Что ты на это скажешь?
А Оскар и не думал расстраиваться, продолжая уплетать картошку, он весело сказал:
- Давай, давай, Мартина, ругай меня хорошенько!
- Не знаю, как тебя еще отругать. Я ведь уже назвала тебя лентяем.
Тут на помощь Оскару пришел Расмус:
- Оскар не настоящий лентяй. Он говорил мне, что не может работать круглый год изо дня в день. Зато когда работает, то ломит вовсю.
Мартина кивнула.
- Что правда, то правда. Знаешь, Оскар, что Нильссон из Стенсэтры сказал мне на днях? Он сказала: «Оскар мой лучший торпарь, когда берется за работу».
- А сейчас возьмусь. И буду молить Бога, чтобы меня больше не тянуло бродяжничать, а тянуло бы крестьянствовать.
Потом он бросил на Расмуса лукавый взгляд и добавил:

- Хотя будущей весной мы с Расмусом отправимся немного поразмяться.
Расмус смотрел на него глазами, полными обожания. До чего же хорошо, когда у тебя отец - бродяга, Божья кукушка!
- Сперва будем думать, что нам делать завтра, - сказала Мартина. - Завтра тебе надо будет починить изгородь и окучивать картошку. А послезавтра ты отправишься в Стенсэтру и будешь возить сено.
Оскар кивнул.
- Знаю, Нильссон мне об этом уже говорил. Но завтра утром мы с Расмусом встанем пораньше и пойдем ловить окуней. У нас есть старая лодка на берегу, ясно тебе? Возьмем ее, поплывем на окуневую отмель и будем рыбачить. Любишь, поди, удить рыбу?
Расмус просиял.
- Я никогда не удил.
- Тогда самое время начать.
Счастливчик тот, у кого отец бродяга. А мать - Мартина. Счастливчик тот, у кого есть отец и мать. Что он говорил Гуннару! Надо самому отправиться искать людей, которые захотят взять тебя. И тут его как громом поразила мысль: Гуннар! Подумав о нем, Расмус чуть не подавился селедкой.
О Господи, если бы Гуннар и в самом деле жил в Стенсэтре, они могли бы видеться! Ведь туда по лесу не больше полумили. Он мог бы ходить в Стенсэтру с Оскаром в те дни, когда тот работает в этой усадьбе. Он смог бы тогда поглядеть на щенков Гуннара, а Гуннар мог бы даже приходить сюда поиграть с его котенком. А иногда она могли бы даже вместе ходить на рыбалку.
- Ясное дело, - ответил Оскар, когда Расмус спросил его об этом, - Гуннар сможет приходить к нам и ловить окуней.

- И играть с моим котенком.
- Ясное дело, пусть играет с твоим котенком.
Расмус не мог сидеть спокойно. Как тут усидишь, когда у тебя прямо-таки все тело какое-то счастливое.
- Подумать только, - сказал он. - А в Вестерхаге нет вовсе никаких животных, разве что вши в голове.
Мартина засмеялась.
- Ну уж нет, вшей нам здесь не надо. К слову сказать, вы грязные, как поросята. Идите-ка, отмойтесь в озере.
Оскар вздохнул:
- «Начинается!» - сказал поводырь медведя.
Расмус выбежал из кухни. Как здорово, что здесь есть еще и озеро!.. Это в самом деле волшебный день. Таких чудес у него в жизни еще никогда не было!
Он остановился на крыльце и стал ждать Оскара. Его котенок нежился на солнышке. Да, вот это уж точно волшебный день. У него есть озеро, котенок, отец и мать. У него есть дом. Вот этот маленький серый домик и есть его родной дом. Бревна старые, истертые до блеска, шелковистые. Какой красивый, какой хороший этот дом! Маленькой, худой, грязной рукой Расмус гладил бревна родного дома.

Небо было почти черным, а снег при свете луны — ярко-голубым.
Под ледяным покровом неподвижно спало море, а глубоко в земле среди древесных корней всем мелким зверюшкам и насекомым снилась весна. Но до весны было еще очень далеко — новый год только-только вступил в свои права.
На том самом месте, где долина мягко и естественно начинала подниматься в гору, стоял, утонув в снегу, дом. Он напоминал причудливый снежный сугроб и выглядел очень одиноким. Совсем рядом, среди обледенелых берегов, извивалась черная как уголь река: быстрое течение не позволяло ей замерзнуть зимой. На мосту же не видно было никаких следов, да и вокруг дома лежали никем не тронутые снежные сугробы.

В доме было тепло. В подвальной печи медленно горел торф. Пробивавшийся в окошко лунный свет освещал белые чехлы, которыми на зиму закрыли мебель, и окутанную тюлем хрустальную люстру. А в гостиной, возле самой большой, какая только была в доме, изразцовой печи, все семейство муми-троллей спало долгим зимним сном.
Они всегда погружались в спячку с ноября до апреля, потому что так уж повелось со времен их предков, а муми-тролли придерживаются семейных традиций. У всех у них, так же как и у предков, животы были набиты еловой хвоей; рядом же с кроватями в ожидании ранней весны муми-тролли сложили все, что может понадобиться, когда они проснутся: лопаты, солнечные очки, кинопленки, анемометры и тому подобные вещи первой необходимости.
Тишина и покой были полны ожидания.
Порой кто-то вздыхал во сне и, свернувшись клубочком, еще глубже зарывался в свою перину.

Луч луны, блуждая по гостиной от кресла-качалки к столу, переполз через медные шары, украшавшие спинку кровати, и ударил Муми-троллю прямо в лицо.
А потом случилось нечто неслыханное, не случавшееся никогда с тех самых пор, как первый муми-тролль погрузился в зимнюю спячку. Маленький Муми-тролль проснулся и заснуть уже больше не мог.
Он взглянул на лунный свет, на ледяные узоры, покрывавшие оконное стекло. Муми-тролль услышал, как внизу, в подвале, что-то бормочет печь, — с малыша все больше и больше слетал сон, и он все сильнее и сильнее удивлялся тому, что происходит. В конце концов он встал и едва слышными шагами подкрался к маминой кровати. Он осторожно потянул ее за ухо, но она не проснулась, а свернулась клубочком.

«Если уж мама не просыпается, других и подавно не разбудишь», — подумал Муми-тролль. Неслышно побрел он по такому теперь чужому и таинственному дому. Все часы давным-давно остановились, и повсюду лежал тонкий слой пыли. На столе в гостиной стояла с осени суповая миска, а в ней — остатки еловых иголок. Наверху, под потолком, в своем тюлевом одеянии тихонько позвякивала хрустальная люстра.
Внезапно Муми-тролль остановился в теплом сумрачном углу, куда не проникал лунный свет, и ему стало страшно. Он вдруг почувствовал себя ужасно одиноким и покинутым.
Весь мир исчез!
— Мама! Проснись! — закричал Муми-тролль и потянул ее за одеяло.
Но мама не просыпалась. Сны, в которых ей снилось лето, стали чуть беспокойнее и грустнее, но проснуться она так и не смогла. Муми-тролль свернулся калачиком на коврике рядом с ее кроватью. На дворе по-прежнему стояла долгая зимняя ночь.

Когда рассвело, тяжелый снежный сугроб на крыше вдруг зашевелился. Он все сползал и сползал вниз, а потом решительно съехал с края крыши и мягко шлепнулся на землю.
Теперь все окна были погребены под снегом и лишь слабая полоска света просачивалась в дом сквозь покрытые ледяными узорами стекла. Гостиная больше чем когда-либо казалась какой-то неправдоподобной, словно она притаилась глубоко внизу, под землей.

Муми-тролль долго прислушивался, навострив уши, потом зажег ночник и бесшумно подкрался к комоду, чтобы прочитать весеннее письмо Снусмумрика. Оно лежало на своем обычном месте, под трамвайчиком из пенки, той самой, из которой делают трубки. Письмо это как две капли воды было похоже на все остальные весенние письма Снусмумрика. Он оставлял их Муми-троллю каждый год, отправляясь в октябре на юг.
Наверху большими круглыми буквами было написано: «Привет!» Само же письмо было кратким:
«Спи спокойно и не горюй. В первый же теплый весенний день я вернусь к тебе. Жди меня, будем вместе строить запруду.
Снусмумрик».

Муми-тролль много раз перечитал письмо, пока не ощутил, что проголодался.
Он пошел на кухню. Кухня тоже находилась глубоко, на много миль под землей, и там было необыкновенно чисто, прибрано и пусто. В кладовке было тоже хоть шаром покати. Муми-тролль нашел лишь бутылку брусничного сока, который уже начал бродить, и полпакета запыленных хрустящих хлебцев.
Муми-тролль уселся под столом и, перечитывая письмо Снусмумрика, принялся за еду. Потом он лег на спину и посмотрел на квадратные деревянные чурбачки под столешницей. Стояла глубокая тишина.

— «Привет!» — прошептал вдруг Муми-тролль первую строчку из письма Снусмумрика и стал дальше читать наизусть: — «Спи спокойно и не горюй. В первый же теплый весенний день…» — тут он чуть повысил голос и вдруг запел во все горло: — Я вернусь к тебе! Я вернусь к тебе! И наступит весна, и будет тепло, и я вернусь к тебе, и к тебе вернусь я… к тебе… и навсегда-навсегда-навсегда!..
Тут Муми-тролль внезапно смолк, пронзенный взглядом крошечных глазок, уставившихся на него из-под кухонного столика.
Он тоже уставился на эти глазки. В кухне по-прежнему стояла тишина. Потом глазки исчезли.
— Погоди! — испуганно воскликнул Муми-тролль. Он подполз к столику и тихонько поманил того, кто только что смотрел на него: — Выходи, выходи. Не бойся! Я добрый. Вернись…
Но тот, кто жил под кухонным столиком, не возвращался. Муми-тролль разложил на полу несколько ломтиков хрустящего хлебца и налил немного брусничного сока в блюдечко.

Когда он потом снова вернулся в гостиную, хрусталики на потолке грустно позвякивали.
— Ну, я пошел! — сурово сказал Муми-тролль хрустальной люстре. — Вы все мне надоели, и я иду на юг, чтобы встретиться со Снусмумриком.
Муми-тролль попытался открыть входную дверь, но она крепко-накрепко примерзла к косяку.
Повизгивая, Муми-тролль стал бегать от окна к окну, но и там все тоже крепко-накрепко примерзло. Тогда Муми-тролль бросился на чердак, распахнул слуховое окошко и вылез на крышу.

Волна холодного воздуха обдала Муми-тролля, да так, что дух захватило. Поскользнувшись, он скатился с крыши и, беспомощно барахтаясь, въехал в новый, опасный для него мир и впервые в жизни глубоко окунулся в снежный сугроб. Что-то неприятно кольнуло его бархатную шкурку, а нос его тут же почуял какой-то новый запах. Запах был более резкий, нежели все знакомые ему прежние запахи, и чуть-чуть отпугивающий. Но именно он заставил его окончательно проснуться и пробудил интерес к окружающему.
Сероватый полумрак густой пеленой затянул долину. Но сама долина была не зеленой, как прежде, а белой. Все застыло там, стало неподвижным и сонным.
Белый покров сгладил все углы и неровности.
— Это снег, — прошептал Муми-тролль. — Мама слыхала рассказы про него, и он так и называется — снег.

Между тем, хотя сам Муми-тролль даже не подозревал об этом, его бархатная шкурка решила превратиться в шубку, которая может понадобиться зимой. Правда, на то, чтобы отрастить шерстку, уйдет немало времени, но решение было принято. (И на том спасибо.)

С трудом пробираясь сквозь снежные сугробы, Муми-тролль подошел к реке. Той самой прозрачной речушке, что так весело бежала летом по саду семьи муми-троллей. Но теперь она казалась совсем иной — черной и равнодушной. Река тоже принадлежала к тому новому миру, где Муми-тролль чувствовал себя чужим.
На всякий случай он взглянул на мост, перекинутый через реку, и на почтовый ящик. И мост и почтовый ящик ничуть не изменились. Муми-тролль слегка приподнял крышку ящика, но там никаких писем не было, он обнаружил лишь увядшие листья, на которых ничего не было написано.
Муми-тролль уже привык к запаху зимы, и этот запах не казался ему каким-то особенным.

Муми-тролль взглянул на куст жасмина — сплошное сплетение голых веток — и с ужасом подумал: «Жасмин умер. Весь мир умер, пока я спал. Этот мир принадлежит кому-то другому, кого я не знаю. Быть может, Морре. Он не создан для того, чтобы в нем жили муми-тролли».
Мгновение Муми-тролль колебался. Но потом подумал, что бодрствовать одному среди тех, кто спит, еще хуже, и, осторожно ступая, проложил первые следы на заснеженном мосту и дальше вверх по склону. Следы были очень маленькие, но твердые и вели, плутая между деревьями, прямо на юг.

Глава 2. Заколдованная купальня

По берегу моря, чуть подальше к западу, бестолково скакал туда-сюда по снегу маленький бельчонок. Он был ужасно неразумный и в мыслях своих любил называть себя «бельчонком с хорошеньким хвостиком».
А вообще-то он никогда подолгу ни о чем не задумывался. Чаще всего он обходился тем, что чувствовал или ощущал. Вот и сейчас он как раз почувствовал, что матрасик в его дупле стал совсем жесткий, и выскочил из дупла поискать новый.
Время от времени, боясь забыть, что он ищет, бельчонок бормотал про себя слово: «Матрасик…»
Бельчонок был такой забывчивый!

Он прыгал между деревьями, выскакивал на лед, задумываясь, тыкался мордочкой в снег, глядел в небо, потряхивая головкой, и снова прыгал дальше.
В конце концов бельчонок очутился возле пещеры и быстренько шмыгнул туда. Забравшись так далеко, он совершенно забыл про матрасик. Вместо того чтобы раздобыть себе свежую подстилку, он уселся на свой хвостик и начал думать о том, что его, кроме того, вполне могли бы величать «бельчонком с хорошенькими усиками».

Глубоко в сугробе, прикрывавшем вход в пещеру, кто-то постелил солому. На соломе стояла большая картонная коробка с отверстием для воздуха в крышке.
«Вот чудно! – удивился бельчонок. – Прежде этой картонки здесь не было. Должно быть, тут какая-то ошибка. А может, это совсем не та пещера? А я, может, тоже не тот самый бельчонок, хотя мне не хотелось бы этому верить».

Он расковырял уголок крышки и просунул голову в картонную коробку.
Внутри, в тепле, лежало что-то очень мягкое и приятное. И бельчонок вспомнил вдруг про свой матрасик. Его мелкие острые зубки прокусили дырку в этом мягком и вытащили из картонки клок шерсти.
Он вытаскивал один клок шерсти за другим, у него накопилась уже целая охапка шерсти, а он по-прежнему прилежно работал всеми четырьмя лапками. Бельчонок был очень доволен – у него будет новый матрасик!

И вдруг он почувствовал, что кто-то пытается укусить его лапку. Бельчонок мгновенно отдернул ее и, с минуту поколебавшись, решил не пугаться, а лучше разведать, что там такое.
Мало-помалу из отверстия в крышке показались взъерошенные волосы и злое личико малышки Мю.
– Ты в своем уме?! – воскликнула она.
– Не знаю, – ответил бельчонок.
– Ты разбудил меня, – строго продолжала малышка Мю, – и съел мой спальный мешок. Как это получилось?
Но бельчонок так разволновался, что опять забыл, зачем он это делал.

Малышка Мю фыркнула и совсем вылезла из картонки. Прикрыв крышкой спящую в картонке сестру Мюмлу, она потрогала снег рукой.
– Так вот ты какой! – воскликнула она. – Чего только не придумают!
Она тут же слепила снежок и метко бросила его в бельчонка, после чего вышла из пещеры, чтобы стать полновластной хозяйкой зимы.

Первое, что она сделала, это поскользнулась на обледенелой горке и довольно сильно ударилась.
– Вот как! Вот как оно бывает, – рассердилась она.
Но тут вдруг подумала о том, до чего смешно она, Мю, выглядит с задранными кверху ногами, и долго хохотала. Потом взглянула на горку, немного поразмышляла и, воскликнув «ага!», съехала на хвостике с горки вниз, подскакивая и хохоча и уносясь далеко-далеко по блестящему скользкому льду.
Она скатилась с горки целых шесть раз и только тогда заметила, что у нее замерз животик.
Тогда малышка Мю снова пошла в пещеру и вытащила из картонной коробки свою спящую сестру. Мю наверняка никогда прежде не видела санки, но чутье подсказало ей, что они вполне могут получиться из картонной коробки.

Что же касается бельчонка, то он сидел в лесной чаще и рассеянно поглядывал то на одно дерево, то на другое.
Он не мог, даже если бы пришлось пожертвовать своим хвостиком, вспомнить, в дупле какого дерева он жил и вообще ради чего он прискакал в лес и что там искал.

Муми-тролль еще совсем недалеко ушел от дома, как под деревьями уже начала сгущаться мгла.
С каждым шагом лапы его все глубже увязали в снежных сугробах, а снег уже не казался ему таким занятным, как раньше.
В лесу царила мертвая тишина. Там не видно было ни души. Время от времени с ветвей срывались снежные шапки. Качнувшись на миг, ветви вновь замирали, и в лесу опять становилось безжизненно и тихо.

«Весь мир погрузился в зимнюю спячку, – подумал Муми-тролль. – Один я тут брожу и никак не могу заснуть. Я один буду брести и брести без конца все дни и все недели напролет, пока сам не превращусь в сугроб, о котором никто даже знать не знает».

Но вот лес кончился, и внизу, под ногами Муми-тролля, открылась новая долина. По другую сторону он увидел Пустынные горы. Словно волны устремились гребни гор – один за другим – к югу, и никогда еще не казались эти горы такими пустынными.
Только теперь Муми-тролль начал мерзнуть по-настоящему. Вечерняя мгла наползала из ущелья и медленно взбиралась на оцепеневшие от холода гребни гор. Там, наверху, словно острые белые зубы на черной скале, лежал снег. И повсюду, насколько хватал глаз, лишь белое да черное, пустота да одиночество.

«Там, за горами, Снусмумрик, – сказал самому себе Муми-тролль. – Где-то на юге он ест апельсины. Если бы я был уверен, что он знает, как я ради него собираюсь перевалить через горы, я бы решился на такой шаг. А иначе ничего у меня не выйдет».
И, повернувшись, Муми-тролль начал медленно по своим собственным следам двигаться назад.

«Я заведу все часы в доме, – подумал он. – Тогда, быть может, весна придет поскорее. А потом может ведь случиться так, что если я нечаянно разобью какую-нибудь крупную вещь, кто-то проснется».
Но он знал, что никто из семейства не проснется.

Внезапно что-то случилось. Какой-то маленький след пересекал следы Муми-тролля. Некоторое время Муми-тролль тихонько разглядывал чужой след. Кто-то живой осторожно крался по лесу, быть может, всего каких-нибудь полчаса тому назад. И уйти далеко чужак не мог. Он шел по направлению к долине и был, должно быть, меньше самого Муми-тролля. Лапки чужака слегка погружались в снег.
Муми-тролля кинуло в жар.
– Подожди! – закричал он, чувствуя, что весь горит: от кончика хвоста до ушей. – Не уходи от меня!

Хныча и спотыкаясь, побрел Муми-тролль по снежному полю, и внезапно на него нахлынул жуткий страх перед мраком и одиночеством. Страх этот, должно быть, таился где-то с тех самых пор, как Муми-тролль проснулся в спящем доме, но только теперь он дал ему волю.
Муми-тролль больше не кричал, боясь ничего не услышать в ответ. Не отрывая мордочку от следа, который едва виднелся в темноте, и непрестанно всхлипывая, Муми-тролль полз и полз по снегу.

И вдруг он увидел огонек. Совсем маленький, он озарял все вокруг мягким, красноватым светом.
Муми-тролль сразу успокоился и, забыв про следы, медленно пошел на свет. Он шел, пока не добрел до самого огонька и не увидел, что это горит самая обыкновенная стеариновая свеча. Она была глубоко и надежно воткнута в снег, а рядом с ней возвышалась остроконечная крыша домика, сложенная из круглых снежков, прозрачных и красновато-желтоватых, как абажур ночника в доме муми-троллей.
Неподалеку от этой необычной лампы кто-то лежал, глубоко зарывшись в снег, и, глядя в суровое зимнее небо, тихонечко насвистывал.

– Что это за песенка? – спросил Муми-тролль.
– Это песенка обо мне, – ответили из ямки. – Песенка про Туу-тикки, которая сложила из снежков снежный фонарь, но в припеве говорится совсем о другом.
– Понятно, – сказал Муми-тролль и сел прямо в снег.
– Ничего тебе не понятно, – дружелюбно произнесла Туу-тикки и высунулась из ямки, так что стала видна ее куртка в красно-белую полоску. – Потому что в припеве говорится как раз о том, чего нельзя понять. А я думаю сейчас о северном сиянии. Неизвестно, есть оно на самом деле или это одна видимость. Все очень неопределенно, и это-то меня и успокаивает.

Туу-тикки снова нырнула в свою ямку и продолжала глядеть в небо, успевшее за это время стать совсем черным.
Муми-тролль поднял мордочку кверху и увидел северное сияние, которого никогда прежде до него не видел ни один муми-тролль. Оно было бело-голубым и чуть-чуть зеленоватым и, казалось, обрамляло небо длинными, колыхавшимися на ветру занавесками.
– Я думаю, северное сияние есть на самом деле, – сказал Муми-тролль.

Туу-тикки не ответила. Она подползла к снежному фонарю и вытащила оттуда свою свечку.
– Возьмем ее домой, – сказала она. – А не то явится Морра и сядет на нее.

Муми-тролль серьезно кивнул в ответ. Он видел Морру всего один-единственный раз в жизни. Это было давным-давно, августовской ночью. Холодная как лед, вся серая, Морра сидела в тени кустов сирени и смотрела на них. И как смотрела! А когда она скрылась, то оказалось, что на том месте, где она сидела, замерзла земля.
На какой-то миг Муми-тролль призадумался: может, и зима наступила оттого, что десять тысяч морр уселись на землю. Но он решил поговорить об этом с Туу-тикки, когда познакомится с ней поближе.

Пока они спускались по склону горы, в долине стало светлее, и Муми-тролль понял, что взошла луна.
Туу-тикки повернула на запад и пошла напрямик через фруктовый сад.
– Здесь раньше росли яблоки, – заметил общительный Муми-тролль, глядя на голые деревья.
– А теперь здесь растет снег, – равнодушно ответила Туу-тикки и пошла дальше.

Они спустились к морю – сплошной черной пелене мрака – и осторожно вышли на узкие мостки, ведущие к купальне.
– Отсюда я обычно нырял в воду, – тихонько прошептал Муми-тролль и посмотрел на прошлогодние желтые сломанные камышины, торчавшие из-под льда. – Вода была очень теплая, и я всегда делал по девять заплывов под водой.

Туу-тикки открыла дверь купальни. Войдя туда, она поставила свечу на круглый столик, который папа Муми-тролля давным-давно выловил в море.
В восьмиугольной семейной купальне муми-троллей ничего не изменилось. Пожелтевшие веники на дощатых стенках, окошки с мелкими зелеными и красными стекольцами, узкие скамейки и шкаф для купальных халатов, надувной резиновый хемуль, которого никогда не удавалось как следует надуть.
Все было таким же, как летом. И все-таки купальня как-то таинственно изменилась.

Туу-тикки сняла шапочку, которая тут же сама собою влезла на стенку и повисла на гвозде.
– От такой шапчонки я бы тоже не отказался, – вздохнул Муми-тролль.
– А тебе шапчонка ни к чему, – возразила Туу-тикки. – Чтобы согреться, тебе надо помахать ушами, и сразу станет тепло. А вот лапам твоим – холодно.

И тут вдруг, откуда ни возьмись, на полу появилась пара шерстяных чулок, которые важно легли у ног Муми-тролля.
Одновременно в трехногой железной печурке, стоявшей немного поодаль, зажегся огонь и кто-то под столом начал осторожно играть на флейте.
– Они стесняются, – объяснила Туу-тикки. – Поэтому и играют под столом.
– А почему они не показываются? – спросил Муми-тролль.
– Они так застенчевы, что стали невидимками, – ответила Туу-тикки. – Это восемь совсем маленьких мышек-землероек, которые живут вместе со мной в купальне.
– Эта купальня папина, – заявил Муми-тролль.

Туу-тикки серьезно взглянула на него.
– Может, ты и прав, а может, и нет, – сказала она. – Летом она папина, зимой – Туу-тиккина.

Котелок, стоявший на печурке, закипел. Крышка сама собой поднялась, а ложка начала помешивать суп. Другая ложечка всыпала в котелок немного соли и аккуратно вернулась на подоконник.
Близилась ночь, и мороз крепчал, а лунный свет заглядывал во все зеленые и красные стекольца.

– Расскажи мне про снег, – попросил Муми-тролль и уселся в выгоревший на солнце папин шезлонг. – Я не понимаю, что это такое.
– Я тоже, – ответила Туу-тикки. – Думаешь, он холодный, а если вылепить из него снежный домик, там становится тепло. Он кажется белым, но иногда он розовый, иногда – голубой. Он может быть мягче всего на свете, а может быть тверже камня. О нем ничего нельзя знать наверняка.

Вдруг, откуда ни возьмись, плавно прилетела по воздуху тарелка ухи и встала прямо под носом Муми-тролля.
– Где твои мышки научились летать? – спросил он.
– Не важно, – ответила Туу-тикки. – Нельзя же обо всем расспрашивать этот народец. Может, мышкам не хочется открывать свои тайны. Не твоя это печаль, да и о снеге тоже не беспокойся.

Прихлебывая из тарелки уху и глядя на угловой шкаф, Муми-тролль подумал о том, как приятно, оказывается, знать, что твой собственный старый купальный халатик висит в этом шкафу. И что среди всего нового и тревожного есть что-то надежное и привычное. Муми-тролль помнил, что его купальный халатик – голубой, что на нем оторвана вешалка и что в одном кармане, возможно, лежат солнечные очки. В конце концов он произнес:
– Мы храним здесь наши купальные халаты. Мамин халат висит в самой глубине шкафа.

Туу-тикки протянула лапку и поймала прилетевший по воздуху бутерброд.
– Спасибо, – поблагодарила она мышек-невидимок и попросила Муми-тролля: – Только никогда не открывай этот шкаф. Обещай мне никогда его не открывать.
– Не буду я ничего обещать, – угрюмо ответил Муми-тролль, глядя в свою тарелку.

Ему вдруг показалось, что самое главное в мире – это открыть дверцу шкафа и посмотреть, висит ли там на месте купальный халатик. Огонь в печурке так разгорелся, что в трубе зашумело. В купальне стало совсем тепло, а под столом флейта продолжала наигрывать свою сиротливую мелодию.
Невидимые лапки убрали со стола опустевшие тарелки. В море стеарина утонул фитилек свечи, и она погасла. И теперь в купальне светился лишь красный глазок печурки да на полу – узор из зеленых и красных стеклышек, нарисованных лучами лунного света.

– Я собираюсь ночевать сегодня дома, – строго сказал Муми-тролль.
– Правильно! – одобрила Туу-тикки. – Луна еще не зашла, так что ты, наверно, найдешь дорогу.

Дверь распахнулась сама собой, и Муми-тролль ступил в снег.
– А все-таки, – сказал он, – все-таки мой голубой купальный халатик висит в этом шкафу. Спасибо за уху.
Дверь снова закрылась, и Муми-тролль остался наедине с лунным светом да тишиной.

Он быстро глянул на замерзшее, обледеневшее море, и ему показалось, что где-то далеко на горизонте маячит огромная неуклюжая Морра.
Он увидел, как она ждет среди прибрежных валунов. А когда он шел лесом, ее тень упорно пряталась за каждым деревом. То была та самая Морра, которая могла сесть на все свечи в мире и заставить померкнуть все краски.

Наконец Муми-тролль пришел в свой спящий дом. Он медленно влез на огромный сугроб с северной стороны и подобрался к слуховому окошку на крыше, окошко все еще было приотворено.
Воздух в доме был теплый, там пахло муми-троллями, и от шагов Муми-тролля звякнула, приветствуя его, хрустальная люстра. Муми-тролль взял свой матрац и положил его рядом с маминой кроватью. Тихонько вздохнув, она что-то пробормотала во сне. А что – он так и не понял. Затем, тихонько рассмеявшись, она перекатилась поближе к стене.

«Я не принадлежу больше к тем, кто спит, – подумал Муми-тролль. – А к тем, кто не спит, – тоже. Я не знаю, что значит проснуться и что такое – спать».
И он тут же мгновенно заснул, и сирень, что цветет летом, укрыла его своей ласковой зеленой тенью.

Малышка Мю лежала в своем рваном спальном мешке и злилась. К вечеру подул сильный ветер, и он задувал прямо в пещеру. Мокрая картонная коробка лопнула в трех местах, а клочья шерсти, выдранные из спального мешка, беспорядочно летали по всей пещере из угла в угол.
– Привет, старушенция! – закричала малышка Мю и толкнула в спину свою сестрицу Мюмлу. Но Мюмла продолжала спать, она даже не шевельнулась.
– Ну, я начинаю по-настоящему злиться, – сказала малышка Мю. – Один раз в жизни понадобилась сестра, и вот на тебе пожалуйста!

Она отшвырнула пинком спальный мешок. Потом подползла к входному отверстию пещеры и с явным восхищением выглянула в холодный мрак.
– Вот я вам всем сейчас покажу, – угрюмо пробормотала малышка Мю и заскользила вниз с горы.

Здесь было гораздо пустынней, чем на краю света (если, конечно, кому-нибудь довелось побывать так далеко). А снег разметало по льду большими серыми волнами. И еще прежде чем зашла луна, побережье исчезло во мраке.
– А теперь поехали! – сказала малышка Мю.

Ее юбки заколыхались на резком северном ветру. Она покатила среди снежных сугробов, туда-сюда, растопырив лапки и удерживая надежное равновесие, которое необходимо, если ты настоящая Мю.

Свеча в купальне уже давным-давно погасла, и, проезжая мимо, малышка Мю увидела лишь очертания остроконечной крыши на глади неба. «Это наша старая купальня», – подумала Мю и вдохнула резкий и опасный запах зимы. Она остановилась у края берега и прислушалась. В глубине Пустынных гор, невероятно далеко отсюда, завывали волки.
– Выходит, дело нешуточное! – пробормотала малышка Мю и ухмыльнулась в темноте.

Ее чутье подсказало ей, что где-то здесь – дорога в Муми-дол и к дому, где есть теплые одеяла, а может, даже и новый спальный мешок. И она побежала между деревьями прямиком по берегу к дому.
Она была такая маленькая, что ее ножки совсем не оставляли следов на снегу.

Глава 3. Лютая стужа

Теперь все часы снова шли – Муми-тролль завел их во всем доме, чтобы не чувствовать себя таким одиноким. Но так как счет времени он утратил, то поставил часы на разное время – может, какое-нибудь и окажется правильным.
Иногда били часы, звенел будильник, и это утешало Муми-тролля. Но он не мог забыть самое ужасное – то, что больше не желало всходить солнце. И правда: день за днем каждое утро брезжил какой-то серенький рассвет, который переходил мало-помалу в длинную зимнюю ночь.
А солнце так и не всходило. Оно где-то потерялось, может, оно унеслось в космос. В самом начале Муми-тролль отказывался в это верить. Он долго ждал, не покажется ли солнце вновь.

Каждый день он спускался к морскому берегу и садился в ожидании, повернув мордочку на восток. Но ничего так и не случалось. Тогда он шел домой, закрывал за собой слуховое окошко на чердаке и зажигал свечи, стоявшие длинным рядом на выступе изразцовой печи. Тот, кто обитал под кухонным столиком, по-прежнему не вылезал, чтобы поесть, а жил, по-видимому, своей собственной, ужасно таинственной и важной жизнью.
По льду ковыляла Морра, тоже занятая своими собственными мыслями, которые никто до сих пор так и не смог разгадать, а в шкафу купальни за купальными халатами затаилось что-то ужасно опасное. Ничего тут не поделаешь!
Неизвестно почему, но такое бывает в жизни, и ты перед этим беспомощен.

Муми-тролль отыскал на чердаке большую коробку с глянцевыми картинками и, восхищенный по-летнему яркими красками, принялся мечтательно их разглядывать. Там было все: и цветы, и восходы солнца, и маленькие автомобильчики со светлыми и яркими колесиками. Блестящие мирные картинки напомнили ему о том прекрасном мире, который он утратил.
Сначала он разложил картинки на полу гостиной, а потом догадался расклеить их по стенам. Он клеил медленно и тщательно, чтобы картинки подольше держались; самые же красивые он наклеил над кроватью своей спящей мамы.

Муми-тролль клеил и клеил картинки, пока не добрался до зеркала; и тут он вдруг увидел, что большой серебряный поднос исчез. Он всегда висел справа от зеркала на ленте, вышитой красным крестиком.
Муми-тролль очень разволновался, так как мама любила этот поднос. Поднос был семейной драгоценностью, которой никогда не пользовались, и единственной вещью в доме, которую начищали к празднику летнего солнцестояния. Осталась только лента да темный овал на обоях.

Огорченный, Муми-тролль стал расхаживать по дому и искать поднос. Его нигде не было, зато он обнаружил, что исчезла уйма других вещей – подушки, одеяла и кастрюли, исчезли мука и сахар. Исчезла даже грелка с вышитой на ней розой, грелка, которую обычно надевали на кофейник.
Муми-тролль принял близко к сердцу все эти пропажи, потому что чувствовал себя в ответе перед всем спящим семейством. Сперва он заподозрил в краже того, кто жил под кухонным столиком. Он заподозрил было Морру и того, кто прятался в шкафу купальни. А вообще-то это мог быть кто угодно: зима была полна удивительных существ, таинственных и странных.

«Надо спросить Туу-тикки, – подумал Муми-тролль. – Правда, я хотел наказать солнце и не выходить из дома, пока оно не вернется. Но тут дело поважнее».

Выйдя из дома, Муми-тролль увидел перед самой верандой в сероватой полумгле незнакомую ему белую лошадь. Она смотрела на него своими блестящими глазами. Муми-тролль осторожно поздоровался. Однако лошадь не шевельнулась.
И тут он увидел, что лошадь сделана из снега.
Вместо хвоста у нее была метелка из тех, что лежали в дровяном сарае, а вместо глаз – маленькие зеркальца.
В зеркальных глазах Снежной лошади Муми-тролль увидел самого себя, и это испугало его. Тогда он, сделав крюк, обошел ее и быстро засеменил вниз к голым кустам жасмина.

«Если бы хоть здесь оказался кто-нибудь знакомый мне с прежних времен, – думал Муми-тролль. – Кто-нибудь вовсе не таинственный, а совсем обыкновенный, который тоже проснулся бы и не узнал самого себя. Тогда можно было бы сказать: «Привет! Какой ужасный холод! И до чего глупый этот снег! А ты видел, какими стали кусты жасмина?! А помнишь, летом…» Или что-нибудь в этом роде!»

Туу-тикки сидела на перилах моста и пела:
Я – Туу-тикки, я слепила лошадь,
дикую белую лошадь, что скачет галопом,
что топчет лед перед тем, как наступит ночь,
белую величественную лошадь, что скачет галопом
и несет великую лютую стужу на своей спине.
Потом шел совершенно непонятный припев.

– Ты о чем это поешь? – грустно спросил Муми-тролль.
– О том, что вечером мы лошадь обольем водой из реки. Тогда ночью она замерзнет и станет ледяной. А когда явится великая лютая стужа, лошадь умчится галопом и никогда не вернется.

Немного помолчав, Муми-тролль сказал:
– Кто-то уносит вещи из папиного дома.
– Так это же здорово, – весело сказала Туу-тикки. – Тебя и так окружает слишком много вещей. И тех, о которых ты вспоминаешь, и тех, о которых ты только мечтаешь.
И тут Туу-тикки запела новую песню.

Муми-тролль резко отвернулся.
«Она меня не понимает», – думал он, уходя. За его спиной по-прежнему звучала ликующая песня.
– Пой, пой, – пробормотал, всхлипывая, Муми-тролль. – Пой о своей противной зиме с черными льдинами и злыми лошадьми из снега и всем этим чудным народцем, который никогда не показывается, а только прячется!

Тяжело ступая, он двинулся дальше вниз по склону; он сердито пинал снег, и слезы замерзали на его мордочке. Внезапно он запел свою собственную песенку. Он кричал, он горланил изо всех сил, чтобы Туу-тикки услыхала его и разозлилась.

Муми-тролль запел свою злую песенку:
Что вы прячетесь, злые зверюшки, глупые вы притворялы?
Утащили вы солнце, чтобы серо и холодно стало.
Я здесь так одинок, я устал пробираться в снегу,
о зеленых деревьях долины забыть не могу.
Вспоминаю я волны на море, голубую веранду мою,
не хочу больше жить в этом зимнем и страшном краю.

– Пусть только взойдет мое солнце и глянет на вас, вы тут же увидите, какие вы глупые! – закричал Муми-тролль, не заботясь больше о том, чтобы зарифмовать свои слова.
Тогда я стану жить в подсолнухе
и валяться в теплом песке.
И окно в сад, где роятся пчелы,
будет открыто целый день.
И будет в нем ярко-голубое небо,
а в нем мое собственное
апельсиново-желтое солнце.

Когда Муми-тролль пропел свою дерзкую песенку, стало ужасно тихо. Он молча стоял и прислушивался, но никто ему не возражал.
«Сейчас непременно что-нибудь случится», – дрожа, подумал он.
И правда случилось.

Кто-то в вихре сверкающего снега съезжал с холма, крича:
– Прочь с дороги! Берегись!
Муми-тролль застыл на месте, удивленно тараща глаза.

Прямо навстречу ему катился серебряный поднос, а на нем восседала пропавшая грелка с кофейника. «Наверное, Туу-тикки полила их водой из реки, – в ужасе подумал Муми-тролль. – А теперь они ожили, убегают прочь и никогда больше не вернутся…»
Вот тут-то он и столкнулся с подносом и грелкой. Муми-тролль упал, барахтаясь в снегу, и услышал, как внизу, у подножия холма, смеется Туу-тикки.
А потом раздался другой смех – так смеяться могло во всем мире только одно-единственное существо.
– Малышка Мю! – приглушенно закричал Муми-тролль – в рот ему набился снег.

Муми-тролль выбрался из сугроба вне себя от радости. Вот-вот случится что-то хорошее. Это и вправду была малышка Мю, вся запорошенная снегом. В грелке для кофейника Мю прорезала отверстия для головы, лапок, так что вышитая роза красовалась на самом ее животе.
– Малютка Мю! – воскликнул Муми-тролль. – О, ты не знаешь… Все было такое чужое, мне было так одиноко… А помнишь, летом…
– Но теперь зима, – сказала малышка Мю, доставая из снега серебряный поднос. – Неплохо кувыркнулась, а?

– Я проснулся и не мог уснуть, – продолжал Муми-тролль. – Дверь не открывалась, солнце исчезло, и даже тот, кто живет под кухонным столиком…
– Да, да, – весело сказала малышка Мю. – А потом ты наклеил глянцевые картинки на стены. Похоже на тебя! Я вот все ломаю голову: может поднос скользить быстрее, если натереть его стеарином?
– Неплохо придумано, – обрадовалась Туу-тикки.
– По льду поднос, наверно, помчится еще быстрее, – сказала малышка Мю. – Если найти хороший парус в доме муми-троллей.
– А ветер будет его подгонять, – добавила Туу-тикки.

Муми-тролль посмотрел на них и немного подумал. А потом тихо сказал:
– Можете взять мой тент.

После полудня Туу-тикки почуяла, что великая стужа уже в пути. Она облила Снежную лошадь водой из реки и натаскала дров в купальню.
– Сидите сегодня дома, потому что она вот-вот явится, – сообщила Туу-тикки мышкам.
Мышки-невидимки закивали головой, и в шкафу что-то зашуршало, словно в знак согласия. Потом Туу-тикки вышла предупредить всех остальных обитателей долины.

– Не беспокойся, – сказала малышка Мю. – Я войду в дом, когда стужа начнет щипать меня за лапки. А Мюмлу можно прикрыть сверху соломой.
И Мю снова покатила серебряный поднос по ледяному насту.

Туу-тикки продолжала свой путь в долину. По дороге она встретила бельчонка с хорошеньким хвостиком.
– Вечером сиди в своем дупле, ведь великая стужа того и гляди явится, – предупредила Туу-тикки.
– Ясное дело, – ответил бельчонок. – А ты случайно не видела шишку, которую я потерял где-то здесь поблизости?
– Нет, – ответила Туу-тикки. – Но обещай не забыть то, что я сказала. Сиди дома! Как только стемнеет, прячься в своем дупле. Не забудь! Это важно!
Бельчонок рассеянно кивнул.

Туу-тикки отправилась дальше, к дому муми-троллей, и влезла наверх по веревочной лестнице. Она открыла слуховое окошко и позвала Муми-тролля.
Красными бумажными нитками он чинил купальники всем своим родным.
– Я хотела только сообщить, что великая лютая стужа вот-вот явится, – сказала Туу-тикки.
– Еще свирепей, чем сейчас? – спросил Муми-тролль. – Какие же вообще эти стужи?
– Эта будет самая опасная, – ответила Туу-тикки. – Она явится прямо с моря в сумерки, когда небо позеленеет.

– А какая она, эта стужа? – спросил Муми-тролль.
– Она очень красивая, эта Ледяная дева, – ответила Туу-тикки. – Но если ты заглянешь ей прямо в лицо, ты замерзнешь и превратишься в ледышку. Станешь таким же, как хрустящий хлебец, и кто угодно сможет разломать тебя на мелкие кусочки. Поэтому сиди сегодня вечером дома.
Сказав это, Туу-тикки снова влезла на крышу.

Муми-тролль спустился вниз, в погреб, и добавил воды в котел парового отопления. А потом прикрыл ковриками спящих маму, папу и фрекен Снорк.
Затем он завел часы и покинул дом. Ему хотелось оказаться наедине с Ледяной девой, когда она наконец явится.

Муми-тролль спустился вниз, в купальню; небо уже поблекло и начало зеленеть. Ветер уснул, а мертвые камышины неподвижно застыли у края льдины.
Муми-тролль прислушался и подумал, что тишина тоже поет, только низким голосом. Быть может, это пел лед, который все более толстым покровом стягивал море.

В купальне было тепло, а на столе стоял голубой чайник Муми-мамы.
Муми-тролль уселся в шезлонг и спросил:
– Когда она явится?
– Скоро, – ответила Туу-тикки. – Но ты не беспокойся.
– Разве я о стуже беспокоюсь? – сказал Муми-тролль. – Я беспокоюсь о других. О тех, о ком я ничего не знаю, о том, кто живет под кухонным столиком. И еще о том, кто живет в моем шкафу. И еще о Морре, которая только смотрит и не говорит ни слова.

Туу-тикки потерла свою мордочку и задумалась.
– Видишь ли, – сказала она, – столько самого разного случается лишь зимой, а не летом, и не осенью, и не весной. Зимой случается все самое страшное, самое удивительное. Являются всякие ночные звери и существа, которым нигде нет места. Да никто и не верит, что они есть на свете. Ведь все остальное время они прячутся. А когда выпадает белый снег, ночи становятся длинными, наступает покой и все погружается в зимнюю спячку – вот тогда они тут как тут.

– А ты их знаешь? – спросил Муми-тролль.
– Кого знаю, а кого и нет, – ответила Туу-тикки. – Того, кто живет под кухонным столиком, я, к примеру, знаю очень хорошо. Думается, он хочет сохранить свою тайну, и я не могу познакомить вас друг с другом.

