– У нас на печах тоже спят, – сказал Ёжик.
– Нео-нео, – сказала китайская Собака. – Я знаю русский печь. Он высок, он большой, а у меня – постелька.
Китайский Ёжик с Медвежонком кивали, а китайская Мышка выскочила из угла и несколько раз низко поклонилась.
Потом пошли осматривать сад.

– Это – огорода, – сказал китайский Ёжик. – Здесь огурец, тыква, кабачка. А там, – он показал лапой, – фрукта.
– Сад по-нашему, – кивнул Медвежонок. – А что растет?
– Слива есть, персик есть, много есть.
– А яблоки? – спросил Ёжик.
– Яблока нет, яблока – там, – и китайская Собака показала на китайского Медвежонка.
– Много есть, много есть, – закивал китайский Медвежонок.
– А пчёлы? – спросил наш Медведь.
– Псёла – мёд. Ха-ха-ха! Какзе-какзе!

«Что бы еще у них спросить?» – думал во сне Ёжик. Бабка читала ему в детстве про Китай, но это было давно, и он все позабыл.
– А как с волками? – тем временем спрашивал Медвежонок.
– Волка есть, волка есть! – кивала китайская Собака, и китайская Мышка снова появилась с поклоном.
– А что, – спросил Ёжик, – мышки у вас всегда кланяются?
– Всегда-всегда, всегда-всегда, – закивал китайский Ёжик.
– А если ты встретился с Лисой?
– Улыбаюся, улыбаюся!
– А кланяться надо?
– Какзе-какзе! – сказал китайский Ёжик.

Китайский Медвежонок с китайским Ёжиком и Собакой все время улыбались и кланялись. И когда все, стоя на коленках за низеньким столиком, попили чаю, Ёжик с Медвежонком уже тоже, не переставая улыбаться, кланялись.
– Большое спасибо! – улыбнулся, кланяясь, Ёжик.
– Спасибо большой! – пятясь с поклоном к двери, улыбался Медвежонок.
– Не за сто! Не за сто! – провожая Ёжика с Медвежонком до дверей, улыбались и кланялись китайский Ёжик с китайским Медвежонком.
И китайская Собака с Мышкой в углу сияли улыбкой.
– Ну что? – спросил Медвежонок, когда они рядом ехали на верблюдах по китайской пустыне. – Как тебе Китай?
– Осень хоросо! Осень хоросо! – заулыбался Ёжик и, улыбаясь, кланялся, пока не проснулся.

И вот как-то ранним утром, когда в небе ещё плавали молочные звёзды. Ёжик вышел из своего домика и пошёл к морю. В лапе у него была палка, а за плечом — котомка с едой.
Сначала он шёл лесом, и птицы пели над ним, и трава, мокрая от росы, шуршала под ногами. Потом лес кончился, и путь Ёжику преградила река.
— Эй! — крикнул Ёжик.
И по всей реке понеслось: «Эй-эй-эй!..»
— Ты чего кричишь? — спросила, подлетев, Утка.
— Переправиться надо, — сказал Ёжик.
И Утка подставила ему свою спину и перевезла на другой берег.
— Спасибо, Утка, — сказал Ёжик и зашагал дальше.

Теперь он шёл по огромному лугу. Трещали кузнечики, звенели стеклянными крылышками стрекозы, и где-то высоко в небе распевал жаворонок.
Долго ли шёл Ёжик, коротко ли, он вышел к морю.
— Здравствуй, море! — сказал Ёжик.
— Здравствуй, Ёжик! — сказало море.
И накатилась волна. «Пффф-ф!.. — ударила она в берег. — Шшшш…» — зашуршала по камушкам, отступая.
И Ёжик тоже сделал шаг вперёд и сказал: «Пффф-ф!.. — и, отбежав немного: — Шшш-ш!..»
— Я на тебя похож, да?
— Очень! — сказало море. И снова ударило волной в берег.

Целый день Ёжик играл с морем: то подбегал к самой воде, то отбегал прочь.
Засыпая на песке под скалой, он поёживался, и ему казалось, что он тоже — маленькое море на четырёх лапах.
«Пффф-ф!.. — бормотал он себе под нос. — Шшш-ш!..»
И подымал и опускал иголки.

1. Алиса встречает Черную Королеву, становится Белой Пешкой и начинает игру с клетки e2.
А Черная Королева с клетки e2 стремительно убегает на клетку h5.
2. Алиса в летающем поезде переносится с клетки d4 на d2 и встречает двух толстеньких Братцев.
А Белая Королева несется за шалью с клетки c1 на с4.
3. Алиса встречается с Белой Королевой, оказавшейся рядышком, на клетке с4, и отдает ей шаль.
А Белая Королева вдруг превращается в Овцу и оказывается уже в странном магазинчике на клетке с5.
4. Алиса переносится из магазина на реку и обратно и попадает с клетки d4 на d5.
А Белая Королева в овечьих колечках вдруг исчезает и переносится далеко-далеко – на клетку f8.
5. Алиса из удивительного магазинчика попадает прямиком в гости к Желтку-Белтку на клетку d6.
А Белая Королева выскакивает из леса, спасаясь от Рыцаря на Черном Коне, и попадает на клетку с8.
6. Алиса попадает в лес на клетку d7.
А Рыцарь на Черном Коне хочет взять ее в плен, прискакав с клетки g8 на е7.
7. Рыцарь на Белом Коне с клетки f5 скачет на выручку Алисе и побеждает Черного Рыцаря.

И, проводив Алису до опушки леса, Белый Рыцарь возвращается назад, на клетку f5.
8. Алиса прыгает через последний ручеек, и на голове у нее золотая корона – вот она, заветная клетка d8.
Но Черная Королева устраивает Алисе строгий экзамен, прибежав с клетки h5 на е8.
9. Алиса выдерживает экзамен и становится настоящей Королевой. А Черная и Белая Королевы застывают и засыпают подле Алисы на своих клетках.
10. Алиса на пиру с двумя Королевами по бокам.
А Белая Королева вдруг оказывается в супнице на клетке а6 и кричит: «Тут я!»
11. Алиса берет Черную Королеву и выигрывает.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА,
или Расстановка фигур на Шахматной доске
БЕЛЫЕ
Фигуры
ТЕЦ
ЕДИНОРОГ
ОВЦА
БЕЛАЯ КОРОЛЕВА
БЕЛЫЙ КОРОЛЬ
СТАРИЧОК
БЕЛЫЙ РЫЦАРЬ
ТИК
Пешки
МАРГАРИТКА
ЗИГЗАЯЦ
УСТРИЦА
ЛАПУШЕЧКА
ОЛЕНЕНОК
УСТРИЦА
КОТ-ТЕЛОК
МАРГАРИТКА
ЧЕРНЫЕ
Пешки
МАРГАРИТКА
НИКАКОЙ
УСТРИЦА
ЛЬВИНЫЙ ЗЕВ
РОЗА
УСТРИЦА
ЛЯГУШАТИЩЕ
МАРГАРИТКА
Фигуры
ЖЕЛТОК-БЕЛТОК
ПЛОТНИК
МОРЖ
ЧЕРНАЯ КОРОЛЕВА
ЧЕРНЫЙ КОРОЛЬ
ВОРОН
ЧЕРНЫЙ РЫЦАРЬ
ЛЕВ

Мне светит чистое чело
И ясный детский взгляд.
Дитя, полжизни утекло,
Возврата нет назад.
Но вереницу давних дней
Верну я сказкою своей.
Во мне по-прежнему звенит
Твой серебристый смех,
А я, наверное, забыт,
Как прошлогодний снег.
Пусть время разлучило нас,
Но ты опять со мной сейчас.
И снова лодочка скользит
Неслышно по волнам,
И солнце в зелени сквозит,
Слетает сказка к нам.
Как драгоценность берегу
Тот день и нас на берегу.
Бегут, струятся, как вода,
Беспечно день за днем.
Пройдут года, и навсегда
Уснем последним сном.
Но мы, как дети, гоним прочь
Противный сон и злую ночь.
А нынче день, и за окном
Сугробы намело.
В уютном доме с камельком
Надежно и тепло.
Несчастье, горе и беду
Волшебным словом отведу.
Когда нежданно грусти тень
Заденет нас крылом,
Мы вспомним тот июльский день
И в сень его сойдем.
И сказка снова потечет,
И новым дням начнется счет.