Муми-тролль пнул ножку стола и вздохнул.
– Ясное дело, ясное дело, – повторил он. – Но я не хочу жить среди разных тайн. Вдруг – бац! – и ты попадаешь в совсем новый мир, и нет никого, кому хочется спросить, где ты жил прежде. Даже у малышки Мю нет желания говорить о том прежнем, настоящем мире.
– А как можно узнать, какой мир настоящий, а какой – нет? – спросила Туу-тикки, прижавшись носом к стеклу. – Вот и она!

Малышка Мю распахнула дверь и швырнула серебряный поднос, который со звоном упал на пол.
– Парус годится, – объявила она. – Но сейчас мне нужнее всего муфта. Из грелки для кофейника, как я ее ни кроила, муфта никак не выходит. А теперь у грелки Муми-мамы такой вид, что мне даже совестно подарить ее ежу-переселенцу.
– Вижу, – сказал Муми-тролль, мрачно глядя на растерзанную грелку.

Малышка Мю бросила грелку на пол, и ее мгновенно убрала одна из мышек-невидимок.
– Ну, а теперь Ледяная дева скоро явится, – сказала малышка Мю.
– Я тоже так думаю, – серьезно согласилась с ней Туу-тикки. – Выйдем и посмотрим.

Они вышли на мостки купальни и принюхались к морю. Вечернее небо было совсем зеленым, и весь мир казался сделанным из тонкого стекла. Стояла мертвая тишина, и повсюду, отражаясь в ледяном насте, светили ясно различимые звезды. Было ужасно холодно.
– Да, она приближается, – подтвердила Туу-тикки. – Теперь нам пора уйти в дом.

В доме было тихо, даже мышки под столом перестали играть.
Далеко-далеко на речном льду показалась Ледяная дева. Она была белая-белая, словно вылитая из стеарина, но когда Муми-тролль взглянул на нее через оконное стекло с правой стороны, она показалась ему красной, а когда посмотрел с левой, она стала светлозеленой.
Вдруг Муми-тролль почувствовал, что стекло очень похолодело, у него заболела мордочка, и он испуганно отдернул ее от окна.
– Не смотрите туда, – сказала Туу-тикки. Они сели возле печки и стали ждать…

– Ой, кто-то карабкается ко мне на колени, – воскликнула малышка Мю и посмотрела на свою юбку. Там никого не было.
– Это мои мышки-невидимки, им страшно, – сказала Туу-тикки. – Сиди спокойно, они скоро уйдут.

Ледяная дева как раз проходила мимо купальни. Быть может, она бросила взгляд в окно, потому что в купальне пронесся ледяной порыв ветра, от которого заколебались и померкли красные языки пламени в печурке. Мышки-невидимки смущенно спрыгнули с колен малышки Мю, и все они (и Туу-тикки, и Мю, и Муми-тролль) ринулись к окну, чтобы поглядеть на Ледяную деву.
Она стояла спиной к ним в зарослях камыша над снежным сугробом.
– Там бельчонок, – сказала Туу-тикки. – Он забыл, что надо сидеть дома.

Ледяная дева склонила свое прекрасное лицо над бельчонком и рассеянно щекотала его за ушком. Он как зачарованный смотрел на нее, прямо в ее холодные голубые глаза. Улыбнувшись, Ледяная дева пошла дальше.
А на снегу, задрав кверху маленькие лапки, остался лежать оцепеневший и холодный глупенький бельчонок.
– Плохо дело, – проговорила Туу-тикки.

Она надвинула шапочку на уши, толкнула дверь, и белое облачко снежного пара ворвалось в купальню. Мгновение спустя Туу-тикки снова прошмыгнула в приоткрытую дверь и положила бельчонка на стол.
Мышки-невидимки ринулись вперед, намочили полотенце горячей водой и завернули бельчонка в это горячее полотенце. Но его маленькие лапки все так же безжизненно и печально торчали кверху, и ни один усик не шевелился.

– Он совсем мертвый, – констатировала малышка Мю.
– Во всяком случае, перед тем как умереть, он увидел что-то очень красивое, – дрожащим голосом произнес Муми-тролль.
– Что поделаешь, – сказала малышка Мю. – Как бы там ни было, теперь он забыл обо всем на свете. А я собираюсь сделать из его хвостика премиленькую муфточку.
– Нет, ты этого не сделаешь! – взволнованно закричал Муми-тролль. – Он должен взять хвостик с собой в могилу. Потому что бельчонка нужно похоронить. Правда, Туу-тикки?

– Гм, – хмыкнула Туу-тикки. – Кто его знает, принесет ли радость звериному народцу хвостик после смерти?
– Миленькая Туу-тикки, – взмолился Муми-тролль, – не говори все время о том, что он умер. Это так ужасно.
– Раз умер, так уж умер, – примирительно сказала Туу-тикки. – Этот бельчонок мало-помалу превратится в прах. А потом, чуточку позднее, из него вырастут деревья, и на них будут прыгать новые бельчата. Разве это так уж печально?
– Может, и нет, – ответил Муми-тролль и высморкался. – Но все равно завтра его надо похоронить, и обязательно с хвостиком и со всем-всем, что у него есть. И похороны должны быть красивые и торжественные.

На следующий день в купальне было очень холодно. Огонь еще горел в печурке, но мышки-невидимки заметно устали. В кофейнике, который Муми-тролль принес из дому, застыла под крышкой тонкая корочка льда.
Вообще-то Муми-тролль отказался пить кофе из уважения к памяти мертвого бельчонка.

– Ты должна дать мне купальный халатик, – торжественно сказал он Туу-тикки. – Мама говорила, что на похоронах всегда бывает холодно.
– Отвернись и сосчитай до десяти, – предложила Туу-тикки.

Муми-тролль отвернулся к окну и стал считать. Когда он досчитал до восьми, Туу-тикки заперла дверцу шкафа и протянула ему голубой купальный халатик.
– Подумать только, ты вспомнила, что мой халатик голубой, – радостно удивился Муми-тролль.
Он тотчас сунул лапу в карман, но не нашел солнечных очков. Зато там было немного песка и круглый белый камешек.
Он зажал камешек лапой. В его округлости таилась надежность лета. Муми-троллю почти казалось, что камешек по-прежнему теплый от солнца.

– У тебя такой вид, будто ты пришел незваным в гости, – заметила малышка Мю.
Муми-тролль даже не посмотрел на нее.
– Пойдете вы на похороны или нет? – с достоинством спросил он.
– Ясное дело, пойдем, – ответила Туу-тикки. – По-своему это был хороший бельчонок.
– В особенности хорош был у него хвостик, – сказала малышка Мю.

Они завернули бельчонка в старую купальную шапочку и вышли на жгучий мороз.
Снег скрипел у них под ногами, а дыхание белым паром вырывалось изо рта. А нос так оледенел, что нельзя было даже его сморщить.
– Твердый здесь наст, – восхитилась малышка Мю и запрыгала по мерзлому берегу.
– Ты не можешь идти чуточку медленнее? – попросил Муми-тролль. – Это ведь все-таки похороны.
Он был вынужден делать маленькие-маленькие вдохи, чтобы не заглотнуть слишком много ледяного воздуха.

– А я и не знала, что у тебя есть брови! – с любопытством воскликнула малышка Мю. – Сейчас они совсем поседели! И ты еще больше сбит с толку, чем всегда.
– Это из-за мороза, – строго сказала Туу-тикки. – А теперь помолчи, потому что ни ты, ни я ничего не знаем о похоронах.

Муми-тролль был благодарен ей за эти слова. Он принес бельчонка прямо к дому и положил его перед Снежной лошадью.
Затем влез по веревочной лестнице на крышу и спустился вниз в теплую гостиную, где спали его родные.

Муми-тролль перерыл все ящики комода. Он перевернул все вверх дном, но не нашел того, что искал.
Тогда он подошел к маминой кровати и шепнул ей на ухо один вопрос. Вздохнув, мама перевернулась на другой бок. Муми-тролль снова шепнул.
Тогда мама, не просыпаясь, ответила ему: ведь она и во сне не забывала ничего из того, что касается традиций.
– Траурные ленты в моем шкафу… на самой верхней полке… направо…
И мама снова погрузилась в зимнюю спячку.

А Муми-тролль вытащил из чулана стремянку и влез на нее, чтобы добраться до верхней полки шкафа.
Там он нашел коробку со всякими ненужными вещами, которые иногда могут оказаться совершенно необходимы: черные траурные ленты и золотые праздничные, и ключи от дома, и пробку от шампанского, и клей для фарфора, и среди прочего – превосходные медные шары для кроватей.

Когда Муми-тролль снова вышел из дому, к хвосту у него была привязана траурная лента. Он прикрепил и маленький черный бантик к шапочке Туу-тикки.
А малышка Мю наотрез отказалась от всяких траурных лент и бантиков.
– Если я горюю, мне вовсе незачем это показывать и надевать разные там бантики, – сказала она.
– Да, если ты горюешь, – подчеркнул Муми-тролль. – Но ведь ты не горюешь!

– Нет, – призналась малышка Мю. – Я не могу горевать. Я умею только злиться или радоваться. А разве бельчонку поможет, если я стану горевать? Зато если я разозлюсь на Ледяную деву, может, я и укушу ее когда-нибудь за ногу. И тогда, может, она поостережется щекотать других маленьких бельчат за ушки только потому, что они такие миленькие и пушистые.
– Может, ты и права, – заметила Туу-тикки. – Но как бы там ни было, Муми-тролль тоже прав по-своему. А что делать дальше?

– Теперь я вырою ямку в земле, – сказал Муми-тролль. – Здесь уютное местечко и летом растут маргаритки.
– Что ты, дружочек! – печально сказала Туу-тикки. – Земля мерзлая и твердая, как камень. В нее не зароешь даже кузнечика.

Беспомощно взглянув на нее, Муми-тролль ничего не ответил. Никто ничего больше не сказал. И вот тут-то как раз Снежная лошадь склонила голову и осторожно обнюхала бельчонка. Она вопросительно взглянула на Муми-тролля своими зеркальными глазами и тихонько помахала хвостом-метелкой.
И тут мышки-невидимки заиграли печальную мелодию на своих флейтах. Муми-тролль, кивнув головой, поблагодарил мышек.
Тогда лошадь подняла бельчонка и положила его себе на спину – вместе с хвостиком, купальной шапочкой и всем прочим; похоронная процессия направилась к морскому берегу.

И Туу-тикки запела о бельчонке:
Жил-был маленький бельчонок,
очень маленький бельчонок.
Был он очень неразумный,
зато теплый и пушистый.
Теперь он лежит холодный,
совсем холодный,
его лапочки застыли.
Только хвостик его, как прежде,
самый мягкий и пушистый.

Почувствовав под копытами твердый ледяной наст, Снежная лошадь вскинула голову, а глаза у нее засветились. И вдруг, радостно подпрыгнув, она поскакала галопом вперед.
Мышки-невидимки перешли на веселую и быструю мелодию. Лошадь мчалась все дальше и дальше с бельчонком на спине и наконец превратилась в крохотную точку на горизонте.

– Я все думаю, хорошо ли у нас получилось, – беспокойно заметил Муми-тролль.
– Лучше и быть не могло, – утешила его Туу-тикки.
– Нет, могло бы, – возразила малышка Мю. – Если бы мне достался красивый беличий хвостик на муфту, было бы куда лучше.

Глава 4. Таинственные существа

Через несколько дней после похорон бельчонка Муми-тролль обнаружил, что кто-то стащил торф из дровяного сарая.
От двери тянулись по снегу широкие следы, словно кто-то волочил за собой мешки.
«Это не Мю, – подумал Муми-тролль. – Она слишком маленькая, а Туу-тикки берет лишь то, что ей нужно. Должно быть, это Морра».
Он отправился по следу – шерстка у него на затылке стояла дыбом. Ведь кроме него больше некому караулить топливо, так что это было делом чести.

След обрывался на горе, за пещерой.
Там и лежали мешки с торфом. Они были сложены в кучу и приготовлены для костра, а сверху лежала садовая скамейка семьи Муми-троллей, скамейка, потерявшая в августе одну из своих передних ножек.
– Эта скамейка будет красиво гореть, – сказала Туу-тикки, высовываясь из-за костра. – Она старая и сухая, как нюхательный табак.
– Что старая, это точно, – согласился Муми-тролль. – Скамейка довольно долго переходила из поколения в поколение в нашей семье. Ее можно было бы еще починить.
– Лучше смастерить новую, – сказала Туу-тикки. – Хочешь послушать песню о Туу-тикки, которая сложила большой зимний костер?
– Пожалуйста, – добродушно согласился Муми-тролль.

Тогда Туу-тикки начала медленно топтаться в снегу и петь:
К нам, одинокие, грустные,
к нам, в темноте заплутавшие,
белые, серые, русые,
в зимнюю стужу озябшие!
Бей, барабан, веселей!
Всех наш костер обогреет,
грусть и тревогу развеет.
Бей, барабан, веселей!
Пламя поярче раздуем,
машем хвостами, танцуем.
Бей, барабан, не молчи
в черной холодной ночи!

– Хватит с меня черной ночи! – воскликнул Муми-тролль. – Нет, не хочу слушать припев. Я замерзаю. Мне грустно и одиноко. Хочу, чтобы солнце вернулось!
– Но как раз поэтому мы и зажжем нынче вечером большой зимний костер, – сказала Туу-тикки. – Получишь свое солнце завтра.
– Мое солнце! – дрожа повторил Муми-тролль.

Туу-тикки кивнула и почесала мордочку.
Муми-тролль долго молчал. А потом спросил:
– Как ты думаешь, заметит солнце, что садовая скамейка тоже горит в костре, или нет?
– Послушай-ка, – серьезно сказала Туу-тикки, – такой костер на тысячу лет старше твоей садовой скамейки. Ты должен гордиться, что и она сгорит в этом костре.
Спорить с нею Муми-тролль не стал.
«Придется объяснить это маме с папой, – подумал он. – А может, когда начнутся весенние бури, море выбросит другие дрова и другие садовые скамейки».

Костер становился все больше и больше. На вершину горы кто-то тащил сухие деревья, трухлявые стволы, старые бочки и доски, найденные кем-то, не желавшим показываться на берегу. Но Муми-тролль чувствовал, что на горе полно народу, но ему так никого и не удалось увидеть.
Малышка Мю притащила свою картонную коробку.
– Картонка больше не нужна, – сказала она. – Кататься на серебряном подносе гораздо лучше. А сестре моей, кажется, понравилось спать на ковре в гостиной. Когда мы зажжем костер?
– Когда взойдет луна, – ответила Туу-тикки.

Весь вечер Муми-тролль был в ужасном напряжении. Он бродил из комнаты в комнату и зажигал свечей больше, чем всегда. Иногда он молча стоял, прислушиваясь к дыханию спящих и слабому потрескиванию стен, когда мороз крепчал.
Муми-тролль был уверен, что теперь все таинственные, все загадочные существа, все, кто боится света, и все ненастоящие, о которых говорила Туу-тикки, вылезут из своих норок. Они подкрадутся еле слышно к большому костру, зажженному маленькими зверюшками, чтобы умилостивить тьму и холод. И наконец-то он их увидит!

Муми-тролль зажег керосиновую лампу, поднялся на чердак и открыл слуховое окошко. Луна еще не показывалась, но долина была залита слабым светом северного сияния. Внизу у моста двигалась целая вереница факелов, окруженная пляшущими тенями. Они направлялись к морю и к подножию горы.
Муми-тролль с зажженной лампой в лапах осторожно спустился вниз. Сад и лес были полны блуждающих лучей света и неясного шепота, а все следы вели к горе.

Когда он вышел на морской берег, луна стояла над ледяным покровом моря белая как мел и ужасно далекая. Что-то шевельнулось рядом с Муми-троллем, и, нагнувшись, он увидел сердитые светящиеся глаза малышки Мю.
– Сейчас начнется пожар, – засмеялась она. – Мы спалим весь лунный свет.
И в тот же миг над вершиной горы взметнулось ввысь желтое пламя. Туу-тикки зажгла костер.

Он занялся мгновенно. Взвыв, как зверь, костер вспыхнул снизу доверху багровыми языками пламени: отблески его трепетали на зеркальной поверхности почерневшего льда. Коротенькая сиротливая мелодия пронеслась у самого уха Муми-тролля – то мышки-невидимки, опоздав, спешили попасть на эту зимнюю церемонию.
Их маленькие и большие тени торжественно скользили по вершине горы. И вот начали бить барабаны.
– Твоя садовая скамейка тоже пошла в ход, – сказала малышка Мю.
– Ну ее, эту скамейку! – проговорил Муми-тролль.

Спотыкаясь, он карабкался вверх на оледенелую гору, сверкавшую в отсветах огня. Снег таял от жара костра, и теплые струйки воды стекали Муми-троллю на лапы.
«Солнце вернется, – возбужденно подумал он. – Конец темноте и одиночеству. Можно будет посидеть на веранде на солнцепеке и погреть спину…»
Он уже взобрался на вершину горы. Вокруг костра было жарко. Мышки-невидимки затянули новую, какую-то неистовую мелодию.
Но пляшущие тени исчезли, а барабаны били уже по другую сторону костра.

– Почему они ушли? – спросил Муми-тролль.
Туу-тикки поглядела на него своими спокойными голубыми глазами. Но видела ли она его на самом деле? Он не был в этом уверен. Скорее она всматривалась в свой собственный зимний мир, живший из года в год по своим собственным, чужим для Муми-тролля законам. Ведь зимой он всегда спал в теплом доме семейства муми-троллей.
– А где тот, кто живет в шкафу купальни? – спросил Муми-тролль.
– Что ты сказал? – с отсутствующим видом спросила Туу-тикки.
– Я хочу видеть того, кто живет в шкафу купальни! – повторил Муми-тролль.
– Его нельзя выпускать, – ответила Туу-тикки, – ведь никогда не знаешь, что может взбрести в голову такому, как он.

Множество каких-то крохотных существ с длинными ногами промчались, словно струйки дыма, по льду. Кто-то с серебристыми рогами, громко топая, прошел мимо Муми-тролля, а над огнем, широко размахивая крыльями, промчалось к северу что-то черное. Но все случилось так быстро, что Муми-тролль даже не успел познакомиться с этими таинственными существами.
– Туу-тикки, миленькая, – попросил он, потянув ее за полу куртки.
И тогда она дружелюбно сказала:
– Вон тот, кто живет под кухонным столиком!

Это был совсем крохотный зверек с косматыми бровями: он сидел отдельно от всех и глядел в костер.
Муми-тролль подсел к нему и спросил:
– Надеюсь, хрустящий хлебец был не очень черствый?
Зверек посмотрел на него, но ничего не ответил.
– У вас такие удивительные косматые брови, – вежливо продолжал Муми-тролль.
Тогда зверек с косматыми бровями ответил:
– Снадафф уму-у.
– Что? – удивленно спросил Муми-тролль.
– Радамса! – сердито ответил зверек.

– Он говорит на своем собственном языке и думает, что ты оскорбил его, – объяснила Туу-тикки.
– Но я вовсе этого не хотел, – боязливо сказал Муми-тролль. – Радамса, радамса, – умоляюще добавил он.
Тут зверек с косматыми бровями вскочил, вне себя от злости, и исчез.
– Что же мне делать? – произнес Муми-тролль. – Теперь он еще целый год проживет под кухонным столиком, не зная, что я пытался сказать ему очень приятные слова.
– Ничего не поделаешь, – вздохнула Туу-тикки.

Садовая скамейка рассыпалась пламенным дождем.
На месте костра остались лишь красные угли, и снежная вода бурлила в горных расселинах.
Тут мышки-невидимки перестали играть на флейтах, и все разом уставились на лед.

Там сидела Морра. В ее маленьких круглых глазках отражался отсвет костра, а сама она казалась сплошной громадной и бесформенной серой глыбой. И стала гораздо больше, чем в августе.
Барабаны смолкли, когда Морра взгромоздилась на вершину горы. Она подошла прямо к костру и, не произнеся ни слова, уселась на него.
Угли страшно зашипели, и вся гора окуталась туманом. Когда он рассеялся, от пламенеющих углей не осталось и следа. Осталась лишь одна большая серая Морра, нагоняющая снежную мглу.

Муми-тролль сбежал вниз на берег. Вцепившись в Туу-тикки, он воскликнул:
– Что теперь будет? Морра погасила солнце!
– Успокойся! – сказала Туу-тикки. – Она пришла вовсе не для того, чтобы погасить огонь, бедняжка хотела погреться. Но огонь, как и все теплое, гаснет, когда Морра садится на него. Теперь Морра снова разочаровалась в своих ожиданиях.

Муми-тролль видел, как Морра поднимается и обнюхивает вмерзшие в землю угли. Затем она подходит к зажженной керосиновой лампе, которую Муми-тролль оставил на вершине горы, и лампа гаснет.
Морра еще немного помедлила на вершине. Гора опустела, все разбрелись куда-то. Наконец Морра снова соскользнула на лед и растворилась в темноте, одинокая, как и прежде.

Муми-тролль отправился домой.
Прежде чем заснуть, он осторожно подергал маму за ухо и сказал:
– Этот вечер был не особенно веселый.
– Ничего, сынок, – пробормотала во сне мама, – может, в другой раз…
А под кухонным столиком сидел зверек с косматыми бровями и бранился про себя.
– Радамса! – твердил он, пожимая плечами. – Радамса!
Но, как видно, никто, кроме него самого, не мог понять, о чем он толкует.

Туу-тикки удила подо льдом рыбу. Она думала о том, как это хорошо, что у моря бывают часы отлива, когда оно становится мелким и можно влезть в прорубь у мостков купальни и посидеть с удочкой на камне. Сверху тебя прикрывает зеленоватый лесной свод, а под ногами плещется море.
Все это похоже на черный пол и зеленый потолок, которые простираются в бесконечность, пока не сольются воедино и не станут сплошной тьмой.
Рядом с Туу-тикки лежали четыре маленькие рыбки. Оставалось поймать еще одну, чтобы хватило на уху.

Вдруг Туу-тикки почувствовала, что мостки качаются от чьих-то нетерпеливых шагов. А потом там, наверху, кто-то забарабанил в дверь купальни. Подождав немного, снова забарабанил.
– Эй! – закричала Туу-тикки. – Я подо льдом!
Под ледяным сводом раздалось эхо: «Эй!» Много раз прокатившись взад-вперед, эхо повторило: «…подо льдом!»

Вскоре в прорубь осторожно просунулась мордочка Муми-тролля. Его уши были украшены выцветшими золотыми лентами.
Он взглянул на черную воду, дышавшую холодом, на четырех застывших рыбок, пойманных Туу-тикки, и, задрожав, сказал:
– Оно никогда не вернется.
– Кто? – спросила Туу-тикки.
– Солнце! – закричал Муми-тролль.
«Солнце! Солнце, солнце, солнце…» – вторило, удаляясь все дальше и дальше, эхо.

Туу-тикки вытянула из воды леску.
– Не спеши так, – сказала она. – Солнце каждый год всходило как раз в этот день; оно взойдет и сегодня. Убери свою мордочку, тогда я смогу выбраться из проруби.
Туу-тикки вылезла из проруби и села на крутую лесенку купальни. Она понюхала воздух, прислушалась и сказала:
– Через час. Садись и жди.

Малышка Мю прикатила по льду и уселась рядом с ними. Она крепко привязала к подошвам башмаков жестяные крышки от банок, чтобы лучше скользить по льду.
– Так, придется ждать новых чудес, – сказала она. – Но это не значит, что я против того, чтобы стало светлее.
Из лесу прилетели, хлопая крыльями, две старые вороны и опустились на крышу купальни. Минуты шли.

Внезапно шерсть на спине Муми-тролля встала дыбом, и после нескольких минут мучительного ожидания он вдруг увидел, как на сумеречном небе, низко над горизонтом зажглось красноватое сияние. Оно сгустилось в узкую неяркую полоску, рассыпавшую длинные лучи света над ледяным покровом моря.
– Вот оно! – вскричал Муми-тролль. Приподняв малышку Мю, он поцеловал ее прямо в мордочку.
– Ах! Нечего дурачиться! – сказала малышка Мю. – Не шуми! Не из-за чего!
– Ура! – продолжал кричать Муми-тролль. – Скоро наступит весна! Станет тепло! Все начнет просыпаться.

Схватив четыре пойманные рыбки, Муми-тролль подбросил их высоко в воздух, потом постоял даже на голове. Никогда прежде он не чувствовал себя таким счастливым, как теперь на льду.
В тот же миг лед снова потемнел.
Вороны поднялись в воздух и, медленно взмахивая крыльями, полетели в сторону суши. Туу-тикки собрала своих рыбешек, а маленькая красноватая полоска тем временем опустилась за горизонт.

– Никак солнце передумало?! – в ужасе воскликнул Муми-тролль.
– Неудивительно, раз ты так ведешь себя, – сказала Мю и умчалась на своих жестяных крышках-коньках.
– Солнце вернется завтра, – утешила Муми-тролля Туу-тикки. – И оно будет чуть побольше, уже как корка сыра. Не принимай это так близко к сердцу.
И Туу-тикки полезла под лед, чтобы наполнить суповую кастрюлю морской водой.

Ясное дело, она права. Не так-то просто солнцу взойти. Но оттого, что кто-то прав, твое разочарование ничуть не меньше.
Муми-тролль сидел, глядя вниз, на ледяной наст, и внезапно рассердился. Злость зародилась где-то в животе, он почувствовал себя обманутым.
И ему стало стыдно оттого, что он шумел, оттого, что на ушах у него золотые ленты. Это еще больше разозлило его. В конце концов Муми-тролль почувствовал: он должен сделать что-то совершенно ужасное, такое, что ему запрещают, иначе ему не успокоиться. И сделать сию же минуту!

Он вскочил, перебежал через мост и ворвался в купальню, прошел прямо к шкафу и широко распахнул его дверцы. Там висели купальные халаты. Так же, как и летом.
И еще там лежал резиновый хемуль, которого ему никогда не удавалось как следует надуть. А на Муми-тролля смотрело незнакомое существо – маленькое, серое, с длинной шерстью и большой мордочкой. Внезапно оживившись, оно словно ветер промчалось мимо Муми-тролля и исчезло. Муми-тролль увидел, как его хвост, словно черный шнурок, проскользнул в дверь купальни. Кисточка хвоста застряла на миг в дверной щели, но потом вырвалась, и странное существо исчезло, будто его и не было.

Зато появилась Туу-тикки с суповой кастрюлей в лапах и сказала:
– Вон оно что, ты все-таки не удержался и открыл шкаф.
– Там сидела всего-навсего какая-то старая крыса, – угрюмо буркнул Муми-тролль.
– Это вовсе не крыса, – объяснила Туу-тикки. – Это тролль. Тролль – каким был и ты до того, как превратился в муми-тролля. Таким ты был тысячу лет тому назад.

Муми-тролль не нашелся что ответить. Он отправился домой и уселся поразмышлять в гостиной.
Немного погодя пришла Мю – одолжить стеариновую свечу и сахар.
– О тебе ходят жуткие слухи, – восхищенно сказала она. – Болтают, что ты выпустил из шкафа собственного предка. И утверждают, будто вы похожи друг на друга.
– Какая чепуха! Не говори глупости! – отрезал Муми-тролль.

Он поднялся на чердак и отыскал семейный альбом. Муми-тролль листал страницу за страницей, и всюду, чаще всего на фоне изразцовых печей или на верандах, были изображены вполне достойные муми-тролли. Ни один не напоминал тролля из шкафа.
«Должно быть, это ошибка, – подумал Муми-тролль, – он не может быть моим родственником».
Он взглянул на своего спящего отца. Только мордочка его напоминала морду тролля. Но, может, тысячу лет тому назад?..

Вдруг зазвенела хрустальная люстра. Она тихонько качалась взад-вперед, а в окутывающем ее тюлевом чехле что-то шевелилось: мохнатое, маленькое, с длинным черным хвостом, свисавшим прямо между хрусталиками.
– Это он, – пробормотал Муми-тролль. – Мой предок поселился на люстре в гостиной.

Но это вроде бы было не так опасно. Муми-тролль уже начал привыкать к чудесам волшебной зимы.
– Как поживаешь? – тихонько спросил он тролля.
Тролль посмотрел на него сквозь тюль и помахал ушами.
– Будь поосторожней с хрустальной люстрой, – предупредил его Муми-тролль. – Это фамильная драгоценность.

Тролль, склонив голову набок, посмотрел на него внимательно, с нескрываемым любопытством.
«Сейчас он заговорит, – подумал Муми-тролль. И в тот же миг он страшно испугался: неужели предок что-нибудь скажет? А вдруг заговорит на иностранном языке, как тот зверек с косматыми бровями? А вдруг он рассердится и скажет «радамса» или что-нибудь еще в этом роде? И тогда их знакомству – конец».
– Тсс! – прошептал Муми-тролль. – Лучше ничего не говори!

Может, они все-таки родственники? А родственники, которые приходят в гости, могут остаться надолго. А тем более если это предок, он может остаться навсегда. Кто знает. И если вести себя неосторожно, он может тебя неправильно понять и рассердиться. Придется им тогда всю жизнь жить вместе со злым предком.
– Тсс! – повторил Муми-тролль. – Тсс!
Предок, ничего не отвечая, стал трясти хрустальную люстру.

«Я покажу ему наш дом, – подумал Муми-тролль. – Мама непременно бы это сделала, если бы какой-нибудь родственник явился к нам в гости».
Взяв лампу, он осветил красивую картину, которая называлась «Филифьонка у окна». Тролль посмотрел на картину и встряхнулся.
Муми-тролль прошел дальше, к плюшевому дивану и осветил его лампой. Он показал троллю по очереди все стулья, зеркало в гостиной и трамвайчик из пенки, одним словом – все самое ценное и красивое, что было у семьи муми-троллей.
Тролль все внимательно рассматривал, но явно не понимал, что ему показывают. В конце концов Муми-тролль, вздохнув, поставил лампу на выступ печки.

Но тут тролля явно что-то заинтересовало. Будто мешок с тряпьем, вывалился он из хрустальной люстры и беспокойно забегал вокруг печки. Он совал голову в отверстия печки и обнюхивал золу. Он очень заинтересовался вышитым бисером шнурком, с помощью которого открывали вьюшки, и долго тыкался носом в щелку между печкой и стеной.
«Должно быть, правда, что он – мой родственник, – разволновавшись, подумал Муми-тролль. – Ведь мама всегда говорила, что наши предки жили за печкой…»

В этот миг зазвонил будильник, который Муми-тролль обычно ставил на то время, когда наступали сумерки и когда он больше всего тосковал от одиночества.
Тролль остолбенел, а потом бросился в печку, так что зола поднялась серым облаком ввысь. Через минуту он уже сердито загромыхал вьюшкой.
Муми-тролль выключил будильник и прислушался – сердце его колотилось. Но ничего больше не было слышно.
Немного сажи тихонько выпало из трубы, а шнурок вьюшки закачался.

Муми-тролль влез на крышу, чтобы успокоиться.
– Ну, как тебе живется с дедушкой? – крикнула малышка Мю, съезжая с горки на санках.
– Отлично! – с достоинством произнес Муми-тролль. – В таком древнем роду, как наш, все знают, как нужно себя вести.

Муми-тролль внезапно очень возгордился тем, что у него есть предок. И вдобавок его самолюбие приятно щекотало то, что у малышки Мю никакой родословной не было и что она скорее всего появилась на свет случайно.

В ту ночь предок Муми-тролля переставил мебель во всем доме. Делал он это совсем тихо, но удивительно энергично.
Он передвинул диван к печке и перевесил картины. Те, которые нравились ему меньше, он повесил вверх ногами. (А может, это были как раз те картины, которые ему больше всех приглянулись. Кто знает!)
Мебель была передвинута, а будильник брошен в помойное ведро. Вместо этого тролль приволок с чердака кучу старого хлама и нагромоздил его вокруг печки.

Пришла Туу-тикки и, взглянув на весь этот разор, сказала:
– Я думаю, он хотел создать себе домашний уют. – Туу-тикки потерла нос. – Он пытался окружить печку надежным частоколом, чтобы никто не мешал ему в ней жить.
– Но что скажет мама? – забеспокоился Муми-тролль.
Туу-тикки пожала плечами.
– А зачем тебе понадобилось выпускать его из шкафа? – сказала она. – Во всяком случае этот тролль ничего не ест. Страшно выгодно и для тебя, и для него. Попытайся отнестись ко всему этому как к забавной истории.

Муми-тролль кивнул.
Немного подумав, он залез в кучу ломаной мебели, пустых ящиков, рыбачьих сетей, рулонов бумаги, старых корзин и садовых инструментов. Очень скоро Муми-тролль понял, что там необычайно уютно.
Он решил спать в корзине с древесной стружкой, стоявшей под испорченной качалкой.

По правде сказать, он все это время не чувствовал себя по-настоящему надежно в полутемной гостиной с пустыми окнами. А спящая семья навевала на него тоску.
Теперь же, в тесном пространстве между ящиком с пожитками, качалкой и спинкой дивана, он чувствовал себя совершенно уверенно и ни капельки не боялся одиночества.
Сквозь отверстия в дверце печки он видел частицу темного пространства, но, не желая мешать предку, утеплял стены своего нового жилища как можно тише.

Вечером он взял с собой лампу, лег и слушал, как в печке шуршит предок.
«Вот так и я, быть может, жил тысячу лет тому назад», – зачарованно думал Муми-тролль.
Он решил крикнуть в трубу что-нибудь такое дружеское, в знак тайного согласия. Но потом отказался от этой мысли, погасил лампу и, свернувшись калачиком, глубже зарылся в древесную стружку.

Глава 5. Одинокие гости

С каждым днем солнце все выше поднималось на небе. В конце концов оно поднялось так высоко, что несколько неярких лучей упало в долину. В этот знаменательный день после обеда в долине появился чужой – маленький тощий песик в рваной шерстяной шапчонке, надвинутой на глаза.
Он утверждал, что зовут его Юнк и что в дальних долинах кончилась еда. А с тех пор, как там побывала Ледяная дева, стало еще труднее раздобыть какую-нибудь снедь. Говорят, что некий хемуль в отчаянии слопал свою собственную коллекцию жуков, но, вероятно, это были только слухи. Скорее всего он слопал коллекцию своего товарища. Во всяком случае, в Муми-доле появилось много пришлых… Кто-то пустил слух, что там есть рябина и целый погреб с вареньем. Хотя насчет варенья это, верно, тоже были только слухи…

Юнк уселся в снег на свой тощий хвост, и вся его печальная морда сморщилась.
– Мы едим уху, – сказала Туу-тикки. – И ни о каком погребе с вареньем я не слыхивала.
Муми-тролль бросил быстрый взгляд на круглый снежный сугроб за дровяным сараем.
– А погреб там! – вмешалась малышка Мю. – И там столько варенья, что можно объесться, и на всех банках указан год, когда оно сварено, а крышка обвязана красным шнурком!
– Я, между прочим, стерегу имущество мамы и папы, пока они спят, – сказал, покраснев, Муми-тролль.
– Само собой! – льстиво пробормотал Юнк.

Муми-тролль посмотрел на веранду, а потом на морщинистую морду Юнка.
– Ты любишь варенье? – сердито спросил он.
– Не знаю, – ответил Юнк.
Муми-тролль вздохнул и сказал:
– Ну ладно. Только помни: берите сначала самые старые банки.

Несколько часов спустя на мосту появилась целая толпа малюток, а в саду металась растерянная Филифьонка и жаловалась, что ее комнатные растения померзли, а кто-то съел все ее припасы. А по дороге в долину она встретила бессовестную Гафсу, которая сказала, что зима есть зима и надо позаботиться обо всем вовремя.
К вечеру вся долина так и кишела пришельцами, которые успели протоптать тропинки к погребу с вареньем. Те, кто крепче держался на ногах, отправились вниз, к морю, и поселились в купальне.
Только в пещеру никого не пустили. Малышка Мю заявила, что нельзя мешать Мюмле.

Перед домом муми-троллей сидели и канючили самые обездоленные.
Муми-тролль с керосиновой лампой в лапе вылез через слуховое окошко и осветил толпу.
– Можете войти в дом и переночевать, – пригласил он. – Ведь никогда не знаешь, как поведут себя все эти морры и прочие, что слоняются вокруг.
– Мне не влезть по веревочной лестнице, – пожаловался какой-то старый хомса.

Тогда Муми-тролль стал разгребать снег перед входной дверью. Он трудился с большим усердием. И когда длинный узкий туннель в снегу, вырытый им, уперся в стену дома, никакой двери там не оказалось, а было только замерзшее окно.
«Выходит, я рыл неправильно, – сказал Муми-тролль про себя. – И если я начну рыть новый туннель, могу опять промахнуться».
Что же делать? Он осторожно разбил оконное стекло, и гости влезли в дом.

– Не разбудите мою семью, – предупредил Муми-тролль. – Здесь спит мама, там – папа, а там, чуть подальше, – фрекен Снорк. Мой предок спит в печке. Вы можете завернуться в коврики и скатерти, потому что все одеяла мы одолжили знакомым.
Гости поклонились спящим, а потом быстро завернулись в коврики и скатерти. А самые маленькие заснули в шапках, домашних туфлях, словом – где придется.
Многие, простудившись, чихали, а кое-кто уже заскучал и просился домой.

«Вот ужас-то, – думал Муми-тролль. – Скоро погреб с вареньем опустеет. А что я скажу весной, когда мама с папой проснутся и увидят, что картины висят вверх ногами, а в доме полно народу?»
Он вылез обратно через туннель, чтобы посмотреть, не забыли ли они кого-нибудь во дворе.

Там светила луна, да в снегу сидел один-одинешенек Юнк и выл. Вытянув морду вверх, к луне, он выводил длинную печальную песню.
– Почему ты не хочешь войти в дом и лечь спать? – спросил Муми-тролль.
Юнк посмотрел на него позеленевшими от лунного света глазами. Одно ухо у него стояло торчком, другое повисло. Казалось, он к чему-то прислушивался, и вся его морда застыла в ожидании.
И тут они оба услыхали, как где-то далеко воют волки. Юнк мрачно кивнул и снова натянул на себя шапчонку.
– Это мои большие сильные братья! – прошептал он. – Если бы ты знал, как я по ним тоскую!
– А ты их не боишься? – спросил Муми-тролль.
– Боюсь, – ответил Юнк. – Это-то и есть самое печальное.

И Юнк свернул на протоптанную тропинку к купальне.
Муми-тролль снова влез в окно гостиной.
Какая-то малютка испугалась зеркала и всхлипывала, сидя в трамвайчике из пенки.
А так все было тихо.

«Как трудно им приходится, – подумал Муми-тролль. – Может, и не так уж страшно, что съели столько варенья. А банки, приготовленные на воскресенье, можно всегда припрятать… Ну те, что с клубничным вареньем… на время припрятать».

Однажды на рассвете долина пробудилась от чистых пронзительных звуков рога. Сидевшая на полу пещеры Мю стала притопывать в такт ногами. Туу-тикки навострила уши, а пес Юнк, поджав хвост, уполз под скамейку.
Предок Муми-тролля сердито загрохотал печной вьюшкой, и большинство гостей проснулись.
Муми-тролль ринулся к окну, вылез в него и стал пробираться через снежный туннель.

При свете лучей бледного зимнего солнца с горного склона съезжал огромный хемуль. Он трубил в сверкающий медный рог, и казалось, чувствовал себя превосходно.
«Этот съест целую прорву варенья, – подумал Муми-тролль. – Интересно, что у него на ногах?»
Хемуль положил рог на крышу дровяного сарая и снял лыжи.
– Хорошие у вас тут холмы, – сказал он. – А слалом у вас есть?
– Сейчас узнаю, – ответил Муми-тролль.

Он снова влез в гостиную и спросил:
– Есть тут кто-нибудь по имени Слалом?
– Меня зовут Саломея, – прошептала малютка, испугавшаяся зеркала.
Муми-тролль подошел к Хемулю и сказал:
– По имени Слалом почти никого нет. Есть только одна по имени Саломея.

Но Хемуль, не слушая его, обнюхал папину табачную делянку.
– Хорошее место для жилья, – похвалил он. – Здесь мы построим снежный дом.
– Вы можете поселиться у меня, – чуть помедлив, сказал Муми-тролль.
– Нет, спасибо, – ответил Хемуль. – В доме спертый воздух, это вредно для здоровья. Мне нужен свежий воздух, много свежего воздуха. Мы сейчас же примемся за работу, чтобы не терять зря времени.

Между тем гости Муми-тролля мало-помалу выбрались из дому и молча наблюдали за Хемулем.
– А вы не можете еще поиграть? – спросила крошка Саломея.
– Всему свое время, – бодро ответил Хемуль. – Сейчас мы поработаем.

Немного погодя все гости уже строили снежный дом на табачной делянке Муми-папы, а Хемуль в это самое время плескался в реке, и несколько замерзших малюток в ужасе смотрели на него.
Муми-тролль со всех ног помчался к купальне.
– Туу-тикки! – закричал он. – Сюда приехал какой-то Хемуль! Он думает поселиться в снежном доме, как раз сейчас он купается в реке.
– Ах вот что! Вот он какой, этот Хемуль, – серьезно заметила Туу-тикки. – Значит, конец мирной жизни в долине.

Она отложила в сторону удочку и пошла с Муми-троллем к дому.
По дороге они встретили малышку Мю, сиявшую в предвкушении новых событий.
– Видели, что у него на ногах? – воскликнула она. – Это называется лыжи! Я думаю сию же минуту раздобыть себе такие!

Дом Хемуля медленно вырастал. Гости работали не покладая лап, бросая тоскливые взгляды на погреб с вареньем.
Хемуль же после водных процедур занимался на берегу гимнастикой.
– Ну, не удивительная ли это штука – холод! – бодро восклицал он. – Я никогда не бываю в такой отличной форме, как зимой. Не хотите ли тоже окунуться перед завтраком?

Муми-тролль смотрел на черную куртку Хемуля с лимонно-желтыми узорами и огорченно удивлялся, почему Хемуль не кажется ему симпатичным. Ведь он так тосковал, так тосковал по такому, как Хемуль, радостному и открытому, а совсем не таинственному и скрытному.
А теперь он чувствовал, что Хемуль ему куда более чужой, нежели тот злой и непонятный зверек под кухонным столиком.

Он беспомощно взглянул на Туу-тикки. Она, сдвинув брови и выпятив нижнюю губу, рассматривала свою варежку. И Муми-тролль понял, что Туу-тикки тоже не нравится Хемуль. Тогда, повернувшись к Хемулю, он с наигранным дружелюбием сказал:
– Хорошо, наверное, быть любителем холодного купания?
– Холодная вода лучше всего на свете! – сияя, ответил ему Хемуль. – Она гонит прочь все досужие мысли и фантазии. Верь мне: самое опасное – запереться в четырех стенах.
– Правда?! – воскликнул Муми-тролль.
– От этого в голову лезут разные мысли, – сказал Хемуль. – Кстати, когда здесь обедают?

– Когда я наловлю рыбы, – угрюмо буркнула Туу-тикки.
– Я не ем рыбы, – сообщил Хемуль. – Только овощи, зелень и ягоды.
– А клюквенное варенье? – с надеждой спросил Муми-тролль. Большой кувшин разварившегося клюквенного варенья – единственный – еще оставался в погребе.
Но Хемуль ответил:
– Нет, лучше клубничное.

После еды Хемуль надел лыжи и влез на самый высокий склон холма, тот, что спускался в долину над самой пещерой. У подножия холма стояли все гости Муми-тролля и смотрели на Хемуля, не зная, что и думать.
Они топтались на снегу, время от времени утирая мокрые носы, – день выдался на редкость холодный.

Но вот Хемуль помчался вниз. Все затаили дыхание от ужаса. Посредине холма он сделал резкий поворот в сторону, подняв целую тучу сверкающих снежинок. Потом, заорав во все горло, так же резко повернул в другую сторону. На огромной скорости он делал повороты то в одну, то в другую сторону, и от его черно-желтой куртки рябило в глазах.
Крепко зажмурив глаза, Муми-тролль подумал: «До чего же все, кто пришел сюда, разные».

Малышка Мю стояла на вершине холма и кричала от радости и восхищения. Она разломала деревянную бочку и крепко привязала к башмакам две доски.
– А теперь – я! – вопила она и, ни минуты не колеблясь, припустила вниз с холма по прямой. Муми-тролль взглянул одним глазом вверх на нее и понял, что Мю справится. Ее маленькое недоброе личико выражало радость и уверенность, а ножки, словно палочки, твердо стояли на снегу.

Муми-тролль почувствовал прилив гордости. Малышка Мю катила так бесшабашно вперед, она неслась отчаянно, сломя голову и чуть не врезалась в сосну, пошатнулась, но удержалась на ногах. И вот она уже внизу и, хохоча во все горло, плюхнулась в снег.
– Она из моих самых старых друзей, – объяснил Муми-тролль Филифьонке.
– Так я и думала, – кисло сказала Филифьонка. – Когда в этом доме подают кофе?

К ним крупными шагами подошел Хемуль. Он снял лыжи. Морда его лоснилась.
– А теперь мы научим Муми-тролля кататься на лыжах, – доброжелательно сказал он.
– Нет, спасибо, лучше не надо, – пробормотал Муми-тролль, отступив назад. Он быстро взглянул туда, где только что была Туу-тикки. Но она ушла, наверное, наловить рыбы на свежую уху.
– Главное, не надо бояться, – ободряюще сказал Хемуль, крепко привязывая лыжи к лапам Муми-тролля.
– Но я не хочу… – начал было несчастный Муми-тролль.

Малышка Мю посмотрела на него, высоко подняв брови.
– Ну ладно, – мрачно согласился Муми-тролль. – Но только не с очень высокого холма…
– Да нет, съедешь со склона, что ведет к мосту, – сказал Хемуль. – Согни колени! Наклонись вперед! Следи только, чтобы лыжи не разъезжались! Верхнюю часть туловища – прямо! Лапы прижми к телу! Ну, все запомнил?
– Нет, – ответил Муми-тролль.

Его кто-то подтолкнул в спину, он закрыл глаза и поехал. Сначала лыжи его широко разъезжались в стороны. Потом они скрестились, перепутались с лыжными палками, и на все это неуклюже упал Муми-тролль.
Среди зрителей началось оживление.
– Запасись терпением, – советовал Хемуль. – Вставай, дружок, попробуй еще раз.
– Ноги дрожат, – пробормотал Муми-тролль.

Да уж! Это было, пожалуй, не лучше одиночества. Даже солнце, о котором он так ужасно тосковал, светило прямо в долину и было свидетелем его унижения.
На этот раз мост у подножия холма стремительно ринулся к Муми-троллю, и он сильно задрал одну ногу вверх, чтобы удержать равновесие. Другая же его нога продолжала скользить сама по себе. Гости кричали «ура!», полагая, что жизнь снова становится веселее.

Муми-тролль уже не понимал, куда едет, – вверх или вниз. Вокруг были лишь снег да несчастья. Под конец он повис на ивовом кусте, что рос на самом берегу реки, а хвост его полоскался в холодной воде. Весь мир был сплошной мешаниной из лыж, лыжных палок и всевозможных неприятностей.
– Не падай духом! – ласково сказал Хемуль. – Давай еще раз!

Но этого «еще раз» больше не случилось, потому что Муми-тролль утратил мужество. Да, он в самом деле утратил мужество и еще долго потом часто мечтал о том, как все было бы, если бы он в третий раз торжественно съехал с холма. Он бы описал на мосту красивую дугу и с улыбкой повернулся бы к гостям. А они бы кричали от восторга. Но так не вышло.
Вместо этого Муми-тролль сказал:
– Катайтесь, если хотите, а я пошел домой.

И, ни на кого не глядя, он вполз через снежный туннель в свою теплую гостиную, в свое гнездо под креслом-качалкой.
Он слышал, как Хемуль орет во все горло на холме. Сунув голову в печку, Муми-тролль прошептал:
– Мне он все равно не нравится.

В ответ предок вышвырнул из печки немного сажи, может, он хотел выказать свое расположение к потомку. Муми-тролль же начал спокойно рисовать кусочком угля на спинке дивана. Он нарисовал Хемуля, стоявшего вверх ногами в снежном сугробе. А в печке стояла припрятанная большая банка с клубничным вареньем.

На следующей неделе Туу-тикки упрямо сидела подо льдом и удила рыбу. Рядом с ней под зеленоватым ледяным сводом сидели длинной цепочкой гости и удили рыбу. То были гости, которым Хемуль пришелся не по нраву. А в доме семьи муми-троллей мало-помалу собрались все, кому не было дела до Хемуля и кто не в силах был или не смел ему это показать.

Ранним утром Хемуль просовывал голову через разбитое стекло и освещал всех факелом. Он обожал жечь факелы и сидеть у костра. Правда, кто же не любит жечь факелы и сидеть у костра, но Хемуль придавал всему этому необычайное значение.
Гости полюбили долгие беззаботные часы перед обедом, когда мало-помалу занимался день. А они тем временем болтали о том, что им снилось ночью, и прислушивались к тому, как Муми-тролль варит на кухне кофе.

Все это портил только Хемуль. Он всегда начинал говорить о том, что воздух в доме спертый, и расписывал, как приятно жить в холодном снегу.
Затем он начинал светскую болтовню о том, как можно провести новый наступивший день. Он и в самом деле делал все, чтобы обитателям долины было приятно, и всегда обижался, когда они отказывались развлекаться. Тогда он, похлопывая кого-нибудь по спине, говорил:
– Ну что же! Ничего, скоро поймете: я был прав.

А вот малышка Мю, единственная из всех, повсюду следовала за Хемулем по пятам. Он щедро учил ее всему, что знал сам, особенно – кататься на лыжах. И весь сиял от радости, что она делает такие быстрые успехи.
– Маленькая фрекен, – говорил Хемуль, – вы прирожденная лыжница. Скоро вы меня перещеголяете!
– Об этом я только и мечтаю! – откровенно признавалась малышка Мю.

И стоило ей только выучиться хорошенько кататься на лыжах, как она тотчас же исчезла. Она стала кататься на своих, известных только ей, холмах и думать забыла о Хемуле.
Как бы там ни было, теперь все больше гостей забиралось под ледяной свод реки удить рыбу, и в конце концов на холме, где Хемуль обычно катался на лыжах, пестрела одна лишь его черно-желтая куртка.

Гостям долины не нравилось, когда их втягивали в какие-нибудь новые, утомительные дела.
Им больше нравилось сидеть и болтать о том, как было прежде, пока не явилась Ледяная дева и не кончилась еда. Они рассказывали друг другу о том, какой мебелью обставляли они свои дома, и с кем они были в родстве, и с кем дружили, и как ужасно было, когда явилась великая лютая стужа и все переменилось.
Они жались ближе к печке и слушали друг друга, пока не наступал наконец их черед рассказывать.

Муми-тролль видел, что Хемуль становится все более и более одинок.
«Надо сделать так, чтобы он ушел прежде, чем сам это поймет, – думал Муми-тролль. – И прежде, чем кончится варенье!»
Но не так-то просто было найти повод избавиться от Хемуля, повод, который был бы и надежным и приличным.

Иногда Хемуль съезжал вниз к морю и пытался выманить пса Юнка из купальни. Но Юнку вовсе не хотелось ходить на лыжах по холмам, не интересовали его и сани, в которые запрягают собак. Ночью он все больше времени проводил под открытым небом и выл на луну, а днем хотел спать и клевал носом.

В конце концов Хемуль, отставив лыжные палки в сторону, умоляюще сказал:
– Я ужасно люблю собак. Я всегда мечтал о собственной собаке, которая бы тоже любила меня. Почему ты не хочешь поиграть со мной?
– Да я и сам не знаю, – пробормотал, краснея, Юнк.
И как можно скорей снова шмыгнул в купальню, где так хорошо мечталось о волках.

Вот с кем бы ему хотелось поиграть! Какое великое счастье было бы охотиться вместе с волками, следовать за ними повсюду, делать все, что делают они, исполнять все их желания. И мало-помалу он бы одичал и стал таким же вольным, как они.

Каждую ночь, когда лунный свет мерцал в ледяных цветах и разводах оконных стекол, Юнк просыпался в купальне и садился, прислушиваясь. И каждую ночь, надвинув шапчонку на уши, он неслышно прокрадывался из купальни на берег.
Он всегда шел одной и той же дорогой, пересекал берег, поднимался на горный склон и брел на юг в лес. Он заходил так далеко, что лес редел и он мог заглянуть в глубину Пустынных гор. Там Юнк садился в снег и ждал до тех пор, пока не раздавался волчий вой. Иногда волки были очень далеко, иногда ближе. Но выли они почти каждую ночь.
И всякий раз, услышав их, Юнк задирал морду вверх и выл им в ответ.

На утренней заре он снова тайком пробирался домой, в купальню, заползал в шкаф и спал.
Однажды Туу-тикки, взглянув на него, сказала:
– Так ты никогда их не забудешь.
– А я не желаю их забывать, – ответил Юнк. – Потому-то я и хожу туда.

Довольно странно вела себя самая робкая из всех гостей долины, крошка Саломея, которая и вправду любила Хемуля. Она жила в постоянной надежде еще и еще раз услышать звуки рога. Но, к сожалению, Хемуль был такой огромный и так всегда спешил, что никогда не замечал ее.
Как она ни торопилась подбежать к нему, Хемуль всегда уезжал на лыжах раньше, и если она иной раз успевала подойти к нему, когда он начинал трубить в рог, то рог тут же смолкал и Хемуль принимался за что-нибудь новенькое.

Несколько раз крошка Саломея пыталась объяснить Хемулю, что она от него в восторге. Но она была слишком застенчива и деликатна, а Хемуль никогда не умел слушать как следует.
Так что ничего серьезного ей так и не удалось ему сказать.

Однажды ночью крошка Саломея проснулась в трамвайчике из пенки, где на задней платформе она устроила себе постельку. Спать там рядом с пуговицами и английскими булавками, которыми семья Муми-троллей в течение долгого времени наполняла трамвайчик – лучшее украшение своей гостиной, – было не очень-то удобно. А крошка Саломея, естественно, была слишком щепетильна, чтобы выбросить из трамвайчика то, что ей мешало.

И вот однажды ночью она услыхала, как Туу-тикки и Муми-тролль разговаривают внизу, под креслом-качалкой, и тотчас поняла, что речь идет о ее любимом Хемуле.
– Так дальше невозможно, – произнес в темноте голос Туу-тикки. – Нам нужно снова вернуть покой. С тех пор как он начал трубить в свой рог, мои мышки-музыканты отказываются играть на флейтах. А большинство моих друзей-невидимок перебрались на север.

– Все гости долины волнуются, они простудились, сидя целый день подо льдом. А Юнк прячется в шкафу до самой темноты. Кто-то должен сказать Хемулю, чтобы он уходил.
– Я не решаюсь это сделать, – сказал Муми-тролль. – Он так уверен в том, что мы его любим.
– Тогда нужно обманом заставить его уйти, – посоветовала Туу-тикки. – Скажи ему, что холмы в Пустынных горах – гораздо выше и лучше, чем здесь.
– Но там ведь нет холмов, где можно кататься на лыжах, – укоризненно возразил Муми-тролль. – Там одни лишь пропасти да зубчатые скалы, даже не покрытые снегом.

Крошка Саломея задрожала, слезы выступили у нее на глазах.
– Хемуль нигде не пропадет, – продолжала Туу-тикки. – Неужели лучше ждать того часа, когда он сам поймет, что мы его не любим. Сам посуди.
– Послушай, а может, ты сама скажешь ему обо всем? – жалобно попросил Муми-тролль.
– Он ведь живет в твоем саду, – ответила Туу-тикки. – Освободи от него сад. Всем станет лучше. И ему тоже.

Потом разговор стих, и Туу-тикки вылезла в окошко.
Крошка Саломея лежала без сна и смотрела в темноту. Так вот оно что! Они собираются прогнать Хемуля вместе с его медным рогом! Они хотят, чтобы он упал вниз, в пропасть. Оставалось одно: предупредить его о Пустынных горах. Но предупредить осторожно. Чтобы он не понял, как все хотят от него отделаться. А иначе он огорчится.

Всю ночь крошка Саломея не спала и раздумывала. Ее маленькая головка не привыкла к таким сложным размышлениям, и под самое утро она имела неосторожность заснуть. Она проспала и утренний кофе, и обед, и никто, вообще-то говоря, о ней даже и не вспомнил.

Выпив кофе, Муми-тролль поднялся на холм, с которого катались на лыжах.
– Привет! – воскликнул Хемуль. – Здорово, что ты пришел сюда! Можно я научу тебя делать совсем маленький простой поворот, ну совсем неопасный?
– Спасибо, только не сейчас, – ответил Муми-тролль, чувствуя себя ужасно несчастным. – Я пришел поболтать.
– Вот здорово! – воскликнул Хемуль. – Вы ведь не очень-то болтливы, как я посмотрю. Стоит мне появиться, как вы замолкаете и удираете прочь.

Муми-тролль быстро взглянул на него, но на морде Хемуля были написаны лишь любопытство и радость. Тогда, облегченно вздохнув, Муми-тролль сказал:
– Дело в том, что в Пустынных горах попадаются совершенно удивительные холмы.
– Вот как? – спросил Хемуль.
– Да, да! Необыкновенные! – возбужденно продолжал Муми-тролль. – Они тянутся то вверх, то вниз и просто необыкновенны!

– Надо бы поглядеть. Но путь туда неблизкий. Если я отправлюсь в Пустынные горы, может статься, мы не встретимся нынешней весной. А жаль, не правда ли?
– Ага! – соврал Муми-тролль и густо покраснел.
– Но подумать об этом во всяком случае стоит, – продолжал размышлять вслух Хемуль. – Это была бы жизнь на диких пустошах. Большие, сложенные из бревен костры по вечерам и новые победы над горными вершинами каждое утро! Долгие пробежки в ущельях и лощинах, покрытых мягким, нетронутым снегом, который скрипит, когда его разрезают лыжи… – Хемуль погрузился в мечты. – Как любезно с твоей стороны, что ты беспокоишься обо мне и о том, как я катаюсь на лыжах, – с благодарностью сказал он.

Муми-тролль посмотрел на него. Нет, больше так нельзя.
– Но холмы в Пустынных горах опасны! – воскликнул он.
– Только не для меня! – ответил Хемуль. – Как мило, что ты боишься за меня, но я люблю холмы!
– Ведь эти холмы просто ужасны! – воскликнул Муми-тролль. – Они спускаются прямо в пропасть и даже не покрыты снегом! Я сказал неправду! Теперь я вдруг вспомнил, что там совсем нельзя кататься!
– Ты уверен в этом? – удивленно спросил Хемуль.
– Поверь мне! – умолял Муми-тролль. – Милый Хемуль, останься с нами. Я как раз думал научиться ходить на лыжах.
– Ну ладно! – согласился Хемуль. – Если вам так хочется удержать меня здесь, я останусь.

Беседа с Хемулем страшно взволновала Муми-тролля, и он не мог идти домой. Вместо этого он спустился с холма и пошел вдоль морского берега, сделав большой крюк вокруг купальни.
Он шел, испытывая все большее и большее облегчение. Под конец он почти развеселился, посвистывал и, пиная, гнал перед собой кусок льда. И тут вдруг начал медленно падать снег.

Муми-тролль никогда прежде не видел снегопада и потому очень удивился.
Снежинки одна за другой ложились на его теплый нос и таяли. Он ловил их лапой, чтобы хоть на миг восхититься их красотой, он задирал голову и смотрел, как они опускаются на него; они были мягче и легче пуха, и их становилось все больше и больше.
«Так вот как, оказывается, это бывает, – подумал Муми-тролль, – а я-то считал, что снег растет снизу, из земли».

Воздух сразу потеплел. Кругом ничего, кроме падающего снега, не было видно, и Муми-тролль впал в такой же восторг, как бывало летом, когда он переходил вброд озеро. Сбросив купальный халатик, он во всю длину растянулся в снежном сугробе.
«Зима! – думал он. – Ведь ее тоже можно полюбить!»

За окном уже стемнело, когда крошка Саломея в страхе проснулась: она что-то прозевала. И сразу вспомнила Хемуля.
Она спрыгнула с комода сначала на стул, а потом на пол. Гостиная была пуста, потому что все были внизу, в купальне, и обедали. Саломея вылезла в окошко и, задыхаясь от слез, ринулась через снежный туннель из дому.

Не было ни луны на небе, ни северного сияния! Только густо падающий снег – он залеплял глаза и одежду, идти становилось все труднее. Крошка Саломея приковыляла к снежному дому Хемуля и заглянула туда. В доме было темно и пусто.
Тут Саломею охватил страх, и вместо того чтобы подождать, она кинулась навстречу вьюге.
Она звала своего обожаемого Хемуля, но это было совершенно напрасно – все равно что пробовать докричаться через подушки, набитые перьями. А ее едва заметные следы мгновенно засыпал падающий снег.

Поздно вечером снегопад прекратился.
Снег опустился на землю, и горизонт, словно кто-то отдернул легкую занавеску, очистился до самого моря. И уже там, над ним, темно-синяя гряда облаков закрыла заходящее солнце.
Муми-тролль смотрел на надвигающуюся с моря непогоду. Казалось, будто перед последним трагическим актом пьесы поднялся занавес. Сцена, белоснежная и пустынная, простиралась до самого горизонта, а над берегом быстро спускалась морозная темнота. Муми-тролль, никогда не видевший снежной вьюги, думал, что бушует гроза. Он решил во что бы то ни стало не пугаться, когда раздадутся первые глухие раскаты грома.

Но гром не загремел. Даже молнии не засверкали. Зато с белой макушки одной из скал, тянувшихся вдоль берега, метнулся ввысь слабый снежный вихрь.
Легкие порывы беспокойного ветерка поспешно перебегали взад-вперед по льду и, уносясь вдаль, шептались в прибрежном лесу. Темно-голубая гряда облаков росла, ветер становился все сильнее.
Внезапно Муми-троллю показалось, будто распахнулась какая-то огромная дверь, ветер ворвался в нее, тьма разинула свою пасть, и все наполнилось летящим мокрым снегом.

Снег уже не падал сверху, а с невероятной силой носился над землей, он завывал, он толкал, валил с ног, словно живое существо.
Потеряв равновесие, Муми-тролль упал. Снег залепил ему глаза, набился в уши. Муми-троллю стало страшно.
Время и весь мир куда-то исчезли, не за что было ухватиться, и ничего не было видно, остался лишь заколдованный вихрь пляшущей влажной мглы.

Если бы на берегу случайно оказался кто-нибудь сведущий и разумный, он мог бы сказать, что наступает весна, которая будет долгой.
Но никого такого на берегу не оказалось; там был только один-единственный растерявшийся Муми-тролль, который, барахтаясь в снегу, полз на четвереньках навстречу ветру, совсем не в ту сторону, куда ему было нужно.

Он все полз и полз, и снег уже целым сугробом лежал на его мордочке. Теперь Муми-тролль ни капельки не сомневался в том, что зима придумала эту метель: ведь ей надо раз и навсегда доказать, что от нее все равно не спастись.
И надо же было сначала обмануть его роскошным хороводом медленно падающих пушистых снежинок, а потом устроить вьюгу и бросить весь этот красивый снег ему в мордочку. И как раз тогда, когда он думал, что начинает любить зиму.

Мало-помалу Муми-тролль разозлился.
Он поднялся и попытался было кричать на ураган. Он бил снег и слегка повизгивал – ведь все равно никто не мог его услышать.
А потом устал и повернулся к снежному бурану спиной. Ветер тут же унялся, и только тогда Муми-тролль почувствовал: ветер был теплый! Он увлек Муми-тролля за собой, сделал его таким легким, что Муми-троллю казалось, будто он летит.

«Я одно целое с ветром и непогодой, я частица снежной бури, – подумал растроганный Муми-тролль. – Это почти как летом. Борешься с волнами, а потом поворачиваешься, позволяешь швырнуть себя прямо в прибой и отправляешься в плавание, словно бутылочная пробка; в пене морской играют сотни маленьких радуг, а ты, чуть испуганный, смеясь, причаливаешь к пустынному берегу».

Муми-тролль распростер лапы и полетел.
«Пугай себе, зима, сколько влезет, – в восторге думал он. – Теперь я тебя раскусил. Ты не хуже всего остального, только тебя надо узнать. Теперь тебе меня больше не обмануть!»

А зима неслась вместе с ним далеко-далеко по всему берегу, пока Муми-тролль не уткнулся носом в сугроб на заснеженном причале и не увидел слабый свет, падавший из окошка купальни.
– Вот оно что, я спасен, – сказал озадаченный Муми-тролль.
Как жаль, что все самое интересное кончается тогда, когда его перестаешь бояться и когда тебе, наоборот, уже становится весело.

Он открыл дверь, и навстречу снежной буре хлынула волна теплого пара. Муми-тролль с трудом разглядел, что купальня битком набита народом.
– Вот явился! Это один из их компании! – крикнул кто-то.
– А кто еще из нашей компании? – спросил Муми-тролль, протирая глаза от залепившего их снега.
– Крошка Саломея заблудилась в снежном буране, – серьезно сказала Туу-тикки.

Стакан подогретого сока словно сам по себе повис в воздухе.
– Спасибо! – кивнул Муми-тролль мышкам-невидимкам и сказал: – Но ведь крошка Саломея никогда не выходит из дому?
– Мы тоже никак не можем этого понять, – сказал Хомса-старший. – А искать ее не стоит, пока буря не уймется. Крошка Саломея может быть где угодно, и скорее всего ее засыпало снегом.
– А где же Хемуль? – спросил Муми-тролль.
– Он отправился ее искать, – сообщила Туу-тикки. И, ехидно усмехнувшись, добавила: – Вы с ним, кажется, говорили о Пустынных горах?
– Ну и что, – пылко возразил Муми-тролль.

Туу-тикки ухмыльнулась еще сильней.
– Ты умеешь замечательно уговаривать, – сказала она. – Хемуль поведал нам, что холмы в Пустынных горах очень жалкие и кататься на лыжах там просто невозможно. Он страшно рад, что мы так любим его.
– Но я думал… – начал было Муми-тролль.
– Успокойся, – примирительно сказала Туу-тикки. – Может статься, мы и полюбим его.

Вполне возможно, что Хемуль был толстокожим и не всегда понимал, что нравится и что не нравится тем, кто его окружает. Зато нюх на погоду был у него получше, чем у пса Юнка. (К тому же нюх Юнка как раз теперь притупили тоска и раздумье.)
Хемуль отыскал на чердаке пару старых теннисных ракеток и приспособил их вместо снегоступов. Он спокойно топал по снегу сквозь пургу, шаря глазами по белой равнине, и, принюхиваясь, пытался уловить запах самого маленького существа, какое только можно найти на свете.

Ему пришло в голову зайти в свой снежный дом, и там он уловил запах крошки Саломеи.
«Крошка была здесь и искала меня, – добродушно подумал Хемуль. – А зачем?..»
Внезапно Хемуль смутно вспомнил, как крошка Саломея пыталась ему что-то сказать, но очень застеснялась и не посмела.

И пока он протаптывал себе дальше дорогу в снежном буране, одна картина за другой вставали в его памяти: вот крошка ожидает его на горке… вот бежит по следу… вот обнюхивает медный рог…
И Хемуль смущенно подумал: «А ведь я был с ней невежлив!»
Он не мучился угрызениями совести – такое с хемулями случается редко, – но ему еще больше захотелось найти крошку Саломею.

Тогда он встал на колени в снегу, чтобы удостовериться, не потерял ли он ее след.
След беспорядочно петлял, как бывает у мелких зверьков, когда они не помнят себя от испуга. В какой-то миг крошка была на мосту, страшно близко к краю моста. Потом след ее пошел вверх по склону и исчез на холме.
Хемуль подумал немного – а для него это было достаточно трудно – и начал разгребать снег на холме. Он рыл очень долго. И наконец нащупал что-то очень маленькое и теплое.

– Не бойся, – сказал Хемуль. – Это всего лишь я.
Он сунул малютку за пазуху между фуфайкой и курткой из меха ламы, поднялся на ноги и зашлепал дальше на своих снегоступах.
А вообще-то он сразу забыл про крошку Саломею и думал теперь лишь о стакане подогретого сока.

На другой день, в воскресенье, ветер улегся. Было тепло, пасмурно, и все чуть ли не по колено утопали в снегу.
Вся долина, озаренная луной, казалась игрушечной. Одни сугробы походили на огромные круглые булки, другие образовали красиво изогнутые горные гряды с остроконечными вершинами. На каждый куст была надета большая снежная шляпа. А деревья выглядели как гигантские торты, придуманные кондитером с удивительной фантазией.

В виде исключения все гости высыпали на снег и устроили настоящую войну снежками. Варенье почти уже кончилось, но оно все же придало гостям сил, их лапы окрепли.
Хемуль сидел на крыше дровяного сарая и трубил в свой медный рог, а рядом с ним сидела счастливая крошка Саломея.

Он играл свой любимый «Марш хемулей» и закончил его особенно замысловатым пассажем. Потом, повернувшись к Муми-троллю, сказал:
– Ты только не расстраивайся, но я все же поеду в Пустынные горы. А следующей зимой обещаю научить тебя кататься на лыжах.
– Я ведь говорил тебе… – огорченно начал Муми-тролль.
– Знаю, знаю, – прервал его Хемуль. – Тогда в Пустынных горах было именно так. Но после снежного бурана холмы там стали просто замечательные. И подумать только, сколько там свежайшего воздуха!

Муми-тролль взглянул на Туу-тикки.
Она кивнула. Это означало: пусть едет. Все разъяснилось и наладится само собой.

Муми-тролль вошел в дом и открыл печную вьюшку. Сначала он тихонько позвал своего предка при помощи неназойливого опознавательного сигнала, звучавшего примерно так: тиу-уу, тиу-уу. Предок не отвечал.
«Я совсем забыл про него, – подумал Муми-тролль. – Но то, что происходит сейчас, в самом деле гораздо интереснее, чем то, что было тысячу лет назад».

Он вытащил из печки большую банку клубничного варенья. А потом написал кусочком угля на закрывавшей банку бумажной обертке: «Моему старому другу – Хемулю».

В тот вечер Юнку пришлось пробираться целый час по снегу, прежде чем он добрался до своей ямки, где обычно сидел и тосковал. Всякий раз, когда пес сидел здесь, тоскуя, ямка печали становилась чуть больше, но теперь она вовсе утонула в снегу.
Пустынные горы от подножий до вершин были одеты снегом и раскинулись перед Юнком во всей своей роскошной белизне. Ночь была безлунная, но звезды необычайно ярко светили во влажном воздухе. Далеко-далеко глухо прогрохотал снежный обвал. Юнк уселся в ямку и стал ждать волков.

Этой ночью ему пришлось ждать долго.
Он представлял себе, как волки бегут по заснеженному полю, серые, сильные, огромные, и как они внезапно останавливаются, заслышав его вой на опушке леса.
А может, они думают: «Там, вдалеке, у нас есть товарищ. Двоюродный брат, с которым неплохо было бы познакомиться…»

Мысль об этом взволновала Юнка, и фантазия его вдруг дерзко разыгралась. Пока пес ждал, он вышивал свою мечту красочными узорами. Вот стая волков внезапно появляется где-то на дальней горной гряде. Они бегут к нему. Они виляют хвостами…
Тут Юнк вспомнил, что настоящие волки никогда не виляют хвостами. Но это не важно. Во всяком случае они бегут к нему, они его узнали… Они решили наконец позволить ему сопровождать стаю…

Однако если бы мечта Юнка осуществилась, ему грозила бы опасность. И мысль об этом ошеломила одинокого пса; подняв морду к звездам, подавленный тоской, Юнк завыл.
И вдруг волки ответили ему.
Они были так близко, что Юнка охватил страх. Он сделал неловкую попытку зарыться в снег. Повсюду вокруг него зажглись огоньками волчьи глаза.

Теперь волки замолчали. Они окружили Юнка кольцом, и кольцо это все сжималось и сжималось.
Виляя хвостом, Юнк заскулил, но никто ему не ответил. Он снял свою шерстяную шапчонку и подбросил ее в воздух, желая показать, что он охотно поиграл бы с волками и что вообще он совсем безобидный пес.
Но волки даже не посмотрели на его шапчонку. И внезапно Юнк понял, как он ошибся! Волки вовсе не его братья, с ними не поиграешь.

«Волки съедят тебя в два счета, и ты едва ли успеешь раскаяться в том, что вел себя как круглый дурак, – подумал Юнк и перестал вилять хвостом. – Как жаль, а ведь я бы мог спокойно спать по ночам, вместо того чтобы сидеть в снегу и тосковать до слез…»
Волки подходили все ближе.

И тут вдруг в лесу раздался звонкий звук медного рога. То была гремящая музыка духового инструмента, музыка, от которой с деревьев посыпался снег и заморгали желтые волчьи глаза. В одну секунду опасность миновала, и только шерстяная шапчонка осталась лежать на снегу рядом с Юнком. А с горного склона на широких снегоступах, с трудом волоча ноги, спускался Хемуль.

В походном мешке Хемуля лежала согретая теплом сонная крошка Саломея и прислушивалась к музыке рога.
– Ты что тут сидишь, песик? – спросил Хемуль. – Долго ждал меня?
– Нет, – ответил Юнк.
– Скоро мы перейдем на твердый снежный наст, – радостно сообщил Хемуль. – А когда мы доберемся до Пустынных гор, я дам тебе теплого молока из термоса.

И Хемуль, не оглядываясь, побежал дальше.
Юнк брел следом за ним. Ему показалось это самым правильным. Иначе он поступить не мог.

Глава 6. Первая весна

После первой весенней бури в долину пришли беспокойство и перемены. Гости еще сильней затосковали по дому. Один за другим отправлялись они в путь, чаще всего ночью, когда снежный наст твердый и по нему легче было идти. Кое-кто смастерил себе лыжи, и каждый захватил на дорогу хотя бы маленькую баночку с вареньем. Уходившие последними поделили между собой банку клюквенного варенья.
Вот и самые последние гости перешли мост, и погреб с вареньем совсем опустел.

– Теперь мы остались втроем, – сказала Туу-тикки, – ты, я да малышка Мю. А все таинственные, загадочные существа спрятались до следующей зимы.
– Я так и не разглядел того, с серебристыми рогами, – вздохнул Муми-тролль. – И тех малюток с длинными ногами, которые скользили по льду. Или то черное с необычайно огромными глазами, что перелетело через костер.
– Их царство – зима, – объяснила Туу-тикки. – Разве ты не видишь, что скоро наступит весна?
Муми-тролль покачал головой.
– Еще рано. Я не узнаю ее, – сказал он.

Но Туу-тикки вывернула наизнанку свою красную шапчонку – подкладка ее оказалась нежно-голубой.
– Я всегда выворачиваю наизнанку шапчонку, когда нос мой чует весну, – проговорила она. И, усевшись на крышку колодца, запела примерно так:
Я – Туу-тикки,
чую носом теплые ветры.
Теперь налетят великие бури.
Теперь понесутся грохочущие лавины.
Теперь я переверну всю землю,
так что все станет по-другому,
и все смогут снять шерстяные вещи
и положить их в шкаф.

Однажды вечером Муми-тролль возвращался из купальни и вдруг замер посреди дороги и навострил уши.
Стояла обычная, теплая ночь, полная трепета и шорохов. Деревья давно стряхнули с себя снег, и Муми-тролль слышал, как колышутся в темноте их ветви.
Издалека, с юга, налетел сильный порыв ветра. Муми-тролль почуял, как ветер с шумом промчался мимо него по лесу к противоположному склону горы.
Каскад водяных капель обрушился с деревьев вниз в темнеющий снег, и Муми-тролль, подняв нос, принюхался.
Может, это был запах земли. Муми-тролль пошел дальше, уже зная, что Туу-тикки права: в самом деле наступает весна.

Впервые за долгое время Муми-тролль внимательно посмотрел на своих спящих папу и маму. Он подержал лампу и над фрекен Снорк, задумчиво разглядывая ее челку, которая блестела при свете лампы. Фрекен Снорк действительно была очень мила. Как только она проснется, она тут же кинется к шкафу и вытащит свою зеленую весеннюю шляпу. Так она делала всегда.

Муми-тролль поставил лампу на выступ изразцовой печи и оглядел гостиную. Комната, по правде говоря, выглядела ужасно. Много вещей было раздарено, взято на время или попросту украдено каким-нибудь легкомысленным гостем.
А те вещи, что еще остались, находились в невообразимом беспорядке. Кухня была завалена немытой посудой. Огонь в печи парового отопления угасал, потому что кончились дрова. Погреб с вареньем опустел. Оконное стекло было разбито.
Муми-тролль погрузился в раздумье.

С крыши дома начал медленно сползать мокрый снег. И когда он падал, раздавался грохот. В верхней части окошка, выходившего на юг, внезапно показался клочок пасмурного ночного неба.
Подойдя к парадной двери, Муми-тролль потрогал ее. Ему показалось, что она чуть-чуть подалась. Тогда, упершись лапами в пол, он стал толкать ее изо всех сил.
Медленно, медленно, отодвигая огромные снежные сугробы, входная дверь отворялась.
Муми-тролль не сдавался – и вот дверь распахнулась навстречу ночи. Ветер ворвался прямо в гостиную. Он смел пыль с люстры, окутанной тюлем, взметнул золу в печи. Потом чуть приподнял глянцевые картинки, крепко приклеенные к стенам. Одна из них отклеилась и вылетела за дверь.

В комнате стоял запах ночи, хвойного леса, и Муми-тролль подумал: «Вот хорошо! Надо время от времени проветривать своих родственников».
Выйдя на крыльцо, он стал вглядываться во влажную мглу.
– Теперь у меня есть все, – сказал Муми-тролль самому себе. – Весь год в моем распоряжении. И зима тоже. Я первый в мире муми-тролль, который прожил, не погрузившись в зимнюю спячку, целый год.

Собственно говоря, тут бы и следовало завершить эту зимнюю сказку. Рассказ о первой весенней ночи и о ветре, ворвавшемся в гостиную, в своем роде эффектная концовка. А там придумывай себе на свободе, что было дальше. Но на самом деле это означало бы самый обыкновенный самообман.
Разве можно наверняка знать наперед, что скажет например, мама, когда проснется? И останется ли предок муми-троллей в изразцовой печи? И успеет ли вернуться Снусмумрик до того, как будет написана последняя страница этой книги? И расстроится ли Мюмла, лишившись картонной коробки? И где будет жить Туу-тикки, когда купальня снова станет купальней? И еще останется выяснить множество других вещей.

Так что, пожалуй, правильней всего продолжить рассказ.
Ну, а самое главное – это ледоход; такое замечательное событие обойти никак нельзя.

И вот наступил таинственный месяц. Он принес яркие солнечные дни, капель с крыш, ветры и мчащиеся тучи, лютую стужу по ночам, твердый снежный наст и ослепительный лунный свет. Муми-тролль бегал по долине вне себя от гордости и ожидания.
Пришла весна, но вовсе не такая, какую он себе представлял. Вовсе не та весна, что освободила его от чуждого и враждебного мира, а весна – естественное продолжение того нового и удивительного, что он преодолел и с чем сумел освоиться.

Муми-тролль надеялся, что весна– будет долгой и он сможет сохранить чувство ожидания как можно дольше. Каждое утро он почти боялся величайшего чуда – а вдруг кто-то из его семейства проснется.
Он осторожно передвигался по гостиной, боясь на что-нибудь наткнуться. А потом мчался в долину, вдыхал новые запахи и смотрел, что случилось за это время.

С южной стороны дровяного сарая начал оголяться клочок земли. Березки оделись нежной красноватой дымкой, видной только на расстоянии. Солнце припекало сугробы, которые стали совсем прозрачными и потрескивали, точно стекло. А лед потемнел, словно сквозь него просвечивала морская синева.

Малышка Мю по-прежнему каталась на самодельных коньках – всюду, где еще можно было кататься. Вместо крышек от банок она приспособила к ботинкам поставленные ребром кухонные ножи.
Муми-тролль видел даже восьмерки, которые она выписывала своими коньками, но саму малышку Мю никогда не встречал.
Она всегда обладала способностью развлекаться одна, и что бы она ни думала о весне и как бы она ей ни нравилась, у малышки Мю не было ни малейшего желания высказываться по этому поводу.

Туу-тикки занималась весенней уборкой в купальне.
Она дочиста выскребла все красные и зеленые оконные стекольца, чтобы первой весенней мухе было приятно сесть на них, она развесила на солнце купальные халаты и пыталась починить резинового хемуля.
– Теперь купальня станет снова купальней, – сказала она. – Чуть позднее, когда наступит тепло и все зазеленеет, ты будешь лежать на нагретых солнцем мостках купальни и слушать, как волны плещутся о берег…
– Почему ты не говорила об этом зимой? – спросил Муми-тролль. – Это утешило бы меня. Я сказал: «Здесь росли яблоки». А ты ответила: «Теперь здесь растет снег». Разве ты не поняла, что я сразу захандрил?
Туу-тикки пожала плечами.
– Нужно доходить до всего своим умом, – сказала она, – и переживать все тоже одному.

Солнце припекало все жарче.
Оно пробуравило небольшие ямки и канальцы во льду, и море подо льдом, волнуясь, стремилось наверх.
По ночам Муми-тролль слышал, как в спящем доме что-то щелкает и трещит.

Предок не подавал признаков жизни. Он закрыл за собой печные вьюшки и, быть может, перенесся в другие времена, те, что были тысячу лет назад. Шнурок от вьюшки вместе с кисточкой, бисером и прочей роскошью исчез в щелке между изразцовой печью и стеной.
«Шнурок ему понравился», – подумал Муми-тролль. Теперь он уже больше не спал в корзине с древесной стружкой, а перебрался на свою собственную кровать. По утрам солнце все глубже и глубже заглядывало в гостиную, удивленно освещая паутину и хлопья пыли. Самые крупные, сбившиеся в клубок хлопья Муми-тролль выносил на веранду, а мелким и легким позволял кататься взад-вперед как им вздумается.

В полдень земля под окном, выходящим на юг, нагрелась. В глубине ее зашевелились коричневые луковицы цветов и крохотные корни растений, которые жадно впитывали тающий снег.

А однажды ветреным днем, до того, как наступить сумеркам, послышался сильный и величественный грохот в открытом море.
– Ага, – сказала Туу-тикки, ставя чашку с чаем на стол. – Вот и весенняя канонада.
Лед медленно вздыбился, и снова раздался грохот.
Муми-тролль выскочил из купальни и стоял, прислушиваясь, на теплом ветру.
– Посмотри, вот наступает море, – сказала за его спиной Туу-тикки.

Далеко-далеко в море шипели белопенные волны, сердитые, голодные, поглощавшие одну за другой глыбы зимнего льда.
Но вот ближе к берегу лед раскололся, черные трещины разбежались в разные стороны, а потом исчезли из виду. Море вздыбилось снова. И снова по льду разбежались трещины. Они становились все шире и шире.
– А я знаю кого-то, кто очень спешит, – сказала Туу-тикки.

Конечно, это была малышка Мю. Без нее уж было никак не обойтись. Она наверняка заметила: что-то происходит, и ей нужно было все как следует разглядеть даже там, где море очистилось ото льда. Она подкатила к самому краю льдины и выписала лихую восьмерку у самого рокочущего моря.
Затем, повернувшись, быстро помчалась по треснувшим льдинам.

Сначала трещины были совсем тонкими. Но они уже издалека предупреждали: «Опасно».
Лед вздымался и опускался, а порой раздавался настоящий празднично-разрушительный салют, от которого по спине восхищенной малышки Мю пробегал холодок.
«Только бы эти болваны не вздумали выйти на лед спасать меня, – подумала она. – Они только испортят мне праздник».

Она помчалась так, что кухонные ножи чуть не сплющились, но берега все равно не было видно.
Теперь трещины расширились и превратились в реки. На лед плеснула маленькая сердитая волна.
Внезапно море наполнилось качающимися ледяными островками, беспорядочно ударявшимися друг о друга. На одном из таких островков застряла малышка Мю. Она видела, как полоса воды вокруг нее все расширяется, и, не очень-то испугавшись, подумала: «Вот так хорошенькая история!»

Муми-тролль тут же ринулся ее спасать.
А Туу-тикки, поглядев еще немного, пошла в купальню и поставила воду на огонь. «Да, да, – думала она, вздыхая. – Вот так бывает всегда в приключенческих повестях. Все только и делают, что спасают друг друга и спасаются сами. Хотела бы я, чтобы кто-нибудь когда-нибудь написал о той, кто пытается потом согреть героев».

Муми-тролль бежал по льдине, а рядом с ним, не отставая ни на шаг, бежала маленькая трещина, с которой он не спускал глаз. Муми-тролль чувствовал: в море поднялась мертвая зыбь, и льдина вздыбилась, потом она треснула и начала качаться.
Малышка Мю спокойно стояла на своем ледяном островке, разглядывая прыгающего по льдине Муми-тролля.
Он был похож на подскакивающий резиновый мячик, а глаза у него от любопытства и напряженного ожидания были круглые, словно шарики. Когда он остановился возле малышки Мю, она, протянув к нему лапку, сказала:
– Посади меня к себе на голову, чтоб я могла поскорее соскочить, когда увижу, что ты гибнешь.

Крепко схватив его за уши, она закричала:
– К берегу, поворот!
Муми-тролль бросил быстрый взгляд в сторону купальни. Из трубы вился дымок, но никто не стоял на мостках причала и никто не беспокоился о них с Мю. Муми-тролль помедлил минутку, чувствуя, как от разочарования у него внезапно устали ноги.
– Полный вперед! – опять закричала малышка Мю.

И, стиснув зубы. Муми-тролль устремился вперед. Ноги у него дрожали от усталости, и всякий раз, перескакивая на новую льдину, он чувствовал, как вода холодным душем окатывала ему живот. Но он бежал и бежал.
Море вскрылось ото льда, и волны танцевали вальс.
– Подпрыгивай вместе с волнами, – разорялась малышка Мю. – Вот еще одна волна… Ты чувствуешь ее под ногами… Прыг!
И как раз в ту минуту, когда волна медленно выбивала льдину из-под ног Муми-тролля, он прыгал на другую.
– Раз, два, три, – считала в ритме вальса малышка Мю. – Раз, два, три, погоди – раз, два, три. Прыг!

Его ноги дрожали, а живот и грудь совсем похолодели. Внезапно пасмурное небо прорезали багряные лучи заходящего солнца, а лед и волны заблестели так, что глазам стало больно. Спина Муми-тролля нагрелась, но живот его мерз все сильнее, и весь этот суровый мир танцевал вместе с ним вальс.