Глава первая. Зазеркальная комната

Ну ясно же – Беленький котенок тут ни при чем. Это все проделки Черненького. А Беленького в это время умывали. Мама Дина одной лапой прижимала его к полу, а другой терла мордочку, да еще против шерсти. Но Беленький лежал смирно и даже помурлыкивал. Как видно, ему это нравилось.
Зато Черненький, уже умытый, был свободен. И пока Алиса, притулившись в уютном кресле, подремывала, он затеял большую игру с маленьким клубком шерсти. Алиса накануне с трудом смотала его, а теперь Черненький старательно катал и перекатывал, разматывал и запутывал. И вот уже на коврике перед камином валялся не клубок, а спутанный комок ниток. И котенок запутывал его еще больше, с упоением гоняясь за собственным хвостом.
– Ах ты, шалун! – воскликнула Алиса и чмокнула котенка в мокрый носик, делая при этом сердитое лицо. – Разве Дина тебе не объясняла, что хорошо, а что плохо? Ай-я-яй, Дина! Ты слышишь? Плохо!
И Алиса укоризненно покачала головой. Потом она подхватила котенка, собрала запутанный ворох ниток и, поудобнее устроившись в кресле, стала снова мотать клубок. Но работа не очень-то спорилась, потому что она не переставая болтала то с котенком, а то и сама с собой. Котенок с невинным видом сидел у нее на коленях и только иногда легонько цапал когтистой лапкой клубок, словно хотел помочь Алисе.

– Ты, котик, и не догадываешься, наверное, что будет завтра? – спрашивала Алиса. – Откуда тебе! Ты же не сидел со мной вчера у окошка. Тебя умывали. А я видела, как ребята собирали ветки для костра. Знаешь, какой ворох нужен для хорошего костра? Но тут, как назло, пошел снег, стало холодно, и их всех позвали домой. Но завтра! Завтра непременно будет костер, и мы с тобой, котик, пойдем поглядеть.
Разговаривая, Алиса обматывала котенка ниткой. Шерстяная нитка так подходила к цвету его шерстки! Но котенок вдруг вырвался, клубок вывалился из рук Алисы и снова размотался.
– Ох, котик, как я на тебя только что рассердилась! – говорила Алиса, снова устраиваясь в кресле. – Чуть было не выкинула тебя в окошко прямо на снег! И поделом было бы, маленький паршивец! – Она погрозила котенку пальцем. – Молчишь? То-то же! Нечего сказать? Тогда послушай. Я помню все твои проказы. Во-первых, ты, подумать только, два раза пискнул, когда Дина тебя умывала. Ну что ты на это скажешь? Помалкиваешь? Что-что? – Алиса прислушалась, будто котенок и впрямь что-то сказал. – Дина попала тебе лапкой в глаз? А ты не таращь глаза, зажмуривайся, когда умываешься. Теперь во-вторых. Свою сестричку Пушинку ты оттягивал за хвост от блюдечка с молоком. Тебе, значит, молочка хочется, а до других и дела нет? Ладно, ладно. Вспомним в‑третьих. Не успела я отвернуться, как ты свалял и спутал в комок все нитки. Посчитай теперь, сколько раз ты провинился. Целых три! И столько же заслужил наказаний. Обычно я наказываю по средам. Но на этот раз я добрая. Накажу тебя за все сразу, но зато через неделю.

«Интересно, – подумала Алиса, – если бы меня так наказывали – за все и сразу за целый год? Сидеть бы мне, как разбойнице, в тюрьме. А если бы додумались оставлять меня без обеда? В конце года их бы накопилось триста шестьдесят пять. Не съесть столько обедов за один присест – это я еще могу. А вдруг бы пришлось съесть их все разом?»
– Смотри, смотри, котик, как медленно падает снег за окном! Липнет к стеклу и приветливо заглядывает к нам. Наверное, снег так же любит и деревья в лесу, если облепливает их с ног до головы. Он их укутывает теплым одеялом и говорит: «Спите, спите, придет весна и разбудит вас». А весной деревья зазеленеют и все лето будут танцевать, и кружиться, и хлопать на ветру листиками-ладошками!
Алиса так увлеклась, что сама захлопала в ладоши и тут же, конечно, упустила клубок. Но она этого не заметила даже, а в восторге представила себе живые танцующие деревья.
– Вот было бы здорово! – воскликнула Алиса. – Они бы веселились до самой осени. А потом сложили бы листочки на землю и заснули на всю зиму. Послушай, – обратилась она вдруг к котенку, – а в шахматы играть ты умеешь? Ну что же тут смешного? Обычное дело. И потом, я сама видела, как ты внимательно следишь за игрой в шахматы. На днях, когда я сказала: «Шах!» – ты даже мурлыкнул. А правда же отличный был ход? Если бы не этот противный конь, я бы непременно выиграла. Он так незаметно подкрался! Слушай, котик, а давай играть КАК БУДТО!

Алиса обожала эти слова – КАК БУДТО. С ними можно было играть во что угодно. Вчера, например, она предложила сестре: «Давай играть, КАК БУДТО мы шахматные Короли и Королевы». Но сестра не понимает никаких КАК БУДТО. «Это невозможно, – сказала она рассудительно. – Нас ведь всего две, а королей и королев – четыре». «Ну и что! – возразила Алиса. – Это же КАК БУДТО. Ты будешь одной из Королев, а я КАК БУДТО сразу всеми остальными».
В другой раз она насмерть перепугала своим КАК БУДТО старую няньку. «Нянечка, – ласково сказала Алиса, – давай я КАК БУДТО голодная гиена, а ты КАК БУДТО мышка. И я тебя КАК БУДТО съем!»
Впрочем, это было тогда. А сейчас Алиса разговаривала с Черненьким котенком.
– Давай, котик, играть – КАК БУДТО ты Черная Королева. Для этого ты должен стать на задние лапки. Вот так. А передние прижать к груди. Ну попробуй, что тебе стоит?
Алиса даже поставила перед ним Черную Королеву, но упрямый котенок ни за что не хотел становиться на задние лапки, чтобы стать Черной Королевой.
Тогда Алиса поднесла его к зеркалу над камином.
– Посмотри, какой ты противный, когда упрямишься, – сказала она. – Поупрямься у меня, я тебя живо отправлю ТУДА, за зеркало, в Зазеркальную комнату. Она точь-в-точь как наша, только там все наоборот. Стоит влезть на стул, как ты ее увидишь всю-всю. Только очаг в камине не виден. А мне так хочется узнать, топят ли ОНИ его зимой. Правда, когда наш камин дымит, там тоже вьется дымок. Но вдруг тот огонь, наоборот, совсем холодный? И книжки там тоже наоборотные. Я однажды приставила нашу книжку к зеркалу, и ТАМ тут же появилась точно такая. Только буквы перевернуты.

Ну что, котик, захотелось попасть ТУДА? Там, наверное, и молоко есть. Только, боюсь, то молоко не вкусное, а наоборот. А если раскрыта дверь из нашей комнаты в коридор, то и ТАМ кусочек коридора виден. Но только кусочек. Как бы мне хотелось поглядеть, куда ведет Зазеркальный коридор! Наверняка он приводит в такие чудеса!
Давай КАК БУДТО мы умеем входить в зеркало! КАК БУДТО оно сделано из каминного дымка и КАК БУДТО сквозь него можно пройти. Ой, оно и вправду рассеивается, как дымок!..
Алиса и сама не заметила, как очутилась на каминной полке. А серебристая поверхность зеркала действительно заколыхалась легкой прозрачной завесой. Еще мгновение – и Алиса очутилась в ЗАЗЕРКАЛЬЕ. Она спрыгнула там на пол и тут же заглянула в камин. Жаркий огонь пылал в нем так же, как и настоящий.
– Чудесно! – обрадовалась Алиса. – Я смогу сколько угодно сидеть близко-близко от каминного огонька, и никто не станет гнать меня, как это делают дома. Да и как прогонишь – ведь я ТУТ, а они ТАМ, то есть наоборот. Я ТАМ, а они ТУТ. Впрочем, неважно. Они будут перед зеркалом, а я за зеркалом. Вот удивятся-то!