Из окошка купальни за ними внимательно следила Туу-тикки и вот теперь поняла: дело плохо.
«Ай, ай, – подумала она. – Ведь он не знает, что я все время наблюдаю за ним…»
Туу-тикки поспешила на мостки причала и крикнула:
– Браво!
Она чуть было не опоздала.

Муми-троллю не удалось на этот раз перепрыгнуть на новую льдину, и он упал, по уши погрузившись в море, и маленькая веселая льдинка неустанно толкала его в затылок.
Отпустив уши Муми-тролля, малышка Мю прыгнула на берег. Гоп-ля! Удивительно, до чего легко со всем справляешься, если тебя зовут Мю!

– Держи! – сказала Муми-троллю Туу-тикки, протянув ему свою крепкую лапку. Она лежала животом вниз на стиральной доске Муми-мамы и смотрела в его взволнованные глаза. – Так, так… – сказала она.
Туу-тикки медленно вытащила его на край льдины. Он вскарабкался на берег и сказал:
– Ты даже не вышла посмотреть…
– Я видела тебя в окошко, – огорченно сказала Туу-тикки. – А теперь иди в купальню и согрейся.
– Нет, я пойду домой, – ответил Муми-тролль.

Встав на ноги, он, ковыляя, отправился к дому.
– А подогретый сок?! – закричала ему вслед Туу-тикки. – Не забудь выпить чего-нибудь теплого!

Дорога была мокрой от тающего снега, и Муми-тролль ступал на корни деревьев и хвойные иголки; его трясло от холода, а ноги по-прежнему противно дрожали.
Он едва повернул голову, когда прямо перед ним перебежал дорогу маленький бельчонок.
– Счастливой весны! – рассеянно сказал бельчонок.
– Не очень-то она счастливая! – ответил Муми-тролль и пошел дальше.

Вдруг он резко остановился и уставился на бельчонка. У бельчонка был длинный пушистый хвостик, блестевший в лучах заходящего солнца.
– Это тебя зовут – бельчонок с хорошеньким хвостиком? – медленно спросил Муми-тролль.
– Ясное дело, меня! – ответил бельчонок.
– Так это ты! – воскликнул Муми-тролль. – Это и вправду ты? Тот, что повстречал Ледяную деву?
– Не помню, – сказал бельчонок. – Ты ведь знаешь, я такой забывчивый.

– Постарайся вспомнить, – умолял бельчонка Муми-тролль. – Разве ты не помнишь хотя бы тот уютный матрасик с клочьями шерсти?
Почесав себя за ушком, бельчонок задумался.
– Я помню много всяких разных матрасиков, – сказал он, – с клочьями шерсти и без них. Лучше клочьев шерсти я не знаю ничего.
И бельчонок беспечно поскакал дальше в лес.

«Ну, это надо будет выяснить позднее, – подумал Муми-тролль. – Мне сейчас слишком холодно, мне надо домой…»
И он чихнул, так как впервые в жизни сильно простудился.

Котел парового отопления в погребе остыл, и в гостиной было очень холодно.
Дрожащими лапами Муми-тролль накладывал на живот и грудь один коврик за другим, но никак не мог согреться. Ноги болели, в горле саднило. Жизнь внезапно стала такой горестной, а мордочка казалась чужой и слишком большой. Муми-тролль попытался свернуть свой холодный как лед хвост, но тут он снова чихнул.
И тогда его мама проснулась.

Она не слыхала залпов канонады во время ледохода, не слыхала она и снежного бурана, завывавшего в изразцовой печи. Ее дом был полон шумных гостей, а будильники звонили всю зиму, так ни разу и не разбудив ее.
Теперь же она открыла глаза и, окончательно проснувшись, посмотрела в потолок.
Потом, усевшись на кровати, она сказала:
– Ну вот, ты и простудился.

– Мама, – стуча зубами, ответил Муми-тролль, – если б я только был уверен в том, что это тот самый бельчонок, а не какой-нибудь другой.
Мама тут же направилась в кухню подогреть сок.
– Там грязная посуда! – несчастным голосом закричал Муми-тролль.
– Ничего, – сказала мама. – Все уладится.

Она нашла несколько поленьев за помойным ведром. А из своего потайного шкафа вытащила смородиновый сок, какой-то порошок и фланелевый шейный платок.
Когда вода закипела, она смешала порошок – сильное средство от простуды – с сахаром, имбирем и ломтиками высохшего лимона, который лежал за грелкой для кофейника, почти на самой верхней полке.
Но грелки для кофейника теперь уже больше не было. Не было даже кофейника. Однако Муми-мама этого не заметила. На всякий случай она пробормотала маленький волшебный стишок над лекарством от простуды. Стишку этому она выучилась у своей бабушки, маминой мамы. Потом она пошла в гостиную и сказала:
– Выпей лекарство, пока оно теплое.

Муми-тролль выпил лекарство, и нежное тепло заструилось в его промерзший живот.
– Мама, – сказал он. – Я должен тебе столько всего объяснить…
– Сначала ты должен выспаться, – прервала его мама, обмотав ему вокруг шеи фланелевый платок.
– Только одно, – сонно сказал он. – Обещай, что ты не затопишь печь, там живет наш предок.
– Конечно, не затоплю, – ответила мама.

Внезапно ему стало совсем тепло, и он почувствовал, что спокоен и ни за что больше не должен отвечать. Тихонько вздохнув, он зарылся носом в подушку. И тут же уснул, позабыв обо всем на свете.

Мама сидела на веранде и жгла киноленту увеличительным стеклом. Лента дымилась и горела, а едкий приятный запах щекотал маме нос.
Солнце было жарким, так что от мокрой веранды шел пар, но в тени за крыльцом стоял ледяной холод.
– Вообще-то надо бы просыпаться чуть раньше по весне, – заметила мама.
– Это так правильно! – согласилась с ней Туу-тикки. – Он еще спит?
Мама кивнула.

– Ты бы видела, как он прыгал по льдинам! – гордо сказала малышка Мю. – Это он-то, который прохныкал ползимы и приклеивал к стенам глянцевые картинки.
– Знаю, я их видела, – ответила мама. – Наверно, ему было страшно одиноко.
– А потом он пошел и отыскал какого-то древнего предка, – продолжала малышка Мю.
– Пусть сам расскажет все, когда проснется, – решила Муми-мама. – Вижу, здесь произошло немало событий, пока я спала.

С кинолентой было уже покончено, а кроме того, мама умудрилась выжечь на веранде круглую черную дыру.
– Следующей весной я должна проснуться раньше всех, – повторила мама. – Чтобы пожить немного спокойно и делать все, что захочется.

Когда Муми-тролль наконец проснулся, горло у него больше не болело.
Он увидел, что мама сняла с люстры тюлевый чехол и повесила занавески. Мебель стояла на своих прежних местах, а вместо разбитого стекла был вставлен лист картона. Все хлопья пыли исчезли.
Но хлам, который предок набросал возле печки, лежал нетронутым. На красочном плакате мама написала: «Трогать запрещается!»
Из кухни доносился успокаивающий звон посуды, которую мыла мама.

«Рассказать ей о том, кто живет под кухонным столиком? – подумал Муми-тролль. – А может, не надо…» Он раздумывал, надо ли ему еще немножко притворяться больным – пусть за ним поухаживают. Но потом решил, что будет еще интереснее позаботиться о маме, развлечь ее. Тогда он вышел на кухню и сказал:
– Пойдем, я покажу тебе снег.

Мама тотчас же бросила мыть посуду, и они вышли на солнце.
– Снега осталось не так уж много, – объяснил Муми-тролль. – Но ты бы видела, сколько его зимой! Весь дом был завален сугробами! Можно было провалиться до самого носа. Понимаешь, снежинки падают с неба, словно маленькие-премаленькие холодные звездочки, а наверху, в черном небе, висят голубые и зеленые занавески, которые так и колышутся.
– Как красиво! – сказала мама.

– Да, а потом можно еще кататься по снегу, – продолжал Муми-тролль. – Это называется -кататься на лыжах. Съезжаешь прямо вниз, как молния, в огромном облаке снега, и если быть невнимательным, можно даже разбиться насмерть!
– Что ты говоришь?! – удивилась мама. – И для этого-то пользуются подносами?
– Нет, на них лучше кататься по льду, – обиженно пробормотал глубоко задетый Муми-тролль.

– Подумать только, подумать только, – сказала мама, щурясь от солнца. – Жизнь все-таки по-настоящему волшебная. Думаешь, что серебряный поднос годится только для одного дела, а оказывается, для чего-то другого он еще удобнее. И все мне твердили: «Незачем варить столько варенья», – а оказалось, что оно все съедено.
Муми-тролль покраснел.
– Мю рассказала тебе… – начал он.
– Конечно, – сказала мама. – Спасибо! Хорошо, что ты позаботился о гостях, так что мне не пришлось краснеть за тебя. И знаешь, дом стал теперь гораздо просторней без всех этих ковров и безделушек. Кроме того, не придется так часто убирать.

Взяв немного снега, мама слепила снежок. Она бросила его, как обычно это делают мамы, довольно неуклюже, и он – бац! – плюхнулся неподалеку от них.
– Вот так так! – рассмеялась мама. – Юнк и то сделал бы лучше.
– Мама, я ужасно тебя люблю, – признался Муми-тролль.

Они медленно двинулись дальше по склону к мосту, но в почтовом ящике было пусто, письма еще не пришли. Длинные вечерние тени ложились на долину, и повсюду царили мир и удивительная тишина.
Мама села на перила моста и сказала:
– А теперь наконец я хочу чуточку больше услышать о нашем предке.

На другой день все семейство разом проснулось. И проснулось точно так же, как просыпалось всегда с наступлением весны, – от громких и веселых звуков шарманки.
Туу-тикки в своей вывернутой наизнанку небесноголубой шапочке стояла под весенней капелью и вертела ручку шарманки, а небо было таким же голубым, как ее шапочка. И солнце отсвечивало в серебряной оковке шарманки.

Рядом с Туу-тикки сидела малышка Мю – ужасно гордая, но к гордости ее примешивалась и доля смущения, потому что она собственными лапками пыталась заштопать грелку кофейника и начистила серебряный поднос песком. Ни грелка, ни поднос нисколько лучше от этого не стали, но, быть может, добрые намерения важнее результата.

Далеко-далеко на холме брела сонная Мюмла, тащившая за собой ковер из гостиной, на котором она проспала всю зиму. Сегодня весна решила быть не столько поэтичной, сколько шумной и веселой. Она выпустила в небо стайку беспорядочных редких облачков, она смела последний снег с крыш, она разрисовала повсюду холмы – словом, весна вовсю играла в апрель.

– Я проснулась! – полная радостного ожидания, воскликнула фрекен Снорк.
Дружески потеревшись мордочкой о ее носик, Муми-тролль сказал:
– Счастливой весны!

А сам тут же задумался: сможет ли он когда-нибудь рассказать ей про свою зиму так, чтобы она все поняла?
Он увидел, как фрекен Снорк побежала к шкафу, чтобы вытащить оттуда зеленую весеннюю шляпу.
Он увидел, как его папа, взяв анемометр и лопату, выходит на веранду.

Туу-тикки без устали играла на шарманке, а солнечные лучи струились в долину, словно силы природы просили прощения за то, что еще совсем недавно были так недружелюбны к своим собственным созданиям.
«Сегодня должен прийти Снусмумрик, – подумал Муми-тролль. – Сегодня очень подходящий день для возвращения».

Стоя тихонько на веранде, он видел, как суетится на холме все его семейство, окончательно проснувшееся и, как всегда, радостное.
Он поймал взгляд Туу-тикки. Доиграв вальс до конца, она засмеялась и сказала:
– Ну, теперь купальня свободна!

– Я думаю, что единственно, кто и дальше может жить в купальне, это сама Туу-тикки, – сказала Муми-мама. – Да и, кроме того, иметь купальню – буржуазный предрассудок. А плавки и купальники можно с таким же успехом надевать прямо на пляже.
– Большое спасибо, – сказала Туу-тикки. – Я подумаю.

И, продолжая играть на шарманке, она отправилась дальше в долину, чтобы разбудить всех спящих малышей.

А фрекен Снорк меж тем нашла первый росток крокуса. Он пробился на волю из теплого клочка земли под окном на южной стороне и еще даже не зазеленел.
– На ночь мы прикроем его стаканом, – сказала фрекен Снорк, – чтобы он не погиб ночью, когда станет холодно.
– Не надо, – рассердился Муми-тролль. – Пусть справляется собственными силами. Я думаю, он вырастет крепче, если ему придется трудновато!

Внезапно Муми-троллю стало так радостно, что ему захотелось остаться одному, и он медленно поплелся к дровяному сараю.
И когда никто уже не мог его видеть, Муми-тролль пустился бежать. Он бежал по тающему снегу, а солнце жгло ему спину. Он бежал только потому, что был счастлив и вообще ни о чем не думал.

Он добежал до самого берега, выбежал на причал и промчался через пустую купальню, где гулял ветер.
Потом он уселся на крутую лесенку купальни, к которой подкатывали волны весеннего моря.
Сюда уже едва доносились звуки шарманки, игравшей далеко-далеко в долине.
Муми-тролль закрыл глаза и попытался вспомнить, как это было, когда море, покрытое льдом, сливалось с темным небом.

Мама Муми-тролля сидела на крыльце, на самом солнцепеке, и мастерила кораблик из бересты.

«Насколько я помню, у галеаса два больших паруса сзади и несколько маленьких треугольных впереди, у бушприта», – думала она.

Больше всего ей пришлось повозиться с рулем, а вот трюм получился легко и быстро. И маленькая крышка для люка, которую мама сделала из бересты, была точь-в-точь такой, как нужно. Крышка плотно закрыла отверстие, а ее тонкие края оказались вровень с палубой. «Теперь и шторм не страшен», – подумала про себя мама и с облегчением вздохнула.

Рядом на ступеньках, поджав колени к груди, сидела Мюмла и наблюдала, как Муми-мама укрепляет штаги булавочками с головками из цветного стекла, а макушки мачт украшает красными флажками.

– Кому достанется этот кораблик? – замирающим голосом спросила Мюмла.
– Муми-троллю, – ответила Муми-мама и стала искать в шкатулке подходящую цепочку для якоря.
– Не толкайся! – раздался тонюсенький голосок из шкатулки.
– Душка! – сказала Муми-мама Мюмле. – Твоя сестричка снова в моей шкатулке. Там полно иголок, смотри, чтобы она не укололась.
– Мю! – строго прикрикнула Мюмла, пытаясь вытащить сестру из клубка шерсти. – Сейчас же вылезай!

Но малышка Мю еще глубже зарылась в клубок, а потом и вовсе исчезла в нем.

– Просто беда, что она уродилась такой маленькой, никогда не знаешь, где она, – пожаловалась Мюмла. – А ты не сделаешь берестяной кораблик и для нее? Тогда Мю сможет плавать в бочке с водой и я, по крайней мере, не буду ее искать.

Мама засмеялась и вытащила из сумки кусочек бересты.

– Как ты думаешь, он выдержит малютку Мю? – спросила она.
– Конечно, – ответила Мюмла. – Но тебе придется сделать еще спасательный пояс из бересты.
– Можно я порежу нитки? – запищала Мю из шкатулки.
– Сделай милость, – ответила Муми-мама.

Она сидела и любовалась парусником, раздумывая, не забыла ли она сделать еще какую-нибудь деталь. Внезапно прямо на палубу кораблика, который мама держала в лапах, стал медленно опускаться большой клок черной сажи.

– Фу-фу! – воскликнула, сдувая сажу, Муми-мама.

Но в воздухе кружилось столько хлопьев сажи, что скоро Муми-мама запачкала себе мордочку.

– Просто беда с этой огнедышащей горой! – вздохнула она и поднялась на ноги.
– Огнедышащей горой? – удивилась малышка Мю и высунулась из шкатулки.
– Ну да, здесь поблизости есть гора, которая начала извергать огонь, – пояснила Муми-мама. – А теперь еще и сажу. С тех пор как я вышла замуж, она молчала, а вот сейчас, стоило мне вывесить белье для просушки, она расфыркалась, и все мое белье почернело…
– Значит, скоро все сгорит! – радостно закричала Мю. – Сгорят все дома, сады, игрушки муми-троллей, их маленькие братики и сестрички!
– Глупости говоришь! – добродушно сказала Муми-мама, смахнув с мордочки сажу, и пошла искать Муми-тролля.

У подножия холма, справа от того места, где между деревьями висел гамак папы Муми-тролля, находилось небольшое болотце, наполненное прозрачно-рыжеватой водой. Мюмла всегда утверждала, что посредине оно – бездонное. Наверно, она была права. По краям болотца росли кустики с глянцевитыми широкими листьями, на которых отдыхали стрекозы и водяные пауки, а под водой с важным видом шныряли длинноногие козявки. Чуть глубже золотистым блеском светились лягушачьи глаза, а порой можно было видеть быстрые тени каких-то таинственных лягушачьих родичей, живших в самой глубине болотца, в иле.

Муми-тролль, свернувшись клубочком на зеленовато-желтом мху и осторожно поджав под себя хвост, лежал на своем обычном месте (вернее, на одном из них). Задумчиво и умиротворенно глядел он в воду, прислушиваясь к шороху стрекозиных крыльев и сонному жужжанию пчел.

«Кораблик для меня, – думал он. – Он обязательно будет моим! Летом мама всегда мастерит первый берестяной кораблик тому, кого больше всех любит. Правда, она иногда отдает кораблик кому-нибудь другому, чтобы никого не обидеть. Сейчас я загадаю: если этот водяной паук поплывет на восток, шлюпки на кораблике не будет. Если же паук отправится на запад, мама сделает шлюпку, такую крохотную, что ее и в лапы будет страшно взять».

Водяной паук лениво потащился на восток, и на глаза Муми-тролля навернулись слезы.

Внезапно зашуршала трава, и среди ее метелок показалась Муми-мама.

– Привет! – сказала она. – У меня для тебя кое-что есть.

Она осторожно спустила парусник на воду. Он плавно и красиво закачался над своим зеркальным отражением и сразу же тронулся в путь, словно всегда только и делал, что плавал.

И хотя Муми-тролль увидел, что мама забыла сделать шлюпку, он ласково потерся мордочкой о ее мордочку (ощущение было такое, будто прикасаешься к белому бархату) и сказал:
– Такого хорошего кораблика у тебя еще никогда не получалось!

Они сидели рядышком на мху и смотрели, как парусник пересек болотце и причалил к маленькому листочку.

Они слышали, как неподалеку от дома Мюмла звала малышку Мю.

– Мю! Мю! – кричала она. – Несносный ребенок! Мю-ю-ю! Приди только домой, я оттаскаю тебя за волосы!
– Она снова где-то спряталась, – сказал Муми-тролль. – Помнишь, как мы нашли ее в твоей сумке?

Муми-мама кивнула головой. Она сидела, свесив мордочку к зеркальной глади воды, и рассматривала дно.

– Там что-то блестит, – сказала она.
– Твой золотой браслет, – ответил Муми-тролль. – Или браслетик фрекен Снорк. Хорошо я придумал?
– Очень! – ответила мама. – Теперь мы всегда будем хранить наши украшения в прозрачно-рыжеватой воде. Там они кажутся куда красивей.

Мюмла стояла на крыльце и охрипшим голосом все еще звала сестренку. Она знала, что малышка Мю сидит в одном из своих многочисленных тайничков и хихикает.

«Ей бы выманить меня отсюда с помощью меда, – думала Мю, посмеиваясь, – и отколотить хорошенько, когда вылезу!»

– Послушай-ка, Мюмла! – закричал Муми-папа со своей качалки. – Если ты будешь так кричать, она никогда не придет.
– Я кричу только для очистки совести, – деловито пояснила Мюмла. – Когда мама уезжала, она сказала: «Я оставляю на тебя младшую сестру. Если ты не сможешь воспитать ее, никто другой этого не сделает. Я-то отступилась от нее с самого дня ее рождения».
– Ну тогда понятно, – сказал Муми-папа. – Ори себе на здоровье, коли тебе так спокойнее.

Он взял кусочек испеченного к завтраку кекса со стола, осторожно огляделся по сторонам и обмакнул кекс в кувшинчик со сливками.

Стол был накрыт на пятерых, а шестая тарелочка стояла под столиком на веранде, так как Мюмла говорила, что там она чувствует себя свободнее. Тарелочка Мю была, разумеется, совсем крохотной и пряталась в тени цветочной вазы посреди стола.

Тут показалась Муми-мама. Она бежала со всех ног по садовой дорожке.

– Не торопись, милая, – сказал ей папа. – Мы уже поели прямо в кладовке.

На веранде мама перевела дух и посмотрела на накрытый стол. Скатерть почернела от копоти.

– Охо-хо-хо, – простонала мама. – Ну и жара! А сажи-то сколько! Ох уж эта огнедышащая гора!
– Будь гора чуть поближе, мы, по крайней мере, сделали бы пресс-папье из настоящей лавы, – мечтательно сказал папа.

И в самом деле было жарко.

Муми-тролль по-прежнему лежал на мшистом бережку болотца и глядел на небо. Оно было совсем белое, похожее на серебряную пластинку. Он слышал, как внизу у моря перекликались морские птицы.

«Будет гроза», – сонно подумал Муми-тролль и вылез из мха. Как всегда перед переменой погоды, небо озарялось удивительными сполохами. Он начал тосковать по Снусмумрику.

Снусмумрик был его лучшим другом. Конечно, ему еще страшно нравилась фрекен Снорк, но дружба с девочкой – это ведь совсем другое.

Снусмумрик был на редкость невозмутим и очень много знал, однако никогда не выставлял это напоказ. Лишь иногда рассказывал о своих путешествиях, и тогда его собеседник испытывал чувство гордости, словно сам совершил их втайне, вместе со Снусмумриком. Когда выпадал снег, Муми-тролль погружался вместе со всеми в зимнюю спячку, а Снусмумрик отправлялся странствовать на юг и возвращался в Муми-дол лишь следующей весной.

Но этой весной он не вернулся.

Муми-тролль все время, как только проснулся от зимней спячки, ждал его, хотя другим ничего не говорил. Когда над долиной появились стаи птиц, а снег, нанесенный с севера, растаял, Муми-тролль заволновался. Никогда еще Снусмумрик так не задерживался в пути. Наступило лето, и место у реки, где всегда разбивал свою палатку Снусмумрик, заросло зеленой травой, словно там никто никогда не жил.

Муми-тролль все еще ждал его, но уже не так терпеливо. Устав от ожидания, он мысленно осыпал Снусмумрика упреками.

Однажды фрекен Снорк завела за обедом разговор о Снусмумрике.

– Как долго его нет в этом году, – сказала она удивленно.
– Откуда ты знаешь, может, он вовсе не придет, – сказала Мюмла.
– Наверняка его проглотила Морра! – закричала малышка Мю. – Или он свалился в пещеру и разбился в лепешку!
– Тише, тише, – одернула ее Муми-мама. – Снусмумрик не пропадет!

«Кто его знает, – думал Муми-тролль, медленно прогуливаясь по берегу реки. – Существуют же на свете морры и полицейские. И еще пропасти, куда можно свалиться. Можно замерзнуть, взлететь на воздух, упасть в озеро, подавиться костью, да мало ли еще что! В мире много опасностей. Там никому нет дела до тебя, и никому не интересно знать, что ты любишь и чего боишься. А Снусмумрик в старой зеленой шляпе ходит по белу свету… И еще есть Сторож в парке, его заклятый враг, опасный-преопасный…»

Муми-тролль остановился на мосту и мрачно стал смотреть на воду. Тут чья-то лапка легко коснулась его плеча. Он вздрогнул и резко обернулся.

– А, это ты, – сказал он.
– Мне очень грустно, – промолвила фрекен Снорк и с мольбой взглянула на него из-под челки.

Венок из фиалок обвивал ушки фрекен Снорк. Она все утро проскучала. Но Муми-тролль в ответ лишь буркнул что-то неопределенное.

– Поиграем? – предложила фрекен Снорк. – Представь себе, что я писаная красавица, и ты похищаешь меня.
– Я что-то не в настроении, – ответил Муми-тролль.

Ушки фрекен Снорк поникли. Тогда он быстро потерся мордочкой о ее мордочку и сказал:
– Незачем представлять, ведь ты и в самом деле писаная красавица. Лучше я похищу тебя завтра.

Июньский день подходил к концу, спускались сумерки. Но жара не спадала.

В сухом, горячем воздухе летала копоть. Семья муми-троллей сникла, притихла, никому не хотелось говорить. Муми-мама решила, что они будут спать в саду. Она приготовила всем постельки в уютных уголках тут и там и у каждой поставила по маленькому ночнику, чтобы никто не чувствовал себя одиноко.

Муми-тролль и фрекен Снорк свернулись клубочком под кустами жасмина. Но сон не шел.

Ночь была необычная, зловеще тихая.

– Как душно! – жаловалась фрекен Снорк. – Я верчусь с боку на бок, простыня сбилась, и скоро я стану думать о разных грустных вещах!
– И мне тоже не спится, – ответил Муми-тролль.

Он сел и посмотрел в сад. Казалось, все спали, и ночники безмятежно светились у постелей.

Внезапно кусты жасмина задрожали.

– Ты видел? – спросила фрекен Снорк.
– Теперь все снова спокойно, – ответил Муми-тролль.

В тот же миг ночник опрокинулся в траву.

Цветы вздрогнули, и чуть заметная трещина медленно поползла по земле. Она все ползла-ползла и наконец исчезла под матрасом. А вынырнув из-под матраса, стала шире. В нее посыпались земля и песок, и тут же зубная щетка Муми-тролля скатилась прямо в темную впадину.

– Щетка совсем новая! – закричал Муми-тролль. – Ты видишь ее?

Он сунул было мордочку в трещину, стараясь рассмотреть щетку. И в тот же миг земля, слегка чмокнув, сомкнулась над ней.

– Она ведь совсем новая, – удивленно повторил Муми-тролль. – Синяя.
– Хуже было бы, если бы застрял твой хвост! – утешила Муми-тролля фрекен Снорк. – Тогда бы ты просидел здесь всю жизнь!

Муми-тролль тотчас поднялся.

– Идем, – позвал он. – Будем спать на веранде!

Перед домом стоял Муми-папа и водил мордой, принюхиваясь.

Из сада доносились тревожные звуки, взлетали стаи птиц, шелестела трава под лапками убегающих лесных зверюшек.

Малышка Мю высунула головку из подсолнечника, который рос возле крыльца, и восторженно закричала:
– Сейчас как грохнет!

Внезапно под ногами у них раздался негромкий гул. Они услышали, как попадали в кухне кастрюли.

– Уже пора завтракать? – спросонок закричала мама. – Что случилось?
– Ничего, моя дорогая, – успокоил ее папа. – Это всего лишь огнедышащая гора шевелится. (Подумать только, сколько можно понаделать пресс-папье из лавы…)

Теперь проснулась и Мюмла. Все стояли на веранде, облокотившись на перила и вглядываясь в темноту.

– А где эта гора? – спросил Муми-тролль.
– На маленьком островке, – ответил папа. – Это такой маленький черный островок, где ничего не растет.
– А не кажется ли тебе, что это чуть-чуть опасно? – прошептал Муми-тролль и сунул свою лапку в папину.
– Охо-хо, – ласково протянул папа. – И вправду чуточку опасно.

Муми-тролль согласно кивнул.

И тут они услышали страшный грохот. Он шел со стороны моря. Сначала послышался рокот, который становился все сильнее и сильнее и наконец перешел в рев. Средь белой ночи они увидели, как что-то невероятно огромное взметнулось над верхушками деревьев. Оно вздымалось все выше и выше, а на самой верхушке красовался белый шипящий гребень.

– Пойдемте-ка в гостиную, – сказала Муми-мама.

Едва они перетащили хвосты за порог, как шипящий водный поток подкатил к Муми-долу и все потонуло в сплошной кромешной тьме. Дом закачался, но устоял, потому что это был очень прочный дом. Гостиную начало заливать водой, и мебель поплыла. Тогда вся семья перебралась на самый верхний этаж и уселась там, выжидая, пока не стихнет буря.

– Такой погодки я с детства не припомню, – возбужденно сказал папа и зажег свечу.

Ночь была тревожная, что-то грохотало и трещало за стенами, и тяжелые волны стучались в окна.

Муми-мама рассеянно уселась в кресло-качалку и принялась раскачиваться взад и вперед.

– Это что, конец света? – полюбопытствовала малышка Мю.
– Ничего подобного, – ответила Мюмла. – Но все-таки попытайся вести себя хорошо, если, конечно, успеешь, а то мы все, наверное, скоро очутимся на небесах.
– На небесах? – переспросила Мю. – А зачем нам на небеса? И как мы оттуда спустимся?

Что-то тяжелое ударило в дом, и огонек свечки заколебался.

– Мамочка! – прошептал Муми-тролль.
– Что, мой любимый?
– Я забыл берестяной кораблик возле болотца.
– Ничего с ним не случится, – ответила мама. Вдруг она перестала раскачиваться в кресле и воскликнула: – Как же это я так оплошала!
– Что такое? – вздрогнув, спросила фрекен Снорк.
– Шлюпка, – сказала мама. – Я совсем про шлюпку забыла. Мне все время казалось: я забыла что-то важное.
– Сейчас шлюпочка находится на уровне печной вьюшки, – объявил Муми-папа.

Он постоянно бегал вниз в гостиную и измерял уровень воды. Они смотрели на лестницу, ведущую в гостиную, и думали о тех вещах, которые может испортить вода.

– Кто-нибудь убрал гамак? – вдруг спросил папа.

Но никто не подумал о гамаке.

– Ну и отлично, – сказал папа. – Гамак был такой некрасивый.

Волны, плескавшиеся за стенами дома, убаюкивали их. Один за другим они сворачивались клубочками на полу и засыпали. Но прежде чем погасить свечу, папа поставил будильник на семь часов утра, потому что ему было очень любопытно узнать, что же произошло там, за стенами дома.

Глава 2. О том, как ныряют, чтобы раздобыть завтрак

Но вот начало рассветать. На горизонте появилась узкая полоска, которая долго тлела, словно не решалась подняться выше.
Установилась тихая прекрасная погода.
В суматошной круговерти волны окатывали все новые и новые берега, те, которые раньше никогда не омывались морем. Огнедышащая гора, виновница всего происшедшего, угомонилась. Она тяжело и устало вздыхала, время от времени выдувая в небо остатки золы.
В семь часов утра зазвонил будильник.
Семья муми-троллей тотчас проснулась и бросилась к окну. Малышку Мю поставили на подоконник, а Мюмла держала ее за платье, чтобы она не вывалилась в окно.
Весь мир изменился. Не стало жасмина и сирени, не стало моста и целой реки. Лишь часть крыши дровяного сарая возвышалась над водой. Какая-то продрогшая компания, видимо лесных жителей, судорожно цеплялась за конек крыши.
Деревья росли прямо из воды, цепи гор, окружавшие Муми-дол, распались на множество каменных островков.
– Мне больше нравилось, как было раньше, – сказала Муми-мама. Она жмурилась от солнца, которое все-таки выкатилось, несмотря на все эти бедствия, – красное и огромное, как луна в конце лета.
– Да и утреннего кофе тоже нет, – сказал Муми-папа.

Мама посмотрела в сторону крыльца, ведущего в гостиную. Крыльца не было, оно скрылось в беспокойной воде. Она подумала о своей кухне. Ей вспомнился навесной шкафчик, где хранилась банка с кофе. Однако она засомневалась, удастся ли ей попасть в свою кухню. Мысли мамы все время возвращались к этому шкафчику.
– Давай я нырну за банкой с кофе? – предложил Муми-тролль, думавший всегда точь-в-точь, как мама.
– Но ты же не сможешь надолго задержать дыхание, детка, – озабоченно сказала мама.
Муми-папа посмотрел на них.
– Я часто думал, – сказал он, – что неплохо бы когда-нибудь взглянуть на свои комнаты с потолка, вместо того чтобы смотреть на них с пола.
– Ты так думал? – восхищенно спросил Муми-тролль.
Папа кивнул. Он скрылся в своей комнате и вскоре вернулся со сверлом и пилой. Все обступили его и с интересом наблюдали, как он работает.
Правда, Муми-папа думал, что страшновато пилить свой собственный пол, даже если ты при этом испытываешь чувство глубокого удовлетворения.

Вскоре Муми-маме удалось впервые поглядеть на свою кухню сверху. Словно зачарованная уставилась она в глубину слабо освещенного изумрудного аквариума. На самом дне она с трудом разглядела плиту, мойку и мусорное ведро. А все стулья и стол плавали по кругу под самым потолком.
– Ужас как весело, – сказала мама и расхохоталась.
Она просто падала от хохота, так что ее усадили в кресло-качалку. Вот до чего смешно смотреть на свою кухню сверху.
– Хорошо еще, что я выбросила мусор из ведра, – сказала она, вытерев глаза. – И забыла принести дров!
– Мама, можно я нырну? – сказал Муми-тролль.
– Не разрешайте ему, милая, добрая Муми-мама, – в страхе умоляла фрекен Снорк.
– Нет, почему же, – ответила мама. – Если ему интересно, пусть ныряет.

Муми-тролль какое-то мгновение стоял молча, стараясь дышать как можно ровнее, а потом нырнул в кухню.
Он подплыл к буфету и открыл дверцу. Вода в нем была белой от молока, в котором кое-где плавали островки брусничного варенья. Несколько караваев белого хлеба проплыли мимо в сопровождении целой флотилии макарон. Муми-тролль поймал масленку, схватил, проплывая мимо, каравай белого хлеба и обогнул шкафчик, где хранилась банка с кофе. Затем он вынырнул и перевел дыхание.
– Нет, вы только посмотрите! Оказывается, я все-таки закрыла крышку банки! – весело вскричала мама. – Какая удачная вылазка! А ты не можешь еще прихватить кофейник и чашки?
Никогда еще у них не было такого увлекательного завтрака.
Они выбрали стул, который никогда никому не нравился, и пустили его на дрова, чтобы сварить кофе. Сахар, к сожалению, растворился, зато Муми-тролль отыскал банку джема. Папа ел джем прямо из банки, а малышка Мю с помощью штопора прорыла туннель в каравае хлеба, и никто даже не обратил на это внимания.
Время от времени Муми-тролль нырял в кухню, чтобы спасти еще что-нибудь, и тогда брызги разлетались по всему закопченному помещению.
– Сегодня мне не придется мыть посуду, – радовалась мама. – Кто знает, может, мне вообще не придется этим заниматься? Но, голубчики мои, не вытащить ли нам мебель из гостиной, пока она не развалилась?

Солнце на дворе грело все сильнее, и волны на море успокоились.
Компания, сидевшая на крыше сарая, постепенно пришла в себя и принялась возмущаться непорядками в природе.
– Ничего подобного здесь не случалось во времена моей мамы, – сказала фру Мышка и одним махом расчесала свой хвостик. – Этого бы никогда не допустили! Но времена теперь, естественно, другие, и молодежь совсем распустилась.
Маленький серьезный зверек шустро придвинулся к остальным и сказал:
– Я не думаю, чтобы молодежь нагнала эту огромную волну. Мы, разумеется, слишком малы для этой долины и не можем поднять волны, разве лишь в ведре, кастрюле, ковше или даже в стакане воды.
– Да вы что, смеетесь надо мной? – обиделась фру Мышка и вопросительно вскинула брови.
– Ну что вы, – сказал серьезный маленький зверек. – Но я думал и думал об этом всю ночь. Откуда мог появиться этот огромный вал, ведь ветра не было? Понимаете, мне интересно, и я думаю, что если бы…
– Позвольте узнать, как вас зовут? – прервала его фру Мышка.
– Хомса, – беззлобно ответил маленький зверек. – Если бы мы только поняли, как все это случилось, то и вал казался бы нам вполне естественным.

– Естественным! – пропищала маленькая толстая Миса. – Хомса ничего не понимает! Все у меня пошло вкось и вкривь, буквально все! Позавчера кто-то положил шишку в мой ботинок, чтобы посмеяться над моими большими ногами. Вчера какой-то хемуль расхаживал под моими окнами и многозначительно хохотал. А сегодня еще и эта история!
– Значит, вал обрушился, чтобы досадить вам, Миса? – уважительно спросил другой озадаченный зверек.
– Я этого не говорила, – чуть не плача ответила Миса. – Кто станет думать обо мне, да еще что-то сделает ради меня? А уж насылать огромный вал…
– Может, эта шишка просто упала с сосны? – участливо спросил Хомса. – Если это была, конечно, сосновая шишка или в крайнем случае еловая. Правда, еловая шишка вряд ли уместится в твоем башмаке.
– Я и так знаю, что у меня громадные ноги, – горько прошептала Миса.
– Я только стараюсь объяснить… – сказал Хомса.
– Здесь задето самолюбие, – сказала Миса. – По-другому не объяснишь.
– Да нет же, нет, – уныло ответил Хомса.

Фру Мышка, облизав хвостик, обратила внимание на дом муми-троллей.
– Они пытаются спасти свою мебель, – сказала она, вытянув шею. – Спинка дивана, как я вижу, отломилась. И они уже позавтракали! Представляете, они только о себе и думают. Фрекен Снорк расчесывает волосы, а мы тут тонем… Представляете, им приходится тащить диван на крышу, чтобы высушить его. А теперь они поднимают флаг! Клянусь хвостом, некоторые думают, что они – пуп земли.
Муми-мама свесилась через перила балкона и крикнула:
– С добрым утром!
– С добрым утром! – радостно отозвался Хомса. – Можно прийти к вам в гости? Или еще слишком рано? Может, лучше зайти после обеда?
– Приходите сейчас, – сказала Муми-мама. – Я люблю, когда гости приходят утром.

Хомса выждал, пока не подплыло большое дерево с торчащими из воды корнями. Он зацепил его хвостом и спросил своих собеседников:
– Пойдете со мной в гости?
– Нет, спасибо, – ответила фру Мышка. – Что нам там делать? У них и без нас хлопот хватает.
– А меня и не приглашали, – угрюмо добавила Миса, наблюдая, как отчаливал Хомса и как дерево заскользило по воде. Внезапно Миса почувствовала себя страшно одинокой и, прыгнув, в отчаянии ухватилась за ветки дерева. Хомса, не сказав ни слова, помог ей взобраться на ствол.
Они медленно подплыли к крыше веранды и влезли в дом через окно.

– Добро пожаловать! – приветствовал их Муми-папа. – Разрешите представить: моя супруга, мой сын, фрекен Снорк, Мюмла и малышка Мю.
– Миса, – сказала Миса.
– Хомса, – сказал Хомса.
– Какие вы смешные! – воскликнула Мю.
– Так не принято говорить, когда знакомятся, – объяснила сестре Мюмла. – А теперь помолчи, потому что к нам пришли настоящие гости.
– Сегодня у нас небольшой беспорядок, – извинилась мама. – И гостиная, к сожалению, залита водой.
– Какие могут быть разговоры, – сказала Миса. – Отсюда такой прекрасный вид. И погода стоит такая тихая и чудесная.
– Неужели? – удивился Хомса.
Миса вспыхнула.
– У меня и в мыслях не было притворяться. Но я полагала, что следует говорить приятное.
Наступило молчание.

– Здесь у нас немного тесно, – скромно заметила мама. – Хотя все эти перемены приятные, я увидела всю нашу мебель совсем в новом свете… Особенно когда она плавала вверх тормашками. И вода так потеплела. Наша семья просто обожает плавать.
– Надо же, – вежливо сказала Миса.
Снова наступило молчание.
Вдруг послышалось слабое журчание.
– Мю! – строго прикрикнула на сестру Мюмла.
– Это не я, – сказала малышка Мю. – Это море вливается в окошко! Вот опять.
Она была права. Вода снова начала подниматься, маленькая волна плеснулась через подоконник. Одна, другая, третья. И вот целый водопад обрушился на ковер.
Мюмла поспешно сунула крохотную сестренку в карман и сказала:
– Как хорошо, что эта семья любит плавать!

Глава 3. О том, как знакомятся с домом, где водятся привидения

Муми-мама сидела на крыше в обнимку с сумкой, шкатулкой, кофейником и семейным альбомом. Время от времени она отодвигалась от подступающего к ней моря – ей не нравилось, что хвост ее плавал в воде. Особенно теперь, коща у них в доме были гости.
– Мы не сможем спасти всю мебель из гостиной, – сказал Муми-папа.
– Дорогой мой! – воскликнула мама. – Зачем нам стол без стульев, а стулья без стола? И какая радость от кровати, когда нет бельевого шкафа?
– Ты права, – согласился папа.
– Хорошо, когда есть трельяж, – мечтательно добавила мама, – так приятно смотреться в зеркало по утрам. Впрочем, – добавила она немного погодя, – и на диване уютно полежать и помечтать после обеда.
– Нет, только не диван, – решительно сказал папа.
– Как хочешь, дорогой, – ответила она.

Вывороченные с корнем кусты и деревья проплывали мимо них. Телеги, корыта, детские коляски, садки для рыб, причалы, изгороди – одни пустые, другие с потерпевшими кораблекрушение – плыли по воде. Но всего этого было маловато для меблировки гостиной.
Вдруг папа сдвинул шляпу на затылок и уставился на горловину бухты, в которую превратился Муми-дол. Со стороны моря приближался какой-то странный предмет. Солнце слепило папу, и он не мог разглядеть, таит ли этот предмет в себе какую-нибудь опасность. Во всяком случае, предмет этот был вполне достаточен для целых десяти мебельных гарнитуров и еще более многочисленной семьи, чем семья муми-троллей.
Вначале казалось, что это огромных размеров банка, затем предмет стал напоминать гигантскую раковину, лежащую на боку.
Муми-папа обернулся к своей семье и сказал:
– Уверен, мы выберемся отсюда.
– Конечно, выберемся, – ответила мама. – Я сижу здесь и жду, когда появится наш новый дом. Лишь у негодяев все плохо кончается.
– Не скажите! – воскликнул Хомса. – Я знаю негодяев, которым никогда ничего не грозит.
– Какая же должна быть скучная жизнь у этих бедняг! – удивилась мама.

Наконец необычный предмет подплыл ближе. Он был похож на дом. На самом верху крыши, напоминавшей большую раковину, были прикреплены две золотые маски: одна плакала, другая смеялась. Под гримасничавшими масками виднелась во мраке полукруглая комната, затянутая паутиной. Наверное, одну стену смыло волной. По обе стороны зияющего проема свешивались красные бархатные портьеры, печально волочившиеся по воде.
Муми-папа с любопытством вглядывался во мрак, пытаясь что-нибудь разглядеть.
– Есть тут кто-нибудь? – неуверенно спросил он.
Никто не ответил. Они слышали, как от качки хлопали открытые двери и комки пыли перекатывались взад и вперед по голому полу.
– Надеюсь, жильцам удалось спастись, – озабоченно сказала мама. – Бедное семейство. Интересно, каким оно было? Ужасно вселяться в чужой дом таким образом.
– Голубушка, – сказал папа, – вода поднимается.
– Да, да, – ответила мама. – Тогда, пожалуй, мы переедем.