Алиса стала оглядывать Зазеркальную комнату и увидела много занимательного. Портреты на стене ожили и весело подмигивали ей. А часы на каминной полке вдруг оказались Старичком Часовичком с забавной рожицей. Часовичок смешно гримасничал и улыбался. Тут Алиса заметила несколько шахматных фигурок, валявшихся в золе перед камином.
– Безобразие! – возмутилась Алиса и нагнулась, чтобы поднять фигурки.
Вдруг она застыла – фигурки вовсе не валялись, а чинно парами прогуливались вдоль каминного коврика.
Осторожно, чтобы не спугнуть их, Алиса присела на корточки.
– Ой, это же Черный Король с Черной Королевой, – прошептала она. – А та пара – Белый Король с Белой Королевой! Сидят на краешке совка, ножками болтают. А вон две Ладьи о чем-то болтают! Меня не видят, не слышат. Неужто я стала невидимкой?
Вдруг за ее спиной кто-то громко заверещал. Алиса оглянулась и увидела, как по столу, дрыгая короткими ножками, катилась Белая Пешка.
– Дитя мое! – ахнула Белая Королева, срываясь с места.
Она рванулась так неожиданно, что Белый Король не удержался на ногах и плюхнулся носом в золу.

– Лапочка моя, – причитала Королева, – сейчас, сейчас, королевская моя Пушиночка-Лапушиночка!
– Королевская Чепушиночка! – злобно проворчал Король, трогая свой распухший нос.
В панике Королева стала карабкаться по каминной решетке. Алисе стало жалко ее. Она осторожно, двумя пальцами подхватила Королеву и быстро перенесла ее на стол, где продолжала вопить Королевская Пешка.
Королева просто задохнулась от такого стремительного перелета и, прижав к груди свою хнычущую дочку, целую минуту сидела с вытаращенными глазами. Потом опомнилась и закричала все еще сидящему в золе Королю:
– Осторожно! Ты на вулкане!
– На каком таком вулкане? – всполошился Король, с опаской заглядывая в пасть камина, словно в жерло вулкана.
– Только что… он меня… подбросил… и шваркнул об стол! – задыхаясь, пробормотала Королева. – Поторапливайся, не то тебя тоже шваркнет.
Король медленно и с трудом стал карабкаться вверх по каминной решетке.
– Э! Да ты так, пожалуй, и до вечера не взберешься, – сказала Алиса, – давай помогу.
Король ноль внимания. Ну конечно, он же ее не видит и не слышит! Тогда Алиса бережно взяла Короля и понесла. Но не так быстро, как Королеву, чтобы он не испугался. Перед тем как поставить его на стол, Алиса решила сдуть с его мантии золу.

Ну и хохотала же Алиса потом, вспоминая презабавную рожицу зависшего в воздухе Короля. Он ошалел от страха. Глаза его сошлись к носу, а рот так округлился в безмолвном крике, что стал чуть ли не больше всего лица.
Алиса просто ослабела от смеха. Еще чуть-чуть – и она бы выронила беднягу.
– Прекрати строить рожи, не то я действительно тебя уроню! – вскричала Алиса, будто бы Король мог ее услышать.
Она сдула наконец с него золу, пригладила встрепанные волосы и аккуратно поставила на стол рядом с Королевой. Король тут же грохнулся в обморок. Алиса всполошилась и бросилась за водой, чтобы привести Короля в чувство. Воды нигде не оказалось. Зато ей подвернулся пузырек чернил. Алиса растерянно вертела его в руках и тут увидела, что Король уже очнулся и о чем-то тихо шепчется с Королевой.
Алиса прислушалась.
– Дорогая, – шептал Король, – я дрожу весь до кончиков усов!
– Не морочь мне голову, нет у тебя никаких усов! – рассердилась Королева.
– Этой ужасной минуты своей жизни я в жизни не смогу забыть! – бормотал Король.
– Забудешь, – отрезала Королева. – Если забудешь записать в записную книжку.

Король полез в карман и выволок оттуда, к удивлению Алисы, громадную записную книжку. Он обмакнул кончик пера в чернила и стал что-то корябать в своей книжке. Тут Алиса, хитро прищурившись, ухватилась за конец гигантской ручки, торчавшей над плечом Короля, и заставила ее писать вовсе не то, что намеревался Король.
Поначалу Король, упорно сопя, пытался сам управлять ручкой, но, сколько ни бился, пересилить Алису не мог. И он растерянно пропыхтел:
– Дорогая, эта ручка совершенно отбилась от рук. Пишет такое, что у меня просто в голове не укладывается.
– Какое ТАКОЕ? – спросила Королева.
Она заглянула в книжку и ахнула. Алисиной рукой Король написал: «БЕЛЫЙ КОНЬ СКОЛЬЗИТ ПО КОЧЕРГЕ НА ОДНОЙ НОГЕ».
– ТАКОЕ в твоей голове действительно не поместилось бы, – сказала озадаченная Королева.

Алиса тем временем заметила лежащую на столе книгу. Опасаясь, чтобы Король снова не грохнулся в обморок, она одним глазом все же наблюдала за ним, готовая тотчас прийти на помощь и отпоить его чернилами. А другим глазом Алиса пробежала по строчкам на книжной странице. Но там было такое написано, что она уставилась в книжку обоими глазами. И все равно не могла ничего понять – книжка была написана на непонятном языке. Выглядело это вот так:
ЧЫРГЕЕМЗ
иварм еынжУ. олевреЧ
увонс ан илазуК
‚иварук иларп мосин аЗ
увалеп яянюлкС

Озадаченная, Алиса пыталась прочесть эти строки и так и сяк. И вдруг сообразила: это же Зазеркальная книжка и прочесть ее поможет зеркало!

Она поднесла раскрытую книгу к зеркалу и легко прочла:
ЗМЕЕГРЫЧ
Червело. Ужные мрави
Кузали на снову.
За нисом прали курави,
Склюняя пелаву.
А длиннохрастый Змеегрыч
Уже рептит на зель,
И слышен плюстоустый злыч
За триныжды мезель.
И хребосклон темел. И бум
Гулел, как барабал.
Под дерным веревом Тум-Тум
Храбо Гатырь затал.
Твержал в крепке он чит и щеч,
И зорк его смолел.
Он Змеегрычу вмог отсвечь
Триныжды головел.
Стражись, ужалый Змеегрыч,
Мерзей своей дрожбой!
Но встречь заграчил воплый крыч
И рыклый крылый вой.
Звекнул – раз-раз! – плоострый щеч,
И грыкнул длиннохраст.
Смерщела мразкая калечь.
Ура! Свержит злобаст!
Червело. Ужные мрави
Кузали на снову.
За нисом прали курави,
Склюняя пелаву.

– Забавный стишок! – промолвила Алиса. – В нем что-то есть. – Честно говоря, кто этот ЧТО-ТО, Алиса объяснить не смогла бы, но ей стыдно было в этом признаться даже самой себе. И она пробормотала: – Если собраться с мыслями, то, я думаю, здесь кто-то кого-то чем-то и зачем-то свержил, то есть отсвечил. Но что это я! – спохватилась она. – Тут еще столько надо успеть. Обежать все комнаты. Заглянуть в сад!
Она опрометью бросилась из Зазеркальной комнаты, вылетела на лестницу и… полетела! Да-да, самым настоящим образом! Она парила над перилами, едва касаясь их пальцами.
«Какой замечательный способ спускаться по лестнице», – успела подумать Алиса, проносясь уже через прихожую, и тут же чуть было не врезалась в притолоку двери, но вовремя пригнула голову. Она приземлилась в Зазеркальном саду и была рада снова почувствовать под ногами твердую землю. С непривычки у нее от полета немного кружилась голова.

Глава вторая. Сад живых цветов

– Заберусь-ка я на вершину вон того холма, – решила Алиса, – оттуда весь сад как на ладони. А вот и дорожка ведет туда… нет, обратно… нет, туда-обратно… – Она обнаружила, что дорожка бежит как-то странно, зигзагами – туда-сюда… – Все-таки надеюсь, – говорила Алиса, шагая, – она в конце концов приведет меня… Ой, ну когда же это кончится? Не дорожка, а завитушка какая-то! Ну наконец-то я вышла на прямую. Нет, опять кривая. Так я и знала – привела обратно к дому. Ничего, ничего, теперь выберем дорожку попрямее.
Но и другая дорожка, попетляв и покружив, вывела ее снова к дому. Так она и ходила туда-сюда, туда-обратно. Одна дорожка вообще уперлась в стену дома, да так неожиданно, что Алиса чуть было не расквасила себе нос.
– Нечего меня заманивать! – сказала Алиса дому, в очередной раз вернувшись к порогу. – Знаю, сначала заманишь меня внутрь, потом в комнату, а там, глядишь, и вытолкнешь обратно сквозь зеркало. И конец приключениям!
Алиса решительно повернулась спиной к дому и упрямо двинулась по дорожке вперед. Уж теперь-то она доберется до холма, сколько бы ни пришлось петлять и кружить. И действительно, на этот раз, казалось, дорожка смирилась. Вот он, холм, рукой подать.

– Сейчас, сейчас дойду! – твердила Алиса.
И вдруг дорожка взбрыкнула (будто норовистый конь, вспоминала потом Алиса). Она взбрыкнула и сбросила Алису с себя, швырнув прямехонько к дверям дома.
– Опять этот дом! Ну чего ты ко мне привязался? – взмолилась Алиса. – Отстань!
А холм – вот он, рядом. Глупо было бы не попытаться еще разок. На этот раз она очутилась перед громадной клумбой. По краям ее росли маргаритки, а в самой середке высилось старое дерево граб.
– Здравствуйте, цветочки, – сказала Алиса. – Впрочем, вы же не умеете говорить.
– Поговорить-то мы умеем. Было бы кому слушать, – ответил вдруг цветок Львиный Зев.
Алиса обомлела. Целую минуту слова не могла вымолвить. А Львиный Зев как ни в чем не бывало покачивал головой. Наконец голос у Алисы прорезался, и она прошептала, почти прошелестела:
– И все остальные тоже говорят?
– Уж во всяком случае, громче тебя, – хмыкнул Львиный Зев.
– Не в наших привычках заговаривать первыми, – вмешалась Роза. – Но я так и думала, что ты заговоришь. Вид у тебя вполне цветущий. Правда, одна ножка лишняя, но зато ты вся цвет в цвет. А это уже немало.

– Цвет у любого есть, – возразил Львиный Зев, – а вот лепестки у нее подкачали. Обвисли, будто уже завяли.
Алиса готова была обидеться, но сдержалась.
– А не страшно вам вот так всегда одним? – спросила Алиса.
– То есть как это одним? – Роза даже лепестки поджала. – Вот он, Граб.
– Но он же дерево, с места не может сдвинуться, – удивилась Алиса. – Как же он вас защитит?
– Ему и не надо двигаться, – сказала Роза. – Попробуй подойди к нам поближе. Он тебя мигом сГРАБастает. Не поздоровится.
– Видишь, какие у него ветки? Как ГРАБли! – подхватила Маргаритка.
– А она этого не знала! Не знала! Не знала! – залепетали остальные Маргаритки.
Зн-зн-зн-зн! – зазвенело у Алисы в ушах.
– Прекратить! – грозно рыкнул Львиный Зев и гневно затряс своей крупной головой.
– Не волнуйтесь, – сказала Алиса, – я их быстро успокою. – Она нагнулась к Маргариткам и шепнула: – Вот как сорву сейчас вас всех до одной!
Маргаритки замолкли и испуганно заморгали.
– То-то же, – удовлетворенно проговорил Львиный Зев. – Пользуются, что не могу до них добраться. Не то задал бы им трепку, быстро бы растрепал по лепестку.

Но успокоиться он так быстро не мог, сердито покачивал головой.
– Все же удивительно, что вы умеете говорить, – вежливо сказала Алиса, желая польстить рассерженному Львиному Зеву и успокоить его. – В стольких садах я бывала, но ни разу не встречала говорящих цветов.
– Потрогай землю, – сказал Львиный Зев, – сразу все поймешь.
Алиса послушно похлопала ладошкой клумбу.
– Она просто каменная, – удивилась она, – но я все равно не понимаю…
– Что ж тут не понимать! – перебил ее Львиный Зев. – Везде клумбы так рыхлят, так вспушивают, что они становятся мягкими и рыхлыми, словно пуховые перины. Вот цветы и спят. Им не до разговоров.
– Как просто! – обрадовалась Алиса. – Вот бы не могла подумать!
– Удивительно было бы, – хихикнула Роза, – если ты могла бы подумать.
– Фи! – фыркнула Фиалка. – Пустоцвет! – И вдруг добавила грубо: – Дура!
Алиса даже подскочила от такой наглости. Ну и Фиалка! Молчала, молчала и брякнула.
– Попридержи язык! – осадил Фиалку Львиный Зев. – Уж твоя-то глупость цветет пышным цветом.
– Скажите, а кто-нибудь еще, кроме меня, тут бывает? – спросила Алиса, словно бы и не слышала всей этой перепалки.

– Появляется иногда один цветок. Как и ты, на месте не постоит, – сказала Роза. – И как это вы ухитряетесь передвигаться? Ума не приложу…
– Было бы к чему прикладывать! – буркнул Львиный Зев.
– Только тот цветок покрупнее будет, – продолжала Роза, даже не взглянув в сторону Львиного Зева.
– А во всем остальном точь-в-точь как я? – с надеждой спросила Алиса.
«Наверняка это девочка!» – обрадовалась она.
– Такая же нелепая, как ты, – подтвердила Роза. – Разве что лепестки покороче и поаккуратнее.
– Ровненькие. Как у Ромашки, – сказал Львиный Зев. – А у тебя завитушками.
– Это и понятно, – вмешалась Роза. – Они сохнут и скручиваются. Ты просто-напросто вянешь.
Алисе это замечание Розы совсем не понравилось, и она ее поскорей перебила:
– Как вы думаете, сегодня мы увидим здесь этот, как вы говорите, цветок?
– Непременно, – сказала Роза. – Каждый день тут появляется. Подумаешь, гордится своими шипами! А всего-то навсего у нее их девять.
– Где же у нее шипы? – всполошилась Алиса.
– Прямо на лепестках, – пренебрежительно ответила Роза. – Кстати, а где твои шипы?

– Идет! Идет! – крикнул Пион. – Слышите, как топает? Бум! Бум! Просто земля дрожит.
И тут появилась Черная Королева.
«Ого! Как выросла! – подумала Алиса. – Когда я нашла ее в золе, она была не больше моего пальца. А теперь я ей по плечо».
– У нас такой чудесный воздух, что все тянутся вверх не по дням, а по часам, – сказала Роза, будто подслушала мысли Алисы.
– Пойду навстречу ей, – сказала Алиса, как бы извиняясь перед цветами.
С ними было, конечно, весело поболтать, но беседа с Королевой наверняка намного интересней.
– Если хочешь встретиться, – посоветовала Роза, – иди не к ней, а от нее.
Такой явной глупости Алиса и слушать не стала. И, конечно же, пошла прямиком к Королеве. Но, к ее изумлению, Королева мгновенно исчезла из виду. А дорожка снова привела Алису к дому. Раздосадованная, Алиса отпрянула от дома и оглянулась. Королева маячила вдалеке позади нее. Алиса заколебалась: уж не права ли была Роза и не следует ли двинуться в противоположную от Королевы сторону? Так она и сделала. И все вышло чудесно! Буквально через минуту она столкнулась нос к носу с Королевой. И что удивительно, холм, до которого она так долго не могла дойти, возвышался прямо перед ней.

– Ты откуда взялась? – строго спросила Королева. – Куда идешь? Гляди в глаза! Говори почтительно! Не маши руками, не верти головой и не дрыгай ногами!
Алиса как можно вежливее объяснила, что немного заблудилась, а теперь разобралась, что к чему и что куда, и идет себе своей дорогой.
– Своей дорогой? Здесь нет своих, твоих, наших, ваших и прочих дорог. Все они МОИ! – отчеканила Королева. – Отвечай, зачем явилась сюда? – И добавила чуть благосклоннее: – Пока думаешь над ответом, не теряй времени и делай реверанс.
Алиса растерялась. Но королевские приказы выполняют без рассуждений.
«Какой простой способ никогда не терять времени, – думала Алиса, делая реверанс, – дома попробую».
Королева глянула на часы и потребовала:
– Пора отвечать! Не забывай хорошо открывать рот и добавлять «Ваше Величество».
– Мне хотелось бы взглянуть на ваш сад, Ваше Величество.
– Это можно, – удовлетворенно сказала Королева. Она небрежно потрепала Алису по голове, что той вовсе не понравилось, и пренебрежительно пожала плечами. – Это ты называешь садом? – усмехнулась Королева. – Я таких садов повидала, что этот перед ними пус-ты-ня!