Она перебралась в свой новый дом и осмотрелась. Да, прежние жильцы были не очень-то аккуратными – это она поняла сразу. А кто не без греха? Прежние жильцы собрали целую коллекцию разных старых вещей. Какая жалость, что одна стена рухнула. Правда, летом это не имеет значения…
– Куда мы поставим стол? – спросил Муми-тролль.
– Сюда, посредине, – сказала мама.
Она почувствовала себя гораздо спокойнее, когда оказалась в окружении мебели из собственной гостиной, мебели, обтянутой темно-красным плюшем с бахромой. Странная комната сразу приняла жилой вид. Муми-мама радостно уселась в кресло-качалку и принялась мечтать о занавесках и обоях небесно-голубого цвета.
– Теперь от нашего дома остался лишь флагшток, – мрачно сказал папа.
Мама похлопала его по лапе.
– У нас был замечательный дом, – сказала она. – Гораздо лучше этого, нового. Но ты увидишь, скоро все будет как прежде.
(Дорогой читатель, Муми-мама глубоко ошибалась. Уже ничего не могло быть как прежде, ибо дом, куда они попали, был необычный дом, а семья, жившая в нем до сих пор, была крайне необычной. Пока больше я ничего не скажу.)
– А флаг возьмем с собой? – предложил Хомса.
– Нет, пусть он остается на месте, – ответил папа. – Он так гордо реет.
Медленно плыли они через долину. И даже в проливе между Пустынными горами они видели, как над водой радостной точкой развевается и шлет им привет флаг.

Муми-мама накрыла в своем новом доме стол для вечернего чая.
Стол с чайным сервизом казался несколько сиротливым в большом незнакомом зале. Вокруг стола выстроились стулья, словно стражи стояли трельяж и платяной шкаф. За ними в мрачном запустении, где царили пыль и безмолвие, терялась комната. Но самым удивительным казался потолок, на котором должен был бы висеть такой парадный гостиный абажур с красными кисточками. А потолок этот скрывали таинственные тени, и там наверху что-то двигалось и болталось, что-то большое и неизвестное, которое раскачивалось взад и вперед, вторя движению дома по воде.
– Здесь так много непонятного, – прошептала про себя мама. – Но с другой стороны, почему обязательно все должно быть так, как ты привык?
Она пересчитала чашки на столе и увидела, что забыли джем.
– Как жаль, – сказала Муми-мама. – Муми-тролль любит чай с джемом. Как же я могла его забыть?
– Может, те, которые жили здесь до нас, тоже забыли взять с собой джем? – с надеждой произнес Хомса. – Может, его было трудно упаковать? А может, его так мало оставалось в банке, что не стоило забирать?
– Вот бы найти их джем, – неуверенно сказала мама.
– Я попытаюсь, – предложил Хомса. – Ведь где-то должна быть у них кладовка.
Он отправился в темноту.

В зале оказалась одна-единственная дверь. Хомса вошел в нее и в изумлении обнаружил, что она – бумажная и что на другой стороне двери изображен камин. Потом Хомса стал взбираться вверх по лестнице, ведущей прямо в воздушное пространство.
«Видно, кто-то подшучивает надо мной, – подумал Хомса, – хотя, по-моему, тут ничего остроумного нет. Дверь должна куда-то вести, а лестница подниматься наверх. Что будет на свете, если миса вдруг станет вести себя как мюмла, а хомса – как хемуль?»
Повсюду в доме валялся разный хлам. Странные поделки из бумаги, ткани и дерева, то есть, вероятно, вещи, надоевшие их прежним хозяевам, которые они так и не удосужились вынести на чердак или придать им законченный вид.
– Ты чего тут шаришь? – раздался вдруг чей-то голос, и из шкафа, у которого не было ни полок, ни задней стенки, выпрыгнула Мюмла.
– Ищу джем, – ответил Хомса.
– Чего тут только нет! – сказала Мюмла. – Может, и джем есть. Вот уж чудная жила здесь семейка!
– А мы кого-то видели! – важно добавила малышка Мю. – Кого-то, кто прячется от нас.
– Где? – спросил Хомса.
Мюмла показала в темный угол, заваленный хламом до самого потолка. Там, прижавшись к стене, стояла пальма и печально шуршала бумажными листьями.
– Негодяй! – прошептала малышка Мю. – Он притаился и ждет, а потом возьмет и убьет нас!
– Успокойся! – твердым голосом сказал Хомса.

Он подошел к раскрытой настежь дверце и осторожно потянул носом воздух.
Затем он заглянул в узкий коридор, который таинственно извивался и исчезал в темноте.
– Тут уж наверняка где-то должна быть кладовка! – воскликнул Хомса.
Они вошли в коридор и увидели множество маленьких дверей.
Мюмла вытянула шею и с трудом стала читать по слогам надпись на двери.
– Рек-ви-зит, – читала она. – Рек-ви-зит. Подходящее имечко для негодяя!
Хомса собрался с духом и постучал. Они ждали, но Реквизита, как видно, не было дома.
Тогда Мюмла толкнула дверь, и она открылась.

Никогда им еще не доводилось видеть такую уйму вещей сразу. Там, от пола до потолка, громоздились полки, и на них стояло в пестром беспорядке все, что только вообще может стоять на полке. Огромные вазы с фруктами теснились рядом с игрушками, настольными лампами и фарфоровыми безделушками, железные кольчуги валялись среди цветов и инструментов, а чучела птиц теснились среди книг, телефонов и вееров. Там были еще ведра, глобусы, ружья, коробки из-под шляп, часы, почтовые весы и тому подобное.
Малышка Мю с плеча сестры вспрыгнула на полку. Уставившись в зеркало, она закричала:
– Глядите! Глядите! Я стала еще меньше. Я совсем исчезла!
– Но это же не настоящее зеркало, – объяснила ей Мюмла. – И никуда ты не исчезла.
Хомса искал джем.
– Может, это повидло? Оно не хуже джема, – сказал он и поковырял пальцем в банке.
– Это крашеный гипс, – пояснила Мюмла. Она взяла яблоко и лизнула его. – Деревянное, – сказала она.
Малышка Мю рассмеялась.
А Хомса огорчился. Все вокруг было ненастоящее, обманное. Привлеченный яркими красками, он протягивал лапку, но ощущал лишь бумагу, дерево или гипс.
Золотые короны были просто невесомыми, цветы – бумажными, у скрипок не было струн, у ящиков – дна, а книги нельзя было даже раскрыть.
Обманутый в своих ожиданиях, честный Хомса задумался – что бы это могло значить, но не находил ответа. «Был бы я хоть капельку поумнее, – думал он. – Или старше на несколько недель».
– А мне все это нравится, – сказала Мюмла. – Как будто и ничего съедобного, а на самом деле что-то здесь кроется.
– Разве? – спросила малышка Мю.
– Ты уж помолчи, – весело засмеялась ее сестра, – не задавай дурацких вопросов.

В этот миг кто-то фыркнул. Громко и презрительно.
Все испуганно посмотрели друг на друга.
– Ну, я пошел, – пробормотал Хомса. – От всех этих вещей мне не по себе.
Тут из зала донесся страшный грохот, и легкое облако пыли поднялось с полок. Хомса схватился за меч и бросился в коридор. До них донесся крик Мисы.
В зале стояла кромешная тьма. Что-то большое и мягкое хлестнуло Хомсу по лицу. Он заморгал и вонзил свой деревянный меч прямо в невидимого врага. Раздался шелест, словно враг был матерчатый, и когда Хомса решился открыть глаза, то увидел, что меч пробил дыру, сквозь которую лился дневной свет.
– Что ты сделал? – поразилась Мюмла.
– Убил Реквизита, – ответил с дрожью в голосе Хомса.
Мюмла весело засмеялась и через дыру полезла в зал.
– Что вы тут натворили? – поинтересовалась она.
– Мама потянула за шнурок! – закричал Муми-тролль.
– И с потолка сразу обрушилось что-то огромное и страшное-престрашное, – добавила Миса.
– И вдруг в самом центре зала возник какой-то ландшафт, – пояснила фрекен Снорк. – Сначала мы подумали, что он настоящий. Но только до тех пор, пока ты не пробил мечом зеленую лужайку.
Мюмла обернулась. Она увидела ярко-зеленые березки, отражавшиеся в ярко-синем озере.
Из травы выглядывала успокоенная мордочка Хомсы.
– Ну и ну, – говорила Муми-мама. – Я-то подумала, что это шнур от занавески, а эта махина вдруг как рухнет! Подумать только, ведь она могла кого-нибудь прихлопнуть. Ты нашел джем?
– Нет, – ответил Хомса.
– Давайте все же попьем чаю, – предложила мама. – А тем временем будем любоваться этой картиной. Она удивительно красивая. Только бы вела себя поспокойнее.
И Муми-мама принялась разливать чай по чашкам.

Тут кто-то рассмеялся.
Они услышали презрительный старческий смех, который доносился из темного угла, где стояла бумажная пальма.
– Почему вы смеетесь? – спросил Муми-папа после долгого молчания.
Молчание стало еще более тягостным.
– Не хотите ли выпить с нами чаю? – робко предложила Муми-мама.
В углу по-прежнему было тихо.
– Вероятно, это кто-то из прежних жильцов, – сказала мама. – Неужели так трудно выйти и представиться?
Они ждали долго, но так ничего и не случилось.
– Дети, чай стынет! – наконец сказала мама и принялась готовить бутерброды. Она нарезала сыр, когда с потолка внезапно полил дождь.
Налетевший ветер печально завыл в углах.
Они выглянули и увидели, что солнце мирно опускается на блестящую гладь летнего моря.
– Это заколдованное место! – взволнованно воскликнул Хомса.

Вдруг поднялась буря. Было слышно, как волны бьются об отдаленный берег, льет дождь, хотя снаружи по-прежнему стояла прекрасная погода. Потом налетела гроза. Слышались отдаленные раскаты грома, они все приближались, яркие молнии вспыхивали в зале, и вот уже над головами семейства муми-троллей грохотал гром.
А солнце садилось в полной тишине и молчании.
И тут начал вращаться пол. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, так что чай выплескивался из чашек. Стол, стулья и вся семья муми-троллей ехали по кругу, как на карусели, а рядом, тоже по кругу, мчались трельяж и платяной шкаф.
Все закончилось так же внезапно, как и началось.
Гром, молнии, дождь и ветер тоже прекратились.
– Ну и чудеса бывают на свете! – воскликнула мама.
– Но это все ненастоящее! – возразил Хомса. – На небе не было ни облачка. А молния три раза ударила в платяной шкаф, так и расколов его! А потом дождь, ветер и пол, который вращался…
– А кто-то еще надо мной смеялся! – поддакнула Миса.
– Но теперь все это кончилось, – сказал Муми-тролль.
– Мы должны быть очень осторожны, – посоветовал папа. – Это опасный дом с привидениями. Здесь может произойти все что угодно.
– Спасибо за чай, – поблагодарил Хомса.

Он ушел в конец зала и стал вглядываться в сумерки.
«Они ничуть не похожи на меня, – думал он. – Они испытывают какие-то чувства, различают цвета, слышат звуки и кружатся. Но что они чувствуют, видят и слышат и почему они кружатся, это их ни капельки не волнует».
И вот в воде погас последний отблеск солнечного шара.
В тот же миг зал расцветился огнями.
Пораженное семейство подняло взоры от чашек к потолку. Над ними вспыхивала дуга лампочек то синим, то красным светом. Они отражались в ночном море как венец звезд. Было очень красиво и уютно. Внизу, у самого пола, зажглась полоска огней.
«Это чтобы никто не свалился в море, – подумала Муми-мама. – Как прекрасно все устроено в жизни. Однако после всех этих волнений и приключений я немного устала. Пойду-ка я спать».
Но прежде чем мама натянула на мордочку одеяло, она все же сказала:
– Разбудите меня, если еще что-нибудь случится.

Чуть позднее, вечером, маленькая Миса одна ходила возле самой воды. Она видела, как взошла луна и отправилась одиноко на ночную прогулку.
«Луна, как я, – грустно подумала Миса, – такая же одинокая и такая же круглая».
Она почувствовала себя такой покинутой и несчастной, что слезы навернулись ей на глаза.
– Почему ты плачешь? – спросил Хомса.
– Не знаю… здесь так хорошо, – ответила Миса.
– Ведь плачут от печали, – возразил Хомса.
– Луна и есть печаль, – едва вымолвила Миса и всхлипнула. – Луна и ночь. Печаль… и больше того – грусть.
– Как же, как же, – поддакнул Хомса.

Глава 4. О тщеславии и о том, как опасно ночевать на дереве

Прошло несколько дней.
Семья начала привыкать к своему новому удивительному дому. Каждый вечер, как только заходило солнце, зажигались красивые лампочки. Муми-папа обнаружил, что красные бархатные портьеры можно задергивать в случае дождя и что под полом имеется небольшой чуланчик с покатой крышей. Он находился возле самой воды, так что их еда хранилась в холодке. Но самое большое открытие заключалось в том, что под потолком висело множество картин, еще более красивых, чем та, первая, с березками. Их можно было поднимать и опускать сколько душе угодно. Больше всего семье муми-троллей нравилась картина, изображавшая веранду из светлых бревен, потому что она напоминала им Муми-дол. Собственно говоря, они были бы совсем счастливы, если бы не пугались всякий раз, когда странный смех обрывал их беседу. Иногда это было лишь фырканье. Кто-то шипел на них, но никогда не показывался на глаза. Муми-мама обычно ставила миску с едой в темный угол, где стояла бумажная пальма, и кто-то съедал все до последней крошки.
– Во всяком случае, это кто-то очень стеснительный, – объясняла мама.
– Это кто-то чего-то выжидающий, – возразила Мюмла.

Однажды утром Миса, Мюмла и фрекен Снорк расчесывали волосы.
– Мисе надо изменить прическу, – сказала Мюмла. – Ей не идет прямой пробор.
– И челка ей ни к чему, – добавила фрекен Снорк и стала начесывать шелковистые волосы. Она слегка оправила кончик хвоста и повернула голову, чтобы посмотреть, не свалялся ли пушок на спине.
– Наверное, приятно иметь такую гладкую шерстку? – спросила ее Мюмла.
– Очень, – ответила довольная фрекен Снорк. – Миса, а у тебя шерстка такая же гладкая?
Миса не ответила.
– У Мисы, наверное, такая же гладкая шерстка, – сказала Мюмла, закручивая волосы в узел.
– А может, ей пойдут мелкие кудряшки? – предположила фрекен Снорк.
Вдруг Миса топнула ногой.
– Старые трещотки! Надоели со своими челками и кудряшками! – закричала она со слезами на глазах. – Воображаете, будто все на свете знаете! А еще эта фрекен Снорк, у которой платья и то нет! Я бы никогда, никогда в жизни не стала ходить без платья. Я бы лучше умерла, чем стала ходить без платья! – И, разрыдавшись, бросилась бегом через гостиную в коридор.

Всхлипывая, она ощупью пробиралась в темноте, пока не застыла на месте от страха: она вспомнила о том, кто так странно смеялся в доме. Маленькая Миса перестала плакать и испуганно попятилась. Она шарила и шарила в поисках двери в зал. Но чем дольше она искала, тем ей становилось страшнее. Наконец она отыскала дверь и распахнула ее.
Но вбежала Миса вовсе не в зал, а в другую, незнакомую комнату. То было слабо освещенное помещение с множеством выставленных в ряд отрубленных голов на ужасно длинных, худых шеях. Все эти головы, поросшие необыкновенно густыми волосами, были повернуты к стене.
«Подумать только, если бы они глазели на меня…» – ужаснулась Миса.
Она была так напугана, что боялась шевельнуться и лишь завороженно смотрела на золотистые кудри, черные локоны и рыжие завитушки…

Между тем фрекен Снорк мучилась раскаянием в гостиной.
– Да не думай ты о ней, – посоветовала ей Мюмла. – Миса слишком обидчива.
– Но она ведь права, – пробормотала фрекен Снорк, взглянув на свой живот. – Я должна носить платье.
– Этого еще не хватало, – сказала Мюмла. – Вот насмешила!
– А сама-то ты в платье! – возразила фрекен Снорк.
– Так это же я, – весело сказала Мюмла. – Послушай-ка, Хомса, как, по-твоему, нужно фрекен Снорк платье?
– Конечно, если ей холодно, – ответил Хомса.
– Нет, нет, вообще, – сказала фрекен Снорк.
– Или если пойдет дождь, – посоветовал Хомса, – но тогда разумнее обзавестись плащом.
Фрекен Снорк покачала головой. Постояв минутку в раздумье, она сказала:
– Пойду помирюсь с Мисой.

Она взяла карманный фонарик и вышла в коридор. Там никого не было.
– Миса! – тихонько позвала фрекен Снорк. – Знаешь, мне нравится твой прямой пробор…
Но Миса не отвечала. Фрекен Снорк увидела узкую полоску света, пробивавшуюся сквозь полуоткрытую дверь, и на цыпочках вошла туда. Там сидела Миса, и волосы у нее на голове были совсем другие.
Длинные золотистые локоны обрамляли ее озабоченное лицо. Маленькая Миса посмотрела в зеркало и вздохнула, затем взяла другие, не менее прекрасные волосы и натянула их на самые глаза, закрыв челкой лоб. Но и эти рыжие пышные волосы не украсили ее. Наконец дрожащими лапками она взялась за локоны, которые приберегла напоследок, так как они нравились ей больше всех остальных. Иссиня-черные, как вороново крыло, они были украшены золотыми блестками, сверкавшими, словно слезинки. Затаив дыхание, Миса примерила новый парик. С минуту она внимательно рассматривала себя в зеркале. Затем так же медленно сняла волосы и уставилась в пол.
Фрекен Снорк бесшумно выскользнула назад в коридор. Она поняла, что Мисе лучше побыть одной.

Но обратно в зал фрекен Снорк не пошла. Она пошла дальше по коридору, потому что почувствовала манящий и сладковатый запах, запах пудры. Кружок света от карманного фонарика бегал вверх-вниз по стенам и остановился наконец на магическом слове «Гардеробная».
– Платья! – прошептала фрекен Снорк. – Там платья!
Она нажала ручку двери и вошла.
– О! Какое чудо! – пролепетала она. – О, как прекрасно!
Платья, платья, куда ни кинешь взгляд, всюду платья. Они висели бесконечными рядами, сотнями, одно за другим: тяжелая сверкающая парча, легкие облачка тюля и лебяжьего пуха, набивной шелк разных цветов и черный, как ночь, бархат. Повсюду мерцали разноцветные блестки, перемигиваясь короткими вспышками, словно огни маяка.
Ошеломленная фрекен Снорк подошла ближе. Она ласкала платья, заключала их в объятия, зарывалась в них мордочкой, прижимала к груди. Платья шуршали, они пахли пылью и духами, окутывали ее мягкими складками. Внезапно фрекен Снорк выпустила платья из лапок и немного постояла на голове.
– Это чтобы успокоиться, – прошептала она про себя. – Мне надо успокоиться, иначе я умру от счастья. Платьев так много…

Перед обедом Миса грустила в углу зала.
– Привет! – сказала фрекен Снорк и уселась рядом. Миса искоса посмотрела на нее, но ничего не ответила.
– Я ходила по дому и искала себе платье, – рассказывала фрекен Снорк. – Нашла несколько сотен платьев и ужасно обрадовалась.
Миса издала звук, который мог означать что угодно.
– Может, и тысячу, – продолжала фрекен Снорк. – Я все смотрела и примеряла, и мне становилось все грустнее и грустнее.
– Неужели! – воскликнула Миса.
– Ну разве все это не удивительно! – сказала фрекен Снорк. – Понимаешь, их было слишком много. Мне никогда не успеть перемерить их и не решить, какое из них самое красивое. Я чуть не испугалась. Если бы там висело всего два платья, я бы выбрала самое лучшее.
– Это было бы куда легче, – согласилась обрадованная Миса.
– Поэтому я взяла и сбежала из гардеробной, – закончила фрекен Снорк.
Потом они помолчали, наблюдая, как Муми-мама накрывает на стол к обеду.
– Подумать только, – сказала фрекен Снорк, – подумать только! Какая тут раньше жила семья! Тысяча платьев! Пол, который вращается, картины под потолком, гардероб, битком набитый вещами. Мебель из бумаги и искусственный дождь. Как, по-твоему, выглядели прежние хозяева?
Миса вспомнила чудесные локоны и вздохнула.

А за спиной Мисы и фрекен Снорк, среди пыльного хлама, за бумажной пальмой поблескивали внимательные и блестящие маленькие глазки. Глазки презрительно разглядывали Мису и фрекен Снорк, а потом, скользнув по гостиному гарнитуру, остановились на маме, которая раскладывала по тарелкам кашу. Глазки еще больше потемнели, а мордочка насмешливо сморщилась.
– Обед подан! – закричала Муми-мама.
Взяв тарелку с кашей, она поставила ее на пол под пальму. Все бросились к столу и уселись вокруг.
– Мама! – сказал Муми-тролль и потянулся за сахаром. – Мама, ты не находишь…
Тут он осекся и выпустил из лап сахарницу, которая со звоном упала на пол.
– Глядите! – прошептал он. – Глядите!
Все обернулись и посмотрели.
Какая-то тень отделилась от стены в темном углу. Что-то серое и сморщенное прошаркало по полу гостиной, заморгало от солнечного света и затрясло седыми усами, враждебно оглядывая семью муми-троллей.
– Я Эмма, – высокопарно представилась старая театральная крыса. – Я хочу только сказать, что терпеть не могу кашу. Уже третий день вы едите кашу.
– Завтра утром будет молочный суп, – робко пообещала мама.
– Я ненавижу молочный суп, – ответила Эмма.
– Может быть, вы, Эмма, посидите с нами? – предложил папа. – Мы думали, что дом всеми покинут, и поэтому…
– Дом, – прервала его Эмма и фыркнула. – Дом! Это вовсе не дом.
Она подобралась поближе к обеденному столу, но не села.

– Может, она сердится на меня? – прошептала Миса.
– А что ты сделала? – спросила Мюмла.
– Ничего, – пробормотала Миса, опустив глаза в тарелку. – Просто так мне кажется. Мне всегда кажется, что кто-то на меня сердится. Будь я самой прекрасной мисой на свете, тогда все было бы иначе…
– Ну раз ты не самая прекрасная миса на свете, не о чем и говорить, – сказала Мюмла, продолжая есть кашу.
– Эмма, а ваша семья спаслась? – сочувственно спросила Муми-мама.
Эмма не ответила, она смотрела на сыр… Потом схватила ломтик сыра и сунула его в карман. Ее взгляд блуждал по столу и остановился на блинчике.
– Это наш блинчик! – закричала малышка Мю. Она прыгнула на стол и уселась на блинчик.
– Это некрасиво, – упрекнула ее Мюмла и, столкнув сестру с блинчика, почистила его и спрятала под скатерть.
– Дорогой Хомса, – торопливо сказала Муми-мама. – Сбегай и посмотри, не найдется ли в кладовке чего-нибудь вкусненького для Эммы.
Хомса умчался в кладовку.
– Кладовка! – возмутилась Эмма. – Кладовка! Вы называете суфлерскую будку кладовкой! Вы называете сцену гостиной, кулисы – картинами, занавес – занавеской, а реквизит – дядей! – Она раскраснелась, и мордочка ее сморщилась. – Я рада! – кричала она. – Я очень рада, что маэстро Филифьонк – вечная ему память! – вас не видит! Вы ничего не знаете о театре, даже меньше чем ничего, у вас нет ни малейшего представления о театре!
– Там осталась лишь старая-престарая салака, – сказал Хомса. – Если это, конечно, не селедка.
Эмма так и выхватила у него рыбку из лапы и с высоко поднятой головой прошаркала в свой угол. Она долго гремела там и, вытащив наконец большую метлу, принялась усердно мести.
– Что такое театр? – обеспокоенно прошептала Муми-мама.
– Не знаю, – ответил папа. – Похоже, что нам следует этим поинтересоваться.

Вечером острый запах цветущей рябины заполнил зал. Птички порхали под самым потолком, охотясь за пауками, а малышка Мю повстречала на ковре в зале большого страшного муравья. Только теперь все заметили, что театр плыл уже в лесу.
Все пришли в сильное волнение. Забыв свой страх перед Эммой, они сгрудились у самой воды, разговаривая и размахивая лапами. Они привязали дом к большой рябине. Муми-папа прикрепил канат к своей палке, а палку воткнул прямо в крышу чулана.
– Не смейте разрушать суфлерскую будку! – закричала Эмма. – Это, по-вашему, театр или пароходная пристань?
– Вероятно, это и в самом деле театр, раз вы, Эмма, так утверждаете, – смиренно сказал папа. – Но никто из нас не знает, что это такое.
Эмма молча уставилась на него. Покачав головой, она пожала плечами, презрительно фыркнула и снова принялась мести пол.

Муми-тролль стоял, разглядывая высоченное дерево. Рои пчел и ос кружились вокруг белых цветов, а ствол красиво изогнулся, образовав вместе с веткой колыбельку, вполне пригодную для какого-нибудь малютки.
– Я буду спать ночью на этом дереве, – внезапно объявил Муми-тролль.
– Я – тоже, – тотчас сказала фрекен Снорк.
– И я! – закричала малышка Мю.
– Мы будем спать дома, – решительно сказала Мюмла. – На дереве могут водиться муравьи, и если они тебя покусают, ты распухнешь и станешь толще и круглее любого апельсина.
– Но я хочу стать больше, хочу-стать-больше, хочу-стать-больше! – кричала малышка Мю.
– А теперь будь умницей! – наставляла ее сестра. – Иначе придет Морра и заберет тебя.
Муми-тролль по-прежнему стоял, разглядывая зеленую крону дерева. Здесь все напоминало Муми-дол. Муми-тролль потихоньку насвистывал, думая о веревочной лестнице.
Тотчас прибежала Эмма.
– Перестань свистеть! – закричала она.
– Почему? – спросил Муми-тролль.
– Свистеть в театре – плохая примета, – тихо прошептала Эмма. – Даже этого вы не знаете.
Что-то бормоча и постукивая метлой, она заковыляла в темноту. Они в растерянности смотрели ей вслед, и на какое-то мгновение семейству муми-троллей стало не по себе. А потом они обо всем забыли.

Вечером мама постелила Муми-троллю и фрекен Снорк на дереве. Потом приготовила для них корзинку с завтраком.
Миса тоже взглянула на дерево.
– Хоть бы разок поспать на дереве, – сказала она.
– За чем же дело стало? – спросила Муми-мама.
– Меня никто туда не приглашал, – уныло ответила Миса.
– Возьми перину, милочка, и полезай, – посоветовала мама.
– Нет, теперь мне больше не хочется, – сказала Миса и удалилась. Она уселась в углу и заплакала.
«Почему все так получается? – думала она. – Почему все так печально и сложно в моей жизни?»

А Муми-мама так и не смогла уснуть всю ночь.
Она лежала, прислушиваясь к всплескам воды под полом, и испытывала смутное беспокойство. Она слышала, как Эмма шаркала взад-вперед по сцене, что-то бормоча себе под нос. В лесу выл какой-то незнакомый зверь.
– Муми-папа! – прошептала она.
– М-м-м… – просопел из-под перины папа.
– Я что-то волнуюсь.
– Все будет хорошо, вот увидишь, – пробормотал папа и снова заснул.
Мама лежала, вглядываясь в лес. Но постепенно и она заснула, и в зале воцарилась ночь.

Наверное, прошел целый час.
Серая тень скользнула по полу и замерла возле кладовки. Это была Эмма. Собрав все свои старческие силы, удесятеренные гневом, она вытащила палку из дырки в крыше чулана и бросила ее далеко в воду.
– Я им покажу, как разрушать суфлерскую будку! – бормотала Эмма себе под нос.
Мимоходом она схватила со стола банку с сахаром и, высыпав содержимое в карман, отправилась спать в свой угол.
Освобожденный от швартов, дом тотчас поплыл по течению. Переливающаяся гирлянда из синих и красных лампочек еще некоторое время мелькала среди деревьев. Но и она вскоре исчезла, и лишь луна молочным светом заливала лес.

Глава 5. О том, что бывает, когда свистят в театре

Фрекен Снорк проснулась от холода. Ее челка была совершенно мокрая. Между деревьями клубился туман, и чуть подальше уже ничего нельзя было разглядеть в его серой густой пелене. На влажных, черных, как уголь, стволах деревьев узорчатым рисунком выделялись облепившие их мхи и лишайники, ставшие за ночь совершенно белыми.
Фрекен Снорк еще глубже зарылась головой в перину и попыталась досмотреть свой приятный сон. Ей приснилось, что мордочка у нее совсем маленькая и необыкновенно очаровательная. Но заснуть ей так и не удалось.
Внезапно в ней шевельнулось недоброе предчувствие. Она быстро села и огляделась вокруг.
Деревья, туман, вода. А дома нет. Дом исчез, а их с Муми-троллем бросили на произвол судьбы. На мгновение фрекен Снорк утратила дар речи. Затем, наклонившись, начала осторожно трясти Муми-тролля.
– Спаси меня, – шептала она, – милый, добрый, спаси меня!
– Это что, новая игра в спасение? – сонно спросил Муми-тролль, приподнимаясь.
– Нет, это взаправду, – сказала она, глядя на него почерневшими от страха глазами.

Кругом капало. Кап-кап-кап – печально падали капли, разбиваясь о темную воду. За ночь опали лепестки цветов на деревьях. Было холодно. Прижавшись друг к другу, они долго сидели не двигаясь, фрекен Снорк тихо плакала, уткнувшись в перину. Наконец Муми-тролль встал с постели и машинально снял с ветки корзинку с едой.
Она была набита маленькими аккуратными бутербродиками, завернутыми в шелковистую бумагу, в каждом свертке по два, с самым разным содержимым. Муми-тролль сложил бутербродики рядом один к одному, но есть ему не хотелось.
Вдруг он увидел надписи на свертках: их сделала мама. На каждом из них стояло либо «Сыр», либо «Только с маслом», либо «Дорогая колбаса», либо «С добрым утром!». На последнем мама написала: «Это от папы». В свертке оказалась банка крабов, которую папа берег с весны.
Муми-тролль сразу понял, что это приключение не такое уж опасное.
– Ну хватит слез, давай лучше есть бутерброды, – сказал он. – Будем пробираться дальше через лес. И расчеши челку, ведь ты такая красивая. Мне нравится смотреть на тебя.

Весь день Муми-тролль и фрекен Снорк перебирались с дерева на дерево. Наступил уже вечер, когда они наконец увидели, как под водой просвечивает зеленый мох; он постепенно поднимался к поверхности воды и вот уже покрывал твердую землю.
О, как чудесно было снова твердо стоять на земле, зарываясь лапами в настоящий мягкий мох! Тут рос еловый лес. В вечерней тишине куковали кукушки, а под плотной сенью елей вились полчища комаров. (К счастью, комару не под силу прокусить шкуру муми-тролля!)
Муми-тролль плашмя растянулся на поросшей мхом земле. Ему казалось, что голова его все еще кружится оттого, что мимо несется и несется быстрый поток воды.
– Я притворюсь, будто ты похитил меня, – прошептала фрекен Снорк.
– Да так оно и есть, – дружелюбно ответил Муми-тролль. – Ты отчаянно кричала, а я все равно тебя похитил.

Солнце зашло, но в июне темноты не бывает и в помине. Ночь была прозрачной, сказочной, полной волшебства. Под елями мелькнула искорка и вспыхнул огонек. Это был крохотный костер из хвои и веточек, и можно было разглядеть множество крохотных обитателей леса, пытавшихся столкнуть еловую шишку в костер.
– У них костер в честь дня летнего солнцестояния, – сказала фрекен Снорк.
– Пожалуй, – грустно согласился Муми-тролль. – Мы и позабыли, что сегодня день летнего солнцестояния.
Муми-тролля и фрекен Снорк охватила тоска по дому. Они поднялись с мшистого лесного покрова и пошли в лесную чащу.

Обычно ко дню летнего солнцестояния папа припасал дома в долине муми-троллей пальмовое вино. На берегу моря зажигали костер, и все обитатели леса и долины приходили взглянуть на него. Дальше по берегу и на островах горели и другие костры, но костер семейства муми-троллей всегда бывал самым большим. Когда он разгорался в полную силу, Муми-тролль входил в теплую морскую воду, купался и плавал на волнах, любуясь огнем.
– Костер отражался в воде, – вспомнил Муми-тролль.
– Верно, – отозвалась фрекен Снорк. – И когда он догорал, мы собирали девять самых разных цветов и клали их под подушку. Ведь по поверью все, что приснится, сбудется – только нельзя ни словечка обронить, ни пока собираешь цветы, ни потом.
– А тебе снились вещие сны? – спросил Муми-тролль.
– Еще бы, – ответила фрекен Снорк. – И всегда что-то приятное.

Еловый лес вокруг поредел и внезапно расступился, обнажив небольшую низину, заполненную густым молочным туманом, будто чашка – молоком.
Муми-тролль и фрекен Снорк в испуге остановились на лесной опушке. Они разглядели домик. Его труба и столбы калитки были увиты гирляндами листьев.
В тумане послышался звон колокольчика, затем воцарилась тишина, потом снова раздался звон колокольчика. Но из трубы не шел дым, и в окне не мерцал огонек.

Пока все это происходило с Муми-троллем и фрекен Снорк, на борту плавучего театра наступило печальное утро. Муми-мама не притрагивалась к еде. Сидя в качалке, она беспрестанно повторяла:
– Несчастные детки, несчастный мой сынок! Один-одинешенек на дереве. Он никогда, наверно, не найдет дорогу домой! Подумать только, что будет, когда наступит ночь и закричат совы…
– Раньше августа они не кричат, – успокоил маму Хомса.
– Все равно, – плакала мама. – Всегда кто-то страшно кричит…
Муми-папа печально уставился на пробоину в потолке чулана.
– Это я виноват, – сказал он.
– Не кори себя, – ответила мама. – Наверно, тебе попалась старая и гнилая палка. Кто же мог знать! Нет, Муми-тролль и фрекен Снорк наверняка найдут дорогу домой! Конечно, они вернутся домой!
– Если их не съели, – сказала малышка Мю. – Муравьи-то уж, наверно, покусали их так, что они теперь толще апельсинов!
– Ступай играть, а то останешься без сладкого, – сказала Мюмла.

Миса оделась в траур. Она уселась в угол и горько плакала.
– Ты что, в самом деле так их жалеешь? – сочувственно спросил Хомса.
– Нет, самую малость, – ответила Миса. – Но я пользуюсь случаем и плачу обо всем, раз уж есть повод.
– Понятно, – в недоумении сказал Хомса.
Он попытался представить себе, как случилось несчастье. Он осмотрел дыру в крыше чулана и весь пол в зале. Единственное, что он обнаружил, это люк под ковром. Он вел прямо в черную клокочущую воду под домом. Хомса был необычайно заинтригован.
– Может, это мусоропровод? – рассуждал он. – Или вход в бассейн? Если, конечно, сюда не сбрасывали врагов?
Но никто не обратил внимания на его открытие. Только малышка Мю легла на живот и стала смотреть в воду.
– Пожалуй, это люк для врагов, – сказала она. – Прекрасная ловушка для маленьких и больших негодяев!
Весь день она пролежала здесь, надеясь увидеть негодяев, но, к сожалению, так ни одного и не увидела.
Никто потом ни единым словом не упрекнул Хомсу.

Это случилось еще до обеда.
Эмма не показывалась целый день и даже не явилась к обеду.
– Может быть, она заболела? – спросила Муми-мама.
– Ничего подобного! – сказала Мюмла. – Просто она стащила так много сахару, что теперь питается только им.
– Голубушка, пойди-ка посмотри, не заболела ли она, – устало попросила Муми-мама.
Мюмла заглянула в угол, где спала Эмма, и сказала:
– Муми-мама спрашивает, не болит ли у вас, тетенька, живот? Подумать только, сколько сахару вы стащили!
Эмма ощетинилась.

Но прежде чем она нашлась что ответить, весь дом вздрогнул от сильного толчка и пол встал дыбом.
Хомса увернулся от лавины обеденных тарелок, а все картины разом свалились и погребли под собою зал.
– Мы сели на мель! – закричал Муми-папа придушенным голосом из-под бархатного занавеса.
– Мю! – кричала Мюмла. – Где ты, сестричка? Отзовись!
Но малышка Мю не могла ответить, даже если бы захотела, потому что она скатилась через люк прямехонько в черную воду.
Вдруг послышался отвратительный клохчущий звук. Это смеялась Эмма.
– Ха! – сказала она. – Вот вам за то, что свистели в театре!

Глава 6. О том, как отомстили Сторожу парка

Если бы малышка Мю была чуть побольше, она бы непременно утонула. А она легко, словно пузырек, вынырнула из водоворота и, отфыркиваясь и отплевываясь, показалась на поверхности. Она плыла, как пробочка, и поток быстро уносил ее все дальше и дальше.
«Страсть как забавно, – подумала она. – Вот уж удивится моя сестра!»
Оглядевшись вокруг, она заметила плывшие рядом поднос для пирожков и шкатулку Муми-мамы. После недолгого раздумья (хотя на подносе еще оставалось несколько пирожков) она выбрала шкатулку и залезла туда.
Покопавшись в содержимом шкатулки и спокойненько разрезав несколько клубков ангорской шерсти, она свернулась калачиком в уютной шерстяной ямке и безмятежно заснула.

Шкатулка с нитками плыла и плыла. Ее занесло в заливчик, где дом сел на мель. Покачавшись в прибрежных камышах, шкатулка наконец увязла в иле. Но малышка Мю не проснулась. Она не проснулась даже тогда, когда рыболовный крючок взвился над ней и за… (Дорогой читатель! Приготовься к неожиданности!) …цепился за шкатулку. Крючок дернулся разок-другой, леска натянулась, и шкатулка осторожно поплыла.
Случайности и совпадения творят чудеса. Ничего не зная друг о друге и о приключениях друг друга, семейство муми-троллей и Снусмумрик случайно оказались в одном и том же заливе в самый вечер летнего солнцестояния. Это и в самом деле был Снусмумрик. В своей старой зеленой шляпе он стоял на берегу и таращился на шкатулку.
– Клянусь шляпой, это маленькая мюмла, – сказал он и вынул трубку изо рта. Он коснулся малышки Мю крючком и приветливо сказал: – Не бойся!
– Я даже муравьев не боюсь, – ответила Мю и села в шкатулке.

Они посмотрели друг на друга. В последний раз, когда они виделись, Мю была такой маленькой, что ее едва можно было разглядеть, поэтому нет ничего удивительного, что они не узнали друг друга.
– Агу, детка! – сказал Снусмумрик и почесал за ухом.
– Сам ты «агу»! – ответила Мю.
Снусмумрик вздохнул. Он приехал сюда по важному делу, надеясь хоть немного побыть в одиночестве, прежде чем вернуться в Муми-долину. И вот какая-то растяпа-мюмла посадила своего ребенка в шкатулку с нитками. Ничего себе!
– Где твоя мама? – спросил он.
– Ее съели, – пошутила Мю. – У тебя есть какая-нибудь еда?
Снусмумрик показал трубкой на маленькую кастрюльку с горошком, попыхивающую над костром. Поблизости стояла другая кастрюлька с горячим кофе.
– Но ты небось пьешь только молоко? – спросил он.
Малышка Мю презрительно засмеялась. Не моргнув глазом, она проглотила целых две чайных ложечки кофе, и потом съела в придачу по крайней мере четыре горошины.
Залив огонь водой, Снусмумрик протянул:
– Ну и ну!
– А теперь мне снова хочется спать, – сказала малышка Мю. – Но мне больше нравится спать в карманах.
– Ладно, – сказал Снусмумрик и сунул ее в карман. – Главное, что ты знаешь, чего хочешь.
Клубок ангорской шерсти она прихватила с собой.
А Снусмумрик отправился дальше по прибрежным лугам.

Девятый вал, обессилев, присмирел в бухте. Здесь во всей своей красе царило лето. От извержения вулкана остались лишь облака пепла да чудесные темно-багровые закаты, которыми частенько любовался Снусмумрик. Он не имел ни малейшего представления о том, что случилось с его друзьями в Муми-доле, и полагал, что они все также мирно сидят на своей веранде и празднуют день летнего солнцестояния.
Иногда ему приходила в голову мысль, что, наверное, Муми-тролль заждался его… Но прежде чем возвратиться, Снусмумрик должен был свести счеты со Сторожем парка. И дело это можно было уладить лишь в день летнего солнцестояния. Завтра все уже будет в порядке.

Снусмумрик достал губную гармошку и принялся наигрывать старинную песенку Муми-тролля о том, «как все мелкие зверьки нацепляют бантики на хвосты».
Малышка Мю тотчас проснулась и выглянула из кармана.
– Я тоже знаю эту песенку! – закричала она. И Мю запела своим тоненьким и пронзительным, похожим на комариный писк, голоском:
…бантики, бантики, бантики все на хвосты нацепляют,
хемули в новых коронах и новых венках щеголяют,
скроется месяц, и Хомса запляшет рассветной порой.
Миса, малютка, не нужно печалиться, спой!
Утром, у Мумрика дома, в далеком саду
алые блещут тюльпаны на ярком свету.
Ночь исчезает. Лишь Мюмла в рассветном краю
ищет везде, одинокая, шляпу свою!
– Где ты слышала эту песню? – удивленно спросил Снусмумрик. – Ты спела почти без ошибок. Ты просто чудо-ребенок!
– В этом можешь не сомневаться, – ответила малышка Мю. – Кроме того, у меня есть секрет.
– Секрет?
– Да, секрет. Я знаю грозу, которая совсем не гроза, и знаю зал, который вертится как карусель. Но больше я ничего не скажу!
– У меня тоже есть секрет, – сказал Снусмумрик. – Он спрятан в моем рюкзаке. Скоро ты его увидишь, потому что я сведу старые счеты с этим негодяем!
– Большим или маленьким? – спросила малышка Мю.
– Маленьким, – ответил Снусмумрик.
– Это хорошо, – сказала малышка Мю. – С маленьким негодяем куда легче справиться.

Довольная, она снова залезла в клубок ангорской шерсти, а Снусмумрик осторожно пошел вдоль длинного забора. То тут, то там висели таблички с надписями:
СТРОГО ЗАПРЕЩАЕТСЯ ВХОДИТЬ
НА ТЕРРИТОРИЮ ПАРКА!
Сторож со Сторожихой жили, само собой разумеется, в парке. Они подрезали и подстригали деревья, придавая им форму шара или куба. Дорожки в парке были прямые как стрелы. Не успевала травка подрасти, как ее тут же подстригали, и ей снова приходилось, напрягая все силы, тянуться вверх.
Лужайки с подстриженной травой были обнесены высоким палисадом, и повсюду можно было прочесть надписи, сделанные большими черными буквами: запрещается то-то и то-то.

В этот ужасный парк каждый день приходили двадцать четыре крошечных забитых малютки, которых ли бо забыли по той или иной причине, либо они сами потерялись. Это были мохнатые лесные малютки. Они ненавидели и этот парк, и песочницу, в которой их заставляли играть. Они хотели лазить по деревьям, стоять на голове, бегать по траве…
Но этого не понимали ни Сторож, ни Сторожиха, которые сидели рядом и караулили их.
Что оставалось делать малышам? Охотнее всего они закопали бы Сторожа и Сторожиху в песок, но были слишком малы, чтобы справиться с ними.

И вот теперь в этот самый парк пришел Снусмумрик с малышкой Мю в кармане. Он крался вдоль забора, поглядывая на своего заклятого врага Сторожа.
— Как ты собираешься с ним поступить? — спросила малышка Мю. — Повесить, сварить или набить из него чучело?
— Напугать его, — ответил Снусмумрик и еще крепче закусил трубку. — На свете есть лишь одно-единственное существо, которое я по-настоящему ненавижу: Сторож в этом парке. Я хочу сорвать все его таблички с надписями о том, что запрещено!
Снусмумрик принялся рыться в рюкзаке и вытащил оттуда большой мешок, полный маленьких блестящих белых семян.
— Что это? — спросила Мю.
— Семена хатифнаттов, — ответил Снусмумрик.
— Ну и ну! — удивилась Мю. — Разве хатифнатты появляются на свет из семян?
— Конечно, — сказал Снусмумрик. — Но все дело в том, что сеять эти семена нужно вечером в день летнего солнцестояния.