Алиса не посмела спорить и продолжала:
– Я еще собиралась подняться на этот холм…
– Это ты называешь холмом? – снова перебила ее Королева. – Да я таких холмов навидалась, что этот перед ними – яма!
– Холм не бывает ямой! – не удержалась Алиса. – Это чепуха.
– Чепуха? – переспросила Королева. – Да я знавала такую чепуху, которая была толковей самого Толкового словаря!
Алисе показалось, что Королева немного обиделась, и на всякий случай она еще раз присела в реверансе. И они, не теряя времени, отправились на вершину холма.
Вся страна лежала перед ними как на ладони. И какая страна! Алиса, восхищенная, молча вертела головой. Странная эта страна была пересечена вдоль и поперек. Вдоль бежали ручейки, а поперек тянулись легкие загородочки, делившие всю Зазеркальную страну на одинаковые квадраты.
– Это похоже… похоже… на шахматную доску! – догадалась Алиса. – Не хватает только шахматных фигурок… Да вон же они все! – И Алиса захлопала в ладоши. – Значит, вся эта страна, весь этот странный мир – большая Шахматная доска, и здесь идет настоящая шахматная игра! Как бы я хотела, чтобы и меня приняли в игру! Пусть бы пешечкой. Хотя, конечно, лучше стать сразу Королевой.

Алиса осеклась и с опаской поглядела на Королеву. Но та и не думала гневаться. Она снисходительно кивнула:
– Мы соизволим взять тебя Белой Пешкой. Наша Лапушочек-Пушочек еще совсем дитя. Ей рано вступать в игру. Поставим тебя на Вторую Клетку. Сможешь дойти до Восьмой – станешь Королевой.
И в то же мгновение они сорвались с места и понеслись сломя голову.
Потом, совсем потом, когда Алиса перебирала в памяти этот день, она никак не могла объяснить себе, что произошло. Помнила только, что неслись они как угорелые. Королева крепко держала ее за руку и летела вперед. Алиса еле поспевала за ней.
– Скорее! Скорее! – поторапливала Королева, хотя куда уж скорее! Алиса совершенно выбилась из сил, их у нее не хватало даже на то, чтобы попросить передышки.
Но поразительно: они неслись вперед, а деревья, все, что попадалось им на пути, не удалялось, не исчезало позади, а словно бы устремлялось вместе с ними. «Будто мы не бежим, а стоим на месте», – успела подумать Алиса.
– Не останавливайся! Скорее! – подгоняла Алису Королева, как бы подслушав ее мысли.

Алиса и не могла бы остановиться. Она запыхалась, увлекаемая Королевой, а та знай покрикивала:
– Скорее! Скорее! – И тянула, тянула ее вперед.
– А скоро… мы… будем… ТАМ? – едва смогла вымолвить Алиса, совсем не понимая, куда они стремятся.
– ТАМ мы проскочили уже десять минут назад! – крикнула Королева. – Скорее!
И снова они летели в полном молчании. Только ветер свистел в ушах и полоскал Алисины локоны, словно хотел их помыть и выпрямить.
– Поднажми! – покрикивала Королева. – Скорей!
Они мчались уже так стремительно, что временами отрывались от земли и летели по воздуху. И вдруг в тот момент, когда Алиса окончательно выбилась из сил, они резко остановились, и Алиса, совершенно ослабевшая, плюхнулась на землю. Королева заботливо приподняла ее и прислонила спиной к дереву.
– Можешь немного передохнуть, – любезно разрешила она.
Алиса огляделась и ахнула.
– Мы же именно с этого места и начали бежать! – воскликнула она. – Неужто мы не сдвинулись с места?
– Разумеется, – пожала плечами Королева. – Разве бывает по-другому?
– А у нас ТАМ, дома, – сказала Алиса, – всегда бывает по-другому. Если бежишь, то непременно окажешься в другом месте.

– Ну и медленная тамошняя ваша страна! – пренебрежительно бросила Королева. – У нас приходится нестись из последних сил, чтобы лишь удержаться на месте. А уж коли желаешь сдвинуться, то лети в два раза быстрее.
– Но я не хочу больше никуда двигаться, – поспешно сказала Алиса. – Мне и здесь хорошо. Только жарко, и во рту пересохло.
– Пустяки! Я знаю, чем тебе помочь, – добродушно сказала Королева и вытащила из кармана небольшой пакетик. – Держи сушку!
Алиса постеснялась отказаться, но от сушки во рту стало еще суше.
– Пока ты утоляешь жажду, – озабоченно сказала Королева, – я размечу поле для игры.
Она вытянула из кармана матерчатый портновский метр и принялась ползать по земле, размечая квадратики и вбивая по углам колышки.
– Вобью еще парочку, и готово! – пыхтела Королева. – Не хочешь пока еще сушку?
– Нет, нет, спасибо, – прошуршала Алиса пересохшим языком, – мне и одной хватило.
– Значит, жажда прошла, – кивнула Королева.
Алиса не нашлась что ответить и промолчала.
– Итак, слушай внимательно, – наставляла Королева, заканчивая работу. – На границе Второй Клетки я отдам приказ. У самой границы Третьей я помашу тебе ручкой, а на Четвертой Клетке мы распрощаемся.

Наконец она забила последний колышек, распрямилась и вернулась к дереву. Алиса внимательно следила, как Королева двинулась от дерева по квадратным клеткам. На Второй она остановилась и сказала:
– Ты, надеюсь, знаешь, что Пешка первым ходом движется без остановки сразу через клетку. Быстрее всего Третью Клетку ты проскочишь на скором поезде. На Четвертой тебе встретятся пузаны Тец и Тик, на Пятой – спицы и водица, на Шестой – болтается Желток-Белток… Что же ты молчишь?
– А что я должна говорить? – растерялась Алиса.
– Ты должна сказать: «Благодарю вас, Ваше Величество, за весьма полезные указания», – наставительно сказала Королева. – Ну да ладно. Продолжаем. На Седьмой Клетке ты попадешь в дремучий лес. Но не бойся, не заблудишься. Белый Рыцарь укажет тебе дорогу. На Восьмой Клетке мы повстречаемся как равные – ты тоже станешь Королевой. Пир по этому случаю устроим королевский!
Алиса решила, что пора сделать реверанс. Она привстала и присела в поклоне. А Королева уже была на следующей клетке. Она оглянулась, помахала ручкой и назидательно произнесла:

– Говори по-французски, шаг делай узкий, ходи прямо и помни, что ты дама. – С этими словами она отвернулась и, не дожидаясь очередного реверанса, прыгнула на Четвертую Клетку. Оттуда до Алисы донеслось: – Пока!
Алиса не успела опомниться, как Королева скользнула с Четвертой Клетки и… пропала из виду. То ли в воздухе растаяла, то ли мгновенно унеслась в лес.
«Она так быстро бегает!» – подумала Алиса.
Итак, Королева испарилась. Тут Алиса спохватилась, что теперь она не просто девочка, а Пешка и пора уже ходить!

Глава третья. Зазеркальные насекомые

Начинать путешествие следовало бы с изучения страны. Алиса даже привстала на цыпочки, пытаясь заглянуть за клетчатый горизонт.
«Как это делается на уроке географии? – стала вспоминать Алиса. – Главные реки? Не видала никаких. Главные возвышенности? Всего одна – этот холм без названия. Главные города страны? Ой, кто это там вьется и жужжит? Похоже на пчел. Но разве пчел можно разглядеть в такой дали?»
Завороженная, Алиса молча смотрела, как странные летуны зависали над цветками, запуская в них толстенькие хоботки. Наконец она догадалась: это были СЛОНЫ! Они порхали в воздухе! Алиса просто глазам своим не поверила.
«Какие же гигантские должны быть цветы! – изумлялась она. – Не меньше дома. Вот забавно – дома, полные меда! Подойти поближе, что ли? – Она было стала спускаться с холма, но вдруг приостановилась. – Нет, пожалуй, остерегусь. Их там целый слоновий рой. Без хорошей дубинки лучше не приближаться, – подумала Алиса. – А здорово будет дома рассказать про порхающих слонов! «Была ужасная жара, – скажу я. – Хорошо еще, что слоны порхали над головой, заслоняя солнце». И Алиса весело подмигнула сама себе.

Но спускаться все же она решила по другую сторону холма – слоны подождут, а ей пора двигаться по Третьей Клетке.
Алиса быстро сбежала по склону холма. Дорогу ей пересекали шесть узких, ровных, как линейки, ручейков. Она перепрыгнула через первый…
…ручеек.
– Прошу предъявить билеты! – сказал Контролер, заглядывая в купе.
Пассажиры тут же зашевелились и вытащили свои билеты. Каждый был величиной с владельца. В купе сразу стало тесно.
– Твой билет, девочка, – протянул руку Контролер.
Все пассажиры хором завопили:
– Предъяви билет тотчас! Время дорого у нас! Сто монет – за лишний час!
«Ишь спелись!» – сердито подумала Алиса, а вслух сказала:
– Простите, но билета у меня нет. В том месте, где я садилась, не было ни кассы, ни станции, а только ручей.
И хор пассажиров тут же завел:
– Место дорого у нас! А для всех не хватит касс! И земли дешевой нет! Сантиметр – сто монет!
– Не было кассы – не оправдание! – строго сказал Контролер. – Купила бы у Машиниста паровоза.
И тотчас вступил хор пассажиров:
– Паровоз тебе не печка! Паровозный дым – не свечка! Сто монет – одно колечко!

«Все! – решила Алиса. – Не скажу больше ни словечка!»
Пассажиры тоже ни слова не промолвили. Но Алиса почувствовала, как они хором подумали! Подумать только, до чего додумались – думать хором!
«Чтоб никто болтать не смог, рот закроем на замок! Сто монет – за каждый слог!» – думали хором пассажиры, а бедная Алиса в это время думала: «Эти СТО МОНЕТ будут являться мне в страшных снах!»
Контролер тем временем упорно разглядывал Алису. Сначала он ее изучал в телескоп. Потом рассматривал в микроскоп. А затем уставился через бинокль. Насмотревшись, он сказал:
– Откровенно говоря, ты едешь в обратную сторону. – И ушел.
Джентльмен, сидевший напротив Алисы и, словно посылка, упакованный в плотную бумагу, проворчал:
– Такая маленькая девочка, а УЖЕ не знает, куда едет! Хорошо еще, что она имени своего не помнит.
Козел, примостившийся рядом с джентльменом Посылкой, прищурился и проблеял:
– Такие маленькие девочки ЕЩЕ должны помнить, где находится касса. Даже если они ни бе ни ме в грамоте.
Сбоку от Козла на сиденье втерся Жук – купе было просто битком набито. Вероятно, здесь полагалось говорить строго по очереди, потому что Жук в свою очередь проскрипел:

– Ее следует упаковать и отправить багажом с обратным адресом.
Кто-то невидимый для Алисы просипел из-за спины Жука:
– Пора сменить паровоз…
Этот кто-то не договорил, а длинно, переливисто закашлялся и смолк.
«Его кашель похож на конское ржание. Простужен, бедняга», – подумала Алиса.
И вдруг над ее ухом прозвенел Тоненький голосок:
– Неплохая шутка получается: коняга-бедняга. И даже в рифму!
Из дальнего угла купе донесся добродушный бас:
– Упаковать и написать: «ОСТОРОЖНО! ДЕВОЧКА! НЕ БРОСАТЬ!»
И тут на Алису обрушился водопад голосов. «Сколько же их здесь поместилось?» – подумала Алиса, оглушенная криками: «Отправить по почте!.. Лучше срочной телеграммой!.. Прицепить ее к поезду вместо паровоза!..»
Но джентльмен Посылка наклонился к ней и прошептал:
– Не обращай внимания, детка! Пусть себе болтают. Главное, покупай на каждой станции обратный билет.
– Чего ради! – воскликнула Алиса, вконец раздосадованная. – Не нужны мне ваши билеты, и поезд не нужен. Я вообще не собиралась ехать. Да мне лес нужен!
– Дай мне лес на ужин! Хи-хи! – снова пискнул Тоненький голосок. – Неплохая шуточка получается!

Понять, откуда доносится этот писклявый голосок, Алиса никак не могла.
– Прекратите! – рассердилась она. – Все уши мне прожужжали своими шуточками!
В ответ Тоненький голосок жалобно и протяжно вздохнул. Алису этот горестный вздох растрогал, и ей захотелось утешить этого несчастного.
«И вздох какой-то совсем не человеческий», – подумала Алиса.
И верно, вздох был слабенький-слабенький. Алиса и услышала-то его лишь потому, что он прошелестел в самое ее ухо. Даже щекотно стало. И вместо того, чтобы сказать что-нибудь утешительное, Алиса вдруг фыркнула.
Тоненький голосок пискнул:
– Я знаю, что ты мне друг. Добрый, верный друг. И не обидишь меня только потому, что я… насекомое!
– Что за насекомое? – заволновалась Алиса. Она вдруг испугалась, что незнакомое насекомое может укусить, ужалить или обжечь. Но виду не показала: пугаться невежливо.
– Ах вот как! Ты боишься… – начал было Тоненький голосок, но его заглушил густой паровозный гудок.
Все, и Алиса в том числе, повскакивали с мест. Конь высунулся в окно и успокоил:
– Всего-навсего ручеек. Перепрыгнем через него и двинемся дальше.

Все тут же спокойно расселись по местам. Только Алиса немного нервничала. О прыгающих поездах она еще не слыхала.
«Ничего, – утешала она себя, – зато сразу попадем на Четвертую Клетку».
И тут она почувствовала, что поезд взлетел! От неожиданности Алиса стала хвататься рукой за что попало. А попала ей в руку козлиная борода. Поезд перелетел через…
…ручеек.
И борода тут же растаяла в Алисиной руке, а сама Алиса очутилась под деревом. На ветке над ней попискивал и помахивал крылышками Комар. Так вот кто был тем Тоненьким голоском!
Только Комар оказался величиной с петуха. Однако Алиса не испугалась, вспомнив дружеский разговор в поезде.
– Насколько я понял, насекомые тебе не нравятся, – как ни в чем не бывало продолжил Комар прерванную в поезде речь.
– Говорящие нравятся, – сказала Алиса. – У нас таких я не имела удовольствия знать, – добавила она вежливо.
– А каких насекомых у себя ТАМ ты имела удовольствие знать? – спросил Комар.
– Боюсь, что удовольствия они мне не доставляли, – честно призналась Алиса. – Я их просто боюсь. И чем они больше, тем больше я их боюсь. Но как их зовут, я знаю.

– Они тоже знают, как их зовут? – спросил Комар.
– Нет, конечно.
– Так зачем же им имена? – удивился Комар.
– Не им, а людям, чтобы их различать, – пояснила Алиса.
– Различают не по именам, – отрезал Комар. – Зайди поглубже в лес, и ты различишь все, не зная ни одного имени. Впрочем, мы отвлеклись. Итак, какие у вас ТАМ насекомые?
– Ну, во-первых, бабочка, – сказала Алиса, загибая один палец.
– Прекрасно! – обрадовался Комар. – Ну-ка взгляни на тот куст!
– Ой, какая большая бабочка! – ахнула Алиса. – Наверное, с бочку величиной.
– Правильно, – подтвердил Комар. – Все, как увидят ее, так и кричат: «БА! БОЧКА летит!» А деток ее зовут БАНОЧКАМИ.
– Чем же они питаются? – полюбопытствовала Алиса.
– Бочки не питаются. Они наполняются. Чем угодно, – солидно объяснил Комар. – Иногда соком, а иногда опилками. Назови еще кого-нибудь! – потребовал он.
Алисе очень хотелось угодить Комару и вспомнить кого-то из жалящих насекомых.
– Слепень и оса! – воскликнула она и загнула еще два пальца.
– Сле – что? Пень? – переспросил Комар. – Неужто вы их спиливаете, не дав вырасти? Нет, у нас они растут, сколько хотят. Смотри, какой большой СЛЕТОПОЛЬ! Под самыми облаками летает.

Тут их накрыла гигантская тень. Алиса подняла голову. Над ними порхало, махая ветками-крыльями, похожее на дерево насекомое. Следом стремительно летело другое. Вершинка его, заостренная, как жало, чуть подрагивала. А множество крылышек, словно мелкие листочки, трепетали и оглушительно жужжали на ветру.
– Похоже на осину, – нерешительно сказала Алиса.
– Верно! – подтвердил Комар. – Жалится, как тысяча ос. Еще бы, такая громадная ОСИНА!
Желтое тело Осины с гудением удалялось. Стройный, длинный Слетополь прожужжал уже совсем вдали. Алиса облегченно вздохнула. На этот раз ей совсем не хотелось узнать, чем питаются странные насекомые Слетополь и Осина.
– Что молчишь? Вспоминай еще каких-нибудь насекомых! – теребил ее Комар.
Никаких жалящих Алиса больше вспоминать не хотела.
– Стрекозы, – сказала она, загибая четвертый палец.
– Этих у нас сколько угодно! – похвастался Комар. – Рождаются они ма-аленькими. С ТРИ КОЗЫ ростом. Зато, когда вырастут, станут величиной С ТРИ КОРОВЫ. Их так и зовут – СТРЕКОРОВЫ.
– А что они едят? – тут же спросила Алиса.
– Они же древоядные. Жуют дрова и заборы, – объяснил Комар.