Глава 7. Об опасностях, которые грозят в ночь летнего солнцестояния

День летнего солнцестояния был на исходе. В половине одиннадцатого вечера Снусмумрик кончил строить шалаш из еловых веток для своих двадцати четырех малышей. В то же самое время на другом конце леса Муми-тролль и фрекен Снорк замерли на месте, прислушиваясь.
Колокольчик, звеневший в тумане, умолк. Лес спал, а маленький домик печально смотрел на них своими черными окошками.
В домике сидела Филифьонка и слушала, как тикали часы; время шло. Иногда она подходила к окну и вглядывалась в светлую ночь, и тогда колокольчик, украшавший кончик ее колпачка, позвякивал. Обычно звон колокольчика подбадривал Филифьонку, но нынешним вечером он только усиливал ее тоску. Она тяжело вздыхала, ходила взад и вперед, садилась и снова вставала.
Она поставила на стол тарелки, три стакана и букет цветов, а на плите стоял кекс, совершенно почерневший от ожидания.
Филифьонка взглянула на часы и гирлянды листьев над дверью, потом посмотрела на себя в зеркало, оперлась руками о стол и заплакала. Колпачок съехал ей на лоб, так что колокольчик звякнул (всего один печальный звук), и слезы медленно закапали в пустую тарелку.
Не всегда легко быть филифьонкой.

И вот тогда кто-то постучал в дверь.
Филифьонка встрепенулась, вытерла слезы и открыла дверь.
– О… – разочарованно протянула она.
– С праздником, с Ивановым днем! – сказала фрекен Снорк.
– Спасибо, – смущенно ответила Филифьонка. – Спасибо, вы очень любезны. Доброго и вам праздника!
– Мы зашли только спросить об одном доме, вернее, не появлялся ли здесь в последнее время некий театр? – спросил Муми-тролль.
– Театр? – подозрительно переспросила Филифьонка. – Нет, наоборот, ничего похожего…
Наступило молчание.
– Ну тогда мы пошли, – сказал Муми-тролль.
Фрекен Снорк взглянула на накрытый стол и на гирлянды над дверью.
– Желаем хорошо отпраздновать сегодняшний день, – доброжелательно сказала она.

Тут лицо Филифьонки сморщилось, и она снова расплакалась.
– Не будет никакого праздника, – всхлипывала она. – Пирог сохнет, цветы увядают, время идет, и никто не приходит. Они и в этом году не придут! У них нет никаких родственных чувств!
– Кто не приходит? – сочувственно спросил Муми-тролль.
– Мой дядюшка и его жена! – воскликнула Филифьонка. – Я каждое лето посылаю им открытки с приглашением на праздник летнего солнцестояния, а они все не приходят и не приходят.
– Тогда пригласи кого-нибудь другого, – предложил Муми-тролль.
– А у меня других родственников нет, – ответила Филифьонка. – И разве это не мой долг – приглашать родных на обед в праздничные дни?
– Значит, сама-то ты не находишь в этом удовольствия? – спросила фрекен Снорк.
– Конечно, нет, – устало ответила Филифьонка, присаживаясь к столу. – Мой дядюшка и его жена вовсе не симпатичные.
Муми-тролль и фрекен Снорк присели возле нее.
– Может, им тоже в этом мало радости? – предположила фрекен Снорк. – А вместо них ты не можешь пригласить нас, ведь мы такие симпатичные?!
– Неужели? – удивилась Филифьонка.
Видно было, что она призадумалась.

Вдруг кисточка на ее колпачке приподнялась, и колокольчик весело зазвенел.
– И верно, – медленно сказала она, – совсем необязательно их приглашать, если никому из нас это не доставляет удовольствия. Не правда ли?
– Конечно, необязательно, – поддержала ее фрекен Снорк.
– И никто не огорчится, если я остаток своей жизни буду праздновать с кем захочется? Пусть они мне даже не родственники?
– Никому и в голову не придет огорчаться, – заверил ее Муми-тролль.
И Филифьонка просияла, словно сбросила с души огромную тяжесть.
– И как же все просто, – сказала она. – И как прекрасно! Теперь мы впервые в моей жизни весело отметим день летнего солнцестояния. И отметим его на славу! Ах, какие вы милые, какие милые, что придумали такой интересный праздник!

День летнего солнцестояния получился настолько интересный, что Филифьонка и мечтать об этом не могла.
– Выпьем за папу и маму! – произнес Муми-тролль и осушил свой стакан. (Как раз в эту минуту Муми-папа на борту плавучего театра предложил тост за своего сына. «За возвращение Муми-тролля! – торжественно произнес он. – За фрекен Снорк и малютку Мю!»)
Все были сыты и довольны.
– А теперь давайте разожжем костер в честь праздника, – предложила Филифьонка.
Она загасила лампу и сунула в карман спички.

Небо было еще такое светлое, что можно было различить каждую былинку на земле. За верхушками елей, куда только что закатилось солнце, замешкалась в ожидании следующего дня алая полоска.
Они побрели через примолкший лес и вышли на заливные луга, где белая ночь была еще светлее.
– Как странно пахнут нынче ночью цветы! – сказала Филифьонка.
Едва ощутимый запах горелой резины тянулся над лугами. Наэлектризованная трава потрескивала.
– Пахнет хатифнаттами, – удивленно сказал Муми-тролль. – Но обычно в это время года они уплывают под парусами в морское путешествие. Правда?
Тут фрекен Снорк обо что-то споткнулась.
– «ЗАПРЕЩАЕТСЯ ПРЫГАТЬ!» – прочитала она.
– Какая ерунда! Глядите, здесь полно табличек, до которых больше никому нет дела.
– Как удивительно, что все разрешается! – воскликнула Филифьонка. – Ну и ночь! А не сжечь ли нам эти таблички? Не устроить ли из них праздничный костер и не поплясать ли вокруг него, пока все не сгорит?

И летний костер запылал! Огонь с ревом набрасывался на таблички с надписями «ЗАПРЕЩАЕТСЯ ПЕТЬ», «ЗАПРЕЩАЕТСЯ СОБИРАТЬ ЦВЕТЫ!», «ЗАПРЕЩАЕТСЯ СИДЕТЬ НА ТРАВЕ!»
Огонь, весело потрескивая, пожирал большие черные буквы, и снопы искр взметались к бледному ночному небу. Густой дым клубами вился над полями и белыми коврами повисал в воздухе. Филифьонка запела. Она разгребала веткой горящие угли и танцевала у костра на своих худущих ногах.
– Никаких дядюшек! Никаких тетушек! Никогда, никогда! Вимбели-бамбели-бю!
Муми-тролль и фрекен Снорк сидели рядом, любуясь костром.
– Как ты думаешь, что делает в эту минуту моя мама? – спросил Муми-тролль.
– Конечно, празднует, – ответила фрекен Снорк.

Таблички горели, и к небу взлетали фейерверки искр, а Филифьонка кричала:
– Ура!
– Я скоро усну, – признался Муми-тролль. – Значит, нужно собрать девять разных цветочков?
– Девять, – подтвердила фрекен Снорк. – И поклянись, что не произнесешь ни слова.
Муми-тролль торжественно кивнул головой. Он сделал несколько выразительных жестов, означавших «спокойной ночи, увидимся завтра утром», и зашлепал по мокрой от росы траве.
– Я тоже хочу собирать цветы, – сказала Филифьонка. Она выскочила прямо из дыма, вся в саже, но довольная. – Я тоже хочу с вами ворожить. Сколько ты знаешь колдовских заклинаний?
– Я знаю одно страшное колдовство, которым занимаются в ночь летнего солнцестояния, – прошептала фрекен Снорк. – Это колдовство такое страшное, что у него даже нет названия.
– Сегодня ночью я способна на что угодно, – заявила Филифьонка и горделиво зазвенела колокольчиком.

Фрекен Снорк огляделась по сторонам.
Затем она наклонилась вперед и прошептала Филифьонке в самое ухо:
– Сначала надо обернуться семь раз вокруг себя, бормоча заклинание и стуча ногами по земле. Затем надо, пятясь, дойти до колодца и заглянуть в него. И тогда можно увидеть в воде своего суженого, ну того, на ком ты женишься!
– А как его оттуда вытащить? – спросила потрясенная Филифьонка.
– Фу ты, там же только его лицо, – пояснила фрекен Снорк. – Лишь его отражение! Но сначала надо собрать девять разных цветочков. Раз, два, три! И если ты скажешь сейчас хоть слово, ты никогда не выйдешь замуж!

Костер медленно угасал, превращаясь в тлеющие угли, над полями начал носиться утренний ветерок, а фрекен Снорк и Филифьонка все собирали свои волшебные букеты. Иногда они посматривали друг на друга и смеялись, потому что это не запрещалось. Вдруг они увидели колодец.
Филифьонка пошевелила ушами.
Фрекен Снорк кивнула. От страха у нее побелела мордочка.
Они принялись что-то бормотать и выписывать круги, притоптывая ногами. Седьмой круг был самым долгим, потому что теперь им стало по-настоящему жутко. Но если ух начал ворожить в ночь на Иванов день, то надо продолжать, а то еще неизвестно, чем все кончится.
С бьющимся сердцем, пятясь, подошли они к колодцу и остановились.
Фрекен Снорк взяла Филифьонку за лапу.
Солнечная полоска на востоке стала шире, а дым от костра окрасился в нежный розовый цвет.
Быстро обернувшись, они поглядели в воду.

Они увидели самих себя, край колодца и посветлевшее небо.
Дрожа, они стали ждать. Они ждали долго.
И вдруг – нет, даже страшно сказать! – вдруг они увидели, как громадная голова вынырнула рядом с их отражением в воде. Голова какого-то хемуля!
То был злой и ужасно уродливый хемуль в полицейской фуражке!

В тот самый миг, когда Муми-тролль срывал свой девятый цветок, он услышал отчаянный крик. Бросившись бежать, он увидел огромного хемуля, который одной лапой тряс фрекен Снорк, а другой – Филифьонку.
– Ну теперь вы все трое угодите в кутузку! – кричал Хемуль. – Поджигатели! Морровы дети! Попробуйте только сказать, что это не вы сорвали все таблички и сожгли их. Попробуйте, если посмеете!
Но этого они, разумеется, не могли сделать. Ведь они поклялись не произносить ни слова!

Глава 8. О том, как пишут пьесу

Страшно подумать, что было бы, если бы Муми-мама, проснувшись в день летнего солнцестояния, узнала, что Муми-тролль сидит в тюрьме! Или если бы кто-нибудь рассказал Мюмле, что ее младшая сестренка, обмотавшись ангорской шерстью, спит в шалаше из еловых веток, который соорудил Снусмумрик.
Ничего этого они не знали, и им оставалось только надеяться на лучшее. Ведь на долю семейства муми-троллей выпадало приключений куда больше, чем на долю любой другой семьи, и разве все не кончалось благополучно?!
– Малышка Мю привыкла сама заботиться о себе. Я больше беспокоюсь о том, кто ненароком окажется рядом с ней, – сказала Мюмла.

Муми-мама выглянула из окна. Шел дождь.
«Только бы они не простудились», – подумала она и осторожно уселась на кровать. Она была вынуждена проявлять осторожность. После того как они сели на мель, пол перекосило, и Муми-папе пришлось прибить мебель к полу гвоздями. Хуже всего приходилось им во время еды, потому что тарелки то и дело скатывались на пол, а когда папа пытался крепко прибить их гвоздями, они раскалывались. У всех было такое чувство, будто они постоянно занимаются альпинизмом и поднимаются в горы, так как они ступали одной ногой чуть выше, а другой – чуть ниже. Муми-папа стал опасаться, что их ноги начнут расти неодинаково. (Правда, Хомса считал, что если ходить немного в противоположном направлении, то ноги выровняются.)

Эмма, как обычно, подметала пол.
Она с трудом карабкалась наверх, подталкивая перед собой мусор. На полпути мусор снова скатывался вниз, и ей приходилось все начинать сначала.
– Разве не лучше мести в другую сторону? – осторожно предложил Муми-папа.
– Здесь я никому не позволю меня учить, как мести, – возмутилась Эмма. – Я так мету сцену с тех пор, как вышла замуж за маэстро Филифьонка, и так буду мести, пока не умру.
– А где же сейчас твой муж, Эмма? – спросила Муми-мама.
– Он умер, – с достоинством ответила Эмма. – Ему на голову упал железный занавес, и им обоим пришел конец.
– О, бедная, бедная Эмма! – воскликнула мама.

Эмма порылась в кармане и вытащила пожелтевшую фотографию.
– Вот как выглядел Филифьонк в молодости, – сказала она.
Муми-мама взглянула на фотографию. Маэстро Филифьонк стоял на фоне картины с изображенными на ней пальмами. На его физиономии выделялись огромные усы, а рядом с ним примостился кто-то ужасно озабоченный, с маленьким колпачком на голове.
– Какой представительный! – воскликнула Муми-мама. – И картину за его спиной я узнаю.
– Это задняя кулиса для «Клеопатры», – холодно заметила Эмма.
– Эту молодую даму зовут Клеопатра? – спросила мама.
Эмма схватилась за голову.
– «Клеопатра» – это название пьесы, – устало пояснила она. – А молодая дама рядом с ним – это дочь его сводной сестры Филифьонка. Удивительно несимпатичная племянница. Она присылает нам каждый год открытки с приглашением на праздник летнего солнцестояния, но я не утруждаю себя ответами. Вероятно, ей просто хочется пристроиться в театр.
– И вы ее не пускаете? – с упреком спросила мама.
Эмма даже бросила метлу.
– Сил моих больше нет! – воскликнула она. – Вы ничего не знаете о театре, ничегошеньки. Меньше чем ничего. И хватит об этом.
– Не могли бы вы, Эмма, немножко просветить меня? – робко попросила Муми-мама.

Эмма заколебалась, но затем решила смилостивиться.
Она села на краешек постели возле Муми-мамы и сказала:
– Театр – это не зал и не палуба парохода. Театр – это самое важное в мире, потому что там показывают, какими все должны быть и какими мечтают быть, – правда, многим не хватает на это смелости, – и какие они в жизни.
– Так это же исправительный дом! – в ужасе воскликнула Муми-мама.
Эмма терпеливо покачала головой. Она взяла клочок бумаги и дрожащей лапкой нарисовала театр для Муми-мамы. Она объяснила что к чему и записала, чтобы Муми-мама ничего не забыла.
Пока Эмма рисовала, подошли все остальные и окружили ее.

– Вот так было в театре, когда мы ставили «Клеопатру», – рассказывала Эмма. – Зрительный зал (а не гостиная) был полон людей, и никто не шелохнулся и слова не вымолвил, пока шла премьера (это значит, что пьесу играют в самый первый раз). Когда зашло солнце, я, как обычно, зажгла огни рампы и три раза стукнула об пол, прежде чем поднялся занавес. Вот так!
– Это зачем? – спросила Мюмла.
– Чтобы было более торжественно, – призналась Эмма, и ее маленькие глазки сверкнули. – Это словно зов судьбы, рок, понятно? Занавес поднимается, красный прожектор освещает Клеопатру, публика затаила дыхание…
– А Реквизит тоже был там? – спросил Хомса.
– Реквизит – это название комнаты, – пояснила Эмма. – Там хранится все, что нужно для спектакля. О, примадонна была необыкновенно красива и трагична…
– Примадонна? – переспросила Миса.
– Ну это самая важная из актрис. Она всегда играет самую лучшую роль и всегда получает то, что хочет. Но упаси меня от этой чести…
– Я хочу быть примадонной, – прервала Эмму Миса. – Только мне бы хотелось сыграть печальную роль, чтобы можно было вскрикивать, рыдать и плакать.
– Тогда тебе надо играть в трагедии или драме, – пояснила Эмма. – И умереть в последнем акте.
– Вот именно! – воскликнула Миса. Щеки ее пылали. Подумать только, стать совсем не той, кто ты есть на самом деле! Никто тогда больше не скажет: «Вот идет Миса», – а будут говорить: «Посмотри на эту трагическую даму в красном бархате… великую примадонну… Видно, она много страдала».
– Ты теперь будешь выступать перед нами? – спросил Хомса.
– Я? Выступать? Перед вами? – прошептала Миса, и на глаза ее навернулись слезы.
– Тогда и я хочу быть примадонной, – сказала Мюмла.
– А что ты будешь играть? – недоверчиво спросила Эмма.

Муми-мама посмотрела на папу.
– Ты, наверное, мог бы написать пьесу, если Эмма тебе поможет, – сказала она. – Ведь ты написал мемуары. Наверное, не так уж трудно писать и стихи?
– Куда там! Не умею я писать пьесы, – сказал папа и покраснел.
– Конечно, ты сумеешь, дорогой, – стояла на своем мама. – А мы выучим твою пьесу наизусть. Все придут смотреть, как мы играем в театре. Много-много разного народу; их будет все больше и больше, и они станут рассказывать своим знакомым, как это замечательно. Наконец слух о театре дойдет до Муми-тролля, и он найдет дорогу к дому. Муми-тролль, фрекен Снорк, малышка Мю вернутся домой, и все кончится благополучно! – закончила свою речь Муми-мама и захлопала в ладоши от радости.
Все с сомнением посмотрели друг на друга, потом взглянули на Эмму. Та развела лапами.
– Наверное, получится что-то ужасное, – сказала она. – Но если вам так хочется потерпеть фиаско, я не откажусь давать вам советы. Иногда, когда у меня найдется свободная минутка. – И продолжала рассказывать, как играют в театре.

Вечером Муми-папа уже закончил пьесу. И прочитал ее всем. Никто не прерывал его, и когда он закончил, воцарилась тишина.
Наконец Эмма сказала:
– Нет, нет и еще раз нет!
– Неужели так уж плохо? – спросил расстроенный папа.
– Хуже некуда, – ответила Эмма. – Послушай только:
Не боюсь я льва,
Убиваю его всегда!
– Ужасно!
– Но я непременно хочу, чтобы был лев, – упрямо возразил папа.
– Нужно писать гекзаметром! Гекзаметром, а не рифмовать.
– А что такое гекзаметр? – спросил папа.
– А вот что: тамтара-тамтара-тамтара-тамтара, тамтара-там-та, – объяснила Эмма.
Папа просиял.

– Перепиши все гекзаметром, – посоветовала Эмма. – И запомни, что в настоящей трагедии, написанной старинным стилем, все должны быть в родстве друг с другом.
– Но как же они могут так злиться друг на друга, если они в родстве? – спросила Муми-мама. – И как можно без принцессы? Без счастливого конца? Ведь так грустно, когда кто-то умирает.
– Это трагедия, дорогая моя, – сказал папа. – И обязательно в конце кто-то должен умереть. Еще лучше, если умрут все, кроме одного, но желательно, чтобы и он тоже. Так посоветовала Эмма.
– Пусть я умру в конце, – пропищала Миса.
– А может, мне убить Мису? – спросила Мюмла.
– Я-то думал, что Муми-папа напишет детектив, – разочарованно протянул Хомса. – Такой, чтобы всех подозревали, и было множество версий, над которыми бы пришлось поломать голову.

Папа обиженно встал и стал собирать свои листки.
– Если вам не нравится моя пьеса, пожалуйста, пишите сами новую, – сказал он.
– Голубчик, – утешала его мама, – мы находим пьесу замечательной. Не правда ли?
– Конечно, – подтвердили все в один голос.
– Вот видишь, она всем нравится, – сказала мама. – Только чуть подправь ее, измени содержание и стиль. Я позабочусь, чтобы никто не мешал тебе. И пока ты работаешь, возле тебя будет стоять вазочка с карамельками.
– Ладно, – согласятся папа. – Но лев должен остаться!
– Разумеется, безо льва не обойтись, – поддакнула мама.

Муми-папа трудился вовсю. Все молчали, боясь произнести хоть слово или шевельнуться. Едва закончив рукопись, папа сразу стал читать вслух. Мама все время подкладывала ему карамельки. Все были возбуждены и полны больших надежд.
Ночью им не спалось.
Эмма почувствовала, как у нее прибавляются силы. Она не думала ни о чем другом, кроме генеральной репетиции.

Глава 9. Об одном несчастном папе

Утром того самого дня, когда Муми-папа писал свою пьесу, а Муми-тролль попал в тюрьму, Снусмумрик проснулся оттого, что сквозь еловые ветки в шалаш стали просачиваться дождевые капли.
Боясь разбудить малышей, он осторожно выглянул из шалаша.
Там, в мокром лесу, на ковре из полевых гвоздик рос прекрасный зеленый папоротник, но Снусмумрик пожалел, что вместо этого цветочного ковра не было поля с репой или брюквой.
«Да, вот так же, наверно, чувствуешь себя, когда становишься отцом, – подумал он. – Чем я буду сегодня кормить малышей? Мю не съест много, но эта орава опустошит весь рюкзак».
Он обернулся и посмотрел на маленький лесной народец, спавший в шалаше прямо на поросшей мхом земле.
«Теперь они еще начнут чихать от дождя, – мрачно подумал он про себя. – Да и это не самое страшное. Просто не знаю, что и придумать, чтобы развлечь их. Курить они не хотят. Мои рассказы их пугают. И времени стоять на голове целый день у меня нет, потому что тогда я не доберусь в долину муми-троллей до самой осени. Как будет хорошо, когда Муми-мама возьмет их всех на свое попечение!
Муми-тролль, – с неожиданной нежностью подумал Снусмумрик. – Мы снова будем плавать вместе при лунном свете, а потом поболтаем в пещере…»

Одному из малышей приснился страшный сон, и он начал кричать. Все остальные проснулись и тоже заорали из солидарности с ним.
– Тсс! – шикнул на малышей Снусмумрик. – Хопетихоп! Титте-рити!
Но это не помогло.
– Им вовсе не смешно, – пояснила малышка Мю. – Ты должен сделать, как моя сестра. Скажи им, что если они не замолчат, ты их убьешь. Потом ты попросишь у них прощения и дашь им карамелек.
– И это помогает?
– Не особенно, – ответила малышка Мю.
Снусмумрик поднял шалаш из еловых веток и бросил его в кусты можжевельника.
– Вот так надо поступать с домом, в котором уже переночевали.

Лесные малыши сразу притихли и наморщили носики, покрытые каплями моросящего дождя.
– Идет дождь, – сказал один.
– Хочу есть, – сказал другой.
Снусмумрик беспомощно посмотрел на малышку Мю.
– Попугай их Моррой! – предложила она. – Так делает моя сестра.
– А ты тогда слушаешься? – спросил Снусмумрик.
– Конечно, нет! – ответила Мю и так расхохоталась, что повалилась на спину.
Снусмумрик вздохнул.
– Ну пошли, – приказал он. – Да побыстрее! Поторапливайтесь, я вам кое-что покажу!
– А что? – заинтересовались малыши.
– Кое-что, – неопределенно протянул Снусмумрик и покрутил в воздухе лапой.
– Так просто ты не отделаешься, – сказала малышка Мю.

Они все шли и шли. А дождь все лил и лил.
Лесные малыши чихали, теряли башмачки и ныли, почему им не дают бутербродов. Некоторые ссорились друг с другом и вступали в драку. Один забил себе нос хвоей, другой укололся об ежа.
Снусмумрик почти пожалел Сторожиху парка. Одного малыша он нес на полях шляпы, двоих – на плечах, двоих – под мышками. Мокрый и несчастный, он пробирался сквозь густой черничник. И когда ему стало уже совсем невмоготу, он увидел перед собой полянку. Посреди полянки стоял домик, его трубу и столбы калитки обвивали гирлянды увядших листьев. Пошатываясь, Снусмумрик добрел до двери, постучал и стал ждать.
Никто не открывал.
Он забарабанил сильнее. Ни звука. Тогда он толкнул дверь и вошел в домик. Там никого не было. Цветы на столе тоже увяли, а часы остановились. Он опустил малышей на пол и подошел к остывшей плите. Там красовался пирог. Снусмумрик прошел в кладовку. Малыши терпеливо ожидали его. Стояла тишина. Но вот Снусмумрик вернулся и поставил на стол горшок с бобами.

– Ешьте, пока не потолстеете. Затем мы немножко передохнем и успокоимся, а я тем временем узнаю, как вас зовут. Дайте мне огонька для трубки!
Все малыши бросились зажигать Снусмумрику трубку, а чуть позже в очаге уже пылал огонь, а все платьица и штанишки сушились на веревке. На столе стояло огромное блюдо дымящихся бобов. За окном с беспросветно-серого неба сплошным потоком лил дождь. Было слышно, как дождь шелестел по крыше и как дрова потрескивали в плите.
– Ну как? – спросил Снусмумрик. – Кто хочет играть в песочнице?
Лесные малыши посмотрели на него, рассмеялись и принялись поедать коричневые бобы Филифьонки.
Но сама Филифьонка и не подозревала, что к ней явились гости. Она сидела в тюрьме за нарушение правил общественного порядка.

Глава 10. Об одном несчастном папе

Утром того самого дня, когда Муми-папа писал свою пьесу, а Муми-тролль попал в тюрьму, Снусмумрик проснулся оттого, что сквозь еловые ветки в шалаш стали просачиваться дождевые капли.
Боясь разбудить малышей, он осторожно выглянул из шалаша.
Там, в мокром лесу, на ковре из полевых гвоздик рос прекрасный зеленый папоротник, но Снусмумрик пожалел, что вместо этого цветочного ковра не было поля с репой или брюквой.
«Да, вот так же, наверно, чувствуешь себя, когда становишься отцом, – подумал он. – Чем я буду сегодня кормить малышей? Мю не съест много, но эта орава опустошит весь рюкзак».
Он обернулся и посмотрел на маленький лесной народец, спавший в шалаше прямо на поросшей мхом земле.
«Теперь они еще начнут чихать от дождя, – мрачно подумал он про себя. – Да и это не самое страшное. Просто не знаю, что и придумать, чтобы развлечь их. Курить они не хотят. Мои рассказы их пугают. И времени стоять на голове целый день у меня нет, потому что тогда я не доберусь в долину муми-троллей до самой осени. Как будет хорошо, когда Муми-мама возьмет их всех на свое попечение!
Муми-тролль, – с неожиданной нежностью подумал Снусмумрик. – Мы снова будем плавать вместе при лунном свете, а потом поболтаем в пещере…»

Одному из малышей приснился страшный сон, и он начал кричать. Все остальные проснулись и тоже заорали из солидарности с ним.
– Тсс! – шикнул на малышей Снусмумрик. – Хопетихоп! Титте-рити!
Но это не помогло.
– Им вовсе не смешно, – пояснила малышка Мю. – Ты должен сделать, как моя сестра. Скажи им, что если они не замолчат, ты их убьешь. Потом ты попросишь у них прощения и дашь им карамелек.
– И это помогает?
– Не особенно, – ответила малышка Мю.
Снусмумрик поднял шалаш из еловых веток и бросил его в кусты можжевельника.
– Вот так надо поступать с домом, в котором уже переночевали.

Лесные малыши сразу притихли и наморщили носики, покрытые каплями моросящего дождя.
– Идет дождь, – сказал один.
– Хочу есть, – сказал другой.
Снусмумрик беспомощно посмотрел на малышку Мю.
– Попугай их Моррой! – предложила она. – Так делает моя сестра.
– А ты тогда слушаешься? – спросил Снусмумрик.
– Конечно, нет! – ответила Мю и так расхохоталась, что повалилась на спину.
Снусмумрик вздохнул.
– Ну пошли, – приказал он. – Да побыстрее! Поторапливайтесь, я вам кое-что покажу!
– А что? – заинтересовались малыши.
– Кое-что, – неопределенно протянул Снусмумрик и покрутил в воздухе лапой.
– Так просто ты не отделаешься, – сказала малышка Мю.

Они все шли и шли. А дождь все лил и лил.
Лесные малыши чихали, теряли башмачки и ныли, почему им не дают бутербродов. Некоторые ссорились друг с другом и вступали в драку. Один забил себе нос хвоей, другой укололся об ежа.
Снусмумрик почти пожалел Сторожиху парка. Одного малыша он нес на полях шляпы, двоих – на плечах, двоих – под мышками. Мокрый и несчастный, он пробирался сквозь густой черничник. И когда ему стало уже совсем невмоготу, он увидел перед собой полянку. Посреди полянки стоял домик, его трубу и столбы калитки обвивали гирлянды увядших листьев. Пошатываясь, Снусмумрик добрел до двери, постучал и стал ждать.
Никто не открывал.
Он забарабанил сильнее. Ни звука. Тогда он толкнул дверь и вошел в домик. Там никого не было. Цветы на столе тоже увяли, а часы остановились. Он опустил малышей на пол и подошел к остывшей плите. Там красовался пирог. Снусмумрик прошел в кладовку. Малыши терпеливо ожидали его. Стояла тишина. Но вот Снусмумрик вернулся и поставил на стол горшок с бобами.

– Ешьте, пока не потолстеете. Затем мы немножко передохнем и успокоимся, а я тем временем узнаю, как вас зовут. Дайте мне огонька для трубки!
Все малыши бросились зажигать Снусмумрику трубку, а чуть позже в очаге уже пылал огонь, а все платьица и штанишки сушились на веревке. На столе стояло огромное блюдо дымящихся бобов. За окном с беспросветно-серого неба сплошным потоком лил дождь. Было слышно, как дождь шелестел по крыше и как дрова потрескивали в плите.
– Ну как? – спросил Снусмумрик. – Кто хочет играть в песочнице?
Лесные малыши посмотрели на него, рассмеялись и принялись поедать коричневые бобы Филифьонки.
Но сама Филифьонка и не подозревала, что к ней явились гости. Она сидела в тюрьме за нарушение правил общественного порядка.

Глава 11. О том, как обманывают тюремного надзирателя

На следующее утро были разосланы театральные афиши. Птицы летали над заливом и сбрасывали театральные плакатики. Красочные афиши (их нарисовали Хомса и Мюмла) кружились над лесом, над берегом, над лугами, над водой, над крышами домов и садами.
Одна афиша, покружив над тюрьмой, упала к ногам Хемуля. Он сидел и дремал на солнышке, натянув полицейскую фуражку на лоб. Хемуль тотчас заподозрил, что это было тайное послание узникам, и цепко схватил листок.
Как раз сейчас у него под замком сидело не меньше трех узников, а больше у него никогда не бывало с тех пор, как он стал надзирателем тюрьмы. Уже около двух лет ему не доводилось никого стеречь, и понятно, почему он так боялся за своих подопечных.
Итак, Хемуль водрузил на нос очки и вслух прочел афишу.
«Премьера! – читал он. —
НЕВЕСТЫ ЛЬВА,
или
РОДСТВЕННЫЕ УЗЫ
Одноактная драма Муми-папы
Действующие лица:
МУМИ-МАМА,
МУМИ-ПАПА,
МЮМЛА,
МИСА И ХОМСА
Хор: ЭММА
Входная плата – любая еда.
Начало: сегодня вечером, когда зайдет солнце, если не будет дождя и ветра.
Окончание – в тот час, когда детям пора спать.
Представление состоится посреди залива Гранвикен. Лодки можно брать напрокат у хемулей.
Дирекция театра».

– Театр? – задумчиво произнес Хемуль и снял очки. В его очерствевшем сердце затеплилась слабая искорка воспоминаний детства. Верно, тетя однажды водила его в театр. Они смотрели пьесу о какой-то спящей красавице принцессе, которая заснула под кустом роз. Было необычайно красиво, и Хемулю очень понравилось. Внезапно он понял, что ему снова захотелось в театр.
Но кто будет сторожить узников?
Он не помнил, чтобы хоть один хемуль когда-нибудь бездельничал. Бедный надзиратель ломал себе голову – что делать? Он уткнулся носом в прутья железной клетки, стоявшей в тени, и сказал:
– Мне бы так хотелось пойти в театр сегодня вечером.
– В театр? – переспросил Муми-тролль и навострил уши.
– Да, на спектакль «Невесты льва», – заявил Хемуль и сунул афишу в клетку. – Не знаю, кого мне оставить сторожить вас.
Муми-тролль и фрекен Снорк посмотрели на театральную афишу, а потом друг на друга.
– Наверняка что-нибудь о принцессах, – сказал Хемуль печальным голосом. – Сколько лет прошло с тех пор, как я видел маленькую принцессу!
– Тебе надо обязательно пойти и посмотреть на нее, – сказала фрекен Снорк. – Разве у тебя нет на примете какого-нибудь доброго родственника, который тем временем посторожил бы нас?
– Конечно, у меня есть двоюродная сестра, – ответил Хемуль. – Но она слишком добрая и может вас выпустить.

– А когда нас казнят? – внезапно спросила Филифьонка.
– Вот еще, никто не собирается вас казнить, – смущенно ответил Хемуль. – Вы будете сидеть в кутузке, пока не сознаетесь в том, что натворили… А потом вы должны будете сделать новые таблички, и пять тысяч раз написать «запрещается».
– Но ведь мы не виноваты… – начала было Филифьонка.
– Да-да-да! Опять за старое, – прервал ее Хемуль. – Я уже это слышал, так все говорят.
– Послушай-ка, – сказал Муми-тролль. – Ты будешь раскаиваться всю свою жизнь, если не пойдешь в театр. Конечно, там есть принцессы. Невесты льва.
Хемуль пожал плечами и вздохнул.
– Ну не упрямься, – уговаривала его фрекен Снорк. – Веди сюда свою двоюродную сестру, мы хоть на нее посмотрим. Все-таки добрый сторож лучше, чем никакой.
– Да, уж это верно, – угрюмо согласился Хемуль. Он поднялся и засеменил куда-то.

– Вы только подумайте! – воскликнул Муми-тролль.
– Вы помните, что нам приснилось в ночь летнего солнцестояния? О львах! Об огромном льве, которого укусила за ногу малышка Мю! И вот что они там придумали у нас дома!
– А мне приснилось, что у меня будет много-премного новых родственников, – сказала Филифьонка. – Вот был бы кошмар! Это теперь-то, когда я только разделалась со старыми!

Тут вернулся Хемуль.
Он привел с собой маленькую тщедушненькую хемулиху. Она казалась очень испуганной.
– Ну как, сможешь посторожить их за меня? – спросил Хемуль.
– А они не кусаются? – прошептала крохотная Хемулиха, которая резко выделялась среди хемулей.
Хемуль фыркнул и протянул ей ключ от клетки.
– Конечно, – пошутил он. – Они перегрызут тебя пополам, кникс-кнакс, если ты выпустишь их. А я пошел переодеваться перед премьерой. Привет всей компании!
Как только он скрылся из виду, Хемулиха, бросая испуганные взгляды на клетку, принялась вязать.

– Что ты вяжешь? – приветливо спросила фрекен Снорк.
Хемулиха вздрогнула.
– Не знаю, – прошептала она испуганно. – Когда я вяжу, мне всегда спокойнее.
– Может быть, ты свяжешь мне носочки? Цвет шерсти очень для этого подходящий, – сказала фрекен Снорк.
Маленькая Хемулиха в раздумье уставилась на вязанье.
– Разве ни у кого из твоих знакомых не мерзнут ноги зимой? – спросила Филифьонка.
– У моей подруги мерзнут, – призналась Хемулиха.
– И у моей одной знакомой тоже вечно мерзнут ноги, – поддержала разговор Филифьонка. – У жены моего дядюшки, который служит в театре. Говорят, что там жуткие сквозняки. Что за пытка служить в театре!
– Но и здесь сквозняк, – сказал Муми-тролль.
– Об этом моему двоюродному братцу следовало бы подумать, – робко сказала Хемулиха. – Если подождете, я свяжу для вас носочки.
– Пожалуй, мы умрем, прежде чем они будут готовы, – мрачно заметил Муми-тролль.

Маленькая Хемулиха забеспокоилась и осторожно подошла к клетке.
– Может, повесить на клетку одеяло? – предложила она.
Они пожали плечами и еще плотнее прижались друг к дружке, стуча зубами.
– Вы и вправду так замерзли, что простудились? – в ужасе спросила маленькая Хемулиха.
Фрекен Снорк зашлась кашлем.
– Может быть, чашка чаю со смородиновым вареньем могла бы спасти меня, – сказала фрекен Снорк. – Кто знает!
Хемулиха долго колебалась. Уткнувшись носом в вязанье, она поглядывала на узников.
– Если вы умрете… – прошептала она дрожащим голосом, – если вы умрете, моему двоюродному братцу вряд ли будет интересно сторожить вас.
– Едва ли, – согласилась Филифьонка.
– Может, мне все же снять мерку для носочков?
Они усиленно закивали головами.

Тогда Хемулиха открыла клетку и застенчиво спросила:
– Может, вы не откажетесь выпить чашку горячего чая? С вареньем из черной смородины? А носочки получите, как только они будут готовы. Как хорошо, что вы посоветовали мне связать носочки! Когда знаешь, для кого вяжешь, работа становится интересней, наверно, вы поняли, что я хочу сказать.
И вот они отправились домой к маленькой Хемулихе и попили у нее чаю. Она, не дожидаясь их согласия, испекла им целую гору пирожков. Это заняло много времени. За окном уже стемнело. Тут фрекен Снорк поднялась и сказала:
– Нам пора идти. Огромное спасибо за чай!
– Мне очень неприятно, что я вынуждена снова посадить вас в тюрьму, – сказала, как бы извиняясь, Хемулиха и сняла ключ с гвоздя.
– Но мы не собираемся возвращаться в тюрьму, – возразил Муми-тролль. – Мы собираемся идти к себе домой, в театр.
У Хемулихи навернулись слезы на глаза.
– Мой двоюродный брат будет страшно огорчен, – сказала она.
– Но мы ни в чем не виноваты! – воскликнула Филифьонка.
– Почему же вы сразу не сказали об этом? – с облегчением произнесла маленькая Хемулиха. – Тогда, конечно, идите в театр. Хотя, наверно, мне лучше пойти с вами и объяснить все моему братцу самой.

Глава 12. О премьере пьесы

Пока маленькая Хемулиха угощала гостей чаем у себя дома, театральные афиши продолжали кружиться над лесом. Одна из них спланировала на лесную полянку и прилипла к крыше, которую только что просмолили.
В тот же миг двадцать четыре малыша вскарабкались на крышу, чтобы подобрать листок. Каждый из них хотел первым вручить его Снусмумрику. А поскольку афиша была из тонкой бумаги, она тотчас превратилась в двадцать четыре клочка (а все, что осталось от нее, упало в трубу и сгорело).
– Тебе письмо! – визжали лесные малыши, скатываясь, спрыгивая и съезжая с крыши.
– Морровы дети! – ворчал Снусмумрик, который стирал их чулки за домом. – Вы что, забыли, что мы утром просмолили крышу? Может, вы хотите, чтобы я ушел от вас, или бросился в море, или всех вас убил?
– Не хотим! – кричали малыши, дергая его за пиджак. – Прочти лучше письмо!
– Вы хотите сказать – прочти письма? – спросил Снусмумрик и вытер мыльную пену о волосы одного из малышей. – Ладно, ладно! Что там еще за таинственное письмо?

Он разложил на траве смятые клочки бумаги и попытался сложить вместе то, что осталось от афиши.
– Читай вслух! – закричали малыши.
– «Одноактная драма… – читал Снусмумрик. – “Heвесты льва, или…” (здесь, кажется, не хватает кусочка)… входная плата – любая еда (ай-ай!)… сегодня вечером, когда зайдет солнц (солнце)… если не будет дождя и ветра (здесь все ясно)… ание… ать (нет, непонятно)… посреди залива Гранвикен…»
– Ну вот что, – сказал Снусмумрик и поднял глаза от письма. – Это, мои маленькие злодеи, не письмо, а театральная афиша. Ясно, что кто-то дает театральное представление сегодня вечером в заливе Гранвикен. Почему они устраивают спектакль на воде, знает лишь покровитель всех лесных зверюшек, но, может, по ходу действия им нужны волны.
– А малышам вход запрещен? – спросил самый младший.
– А лев всамделишный? – закричали другие. – Мы сразу туда пойдем?
Снусмумрик посмотрел на них и понял, что они непременно должны побывать в театре.
– Наверно, я смогу заплатить за нас горшочком бобов, – озабоченно рассуждал он. – Конечно, если этого будет достаточно… мы уже съели порядком. Лишь бы не подумали, что все двадцать четыре – мои собственные… а не то я засмущаюсь. И чем только я буду кормить их утром?
– Разве ты не рад тому, что пойдешь в театр? – спросил Снусмумрика самый младший и потерся носом о его брючину.
– Ужасно счастлив, шелковистая мордочка, – ответил Снусмумрик. – А сейчас мы попытаемся привести вас в порядок. Во всяком случае сделать почище. Платки у вас есть? Ведь мы идем на спектакль!

Никаких платков у них и в помине не было.
– Ну ничего, в крайнем случае можно сморкаться в подол рубашки или во что придется, – утешил малышей Снусмумрик.
Солнце уже опустилось почти до самого горизонта, когда Снусмумрик наконец справился со всеми платьицами и штанишками. Конечно, на них еще виднелись остатки смолы, но по крайней мере было видно, что он старался вовсю.
Взволнованные и торжественные, отправились они к заливу Гранвикен.
Снусмумрик шел первым, прижав к груди горшочек бобов, а за ним парами следовали его лесные малыши, расчесанные на прямой пробор от бровей до самых хвостиков.
Малышка Мю сидела на шляпе Снусмумрика и распевала. Она завернулась в этикетку от кофе, так как к вечеру могло похолодать. По случаю премьеры у берега царило всеобщее оживление. Залив был битком набит лодками, все они направлялись к театру.
Самодеятельный оркестр хемулей играл на плоту у самой рампы, сиявшей огнями.
Был тихий, чудесный вечер.
За две горсти бобов Снусмумрик взял напрокат лодку и стал грести к театру.

– Мумрик! – окликнул его старший из малышей, когда они уже были на полпути.
– Что? – отозвался Снусмумрик.
– Мы приготовили тебе подарок, – сказал один из малышей, покраснев до корней волос.
Снусмумрик отдыхал на веслах, вынув изо рта трубку.
Старший из малышей, прятавший подарок за спиной, достал что-то скомканное, неопределенного цвета.
– Это кисет для табака, – сказал он чуть слышно. – Мы все понемножку тайно вышивали его!
Снусмумрик взял кисет, заглянул в него (это была одна из старых шляпок Филифьонки), потом принюхался.
– Листья малины! – горделиво крикнул младший. – Их можно курить по воскресеньям!
– Великолепный кисет! – одобрительно сказал Снусмумрик. – И как приятно затянуться таким табачком в воскресенье!
Он пожал каждому малышу лапку и поблагодарил.
– Я не вышивала! – крикнула малышка Мю, сидя на шляпе Снусмумрика. – Но придумала это я!

Гребная лодка подплыла к рампе театра, и Мю удивленно наморщила носик.
– Неужели все театры такие? – спросила она.
– Наверно, – ответил Снусмумрик, – когда поднимается занавес, вы должны молчать. И не свалитесь за борт, если на сцене случится что-нибудь страшное. Когда все закончится, похлопайте лапками, так вы покажете, что спектакль вам понравился.
Малыши сидели не двигаясь и только таращили глазенки.
Снусмумрик с опаской поглядел по сторонам. Никто не смеялся над ним. Все взоры были прикованы к освещенному занавесу. Лишь пожилой хемуль подплыл к ним и сказал:
– Пожалуйста, заплатите за вход.
Снусмумрик протянул ему горшочек бобов.
– Это за всех? – спросил Хемуль и принялся пересчитывать малышей.
– Разве мало? – спросил обеспокоенный Снусмумрик.
– Я даже верну вам немного обратно, – сказал Хемуль и отсыпал плошку бобов Снусмумрику. – Справедливость – прежде всего!