– Им позволяют поедать дрова? – удивилась Алиса.
– Конечно, нет, – пискнул Комар. – И от заборов тоже отгоняют.
– Значит, они остаются голодными? – пожалела Стрекоров Алиса.
– И часто умирают от голода, – печально пропищал Комар.
Минуту-другую Алиса сидела молчаливая и задумчивая. Комар увлеченно летал кругами над ней и непрерывно нудно зудел. Наконец он сел на ветку и неожиданно спросил:
– А тебе не надоело твое имя? Может, хочешь избавиться от него?
– Ни за что! – испуганно воскликнула Алиса.
– Зря, – спокойно пропищал Комар. – Представь себе, у себя ТАМ ты должна отвечать урок. Учительница говорит: «Отвечать пойдет…» А кто? Неизвестно! Раз у тебя нет имени, то и вызвать тебя невозможно.
– Возможно, – сказала Алиса. – Она поводит пальцем по классу: «НУ-УУ‑У…» – и уткнет его в меня: «НУ, ВЫ!»
– А ты ответишь: «УВЫ»! – обрадовался Комар. – Неплохая шуточка получилась? Дарю ее тебе.
– Скучная шутка, – передернула Алиса плечом. – Зачем мне такие скучные подарки?
Комар грустно вздохнул и уронил две крупных круглых слезы. Алисе стало жалко его.
– Если вам не до шуток, то и шутить не надо, – сказала она мягко.

Комар так глубоко вздохнул и так сильно выдохнул, что, наверное, выдохнул сам себя: он исчез бесследно. Тут Алиса заметила, что становится свежо. Она поскорее встала и двинулась дальше. И немедленно очутилась на опушке леса. Он показался Алисе таким темным и мрачным, что она немного струсила. Но не остановилась.
– Ты должна дойти до Восьмой Королевской Клетки! – приказала она себе.
«Это как раз тот лес, в котором пропали все имена, – размышляла Алиса. – Неужто и я тут потеряю свое имя? Но я не могу без имени! Значит, мне тут найдут новое, наверняка неподходящее и глупое. А мое имя куда денется? Его найдет кто-нибудь другой? Придется дать объявление: «ПРОПАЛО ИМЯ. ОТКЛИКАЕТСЯ НА ИМЯ «АЛИСА». НАШЕДШЕГО ПРОСИМ ВОЗВРАТИТЬ АЛИСЕ. АЛИСА». Нет, лучше я буду каждого встречного окликать: «АЛИСА!» Только нет дураков возвращать такое прекрасное имя – АЛИСА».
Беседуя сама с собой, она и не заметила, как углубилась в лес. На нее повеяло свежестью и прохладой.
– По крайней мере, здесь не жарко, – сказала Алиса, оказавшись в густой… – Как же она называется? – опешила Алиса. – Ну такая вся приятная… Она еще всегда лежит под этим… Ну которое стоит и бросает ее… В общем, оно стоит, а ты сидишь в ней, и тебе прохладно… – В растерянности она остановилась. – Вот оно что! – сообразила наконец Алиса. – Это же Безымянный Лес! Выходит, и мое имя уже пропало? Как же его зовут? То есть меня? Кажется, на А. Может быть, АУ? АУ!

И тут же перед ней появился Олененок. Он спокойно смотрел на Алису своими большими темными глазами.
– Эй! – позвала Алиса и протянула руку, чтобы его погладить.
Олененок отпрянул, но не убежал и взгляда не отвел.
– Как тебя зовут? – вдруг промолвил он мягким и приятным голосом.
«Хотела бы я знать», – горестно вздохнула Алиса, а вслух ответила:
– Никак.
– Это не имя, – сказал Олененок, – подумай еще.
Алиса подумала еще, но больше ничего в голову ей не приходило.
– Скажи, как тебя зовут, – попросила Алиса. – Может быть, и я тогда вспомню.
– Здесь не выйдет, – сказал Олененок, – выйдем из леса, тогда…
Алиса, обняв Олененка за нежную шею, последовала за ним. Как только они вышли на полянку, Олененок радостно подпрыгнул и крикнул:
– Я Олень! А ты… ты… – Он вдруг испуганно округлил глаза. – Ты Человек!
И с этими словами Олененок стремительно прыснул в глубину леса. Алиса, готовая заплакать, глядела вслед Олененку. Жаль было потерять такого милого спутника.
«Зато я нашла свое имя! – утешилась она. – Как замечательно звучит: А‑ЛИ-СА! АЛИСА! Уж теперь-то я его не потеряю по дороге. А кстати, какую дорогу выбрать?»

Это оказалось проще простого: через лес шла всего одна дорога. На ней было всего два Указателя. Оба они указывали в одну сторону. И на каждом было написано по одному слову.
На первом – БРАТИК.
На втором – БРАТЕЦ.
– Думаю, они живут в одном доме, – решила Алиса. – И думаю, что не ошиблась. Но я у них погощу совсем недолго. Скажу только что-нибудь повеселее: «КАК ЖИВЕТЕ? КАК ЖИВОТИК?» Спрошу, как выйти из леса, и побегу дальше. До ночи я непременно должна добраться до Восьмой Клетки.
Она шла по дороге, развлекая себя веселыми разговорами, как вдруг за крутым поворотом наткнулась на двух толстеньких маленьких человечков, просто пузанчиков. От неожиданности Алиса вздрогнула, но тут же сообразила, что эти пузанчики не кто иные, как…

Глава четвертая. Братец и братик

Они стояли обнявшись под деревом. Алиса мгновенно сообразила, кто из них БРАТЕЦ, а кто БРАТИК. Впереди на воротничках у них было вышито: ТЕЦ и ТИК.
«БРА – на оБРАтной стороне воротничков, наверное, – подумала догадливая Алиса, – не уместилось впереди и загибается на спину».
Пузаны стояли совершенно неподвижно, будто деревянные. Алиса даже попыталась повернуть одного, чтобы проверить свою догадку и прочитать вышитое на воротничке слово целиком.
– Если ты думаешь, что мы игрушечные, и хочешь нами поиграть, то выкладывай денежки, – брякнул вдруг ТЕЦ. – Бесплатно не согласны. Понятно?
– А если непонятно, поворачивай обратно, – добавил ТИК. – Мы живые и не играем в молчанку. Говори что-нибудь или прости-прощай!
– Простите, – сказала Алиса. – Извините, – сказала она. – Весьма сожалею…

Алиса замолчала, потому что на языке у нее вертелись слова забавной песенки и она боялась, что они сорвутся с языка. Песенка, похоже, была про этих двух надутых человечков:
Два пузана Тец и Тик
Поднимают страшный крик:
– Ты сломал мою игрушку!
– Ты испортил погремушку!
Два пузана Тик и Тец
Перессорились вконец,
Передрались за игрушку,
За простую погремушку.
Вдруг, откуда ни возьмись,
Тучей вороны взвились.
Каждый ворон черно-черно —
черно-черен, как сапог.
Драчуны проворно-ворно —
ворно-ворно со всех ног
В лес пустились наутек.

– Знаю, о чем ты думаешь! – подозрительно буркнул Тец. – Но все было совсем не так. Ясно?
– А не ясно, то напрасно! – подхватил Тик. – То, что не совсем так, то совсем не так, а то, что совсем не так, то не так совсем. Ясно? И прекрасно!
– Было бы совсем прекрасно, – осторожно вмешалась Алиса, – если бы вы показали мне дорогу из леса. Уже довольно поздно, а я, кажется, заблудилась.
Пузаны в ответ только хитро перемигнулись. Они сейчас были похожи на двух нерадивых учеников у доски, и Алиса вдруг по-учительски наставила палец на Теца и строго сказала:
– Ты отвечай первым!
– Не могу! – гаркнул Тец и даже прищелкнул зубами.
– Тогда ты! – настаивала Алиса.
– Ни гугу! – брякнул Тик.
– Ты неправильно спрашиваешь, – сказал Тец. – Сама же знаешь, сначала нужно спросить: «КАК ЖИВЕТЕ, КАК ЖИВОТИК?» И поздороваться за руку.
И они, снова обнявшись, протянули ей руки. Тец – правую, а Тик – левую. С кем первым поздороваться, чтобы не обидеть другого? Но Алиса не растерялась и протянула им обе руки.
В тот же миг они, ухватив Алису за руки, закружили ее в хороводе. Много позже Алиса вспоминала, что слышала даже музыку. Оркестром были деревья, вокруг которых они вели хоровод. На тоненькой липке-скрипке пели сучки-смычки, гудели ели-виолончели, и громче трубы трубили дубы.