Тут оркестр умолк, и все зааплодировали.
Потом все стихло.
В полной тишине за занавесом раздались три резких удара об пол.
– Мне страшно! – запищал самый маленький и схватил Снусмумрика за рукав пиджака.
– Ну-ну, держись за меня, и все обойдется, – подбодрил его Снусмумрик. – Видишь, они уже поднимают занавес.
Перед бесчисленными зрителями предстал скалистый ландшафт.
Справа сидела Мюмла в тюлевой юбочке, и на голове у нее был венок из бумажных цветов.
Малышка Мю перегнулась через бортик шляпы и сказала:
– Провалиться мне сквозь землю, если это не моя старушка-сестрица!
– Разве ты в родстве с Мюмлой? – удивился Снусмумрик.
– Но я же все время болтала о своей сестре, – сказала Мю с обидой. – Ты, видно, совсем не слушал меня.

Снусмумрик глядел на сцену. Его трубка погасла. Он видел, как слева вышел на сцену Муми-папа и принялся декламировать стихи об уйме всяких родственников и о льве.
Тут вдруг малышка Мю спрыгнула на колени к Снусмумрику и возмущенно закричала:
– Почему Муми-папа злится на мою сестру? Он не смеет ругать мою сестру!
– Тише, тише! Это же пьеса! – рассеянно ответил Снусмумрик.
Он глядел на маленькую толстую дамочку в красном бархате, которая утверждала: она, мол, бесконечно счастлива, – хотя вид у нее был такой, будто у нее что-то болит.
Кто-то, кого он не знал, все время выкрикивал в глубине сцены: «О, роковая ночь!»
Снусмумрик еще более удивился, когда увидел, что на сцену выплыла Муми-мама.
«Что случилось с семейством муми-троллей? – подумал он. – Правда, они всегда что-нибудь придумывали, но это уж слишком! Теперь, чего доброго, выйдет на сцену Муми-тролль и начнет понемножку декламировать».
Но Муми-тролль не вышел. Зато на сцену выскочил лев и зарычал.

Малыши закричали и чуть не свалились за борт.
– Чушь какая-то, – сказал Хемуль в полицейской фуражке, сидевший в соседней лодке. – Это совсем не похоже на ту красивую пьесу, которую я видел в молодости. О принцессе, уснувшей под кустом роз. Я даже не возьму в толк, о чем идет речь.
– Успокойтесь, успокойтесь! – утихомиривал Снусмумрик своих перепуганных малышей. – Ведь лев сделан из старого покрывала, которым застилают кровать!
Они не верили ему. Они видели, как лев гонялся за Мюмлой по всей сцене. Малышка Мю вопила во всю глотку.
– Спасите мою сестру! – кричала она. – Убейте льва!
Внезапно в отчаянии она прыгнула на сцену, подбежала ко льву и вонзила свои маленькие остренькие зубки в его заднюю лапу.
Лев закричал и развалился пополам.

Зрители увидели, как Мюмла подняла малышку Мю и та поцеловала ее в мордочку. И еще заметили, что уже никто больше не декламирует гекзаметром, а все говорят обычно. Против этого, конечно, публика не возражала, потому что наконец поняла, о чем идет речь в пьесе.
В ней говорилось о ком-то, кого унесла громадная волна, и о тех страшных приключениях, которые он пережил, прежде чем снова вернулся домой. И теперь все были вне себя от радости и собирались варить кофе.
– Вот теперь артисты играют гораздо лучше! – сказал Хемуль.
Снусмумрик принялся поднимать своих малышей на сцену.
– Здравствуй, Муми-мама! – весело кричал он. – Ты не можешь позаботиться о них ради меня?
Спектакль становился все веселее. Мало-помалу вся публика перебралась на сцену и приняла участие в спектакле, поедая свою входную плату, которая была расставлена на обеденном столе в гостиной.
Муми-мама, освободившись от обременявших ее юбок, бегала взад и вперед, разнося чашки с кофе.
Оркестр заиграл марш хемулей.
Муми-папа сиял, радуясь шумному успеху, а Миса была так же счастлива, как на генеральной репетиции.

Вдруг Муми-мама застыла посреди сцены и уронила чашку с кофе на пол.
– Он возвращается, – прошептала она.
И все смолкло вокруг.
Слабые удары весел слышались все ближе. Позвякивал маленький колокольчик.
– Мама! – закричал кто-то. – Папа! Я вернулся домой!
– Нет, невероятно, – сказал Хемуль. – Это же мои узники! Скорее хватайте их, пока они не сожгли весь театр.
Муми-мама бросилась к рампе. Она увидела, как Муми-тролль уронил весло в воду, разворачивая лодку. В замешательстве он пытался грести вторым веслом, но лодка кружилась на одном месте. На корме сидела маленькая худенькая Хемулиха с добрым лицом и что-то кричала, но что именно – никто не мог попять.
– Спасайтесь! – закричала Муми-мама. – Спасайтесь! Полиция!
Она не знала, что такое натворил ее сын, но у нее не было сомнений в том, что она бы одобрила его поступок.
– Держите арестантов! – кричал Хемуль. – Они сожгли все таблички в парке и заставили Сторожа светиться!

Зрители сначала немного удивились, но потом поняли, что пьеса продолжается. Оставив кофейные чашки, они уселись на рампу, чтобы смотреть продолжение спектакля.
– Держите их! – в бешенстве кричал Хемуль.
Зрители зааплодировали.
– Погодите-ка, – спокойно прервал Хемуля Снусмумрик. – Здесь какое-то недоразумение. Ведь это я сорвал все таблички. А что, Сторож все еще светится?
Хемуль обернулся и впился глазами в Снусмумрика.
– Подумать только, как подешевела теперь жизнь у Сторожа, – болтал без тени смущения Снусмумрик, приближаясь к рампе. – Никаких тебе счетов за электричество. Теперь он может от себя самого зажигать трубку, а на голове варить яйца всмятку…
Хемуль не произнес ни слова. Он медленно приближался, широко расставив свои огромные лапы, чтобы схватить за волосы Снусмумрика. Вот он все ближе и ближе, вот он бросается вперед, и тут…

Вращающаяся сцена закружилась с невероятной быстротой. Они услышали, как засмеялась Эмма, но на этот раз она смеялась не презрительно, а победно и весело.
Все произошло так быстро, что зрителям было трудно уследить за событиями. Все потеряли равновесие и попадали друг на друга; сцена же продолжала вертеться вместе со всеми. А двадцать четыре лесных малыша набросились на Хемуля и вцепились в его полицейский мундир.
Снусмумрик, словно тигр, перепрыгнул рампу и очутился в одной из пустых лодок. Лодочку Муми-тролля опрокинуло набежавшей волной. Фрекен Снорк, Филифьонка и маленькая Хемулиха поплыли к театру.
– Браво, браво! Дакапо! – кричали зрители.

Как только Муми-тролль высунул мордочку из воды, он огляделся и поплыл в сторону лодки Снусмумрика.
– Эй, привет! – закричал он и схватился за борт лодки. – Я ужасно рад тебя видеть!
– Привет-привет! Забирайся в лодку, сейчас ты увидишь, как надо удирать от полицейских.
Муми-тролль взобрался в лодку, и Снусмумрик принялся грести изо всех сил; вода так и бурлила за бортом.
– Прощайте, детки, спасибо за помощь! – закричал Снусмумрик. – Будьте чисты, опрятны и не лазайте по крыше, пока не высохнет смола.
Хемулю наконец удалось выбраться с вращающейся сцены, высвободиться от лесных малышей и кричащих «ура!» зрителей, которые осыпали его цветами. Ругаясь, он уселся в лодку и пустился вдогонку за Снусмумриком.
Но он опоздал – Снусмумрик исчез в ночи. Все кругом стало тихо.
– Ах, вот оно что! Наконец-то ты явилась, – сдержанно произнесла Эмма и посмотрела на мокрую Филифьонку. – Но не думай, что театральный путь усыпан розами!

Глава 13. О наказании и вознаграждении

Долгое время Снусмумрик греб, не произнося ни слова. Муми-тролль смотрел на привычный силуэт старой шляпы Снусмумрика на фоне ночного неба и колечки дыма от трубки, которые при полном штиле поднимались прямо вверх. «Теперь все будет хорошо», – подумал он.
Возгласы и аплодисменты доносились до них все слабее и слабее, и вот лишь всплески весел нарушают тишину.
Берега превратились в темную полоску.
Собственно, говорить у них не было охоты. До поры до времени. Им некуда было спешить: впереди было долгое лето, которое сулило исполнение всех надежд. А сейчас они были под впечатлением своей драматической встречи, переживаний этой ночи и опасного побега. С них было вполне достаточно, к чему еще разговоры! Лодка стала описывать полукруг, направляясь к берегу.

Муми-тролль понял, что Снусмумрик пытался сбить преследователей со следа. Полицейский свисток Хемуля тревожно разрезал ночь, в ответ ему раздался новый свист.
Когда лодка врезалась в камыши под деревьями, на небе взошла полная луна.
– Теперь послушай внимательно, что я тебе скажу, – начал Снусмумрик.
– Слушаю, – ответил Муми-тролль, почувствовав, что паруса надуваются ветром приключений.
– Поспеши назад к остальным, – продолжал Снусмумрик, – забирай всех, кто хочет вернуться в долину муми-троллей, и плыви с ними сюда. Не надо тащить с собой мебель. Следует поторопиться, пока хемули не выставили сторожей в театре. Я-то их знаю. Не задерживайся в пути и не бойся. Белые ночи в июне никогда не бывают опасны.
– Хорошо, – послушно ответил Муми-тролль.
Он немного подождал, но поскольку Снусмумрик ничего больше не добавил, Муми-тролль вылез из лодки и зашагал берегом назад.
Снусмумрик сел на корму и осторожно выбил пепел из трубки, он наклонился и выглянул из-за камышей. Хемуль уверенно держал курс вперед. Он был отчетливо виден на лунной дорожке. Снусмумрик тихонько рассмеялся и начал набивать свою трубку.

Наконец-то вода стала спадать. Медленно выползали на солнечный свет вымытые штормом берега и долины. Первыми показались деревья. Они качали пробудившимися от сна макушками и расправляли над водой ветки, проверяя, все ли у них цело после катастрофы. Сломанные деревья торопились выпустить новые побеги. Птицы отыскивали свои старые насиженные гнезда, а выше, на склонах холмов, уже избавившихся от воды, сушилось на траве их промокшее постельное белье.
Как только вода начала спадать, все заторопились домой. День и ночь шли обитатели Муми-долины на веслах и под парусами, а когда вода совсем спала, продолжали пешком добираться до тех мест, где жили раньше.
Может быть, они отыскали бы новые, гораздо лучшие места для жилья, раз долина их превратилась в море, но им больше нравились старые, обжитые края.

Когда Муми-мама с палкой в лапах сидела рядом с сыном на корме в лодке, она вовсе не думала о мебельном гарнитуре, который Эмма разрешила ей оставить в театре. Она думала о своем саде и беспокоилась, расчистило ли море песчаные дорожки так же аккуратно, как это делала она сама.
Муми-мама начала узнавать знакомые места. Они гребли вдоль пролива, который вел к Пустынным горам. И она знала, что за следующим поворотом они увидят скалу, охраняющую въезд в долину муми-троллей.
– Мы возвращаемся домой, домой, домой! – напевала малышка Мю, сидевшая на коленях у сестры.
Фрекен Снорк примостилась на носу лодки и любовалась подводным миром. Лодка плыла как раз над лугом, и порою ее дно с шуршанием касалось цветов. Желтые, красные, голубые, они проглядывали сквозь толщу воды и тянули свои стебельки к солнцу.
Муми-папа греб длинными, сильными гребками.
– Вы думаете, наша веранда уже поднялась над водой? – спросил он.
– Только бы нам благополучно туда добраться… – сказал Снусмумрик и испытующе посмотрел назад через плечо.
– Дорогой мой! – ответил папа. – Мы оставили хемулей давным-давно позади!
– Не будь таким самоуверенным, – посоветовал Снусмумрик.

Посреди лодки торчал бугорок, накрытый купальным халатом. Бугорок шевелился. Муми-папа осторожно коснулся его лапой.
– Ты не вылезешь погреться на солнышке? – спросил он.
– Нет, спасибо, здесь так хорошо, – ответил нежный голосок из-под халата.
– Она же совсем без воздуха, бедняжка, – озабоченно добавила мама. – Она сидит там уже целых три дня.
– Маленькие хемулихи страшно боязливы, – шепотом пояснил Муми-тролль. – Я думаю, она вяжет. Тогда она чувствует себя гораздо увереннее.
Но маленькая Хемулиха и не думала вязать. Она упорно продолжала писать в тетради с черной клеенчатой обложкой. «Запрещается, – писала она, – запрещается… запрещается… запрещается…» Пять тысяч раз. Ей доставляло удовольствие заполнять страницу за страницей такими словами. «Все-таки чудесно быть доброй», – думала она умиротворенно.

Мама пожала лапку Муми-троллю.
– О чем ты задумался? – спросила она.
– Я думаю о малышах Снусмумрика, – сказал Муми-тролль. – Неужели все они станут артистами?
– Кто-то из них станет, – рассуждала Муми-мама. – А неспособных усыновит филифьонка. Видишь ли, она не может жить без родни.
– Но они будут скучать по Снусмумрику, – сказал с грустью в голосе Муми-тролль.
– Может, только поначалу, – возразила Муми-мама. – Он будет навещать их раз в год и посылать им поздравительные открытки ко дню рождения. Открытки с картинками.
Муми-тролль кивнул головой.
– Тогда все в порядке, – согласился он. – А Хомса и Миса… Ты видела, с какой радостью Миса осталась в театре?
Муми-мама рассмеялась.
– Верно, Миса счастлива. Она будет играть трагедии всю свою жизнь и каждый раз создавать себе новое лицо. А Хомса стал маэстро, он так же счастлив, как и Миса. Разве не счастье, когда твои друзья находят то, что им по душе?
– Конечно, – поддакнул Муми-тролль. – Это ужасно приятно.

Тут лодка остановилась.
– Мы застряли в траве, – пояснил папа, взглянув за борт. – Теперь надо идти вброд.
Все вылезли из лодки и зашагали по воде.
Маленькая Хемулиха спрятала под платье что-то, чем она очень дорожила, но никто не спросил ее, что это.
Идти было трудно, так как вода доходила им до пояса. Но дно было приятное, поросшее мягкой травой, без камней. Иногда земля выступала над водой, и тогда цветущие кочки плыли им навстречу, словно райские островки.
Снусмумрик шел последним. Он был еще молчаливее, чем обычно. Все время он оглядывался и прислушивался.
– Я готова съесть твою старую шляпу, если они не отстали! – закричала Мюмла.
Снусмумрик лишь покачал головой.

Вот пролив начал сужаться. В теснине между скалистыми берегами уже виднелась нежная зелень Муми-дола. И крыша с весело развевающимся флагом…
Вот показался поворот реки и за ним мост, выкрашенный в синий цвет. Жасмин уже расцвел! Все зашагали так быстро, что вода забурлила вокруг; они шли, оживленно обсуждая, что им предстоит сделать, когда они вернутся домой.
Вдруг резкий свист словно хлыстом рассек воздух. В один миг пролив закипел хемулями, они были впереди, сзади – повсюду.
Фрекен Снорк уткнулась головой в плечо Муми-тролля. Никто не сказал ни слова. Это было ужасно: дойти почти до самого дома и оказаться в лапах полицейских.
Хемуль шел им навстречу и остановился перед Снусмумриком.
– Ну-у? – протянул он.
Никто не ответил.
– Ну-у? – повторил Хемуль.

Тут маленькая Хемулиха проворно шмыгнула вперед к двоюродному брату, поклонилась и протянула ему черную коленкоровую тетрадь.
– Снусмумрик раскаялся и просит прощения, – сказала она застенчиво.
– Это я-то… – начал было Снусмумрик.
Огромный Хемуль, взглядом заставил Снусмумрика умолкнуть, открыл тетрадь и стал считать. Считал он долго, так долго, что вода успела опуститься до его лодыжек. Наконец Хемуль произнес:
– Все верно. Здесь написано «запрещается» пять тысяч раз.
– Ну? Неужели? – удивился Снусмумрик.
– Помолчи, будь добр, – попросила его маленькая Хемулиха. – Мне было так весело, в самом деле так весело!..
– А таблички? – спросил ее брат.
– Может, он развесит их вокруг моего огорода? – предложила Муми-мама. – Например: «Лесных зверюшек просят оставить немного салата, не съедать его под корень».
– Ну, конечно… это вполне допустимо, – растерянно ответил Хемуль. – Тогда, пожалуй, придется вас отпустить. Но чтобы больше этого не было!
– Нет, никогда, – послушно ответили они.

– А ты, пожалуй, поезжай домой, – сказал Хемуль и строго посмотрел на свою маленькую кузину.
– Конечно, если ты не сердишься на меня, – ответила она и, повернувшись к семейству муми-троллей, сказала: – Большое спасибо. Теперь я знаю, что вязать. Вы получите носочки, как только они будут готовы. По какому адресу их отправить?
– Достаточно написать: «Долина муми-троллей», – порекомендовал папа.

Весь оставшийся путь они бежали. Через вершину холма, меж кустов сирени и прямо к крыльцу. Там они остановились, и у них словно гора свалилась с плеч. Они стояли молча, чувствуя, что снова дома.
Все было как прежде. Прекрасные перила на веранде, сделанные вручную, не сломались. По-прежнему красовался подсолнечник. Бочка с водой стояла на своем месте. Гамак от морской воды посветлел и стал приятного цвета. В единственной луже отражалось небо, и она вполне годилась малышке Мю – для купания.
Казалось, будто ничего не произошло и никогда больше им не будет грозить опасность.
На садовых дорожках было полно ракушек и улиток, а вокруг крыльца лежал венок из красных водорослей.

Муми-мама заглянула в окно гостиной.
– Голубушка, не входи еще туда, – посоветовал Муми-папа. – А если войдешь, то закрой глаза. Я сделаю для тебя новую мебель, она будет копией старой, с бахромой, с красным плюшем и всем прочим.
– Мне незачем закрывать глаза, – весело ответила мама. – Мне будет недоставать лишь вращающейся сцены. И я почти уверена, что на этот раз мы купим набивной бархат.

Вечером Муми-тролль пошел в палатку Снусмумрика, чтобы пожелать ему спокойной ночи.
Тот сидел и курил на берегу речки.
– Теперь у тебя есть все, что надо? – спросил Муми-тролль.
– Почти все, – кивнул Снусмумрик.
Муми-тролль понюхал воздух.
– Ты что, куришь табак нового сорта? – спросили он. – По запаху табак напоминает малину. Это хороший табак?
– Совсем нет, – ответил Снусмумрик. – Но я курю его только по воскресеньям.
– Вот как! – удивленно кивнул Муми-тролль. – Да, ведь сегодня воскресенье. Ну, спокойной ночи, я пойду спать.
– Будь здоров! – сказал Снусмумрик.

Муми-тролль отправился к болотцу с прозрачно-рыжеватой водой, возле которого росло дерево с прикрепленным к нему гамаком для папы. Муми-тролль поглядел в воду. Да, украшения лежали на месте.
Тут он принялся искать что-то в траве.
Прошло еще несколько минут, пока он отыскал берестяной кораблик. Задний его штаг запутался в листочке, но был совсем цел. Даже маленькая крышка над трюмом была на своем месте.
Муми-тролль пошел обратно к дому через сад. Вечер был прохладный и тихий, мокрые цветы благоухали сильнее обычного.
Мама сидела на крылечке, поджидая его. Она что-то держала в лапе.
– Угадай, что это? – весело спросила она.
– Это шлюпка! – воскликнул Муми-тролль и засмеялся.
Он смеялся не потому, что ему было очень весело, а потому, что он чувствовал себя бесконечно счастливым.

Выросли два Ивана солдатские дети и просят у матери: «Матушка, не осталось ли от нашего родителя каких денег? Коли остались, дай нам; мы пойдем в город на ярмарку, купим себе по доброму коню». Мать дала им пятьдесят рублев — по двадцати пяти на брата, и приказывает: «Слушайте, детушки! Как пойдете в город, отдавайте поклон всякому встречному и поперечному». — «Хорошо, родимая!» Вот отправились братья в город, пришли на конную, смотрят — лошадей много, а выбрать не из чего; все не под стать им, добрым мо́лодцам! Говорит один брат другому: «Пойдем на другой конец площади; глядь-ка, что́ народу там толпится — видимо-невидимо!» Пришли туда, протолпилися — у дубовых столбов стоят два жеребца, на железных цепях прикованы: один на шести, другой на двенадцати; рвутся кони с цепей, удила кусают, роют землю копытами. Никто подойти к ним близко не сможет.
«Что твоим жеребцам цена будет?» — спрашивает Иван солдатский сын у хозяина. «Не с твоим, брат, носом соваться сюда! Есть товар, да не по тебе; нечего и спрашивать». — «Почем знать, чего не ведаешь; может, и купим; надо только в зубы посмотреть». Хозяин усмехнулся: «Смотри, коли головы не жаль!» Тотчас один брат подошел к тому жеребцу, что на шести цепях был прикован, а другой брат — к тому, что на двенадцати цепях держался. Стали было в зубы смотреть — куда! Жеребцы поднялись на дыбы, так и храпят… Братья ударили их коленками в грудь — цепи разлетелись, жеребцы на пять сажен отскочили, вверх ногами попадали. «Вона чем хвастался! Да мы этаких клячей и даром не возьмем». Народ ахает, дивуется: что за сильные богатыри проявилися! Хозяин чуть не плачет: жеребцы его поскакали за город и давай разгуливать по всему чистому полю; приступить к ним никто не решается, как поймать — никто не придумает. Сжалились над хозяином Иваны солдатские дети, вышли в чистое поле, крикнули громким голосом, молодецким посвистом — жеребцы прибежали и стали на месте словно вкопанные; тут надели на них добрые мо́лодцы цепи железные, привели их к столбам дубовым и приковали крепко-накрепко. Справили это дело и пошли домой.
Идут путем-дорогою, а навстречу им седой старичок; позабыли они, что мать наказывала, и прошли мимо не здороваясь, да уж после один спохватился: «Ах, братец, что ж это мы наделали? Старичку поклона не отдали; давай нагоним его да поклонимся». Нагнали старика, сняли шапочки, кланяются в пояс и говорят: «Прости нас, дедушка, что прошли не здороваясь. Нам матушка строго наказывала: кто б на пути ни встретился, всякому честь отдавать». — «Спасибо, добрые мо́лодцы! Куда вас Бог носил?» — «В город на ярмарку ходили; хотели купить себе по доброму коню, да таких нет, чтоб нам пригодились». — «Как же быть? Нешто подарить вам по лошадке?» — «Ах, дедушка, если подаришь, станем за тебя вечно Бога молить». — «Ну пойдемте!» Привел их старик к большой горе, отворяет чугунную дверь и выводит богатырских коней: «Вот вам и кони, добрые мо́лодцы! Ступайте с Богом, владейте на здоровье!» Они поблагодарили, сели верхом и поскакали домой; приехали на двор, привязали коней к столбу и вошли в избу. Начала мать спрашивать: «Что, детушки, купили себе по лошадке?» — «Купить не купили, даром получили». — «Куда ж вы их дели?» — «Возле избы поставили». — «Ах, детушки, смотрите — не увел бы кто!» — «Нет, матушка, не таковские кони: не то что увести, и подойти к ним нельзя!» Мать вышла, посмотрела на богатырских коней и залилась слезами: «Ну, сынки, верно вы не кормильцы мне».
На другой день просятся сыновья у матери: «Отпусти нас в город, купим себе по сабельке». — «Ступайте, родимые!» Они собрались, пошли на кузницу; приходят к мастеру. «Сделай, — говорят, — нам по сабельке». — «Зачем делать! Есть готовые; сколько угодно — берите!» — «Нет, брат, нам такие сабли надобны, чтоб по триста пудов весили». — «Эх, что выдумали! Да кто ж этакую махину ворочать будет? Да и горна такого во всем свете не найдешь!» Нечего делать — пошли добрые мо́лодцы домой и головы повесили; идут путем-дорогою, а навстречу им опять тот же старичок попадается. «Здравствуйте, младые юноши!» — «Здравствуй, дедушка!» — «Куда ходили?» — «В город, на кузницу; хотели купить себе по сабельке, да таких нет, чтоб нам по руке пришлись». — «Плохо дело! Нешто подарить вам по сабельке?» — «Ах, дедушка, коли подаришь, станем за тебя вечно Бога молить». Старичок привел их к большой горе, отворил чугунную дверь и вынес две богатырские сабли. Они взяли сабли, поблагодарили старика, и радостно, весело у них на душе стало! Приходят домой, мать спрашивает: «Что, детушки, купили себе по сабельке?» — «Купить не купили, даром получили». — «Куда ж вы их дели?» — «Возле избы поставили». — «Смотрите, как бы кто не унес!» — «Нет, матушка, не то что унесть, даже увезти нельзя». Мать вышла на двор, глянула — две сабли тяжелые, богатырские к стене приставлены, едва избушка держится! Залилась слезами и говорит: «Ну, сынки, верно вы не кормильцы мне».
Наутро Иваны солдатские дети оседлали своих добрых коней, взяли свои сабли богатырские, приходят в и́збу, Богу молятся, с родной матерью прощаются: «Благослови нас, матушка, в путь-дорогу дальнюю». — «Будь над вами, детушки, мое нерушимое родительское благословение! Поезжайте с Богом, себя покажите, людей посмотрите; напрасно никого не обижайте, а злым ворогам не уступайте». — «Не бойся, матушка! У нас такова поговорка есть: еду — не свищу, а наеду — не спущу!» Сели добрые мо́лодцы на коней и поехали.

Близко ли, далеко́, долго ли, коротко́, скоро сказка сказывается, не скоро дело делается, приезжают они на распутье, и стоят там два столба. На одном столбу написано: «Кто вправо поедет, тот царем будет»; на другом столбу написано: «Кто влево поедет, тот убит будет». Остановились братья, прочитали надписи и призадумались; куда кому ехать? Коли обоим по правой дороге пуститься — не честь, не хвала богатырской их силе, молодецкой удали; ехать одному влево — никому помереть не хочется! Да делать-то нечего — говорит один из братьев другому: «Ну, братец, я посильнее тебя; давай я поеду влево да посмотрю, от чего может мне смерть приключиться? А ты поезжай направо: авось Бог даст — царем сделаешься!» Стали они прощаться, дали друг дружке по платочку и положили такой завет: ехать каждому своею дорогою, по дороге столбы ставить, на тех столбах про себя писать для знатья, для ведома; всякое утро утирать лицо братниным платком: если на платке кровь окажется — значит, брату смерть приключилася; при такой беде ехать мертвого разыскивать.
Разъехались добрые мо́лодцы в разные стороны. Что вправо коня пустил, тот добрался до славного царства. В этом царстве жил царь с царицею, у них была дочь царевна Настасья Прекрасная. Увидал царь Ивана солдатского сына, полюбил его за удаль богатырскую и, долго не думая, отдал за него свою дочь в супружество, назвал его Иваном-царевичем и велел ему управлять всем царством. Живет Иван-царевич в радости, своей женою любуется, царству порядок дает да звериной охотой тешится.
В некое время стал он на охоту сбираться, на коня сбрую накладывать и нашел в седле — два пузырька с целющей и живущей водою зашито; посмотрел на те пузырьки и положил опять в седло. «Надо, — думает, — поберечь до поры до времени; не ровен час — понадобятся».

А брат его Иван солдатский сын, что левой дорогой поехал, день и ночь скакал без устали; прошел месяц, и другой, и третий, и прибыл он в незнакомое государство — прямо в столичный город. В том государстве печаль великая; дома́ черным сукном покрыты, люди словно сонные шатаются. Нанял себе самую худую квартиру у бедной старушки и начал ее выспрашивать: «Расскажи, бабушка, отчего так в вашем государстве весь народ припечалился и все дома́ черным сукном завешены?» — «Ах, добрый мо́лодец! Великое горе нас обуяло; каждый день выходит из синего моря, из-за серого камня, двенадцатиглавый змей и поедает по человеку за единый раз, теперь дошла очередь до царя… Есть у него три прекрасные царевны; вот только сейчас повезли старшую на взморье — зме́ю на съедение».
Иван солдатский сын сел на коня и поскакал к синему морю, к серому камню; на берегу стоит прекрасная царевна — на железной цепи прикована. Увидала витязя и говорит ему: «Уходи отсюда, добрый мо́лодец! Скоро придет сюда двенадцатиглавый змей; я пропаду, да и тебе не миновать смерти: съест тебя лютый змей!» — «Не бойся, красная де́вица, авось подавится». Подошел к ней Иван солдатский сын, ухватил цепь богатырской рукою и разорвал на мелкие части, словно гнилую бечевку; после прилег красной де́вице на колени: «Ну-ка поищи у меня в голове! Не столько в голове ищи, сколько на́ море смотри: как только туча взойдет, ветер зашумит, море всколыхается — тотчас разбуди меня, мо́лодца». Красная де́вица послушалась, не столько в голове ему ищет, сколько на́ море смотрит.
Вдруг туча надвинулась, ветер зашумел, море всколыхалося — из синя моря змей выходит, в гору вверх подымается. Царевна разбудила Ивана солдатского сына; он встал, только на коня вскочил, а уж змей летит: «Ты, Иванушка, зачем пожаловал? Ведь здесь мое место! Прощайся теперь с белым светом да полезай поскорее сам в мою глотку — тебе ж легче будет!» — «Врешь, проклятый змей! Не проглотишь — подавишься!» — отвечал богатырь, обнажил свою острую саблю, размахнулся, ударил и срубил у змея все двенадцать голов; поднял серый камень, головы положил под камень, туловище в море бросил, а сам воротился домой к старухе, наелся-напился, лег спать и проспал трое суток.
В то время призвал царь водовоза. «Ступай, — говорит, — на взморье, собери хоть царевнины косточки». Водовоз приехал к синему морю, видит — царевна жива, ни в чем невредима, посадил ее на телегу и завез в густой, дремучий лес; завез в лес и давай нож точить. «Что ты делать собираешься?» — спрашивает царевна. «Я нож точу, тебя резать хочу!» Царевна заплакала: «Не режь меня; я тебе никакого худа не сделала». — «Скажи отцу, что я тебя от змея избавил, так помилую!» Нечего делать, согласилась. Приехала во дворец; царь обрадовался и пожаловал того водовоза полковником.
Вот как проснулся Иван солдатский сын, позвал старуху, дает ей денег и просит: «Поди-ка, бабушка, на рынок, закупи, что надобно, да послушай, что промеж людьми говорится: нет ли чего нового?» Старуха сбегала на рынок, закупила разных припасов, послушала людских вестей, воротилась назад и сказывает: «Идет в народе такая молва: был-де у нашего царя большой обед, сидели за столом королевичи и посланники, бояре и люди именитые; в те́ поры прилетела в окно калена́я стрела и упала посеред зала, к той стреле было письмо привязано от другого змея двенадцатиглавого. Пишет змей: коли не вышлешь ко мне середнюю царевну, я твое царство огнем сожгу, пеплом развею. Нынче же повезут ее, бедную, к синему морю, к серому камню».
Иван солдатский сын сейчас оседлал своего доброго коня, сел и поскакал на взморье. Говорит ему царевна: «Ты зачем, добрый мо́лодец? Пущай моя очередь смерть принимать, горячую кровь проливать; а тебе за что пропадать?» — «Не бойся, красная де́вица! Авось Бог спасет». Только успел сказать, летит на него лютый змей, огнем палит, смертью грозит. Богатырь ударил его острой саблею и отсек все двенадцать голов; головы положил под камень, туловище в море кинул, а сам домой вернулся, наелся-напился и опять залег спать на три дня, на три ночи.
Приехал опять водовоз, увидал, что царевна жива, посадил ее на телегу, повез в дремучий лес и принялся нож точить. Спрашивает царевна: «Зачем ты нож точишь?» — «А я нож точу, тебя резать хочу. Присягни на том, что скажешь отцу, как мне надобно, так я тебя помилую». Царевна дала ему клятву; он привез ее во дворец; царь возрадовался и пожаловал водовоза генеральским чином.
Иван солдатский сын пробудился от сна на четвертые сутки и велел старухе на рынок пойти да вестей послушать. Старуха сбегала на рынок, воротилась назад и сказывает: «Третий змей проявился, прислал к царю письмо, а в письме требует: вывози-де меньшую царевну на съедение». Иван солдатский сын оседлал своего доброго коня, сел и поскакал к синю морю. На берегу стоит прекрасная царевна, на железной цепи к камню прикована. Богатырь ухватил цепь, тряхнул и разорвал, словно гнилую бечевку; после прилег красной де́вице на колени: «Поищи у меня в голове! Не столько в голове ищи, сколько на́ море смотри: как только туча взойдет, ветер зашумит, море всколыхается — тотчас разбуди меня, мо́лодца». Царевна начала ему в голове искать…
Вдруг туча надвинулась, ветер зашумел, море всколыхалося — из синя моря змей выходит, в гору подымается. Стала царевна будить Ивана солдатского сына, толкала-толкала, нет — не просыпается; заплакала она слезно, и канула горячая слеза ему на́ щеку; от того богатырь проснулся, подбежал к своему коню, а добрый конь уж на пол-аршина под собой земли выбил копытами. Летит двенадцатиглавый змей, огнем так и пышет; взглянул на богатыря и воскрикнул: «Хорош ты, пригож ты, добрый мо́лодец, да не быть тебе живому; съем тебя и с косточками!» — «Врешь, проклятый змей, подавишься». Начали они биться смертным боем; Иван солдатский сын так быстро и сильно махал своей саблею, что она докрасна раскалилась, нельзя в руках держать! Возмолился он царевне: «Спасай меня, красная де́вица! Сними с себя дорогой платочек, намочи в синем море и дай обернуть саблю». Царевна тотчас намочила свой платочек и подала доброму мо́лодцу. Он обернул саблю и давай рубить змея; срубил ему все двенадцать голов, головы те под камень положил, туловище в море бросил, а сам домой поскакал, наелся-напился и залег спать на трои сутки.
Царь посылает опять водовоза на взморье; приехал водовоз, взял царевну и повез в дремучий лес; вынул нож и стал точить. «Что ты делаешь?» — спрашивает царевна. «Нож точу, тебя резать хочу! Скажи отцу, что я змея победил, так помилую». Устрашил красную де́вицу, поклялась говорить по его словам. А меньшая дочь была у царя любимая; как увидел ее живою, ни в чем невредимою, он пуще прежнего возрадовался и захотел водовоза жаловать — выдать за него замуж меньшую царевну.
Пошел про то слух по всему государству. Узнал Иван солдатский сын, что у царя свадьба затевается, и пошел прямо во дворец, а там пир идет, гости пьют и едят, всякими играми забавляются. Меньшая царевна глянула на Ивана солдатского сына, увидала на его сабле свой дорогой платочек, выскочила из-за стола, взяла его за руку и стала отцу доказывать: «Государь-батюшка! Вот кто избавил нас от змея лютого, от смерти напрасныя; а водовоз только знал нож точить да приговаривать: я-де нож точу, тебя резать хочу!» Царь разгневался, тут же приказал водовоза повесить, а царевну выдал замуж за Ивана солдатского сына, и было у них веселье великое. Стали молодые жить-поживать да добра наживать.

Пока все это деялось, с братом Ивана солдатского сына — с Иваном-царевичем вот что случилось. Поехал он раз на охоту и попался ему олень быстроногий. Иван-царевич ударил по лошади и пустился за ним в погоню; мчался-мчался и выехал на широкий луг. Тут олень с глаз пропал. Смотрит царевич и думает, куда теперь путь направить? Глядь — на том лугу ручеек протекает, на воде две серые утки плавают. Прицелился он из ружья выстрелил и убил пару уток; вытащил их из воды, положил в сумку и поехал дальше. Ехал-ехал, увидал белокаменные палаты, слез с лошади, привязал ее к столбу и пошел в комнаты. Везде пусто — нет ни единого человека, только в одной комнате печь топится, на шестке стоит сковородка, на столе прибор готов: тарелка, и вилка, и нож. Иван-царевич вынул из сумки уток, ощипал, вычистил, положил на сковородку и сунул в печку; зажарил, поставил на стол, режет да кушает.
Вдруг откуда ни возьмись — является к нему красная де́вица — такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером написать, и говорит ему: «Хлеб-соль, Иван-царевич!» — «Милости просим, красная де́вица! Садись со мной кушать». — «Я бы села с тобой, да боюсь: у тебя конь волшебный». — «Нет, красная де́вица, не узнала! Мой волшебный конь дома остался, я на простой приехал». Как услыхала это красная де́вица, тотчас начала дуться, надулась и сделалась страшною львицею, разинула пасть и проглотила царевича целиком. Была то не простая де́вица, была то родная сестра трех змеев, что побиты Иваном солдатским сыном.
Вздумал Иван солдатский сын про своего брата, вынул платок из кармана, утерся, смотрит — весь платок в крови. Сильно он запечалился: «Что за притча! Поехал мой брат в хорошую сторону, где бы ему царем быть, а он смерть получил!» Отпросился у жены и тестя и поехал на своем богатырском коне разыскивать брата, Ивана-царевича. Близко ли, далеко́, скоро ли, коротко́, приезжает в то самое государство, где его брат проживал; расспросил про все и узнал, что поехал-де царевич на охоту, да так и сгинул — назад не бывал. Иван солдатский сын той же самой дорогою поехал охотиться; попадается и ему олень быстроногий. Пустился богатырь за ним в погоню; выехал на широкий луг — олень с глаз пропал; смотрит — на лугу ручеек протекает, на воде две утки плавают. Иван солдатский сын застрелил уток, приехал в белокаменные палаты и вошел в комнаты. Везде пусто, только в одной комнате печь топится, на шестке сковородка стоит. Он зажарил уток, вынес на двор, сел на крылечке, режет да кушает.
Вдруг является к нему красная де́вица: «Хлеб-соль, добрый мо́лодец! Зачем на дворе кушаешь?» Отвечает Иван солдатский сын: «Да в горнице неохотно; на дворе веселей будет! Садись со мной, красная де́вица!» — «Я бы с радостью села, да боюсь твоего коня волшебного». — «Полно, красавица! Я на простой лошаденке приехал». Она сдуру и поверила и начала дуться, надулась страшною львицею и только хотела проглотить доброго мо́лодца, как прибежал его волшебный конь и облапил ее богатырскими ногами. Иван солдатский сын обнажил свою саблю острую и крикнул зычным голосом: «Стой, проклятая! Ты проглотила моего брата Ивана-царевича? Выкинь его назад, не то изрублю тебя на мелкие части». Львица рыгнула и выкинула Ивана-царевича; сам-то он мертвый, в гниль пошел, голова облезла.
Тут Иван солдатский сын вынул из седла два пузырька с водою целющею и живущею; взбрызнул брата целющей водою — плоть-мясо срастается; взбрызнул живущей водою — царевич встал и говорит: «Ах, как же я долго спал!» Отвечает Иван солдатский сын: «Век бы тебе спать, если б не я!» Потом берет свою саблю и хочет рубить львице голову; она обернулась душой-де́вицей, такою красавицей, что и рассказать нельзя, начала слезно плакать и просить прощения. Глядя на ее красу неописанную, смиловался Иван солдатский сын и пустил ее на волю вольную.
Приехали братья во дворец, сотворили трехдневный пир; после попрощались; Иван-царевич остался в своем государстве, а Иван солдатский сын поехал к своей супруге и стал с нею поживать в любви и согласии.

В некое время вышел Иван солдатский сын в чистое поле прогуляться; попадается ему навстречу малый ребенок и просит милостыньку. Жалко стало доброму мо́лодцу, вынул из кармана золотой и дает мальчику; мальчик принимает милостыню, а сам дуется — оборотился львом и разорвал богатыря на мелкие части. Через несколько дней то же самое приключилось и с Иваном-царевичем: вышел он в сад прогуляться, а навстречу ему старичок, низко кланяется и просит милостыньку; царевич подает ему золотой. Старик принимает милостыньку, а сам дуется — обернулся львом, схватил Ивана-царевича и разорвал на кусочки. Так и сгинули сильномогучие богатыри, извела их сестра змеиная.

Однажды прекрасным летним днём гном Большеух ехал по лесной дорожке на своём красном велосипеде. Он бодро крутил педали, напевал песенки и вертел головой из стороны в сторону, рассматривая птичек, зверюшек, ягоды и цветочки. И вдруг…
БУМ!!!
Велосипед Большеуха врезался в кого-то так, что этот кто-то упал на землю. Сверху на кого-то свалился Большеух, а на Большеуха сверху — красный велосипед.
— Ой! — крикнул Большеух.
— Ой! — крикнул кто-то.
Оба пострадавших уставились друг на друга, потирая ушибленные места.
— Ну и ну! — удивился Большеух, разглядывая удивительного незнакомца. — Какой ты странный! Кто ты такой? Как тебя зовут? Может быть, ты эльф? Или, может быть, гном? Или лесовик?
— Нет! — ответил незнакомец и кивнул головой.
— А может быть, ты игрушка? — спросил Большеух.
— Нет! — сказал удивительный незнакомец и снова кивнул.
— Странно! А почему ты всё время киваешь головой — даже когда говоришь «нет»? — поинтересовался Большеух.

— Потому что я кивающий человечек, — ответил незнакомец. — Моя голова приделана к шее так, что я всегда киваю, когда разговариваю. И не важно, говорю ли я при этом «нет», «но», «да» или «и». Тс-с-с-с! Слышишь? Что это за звук? Похоже, к нам кто-то крадётся! Наверное, он меня выследил и вот-вот догонит…

— Ну что ты! — успокоил человечка Большеух. — Это всего лишь шуршит мышка-полёвка. Она несёт в норку сухие колоски. А почему ты так испугался?
— Потому что я сбежал из мастерской старого плотника, который выстругал меня из деревяшки, — сказал кивающий человечек.
— Правда? Как же это ему удалось? — заинтересовался Большеух.
— Он сделал меня из дерева — сначала ноги, потом руки, потом туловище, потом голову и ещё шею, чтобы соединить голову и туловище, — объяснил деревянный человечек.
— А потом он приделал к туловищу руки и ноги, так? — подхватил Большеух. — А ещё у тебя очень симпатичные глазки и волосы. Из чего они сделаны?
— Глаза плотник сделал мне из синих стеклянных пуговиц. Правда, красивые? А волосы у меня кошачьи. У плотника в мастерской живёт большой пушистый кот, у него мастер и одолжил немножко шёрстки для меня.
— А почему ты убежал от плотника? — спросил Большеух, поднимая с земли велосипед.

— Потому что мне было очень скучно и очень одиноко, — вздохнул деревянный человечек. — Кроме того, вчера плотник решил вырезать из дерева льва, а я очень боюсь хищных зверей. И тогда я решил отправиться на поиски других деревянных человечков. Ты не знаешь, где их найти?
Большеух задумчиво почесал в затылке и ответил:
— Я не знаю, где живут деревянные человечки. Но я дам тебе совет. Я думаю, тебе лучше всего отправиться в Игрушечную страну. Ты не эльф, не гном и не лесовик, поэтому я не могу пригласить тебя с собой. Я не знаю, примут ли тебя игрушки, но мне кажется, что ты всё-таки больше похож на игрушку, чем на лесных жителей.
— Но я не знаю, как пройти в Игрушечную страну, — сказал человечек, печально кивая головой.
— Зато я знаю! — утешил его Большеух. — Если хочешь, я подвезу тебя. Садись на багажник моего велосипеда и держись покрепче. Мы в два счёта домчимся до станции и сядем на поезд, который отвезёт нас в Игрушечную страну.
Деревянный человечек уселся на багажник, а Большеух вскочил на сиденье и поехал так быстро, что его пассажир от страха вцепился ему в мохнатые оттопыренные уши.
— Эй, ты! — закричал Большеух. — Оставь мои уши в покое! — Он притормозил, оглянулся назад и проворчал: — Так дело не пойдёт! Не могу же я в самом деле звать тебя «Эй, ты!». Скажи, как тебя зовут?
— Не знаю, — грустно кивнул человечек. — Плотник не успел придумать мне имя. А как ты думаешь, какое имя могло бы мне подойти?
Большеух задумался.

— Имя нужно для того, чтобы тебя не могли ни с кем перепутать. Меня, например, зовут Большеух — потому что у меня большие острые уши. Давай подумаем, чем ты отличаешься от всех остальных.
С этими словами гном слез с велосипеда, уселся на пригорок, обхватил уши руками и принялся думать. Человечек тоже сел рядом с ним. Так они сидели и думали три минуты, потом ещё две минуты и потом ещё одну минуту. Наконец Большеух закричал:

— Придумал! Придумал! Ты не похож ни на кого потому, что ты всё время киваешь, не важно, говоришь ты при этом «нет», «но», «да» или «и». Так вот, если взять по одной букве у каждого из этих слов, то получится «НОДИ». Но всё-таки слово «да» из них — самое важное, поэтому букву «д» нужно удвоить. И тогда выйдет «НОДДИ». Ну как? Такое имя тебе нравится?
— Очень нравится! — радостно закивал человечек. — Хорошее имя, а главное, редкое! Спасибо, тебе, Большеух. Я согласен, чтобы меня звали Нодди. А что это за свист и пыхтение доносятся оттуда, из-за пригорка?
— Это поезд, который идёт в Игрушечную страну! — крикнул гном, вскакивая на велосипед. — Скорей, Нодди, а то мы опоздаем на станцию!
Друзья скатились с пригорка и вмиг очутились на перроне. Через минуту, фыркая и пыхтя, подошёл игрушечный паровоз. К нему были прицеплены разноцветные вагончики. Кондуктор в форменной фуражке поднял жезл и громко объявил:
— Внимание! Начинается посадка на поезд! Через пять минут поезд отправляется в Игрушечную страну!

2. Путешествие по Игрушечной стране

Это был очень хорошенький игрушечный поезд. У него были яркие разноцветные деревянные вагончики, а паровозик был красный с синей трубой и жёлтыми колёсами. А сколько в поезде ехало пассажиров! Вагончики были битком набиты разными игрушками.
— Скорей, поезд уже отходит! — крикнул Большеух.
Он влез в вагончик и втащил туда сначала Нодди, а потом свой красный велосипед. В вагоне ехали две куклы, деревянный солдатик и розовая плюшевая кошка.
— Ай! Вы отдавили мне ногу! — крикнула одна из кукол.
— Вы наступили мне на хвост! — сердито прошипела кошка.
— Простите, мы не нарочно, — попросил прощения Большеух. — Если вы, уважаемая кукла, немного подвинетесь, а вы, почтенная кошка, уберёте с дороги свой хвост, то мы сможем сесть. Садись, Нодди!

Нодди, кивая, уселся на сиденье и стал разглядывать попутчиков своими ярко-синими пуговичными глазами.
— Что это он у вас всё время кивает? — недовольно спросил деревянный солдатик. — Послушай, приятель-гном, вели ему держать голову прямо, как положено по уставу. И кто это вообще такой? Как его зовут?
— Его зовут Нодди, — ответил Большеух. — Я встретил его в лесу и решил отвезти в Игрушечную страну. Я, конечно, не уверен, что Нодди — игрушка, но ведь надо же ему где-то жить. Мне кажется, что Игрушечная страна — самое подходящее для него место.
— Похоже, он позабыл одеться, перед тем как утром выйти из дома, — ехидно улыбнулась одна из кукол.
— Нет, я не забыл, — кивнул Нодди. — Мне просто нечего было надеть. Плотник не успел сделать мне одежду. Он только вырезал мне из дерева туловище, голову, руки, ноги и шею.
— Когда мы доберёмся до Игрушечной страны, мы найдём тебе какую-нибудь одежду. У нас не принято разгуливать голышом: во-первых, это некрасиво, а во-вторых, ты можешь простудиться или заболеть, — произнёс озадаченный Большеух.
Тут раздался лязг и скрежет, поезд резко затормозил, и Нодди быстро закивал головой — вверх-вниз, вверх-вниз. Путешественники въехали в Игрушечную страну, и поезд остановился на первой станции. Пассажиры стали выходить на перрон.
— Это станция Обезьянья, — объяснил Большеух. — Смотри, сколько здесь игрушечных обезьян! Они ходят по улицам, сидят на лавочках, играют в мяч.
Действительно на улицах города и на перроне было множество обезьян. Трое из них, отчаянно толкаясь, влезли в вагон, где ехали Большеух и Нодди.

— Вы наступили мне на хвост! — завизжала кошка.
— Ну и что? Подумаешь, какая важность! И вообще, хвост нужно прятать, а не раскладывать его прямо на проходе! — крикнула невоспитанная обезьянка. — Эй, солдат, подвинься и освободи нам местечко!
— А это что за кивающая деревяшка?
— Меня зовут Нодди! — ответил деревянный человечек. — Я первый раз в Игрушечной стране.
Паровоз дал свисток, и поезд тронулся.

— Следующая станция — Лошадиная. Там живут деревянные лошадки, — объяснил Большеух. — Они никогда не ездят на поезде, потому что могут и без поезда доскакать куда угодно.
Нодди очень понравились деревянные лошадки, особенно те, у которых к копытам были приделаны полозья, чтобы они могли качаться взад-вперёд.
— Мне кажется, что эти кони-качалки чем-то похожи на меня. Я киваю — вверх-вниз, а они качаются — взад-вперёд, — сказал он.
— Здорово! — восхитилась обезьянка. — Теперь мы так и будем их звать — «кони-качалки»!
— А какая следующая станция? — спросил Нодди.
— Мышиная, — облизнувшись, промурлыкала розовая кошка. — На этой станции живут заводные мышки. Пусть только попробует какая-нибудь мышь сесть в наш вагон! Я задам ей такую трёпку, что из неё только винтики и шпунтики полетят!
На станции Мышиная в поезд зашли всего две мышки, но, разумеется, ни одна из них не посмела сесть в их вагон. А кошка сошла на следующей станции, которая называлась Кошачья.
— Счастливого пути! — крикнул ей деревянный солдатик. — Наконец-то твой хвост не будет путаться у нас под ногами!
— А какая станция моя? — прошептал Нодди на ухо Большеуху. — Может быть, в Игрушечной стране есть станция Кивающих деревянных человечков?

— Нет такой станции, — ответил Большеух. — Поэтому мы с тобой выйдем на ближайшей остановке. Это станция Игрушечный город — столица Игрушечной страны. Вот мы и приехали! Всем счастливого пути!
Большеух с Нодди сошли с поезда и очутились в Игрушечном городе.

3. Игрушечный город

На станции Игрушечный город царила весёлая толчея. Игрушечные носильщики сновали взад-вперёд со своими тележками, куклы торопились к поезду, игрушечные звери толпились на перроне. Большой надувной мяч чуть не сбил Нодди с ног, и деревянный человечек испуганно вцепился в кафтан Большеуха.
— Ещё и мяч тут! — сердито проворчал гном. — Ему-то что здесь надо! Он никогда не ездит на поезде, потому что прыгает быстрее, чем самый быстрый паровоз. Смотри, смотри — вот он уже допрыгал до края платформы!
Нодди загляделся на мяч и не заметил, что по платформе изо всех сил неслась юла, которая страшно опаздывала на поезд! Она так спешила, что натолкнулась на Нодди, сбила его с ног и, даже не извинившись, влетела в вагон. Едва она устроилась там и перестала вертеться, как паровоз громко свистнул, и поезд отъехал от станции.
Нодди поднялся, отряхивая пыль с коленок. Он огляделся вокруг и сказал, грустно кивая головой:
— Где бы мне раздобыть хоть немножко одежды, Большеух? Все вокруг одеты в красивые платьица и костюмчики. Куклы носят хорошенькие шляпки, и даже у плюшевых мишек на шее повязаны разноцветные атласные ленточки. Один я разгуливаю голышом. Мне нужно как можно скорее одеться!
— Ну что же, давай купим тебе одежду, — ответил Большеух. — Главное, чтобы она была подходящего размера и фасона. Уважаемый плюшевый мишка, не подскажете, где здесь продаётся кукольная одежда?
— Идите прямо по этой улице, а потом поверните за угол и сразу увидите игрушечный универсальный магазин. Но, пожалуй, вам лучше пойти на рынок. Там всё гораздо дешевле, чем в магазинах.
Друзья послушались доброго совета и отправились на рынок. Там было шумно, весело и оживлённо. Громко дудели кукольные автобусы и машинки. Зайчики, мишки и лисята разъезжали на кукольных велосипедах и мотоциклах. Слышались крики продавцов, которые расхваливали свой товар.

— Ну, дружок, выбирай, во что ты хочешь одеться, — сказал Большеух.
Ему всё больше нравился смешной кивающий человечек, и он очень хотел помочь своему новому приятелю. Поэтому добрый гном добавил:

— О деньгах не беспокойся, я тебе одолжу, сколько потребуется.
— А что такое деньги и откуда их берут? — спросил Нодди.
— Деньги — это такие жёлтые металлические кружочки. Если ты как следует потрудишься, то получишь за работу деньги, которые надо спрятать в кошелёк, а кошелёк положить в карман. А потом можно отправиться в магазин или на рынок и купить на деньги всё, что тебе нужно.
— Как только у меня будет одежда, я сразу начну трудиться и получать деньги. Не волнуйся, дорогой Большеух, я сильный и ловкий, я смогу заработать много жёлтых кружочков. Поэтому тебе не придётся долго ждать, пока я верну тебе долг.

— Молодец, Нодди! Ой, смотри скорее, какие симпатичные красные башмачки с синими шнурками! Хочешь, купим их? — спросил Большеух, остановившись напротив обувного прилавка. — У них толстая подошва, так что они отлично будут сидеть на твоих крепких деревянных ногах. А ну-ка померь их!
Нодди надел красные ботинки, завязал синие шнурки и радостно воскликнул:
— Ни малы, ни велики! Точь-в-точь мой размер!

Большеух заплатил за башмачки, и приятели двинулись дальше. У следующего прилавка они купили ярко-синие штаны с широкими штанинами. Нодди они так понравились, что он даже лишился дара речи и только восторженно кивал головой.
— Ну вот, теперь ты становишься похож на приличную игрушку! — довольно сказал Большеух. — Осталось купить тебе рубашку. Думаю, вот эта красная подойдёт, правда?
Нодди нарядился в красную рубашку, к которой были куплены жёлтый пояс и жёлтый галстук. Большеух с трудом увёл его от зеркала: деревянный человечек никак не мог наглядеться на своё отражение.
— Неужели это я? Просто не верится! — приговаривал он, радостно качая головой и поворачиваясь то вправо, то влево.
— Боюсь, что денег на пальто у нас не хватит, — озабоченно пробормотал Большеух, заглянув в кошелёк. — Но шляпу мы всё-таки тебе купим. Вон там шляпный прилавок. Какая тебе нравится, Нодди?
— Я хочу вот эту! — И Нодди показал пальцем на кружевной чепчик.

Большеух громко рассмеялся:
— Ну уж нет! Это носят девчонки, а ты мальчик. Если ты наденешь чепчик, тебя засмеют. Похоже, ты не слишком разбираешься в кукольных модах, дружище!
— Это правда, — смущённо сказал Нодди. — Я ещё только учусь. Пожалуйста, Большеух, выбери для меня что-нибудь подходящее!
— Я думаю, мы возьмём вот это! — решил Большеух и взял с прилавка синий колпачок, у которого вместо помпончика был приделан крошечный колокольчик. Нодди так понравился его серебристый звон, что он нарочно стал часто кивать головой, так что колокольчик звенел не переставая.
— Ну вот, наконец-то ты одет как следует, Нодди! — Большеух хлопнул его по плечу. — А теперь…

Но добрый гном не успел договорить. К друзьям подошёл полицейский, который уже давно подозрительно поглядывал на Нодди.
— Какой странный человечек! — сказал он. — Послушайте, уважаемый, вы уверены, что вы — игрушка?

— Да, я думаю, что я игрушка, — испуганно прошептал Нодди.
— А где доказательства? Вы должны предъявить доказательства, а иначе мне придётся выдворить вас из города. Это Игрушечный город, и здесь могут жить только игрушки!
— У меня нет доказательств, — жалобно сказал Нодди, — но я уверен, что я — игрушка. Я не гном, не эльф, не лесовик. Значит, мне самое место здесь, в Игрушечном городе. Не прогоняйте меня, пожалуйста!
Полицейский продолжал недоверчиво разглядывать человечка. Наконец он с сомнением произнёс:
— Похоже, ты, малыш, из тех, кого называют «безделушки». Знаешь, кто это такие? Это, например, фарфоровые танцовщицы, или гипсовые слоники, или кивающие собачки. Скажи, тебе никогда не доводилось стоять на книжном шкафу или на каминной доске?
— Нет, никогда, — пролепетал бедный Нодди.
— Мммм… А ты никогда не бывал в детской? И дети никогда не играли с тобой?
— Нет… — растерянно кивнул Нодди.
— Ну вот что, — решил полицейский. — Похоже, ты не безделушка и не игрушка, а вообще неизвестно кто. Я подам рапорт городским властям о том, что у нас в городе появилось НЕПОНЯТНОЕ ИЗДЕЛИЕ. Вечером тебе придётся явиться в суд, где будет слушаться твоё дело. Суд решит, кто ты такой и можно ли тебе оставаться среди игрушек!

4. Большеух придумывает план

Как только полицейский ушёл, Нодди схватил Большеуха за руку и испуганно зашептал:
— Что же теперь будет? Как же мне теперь быть?
От волнения он стал так сильно качать головой, что колокольчик на его островерхом колпачке громко зазвенел: дзинь-дзинь-дзинь!
Большеух как мог постарался утешить его.
— Не беспокойся! — сказал он. — Судьи конечно же признают тебя игрушкой и оставят в городе. Поэтому надо заранее позаботиться о жилье. Давай-ка найдём тебе дом. Думаю, что тебе подойдёт даже самый маленький домик — вроде тех кукольных, что стоят на другой стороне улицы. Пойдём посмотрим на них!
И они пошли. Дома были самые разные — большие и маленькие, двух- и одноэтажные. К некоторым домам были пристроены гаражи, а возле других были разбиты садики.
— Смотри, на всех окнах висят шторы, на подоконниках стоят цветы, — печально сказал Нодди. — Похоже, все домики заняты. Боюсь, что тут ни одного ничейного домика, в котором я бы мог поселиться.
Большеух позвонил в один дом, потом в другой, в третий. Везде ему открывали дверь куклы-мамы и куклы-папы, а за ними выглядывали куклы-детишки. Все домики действительно были заняты! Наконец они оказались у последнего дома. Они позвонили, и дверь открыл игрушечный морячок, который жил здесь со своей женой, большой фарфоровой куклой, и тремя детьми — розовыми резиновыми пупсами.

— Доброе утро, уважаемый сэр! — обратился к нему Большеух. — Не подскажете ли вы, нет ли где-нибудь поблизости пустого, ничейного дома, где мог бы поселиться мой друг — вот этот симпатичный кивающий человечек? Его бы устроило самое скромное жилище. Если нет дома, он бы согласился на гараж, на амбар или в крайнем случае на сарай. Лишь бы была крыша над головой, чтобы можно было переночевать. Верно, Нодди?
Деревянный человечек кивнул головой, и колокольчик у него на колпачке мелодично прозвенел: дзинь-дзинь!
Морячок почесал в затылке и сказал:
— Загляните на игрушечную ферму. Она здесь неподалёку. Там наверняка найдётся что-нибудь подходящее.

И Большеух с Нодди отправились на ферму. Они подошли к ограде, но открыть ворота и зайти не решились, испугавшись громкого лая собак, которые сторожили ферму.
— Похоже, мне так и не суждено найти себе дом, — вздохнул Нодди, печально кивая головой в островерхом колпачке. — Наверное, придётся пойти на станцию, сесть в поезд и вернуться к старому плотнику.
— Ни за что! — воскликнул Большеух. — Я тебя не отпущу. Послушай! У меня появилась замечательная идея! Мы сейчас пойдём на склад и возьмём там коробку с кубиками. А знаешь, зачем нам кубики? Кубики — это настоящие игрушечные кирпичики! Мы построим из них дом, где ты будешь жить.
— Это будет самый-самый настоящий игрушечный домик? — спросил Нодди.
— Конечно!
— И в нём будет дверь и будут окна?
— Да! Мы сделаем окошки, и дверь, и трубу на крыше!
Услышав это, Нодди подпрыгнул от радости.
— Ура! — крикнул он. — Давай скорей строить дом!
Друзья, взявшись за руки, поспешили к большому игрушечному складу, где хранились строительные материалы — кубики и конструкторы. Склад охранял деревянный солдат, который строго спросил нежданных посетителей:
— Кто вы такие? И что вам здесь нужно?
— Нам нужна коробка кубиков, чтобы построить дом для Нодди, потому что ему негде жить, — ответил Большеух.
— Какой дом вы хотите? Большой, средний или маленький? — осведомился солдат.

— Малышу Нодди подойдёт маленький дом, — ответил Большеух. — Там будет всего две комнаты — гостиная и спальня. И ещё кухня. И прихожая. Домик будет одноэтажный — на два этажа у нас не хватит денег.
— Я знаю, что вам нужно, — сказал солдат. — Возьмите эту коробку с конструктором. Видите, что на ней написано?
Большеух и Нодди хором прочитали:
— «Построй свой дом».
— Это самый маленький и самый дешёвый набор для самого крошечного игрушечного домика, — объяснил солдат.
— Хорошо! Выписывайте чек, а завтра я принесу вам деньги. Сегодня у меня не осталось ни гроша, потому что мы купили Нодди одежду, — сказал Большеух.
Солдат выписал чек и выдал друзьям коробку с конструктором. Большеух и Нодди с трудом подняли её и отправились искать место для дома.
Они шли и шли, пыхтя и отдуваясь, потому что коробка была очень тяжёлая. Наконец они оказались на хорошенькой зелёной тенистой улочке, вдоль которой стояли весёлые разноцветные домики.
— Смотри, Нодди! — вдруг воскликнул Большеух. — Видишь лужайку между этими двумя домами? Как раз местечко для нас! Здесь прекрасно поместится твой домик.
Приятели опустили коробку на землю и открыли крышку. Внутри было много разноцветных кубиков самой разной формы — прямоугольных, квадратных, треугольных.
— Та-а-а-ак… — задумчиво протянул Большеух. — Я лично никогда раньше не строил домов.
— Я тоже! — кивнул Нодди.
— Поэтому давай-ка сначала почитаем инструкцию, а потом примемся за дело. Ведь это ТАК ИНТЕРЕСНО — построить дом своими руками!

5. Нодди строит дом

Это действительно было интересно — строить дом своими руками, складывая его из кубиков. Правда, поначалу дело у Нодди не слишком ладилось.
— Давай прежде всего поставим крышу, — предложил он. — Тогда, если пойдёт дождь, мы не промокнем и будем делать пол и стены в тепле и сухости.
— Что за глупости! — засмеялся Большеух. — Как можно делать крышу, пока не готов пол и не построены стены? Начинать надо с самого начала! Смотри, вот кубики, из которых мы выложим пол. За работу!

Меньше чем за час пол был готов, и друзья принялись возводить стены. Это оказалось очень легко. Нодди так понравилось быть строителем, что он один сложил целую стену всего за пятнадцать минут!
— Дружок, ты позабыл оставить место для двери! — воскликнул Большеух. — Где же дверной проём? Как же ты собираешься заходить в дом, если у него не будет двери? Может, ты умеешь проходить сквозь стены? Впрочем, я зря смеюсь над тобой — я и сам хорош! Сложил стену, позабыв оставить место для окна!
Наконец стены были готовы — теперь в них имелись и дверной, и оконные проёмы. Большеух и Нодди полюбовались тем, что они сделали своими руками, а потом гном сказал:

— Ну, теперь пора приниматься за крышу! Давай-ка дружно возьмёмся, раз-два!
Друзья подняли красную крышу и водрузили её на стены. Отдышавшись, Нодди спросил:
— А как же мы поставим наверх трубу? Чтобы залезть на крышу, нужна лестница! Где нам её взять?
— Давай-ка попробуем постучать в этот хорошенький домик напротив, — предложил Большеух. — Во-первых, узнаем, кто там живёт, и познакомимся с твоим соседом. А во-вторых, у него, может быть, найдётся лестница.
На стук Большеуха дверь открыл большой плюшевый медведь.
— Меня зовут мистер Табби, — басовитым голосом представился он. — А вы кто такие? Зачем вы стучали в мою дверь?
— Добрый день, мистер Табби! — вежливо ответил Большеух. — Мы строим дом для моего друга Нодди, который будет вашим соседом. Мы почти закончили строительство, нам осталось только установить трубу. Не найдётся у вас надёжной лестницы, чтобы мы могли подняться на крышу?
— Конечно, найдётся, — ответил мистер Табби. — Я охотно одолжу вам её и сам помогу установить трубу. Я — большой мастер по установке труб!
Мишка достал из своего чулана деревянную лесенку, приставил её к стене дома и полез на крышу. Добравшись до самого верха, он крикнул:
— А ну-ка, почтенный гном, подайте мне трубу! А вы, уважаемый Нодди, покрепче держите лестницу!
Мистер Табби закрепил трубу на крыше, а потом помог друзьям вставить два окна и дверь.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал мишка, оглядывая готовый дом. — По-моему, получилось очень красиво! — С этими словами он наступил Нодди на ногу. — Ой! Простите, дорогой сосед! Я, наверное, сделал вам больно?
Нодди часто закивал головой, и медведь очень расстроился. Он решил, что сильно отдавил ногу маленькому деревянному человечку. Мистер Табби не знал, что его новый сосед всегда кивает головой. Поэтому, чтобы загладить свою вину, он пригласил обоих друзей к себе:
— Заходите ко мне на чашку чая! Заодно и познакомимся поближе!
Большеух и Нодди с радостью приняли приглашение.

6. Чаепитие у мистера Табби

Мистер Табби жил в большом двухэтажном доме. Внизу была просторная гостиная, а наверху — несколько комнат. На второй этаж вела широкая лестница. Прямо возле неё была небольшая аккуратная ванная комната.
— Хотите помыть руки? — спросил гостей мистер Табби.
Нодди зашёл в ванную и удивлённо огляделся. Он никогда не видел ничего подобного.
— А что это такое — гладкое и белое? — спросил он, показывая на ванну.
Большеух терпеливо объяснил:
— Это называется ванна. Сюда надо налить тёплую воду, а потом залезть самому и как следует вымыться с мылом. Это очень приятно и полезно.
— Но, если я залезу в тёплую воду и начну мыться с мылом, моя хорошенькая новая одежда испортится! — сказал Нодди, недовольно кивая головой.
Мистер Табби и Большеух громко расхохотались.
— Ну, разумеется, сначала надо снять с себя одежду! — воскликнул гном.

Гости помыли руки, а потом мистер Табби проводил их в гостиную и познакомил со своей женой — миссис Фиби. Она была такая же большая и плюшевая, как он, и симпатично одета: на ней были красная бархатная юбочка и шерстяной зелёный платок. Мистер Табби тоже принарядился к чаепитию — он надел свои парадные жёлтые брюки, а на шею повязал розовую атласную ленточку.
Гости и хозяева уселись за стол, и миссис Фиби стала разливать чай и угощать всех мёдом и пирогом с малиной. Нодди и Большеух изрядно устали и проголодались во время строительства. Поэтому они с удовольствием выпили несколько чашек душистого крепкого чая с мёдом и съели несколько кусков сочного сладкого пирога.
Из окошка гостиной Нодди видел свой новенький разноцветный домик. Он чувствовал себя очень счастливым. Он убежал от плотника и очутился в Игрушечной стране. У него появились друзья, которые помогли ему построить дом.

Он останется жить здесь, его соседями будут славные мишки — мистер Табби и миссис Фиби. Он найдёт себе занятие, вернёт долг Большеуху, а потом попросит его помочь выстругать из дерева мебель для дома: кровать, стол, стулья и комод. Большеух и медвежья семья будут приходить к нему в гости, и он будет угощать их чаем — таким же свежим и душистым, как тот, что налила ему в чашку гостеприимная миссис Фиби.
Нодди мечтал и кивал головой в такт своим мечтам.
— Как мне нравится в Игрушечной стране! И как чудесно у вас дома! — сказал он доброй миссис Фиби, которая положила ему на тарелку третий кусок малинового пирога.
Но Большеух вернул мечтателя с небес на землю.
— Не забудь, что сегодня вечером состоится суд, который решит, можно ли считать тебя игрушкой, — напомнил он. — Если они признают тебя игрушкой, ты станешь полноправным обитателем Игрушечной страны. А если нет — тебе придётся её покинуть.
— А как же мой чудесный разноцветный домик?! — растерянно вскричал Нодди. — Если я уеду из Игрушечной страны, значит, в нём будет жить кто-то другой?
— Боюсь, что так, дружок, — вздохнул мистер Табби.
Услышав это, Нодди отчаянно закивал головой, и его синие стеклянные пуговичные глазки наполнились слезами. Добрая миссис Фиби погладила деревянного человечка по голове.
— Не расстраивайся, Нодди! Я уверена, что всё будет хорошо! А если всё-таки Игрушечный суд решит, что ты не игрушка, и тебе придётся покинуть нашу страну, ты можете переночевать у нас и отправиться в путь завтра, — ласково сказала она.
— Спасибо! — закивал Нодди. — Но если мне скажут, что я не могу жить в Игрушечной стране, то я сразу же уеду. Я не смогу остаться у вас — мне будет грустно смотреть из вашего окошка на мой домик, зная, что мне не суждено в нём жить. Но всё-таки я надеюсь, что мне разрешат остаться.

7. Нодди и Ноев ковчег

После чаепития Нодди решил, что неплохо бы прогуляться по Игрушечному городу. Ведь, если ему не позволят остаться здесь, будет ужасно обидно уехать, так и не осмотрев игрушечные достопримечательности. Конечно же Большеух не захотел расставаться с новым другом и вызвался составить ему компанию.
Игрушечный город был так хорош — просто загляденье! Повсюду стояли разноцветные домики, в которых жили нарядные куклы — фарфоровые, резиновые, тряпичные. Они пили чай в уютных гостиных, развешивали бельё для просушки в зелёных палисадничках, болтали с соседями, гуляли с кукольными собачками или спешили за покупками в кукольные магазины.
— Подумать только, сколько здесь народу! — удивлённо кивал головой Нодди. — Мне кажется, что, проживи я здесь целых сто лет, я бы и то не успел со всеми познакомиться!
— Смотри, вот крепость, в которой живут солдаты! — сказал Большеух.
Прямо перед ними виднелась огромная деревянная крепость с высокими башнями, резными воротами и подъёмным мостом. За толстыми крепостными стенами на плацу маршировали оловянные и деревянные солдатики. Большеух и Нодди подошли поближе и немного посмотрели на ученья. Потом они прогулялись по липовой аллее и вышли к набережной. Тут Нодди вдруг остановился как вкопанный и даже перестал кивать головой.

— Что это там такое?
— Ах, это! Это всего лишь Ноев ковчег! — махнул рукой Большеух. — Ничего особенного. Пойдём лучше дальше, туда, где стоит большой военный корабль, и посмотрим на матросов.
— Хорошо, ты иди к военному кораблю, а я только взгляну на Ноев ковчег и через минуту догоню тебя, ладно? — сказал Нодди и поспешил к странному деревянному сооружению, похожему не то на корабль, не то на плавучий дом. Снизу он был как корабль, но у него были стены и крыша как у дома.

«Интересно, кто там живёт?» — подумал Нодди.
Он подошёл к ковчегу и разглядел узкую входную дверь. Человечек постучал в неё, но никто не отозвался. Он постучал ещё раз. Никакого ответа. Нодди был вежливым деревянным человечком и знал, что в чужой дом не входят без разрешения. Но ему так хотелось заглянуть в ковчег, что он решил немножко приоткрыть дверь и заглянуть вовнутрь. Так он и сделал. Но щёлка получилась очень узкая, а внутри было очень темно, и он ничего не увидел. Тогда он открыл дверь пошире. А потом ещё пошире. А потом совсем широко. А когда дверь оказалась открыта, ему ничего не оставалось, как только войти — хотя ему было очень стыдно, что он оказался в чужом доме без разрешения.
Ну а раз он оказался в доме, то опять же ему ничего не оставалось, как идти вперёд и вперёд. И он прошёл через прихожую и очутился у большой лестницы, которая вела наверх. Нодди поднялся на второй этаж и… Вот так чудо! Кругом были животные. Великое множество самых разных игрушечных животных: лошадки, коровки, овечки, хрюшки, птички, лисички, медвежата, слонята и прочие зверята — каждого вида по паре. Все они страшно обрадовались, увидев, что незваный гость открыл дверь ковчега, и сразу же поползли, поскакали, полетели и побежали к выходу.

В это время хозяева ковчега — старый Ной и его жена — ушли за покупками. Уходя, они, как обычно, плотно закрыли за собой дверь, чтобы животные не вышли. И вот теперь все крылатые, пернатые, рогатые и хвостатые обитатели ковчега бросились на свободу, едва не растоптав деревянного человечка, который отчаянно кричал:
— Назад! Куда вы? На место! Нельзя!
Но что он мог сделать один против целого стада?
Неизвестно, чем кончилось бы дело, если бы в эту минуту на набережной не показались Ной и его жена. Увидев, что творится возле их ковчега, они бросили сумки с покупками и стали загонять животных обратно.

— Вот беда-то! — причитала жена Ноя, заталкивая лошадь и коня в дверь ковчега. — Идите сейчас же домой! Что вы удумали? А от вас, овечки, я этого не ожидала! Вы что же, хотите, чтобы из вас сделали шашлык? А вы, кошечки, туда же? Я ведь сто раз говорила вам, что на набережной полным-полно собак! Домой! Домой! Все домой!
Животные, заслышав голос хозяйки, послушно повернули назад и стали заползать, залетать и забегать обратно в ковчег. И только один зверь не пожелал возвращаться. Это был деревянный игрушечный лев, который ни за что не хотел отказываться от прогулки. Он спрятался в кустах, что росли на газоне возле набережной, и в суматохе никто не заметил его отсутствия. Только игрушечная львица недоумевала, куда же подевался её братец?

Нодди был очень расстроен этим происшествием. Виновато кивая головой, он направился к Ною и его жене, чтобы попросить прощения, но они уже захлопнули дверь ковчега прямо перед его носом. Нодди огорчённо всплеснул руками.
— Ну надо же! — воскликнул он. — Похоже, они очень рассердились. Но ведь я же не нарочно! Откуда мне было знать, что у них здесь настоящий зверинец?
Нодди решил догнать Большеуха, который ушёл любоваться военным кораблем, но не успел он сделать и нескольких шагов, как за спиной у него раздался душераздирающий вопль. Вздрогнув, Нодди обернулся.
Возле ковчега он увидел фарфоровую куклу в красивом розовом платье. Кукла в ужасе смотрела на льва, который вышел из кустов и собрался прогуляться по набережной. Лев сделал шаг вперёд — и кукла снова пронзительно взвизгнула. Лев замер, не зная, как поступить. Он был очень рад, что ему удалось вырваться из Ноева ковчега — ведь там было так скучно! Он надеялся, что все игрушки, увидев его, разбегутся кто куда и никто не помешает ему в своё удовольствие пройтись по городу. Но фарфоровая кукла, вместо того чтобы тихонько сбежать, вдруг разразилась оглушительным криком и визгом. Это очень не понравилось льву, и он сердито зарычал.

Он вовсе не собирался нападать на куклу: во-первых, львы не едят кукол, во-вторых, этому льву очень нравились куклы и он ни за что не стал бы их обижать. Но он терпеть не мог визга и громких криков. Если бы он умел разговаривать, то попросил бы куклу вести себя потише. Но говорить он не умел, поэтому ему оставалось только недовольно рычать.
Нодди не знал, что деревянный лев из Ноева ковчега был совершенно безобидным, добрейшим и милейшим зверем. Он ужасно боялся львов. Услышав львиный рык, он весь затрясся, задрожал и затрепетал, голова его закачалась вниз-вверх, и колокольчик на колпачке испуганно затренькал. Нодди был уверен, что страшный хищник готовится напасть на куклу. Этого нельзя было допустить! Он не позволит, чтобы вырвавшийся из-за него на свободу лев кого-нибудь растерзал! Нодди зажмурился и с отчаянным криком бросился в атаку. На бегу он сорвал с головы колпачок, скинул башмачки и запустил всем этим в ужасного зверя. Дзинь! — и колпачок повис у льва на левом ухе. Шлёп! — и башмачки шмякнули льва прямо по носу! Бедный лев до смерти перепугался и бросился наутёк. В три прыжка он подскочил к двери Ноева ковчега и забарабанил по ней лапами. Он хотел только одного — чтобы его пустили домой, в тёплое и безопасное укрытие, где никто не будет визжать и кидаться в него башмаками.

Нодди подбежал к кукле. Бедняжка вся тряслась от страха. Деревянный человечек взял её за руку и, как смог, постарался успокоить:
— Не бойся! Кажется, мне удалось прогнать его, так что ты в безопасности. Думаю, что лев не вернётся назад. Похоже, он испугался не меньше нашего!
К кукле уже спешили её подруги. Они окружили Нодди и наперебой затараторили:
— Ах, какой храбрец! Он не испугался хищника! Он прогнал опасного зверя! Герой! Рыцарь! Спасибо! Спасибо! Вы спасли нашу подругу!
— Ну что вы, не стоит благодарности! — бормотал Нодди, смущённо кивая головой. — Вообще-то во всём виноват я. Я открыл дверь Ноева ковчега, и лев оказался на воле. Позвольте, я надену колпачок и башмачки!
Наконец куклы успокоились, а Нодди отыскал свой головной убор и обувь, быстро зашнуровал шнурки, нахлобучил на голову колпачок и поспешил к Большеуху.
Ну и приключение! Хорошо, что всё закончилось благополучно!

8. Игрушечный суд

После прогулки по городу Нодди и Большеух вернулись к своему маленькому игрушечному домику. Большеух собрался домой. Он обнял Нодди, пожелал ему удачи, а потом взял свой красный велосипед и направился к выходу. И вдруг…
Тук-тук-тук-тук!
Нодди открыл дверь. На пороге стоял кукольный полицейский.

— Здесь проживает Нодди? — спросил он. — Я пришёл за ним, чтобы проводить в суд!
Нодди взволнованно кивнул головой и ответил:
— Нодди — это я. А это мой дом. Я готов идти с вами и надеюсь, что суд вынесет решение в мою пользу.
— Не думаю, — с сомнением протянул полицейский, разглядывая деревянного человечка. — И мне кажется, что вы с гномом напрасно трудились и строили себе дом. По-моему, ты, уважаемый, совсем не похож на игрушку! Сдаётся мне, что тебе сегодня же придётся покинуть Игрушечный город!
Услышав эти грозные слова, Нодди удручённо закивал головой, и, жалобно всхлипнув, направился вслед за полицейским. Большеух поехал за ним на своём красном велосипеде. Добрый гном очень переживал за друга и не мог бросить его одного в тяжёлую минуту.
Маленькая процессия вскоре оказалась возле полицейского участка. Это было двухэтажное массивное здание из красного кирпича. На втором этаже находился зал заседаний суда. Когда друзья вошли туда, зал был полон игрушек. Все места были заняты, а вдоль стен и у входа стояли полицейские. Возле возвышения, где находилось судейское кресло, несли караул шесть деревянных солдатиков.

— Эти солдаты — конвой. Они проведут тебя до станции и посадят в поезд, если суд решит, что ты не игрушка, — прошептал гном на ухо Нодди.
Услышав это, деревянный человечек чуть не заплакал. Неужели всё кончено и ему придётся покинуть этот чудесный город и только что построенный уютный разноцветный домик?
Вдруг все в зале встали: на возвышение поднялся судья и с важным видом уселся в судейское кресло. Он выглядел очень внушительно: в длинной чёрной мантии и белом напудренном парике. От испуга Нодди принялся отчаянно кивать головой, и колокольчик на его колпачке громко зазвонил: дзинь-дзинь-дзинь!
Тут послышался голос судьи:
— Нодди! Подойди сюда и встань на возвышение, чтобы всем было хорошо видно тебя!
Нодди поднялся на возвышение и встал рядом с судейским креслом. Все игрушки, сидящие в зале, принялись разглядывать его и громко перешёптываться.
— Итак, мы должны решить, кто такой Нодди. Игрушка он или нет? Это важнейший вопрос! От этого решения зависит, будет ли Нодди нашим соседом или ему придётся покинуть Игрушечную страну. Нодди, тебе предоставляется первое слово. Расскажи нам о себе. Кто ты такой?

— Мне кажется, что я игрушка… — пролепетал Нодди. — Я чувствую, что я игрушка. Или, во всяком случае, что я мог бы быть игрушкой…
Тут он вконец запутался и умолк.
Большеух решил прийти на помощь другу.
— Смотрите, как он кивает головой! — крикнул он со своего места. — Точь-в-точь как самая настоящая игрушка! Есть игрушки, которые пищат или рычат, если нажать им на живот. Есть игрушки, которые поворачивают голову, скачут, ползают или ходят, если повернуть у них в спине ключик. Есть игрушки, которые закрывают глаза, если положить их на спину. А Нодди — игрушка, которая кивает головой!
— Так, значит, он игрушка! — хором закричали все в зале.
— Тишина! — провозгласил судья, постучав по столу молоточком. — Допустим, он действительно может считаться игрушкой. Но нужно доказать, что он хорошая игрушка! Игрушка, которая сделана на совесть! В нашем городе не место бракованным игрушкам! — С этими словами он обернулся к Нодди и строго спросил его: — Чем ты докажешь, что ты — хорошая игрушка? А ну-ка расскажи нам, хорошо ли ты себя вёл, оказавшись в нашем городе? Может быть, ты совершил какой-нибудь плохой поступок?
Нодди открыл рот, чтобы сказать «нет», но не успел: судья, глядя, как он кивает головой, решил, что Нодди хочет сказать «да». И он грозно спросил:
— Какой плохой поступок ты совершил? Говори всё начистоту! Мы всё равно узнаем правду!
Услышав это, Нодди растерялся. Что же он сделал плохого? И тут он вспомнил про Ноев ковчег. Ну конечно! Должно быть, это и есть тот самый плохой поступок, о котором спрашивает его судья.
Нодди глубоко вздохнул и сказал:
— Ваша честь, я открыл дверь Ноева ковчега и выпустил на улицу животных. Но я сделал это нечаянно! Я не знал, что там живёт столько зверей!
— Очень плохо! — покачал головой судья. — Это действительно очень плохой поступок! Боюсь, что я вынужден принять решение…
Но он не успел закончить, потому что из зала на возвышение выбежала фарфоровая кукла в розовом платье. Она была так взволнована, что сразу бросилась к судье и замахала на него кружевным платочком.
— Ваша честь, вы ничего не знаете! Но вы сейчас всё узнаете! Пожалуйста, выслушайте меня, потому что я, знаете… Ой, знаете, это просто невероятно! Нодди, он, вы знаете…

Тут судья, нахмурившись, прервал куклу:
— Что это такое «знаете — не знаете»? Успокойтесь, свидетель, и расскажите всё по порядку — всё, что знаете!
Кукла снова замахала на судью своим кружевным платочком и начала рассказ, задыхаясь от волнения:
— Ваша честь, этот маленький деревянный человечек — храбрец и отважный рыцарь! Он спас меня от опасного хищника! Лев хотел напасть на меня, но Нодди загнал его обратно в Ноев ковчег. Нодди — настоящий игрушечный герой! Он — самый бесстрашный из всех игрушек, потому что он не побоялся дикого зверя и заступился за бедную беззащитную куклу! Это могут подтвердить все мои подружки!
Услышав это, игрушки дружно принялись аплодировать. В зале послышались крики:
— Браво, Нодди! Молодец, Нодди!
Это самый настоящий игрушечный подвиг! Слава нашему игрушечному герою!
Судья снова постучал молоточком по столу. Когда шум стих, он улыбнулся и сказал:
— Итак, суд вынес решение! Мы можем считать Нодди игрушкой. Это раз. Нодди может считаться хорошей игрушкой, потому что он совершил подвиг и защитил куклу от опасного зверя. Это два. Нодди, ты можешь остаться в Игрушечном городе и поселиться в своём игрушечном домике. Это три!

Все игрушки очень обрадовались, услышав решение судьи! Но больше всех был рад добрый гном Большеух. Он пустился в пляс, напевая весёлую бестолковую песенку, которую только что сочинил на радостях:
— Игрушкой! Игрушкой!
Нодди стал игрушкой!
А гном — большие ушки,
В кармане ни полушки,
Ни пирога горбушки!
Спасибо вам, девчушки,
Куклы-подружки,
Что помогли нам сделать
Нодди игрушкой!
Нодди подбежал к Большеуху и крепко обнял его.
— Спасибо тебе, друг! Ты привёл меня в Игрушечный город, ты купил мне одежду и помог построить дом! Ты с самого начала верил, что я игрушка, что я останусь в Игрушечной стране и всё закончится хорошо!
— Добро пожаловать в Игрушечный город, Нодди! — хором сказали куклы.
Полицейские отдали Нодди честь, а деревянные солдатики проводили его до дверей его разноцветного домика. Гостеприимные мишки вышли поздравить нового соседа. Мистер Табби пожал Нодди руку и наступил на ногу, а добрая миссис Фиби отдала человечку последний кусок малинового пирога.
— Я снова дома! Я остаюсь жить в этом чудесном городе рядом с моими милыми соседями — мистером Табби и миссис Фиби! Я найду себе работу, получу много денег и верну долг моему лучшему другу Большеуху! А ещё я куплю большой букет цветов кукле в розовом платье! А потом я приглашу всех друзей, соседей и знакомых на обед в честь моего новоселья!
Нодди так замечтался, что не заметил, как наступила ночь. Большеух уехал домой на своём красном велосипеде, солдаты вернулись в крепость, и деревянный человечек остался один. Ему совсем не хотелось спать, и он ещё долго сидел у окна, задумчиво кивая головой и думая о том, как чудесно он заживёт в этом прекрасном городе. Наконец он снял свой колпачок, скинул красные башмачки и отправился спать.
— Меня ждут новые знакомства и невероятные приключения! — прошептал он, закрывая свои пуговичные глазки. — Много-много приключений — удивительных, неожиданных и невероятных!
Нодди действительно ждут невероятные приключения и встречи со старыми и новыми друзьями. Но всё это начнётся завтра. А пока он крепко спит, отдыхая от волнений, которые принёс ему этот долгий-долгий день. И спят все усталые игрушки — куклы, птички и зверюшки. Спят все жители Игрушечного города.