«Самое забавное, – рассказывала потом сестре Алиса, – что они играли нашу детскую песенку: «Каравай, каравай, кого хочешь выбирай!» И я пела, пела, пела…»
Неуклюжие пузаны скоро запыхались.
– Четыре круга для троих слишком много, – пропыхтел Тец.
Как только они остановились, умолкла и музыка. Толстяки опустили руки и снова молча уставились на Алису. Алиса тоже молчала, не зная, что говорят обычно после четырех кругов хоровода. Нельзя же ляпнуть сразу: «КАК ЖИВЕТЕ?» И тем более: «КАК ЖИВОТИК?»
– Надеюсь, танец вас не очень утомил? – вежливо осведомилась Алиса.
– Что ты, какие пустяки! – вежливо поклонился Тец. – Не стоит беспокоиться!
– Благодарим за компанию, – раскланялся Тик. – Хочешь стишок послушать?
– Я бы не прочь, но… – неуверенно сказала Алиса, – но мне пора идти.
– Что бы такое ей прочесть… – тянул свое Тик, задумчиво глядя на брата.
– «Моржа и Плотника», – посоветовал Тец, – длиннее я не знаю.

И Тик немедля завел:
Раз морозным вечерком…

Алиса поскорей перебила его.
– Если стишок и вправду длинный, – как можно мягче сказала она, – то сначала скажите, по какой дороге мне…

Но Тик кротко улыбнулся и начал снова:
Раз морозным вечерком,
На рассвете летом,
Днем луна взошла бочком,
Грея лунным светом.
Стыло в сумраке ночном
Солнышко при этом.
Разобиделась луна:
«Все напутал кто-то!
Вышло солнце вместо сна
Ночью на работу.
Я средь бела дня должна
Превозмочь дремоту!»
Не волнуйтесь, не беда.
Посмотрите лучше:
Все как прежде, как всегда —
Сух песок сыпучий,
Льется мокрая вода
Дождиком из тучи.
Как обычно, вечерком
Праздно, беззаботно
Мелким медленным шажком,
Словно неохотно,
По песку идут пешком
Морж и Плотник плотный.
– Все песок, песок, песок, —
Мямлит Морж уныло, —
Взял бы ты метлу, совок,
Плотник, друг мой милый,
И прибрал бы здесь чуток.
Вот бы славно было!
Плотник глазом покосил
В море равнодушно:
– Скучно что-то, нету сил.
Морж, ты слышишь? Ску-учно!
И тотчас заголосил:
– Устриц! Вызвать! Нужно!
И они давай кричать:
– Устрицы! Подружки!
Выходите погулять,
Древние старушки! —
Помолчали и опять:
– Устрицы! Раку-ушки!
Только устриц не проймешь
Криком или зовом,
Ото дна не оторвешь
Самым громким словом.
Им прогулка – острый нож.
Не выходят, словом.
Но полдюжины из них
(Или даже дюжина)
Самых глупых, молодых
Всколыхнулись дружно,
Поднялись с глубин морских
Погулять до ужина.
Вышли все на белый свет
В платьицах подводных,
В черных шляпках – платью в цвет,
В босоножках модных
(На ногах, которых нет)
И в накидках плотных.
Морж и Плотник бережком
Весело гуляют.
Следом устрицы рядком
Медленно шагают.
Не спеша, о том о сем
Вместе рассуждают.
Час гуляют, два и три,
А в глазах усталость.
Плотник ахнул: – До зари
Полчаса осталось!
Надо, что ни говори,
Отдохнуть бы малость.
В небе бледная луна
Светит еле-еле.
Добрели до валуна,
Плотным кругом сели.
Морж сказал: – Еда нужна,
Мы давно не ели.
И с улыбкой на устах
Плотник крикнул: – Душки!
Потолкуем о делах,
Устрицы-подружки!
Об обеденных столах,
Луке и петрушке.
Морж с улыбкой на усах
Молвил не без грусти:
– Потолкуем о котлах,
О цветной капусте,
О сырах, о сухарях
И о вкусном хрусте.
– Очень странный разговор! —
Устрицы вскричали. —
Слов таких мы до сих пор
В море не встречали… —
Морж глядел на них в упор,
Слезы лил в печали.
Плотник щедро поливал
Шляпки их лимоном,
Густо перцем посыпал
И лучком зеленым,
Все жевал, переживал,
Все жевал со стоном.
Вот и кончился обед.
День пришел к закату.
Глядь – и устриц нет как нет.
Спрятались куда-то?
Молвил Морж: – Увы, сосед,
Тяжела утрата.

– Морж все-таки лучше, – сказала Алиса. – Он хоть слезы лил.
– Но своего не упустил! – воскликнул Тик. – Зато Плотник все жевал, переживал. Да и жевал-то он всего два раза. А устриц была дюжина.
– Выходит, Плотник съел меньше, чем Морж? – подсчитала Алиса. – Тогда все-таки лучше он.
– Не волнуйся. Он съел не меньше того, что съел, – сказал Тец.
Алиса чуть задумалась, а потом заключила:
– Значит, один не лучше другого!
Неожиданно из леса донеслось рычанье, ворчанье, хрипенье, шипенье, сопенье, будто там притаился паровоз или, что вернее, хищный зверь!
– А тигры и львы тоже тут водятся? – с опаской спросила Алиса.
– Это, – и Тик кивнул в сторону леса, – Черный Король похрапывает.
– Пойдем полюбуемся! – крикнули оба брата и потащили Алису за собой.
Король спал совсем неподалеку.
– Смотри, какой симпатяга! – шепнул Тец.
По правде говоря, Черный Король таким уж симпатичным Алисе не показался. Он лежал скрючившись. В мятом халате и засаленном ночном колпаке Король был похож на узел со старым тряпьем. И храпел так, что голова его сотрясалась.
– От такого храпа до сотрясения мозга недолго, – заметил Тец.

– Боюсь, не простудился бы, – заботливо сказала Алиса. – Трава уже сырая от росы.
– Ничего. Зато он смотрит сон, – сказал Тик. – Догадайся, что ему снится?
– Этого никто не может угадать, – ответила Алиса.
– Ты! Ты ему снишься! – закричал Тик и радостно захлопал в ладоши. – А когда он проснется, ты знаешь, где будешь?
– Там, где и сейчас, – пожала плечами Алиса.
– А вот и нет! – злорадно завопил Тик. – Ты исчезнешь вместе с его сном! Потому что ты и есть его сон.
– Стоит Королю проснуться, – добавил Тец, – и ты – тю-тю! – растаешь, как дымок от потухшей свечки.
– Неправда! – рассердилась Алиса. – Я никогда не исчезну! – Тут она лукаво глянула на вредных пузанов и спросила: – Допустим, я только сон. Но кто же тогда вы?
– То же, что и ты, – спокойно ответил Тец.
– Я и он – тоже сон! – завопил вдруг радостно Тик.
– Тшш! – прошептала испуганная Алиса. – Король проснется.
– Тебе откуда знать, когда он проснется, – вредничал Тик, – ты же там, у него во сне. Думаешь, ты и в самом деле ВСАМДЕЛИШНАЯ? А вот и нет!
– Всамделишная! – топнула Алиса. – Всамделишная! – И вдруг заплакала.

– Плачь не плачь, – продолжал ехидничать Тик, – а слезами делу не поможешь.
– Если бы я не была всамделишная, то я бы не умела плакать, – сказала Алиса, вытирая слезы и пытаясь улыбнуться: стыдно плакать из-за чепухи!
– А ты думаешь, слезы у тебя всамделишные? – не унимался Тик.
Алиса вытерла слезы и постаралась успокоиться.
«Хватит. Совсем я с ними поглупела», – подумала она и строго произнесла:
– Мне пора идти. Скажите, как поскорей выбраться из леса? Уже поздно. И стемнело что-то быстро. Не дождик ли собирается?
Тик, не мешкая, раскрыл такой громадный зонтик, что оба толстых брата легко поместились под ним. Затем Тик выглянул из-под зонтика и поднял глаза к небу.
– Дождя не будет, – уверенно сказал он. – Здесь, под зонтиком, во всяком случае.
– А вокруг зонтика? Снаружи? – спросила Алиса, вспомнив, что она-то находится снаружи.
Тик пожал плечами.
– Пусть себе ходит вокруг да около, – сказал он. – Сюда, под зонтик, мы его приглашать не намерены!
«Вот эгоисты!» – возмутилась Алиса и уж было совсем собралась помахать им ручкой, как вдруг Тик выскочил из-под зонтика и ухватил ее за рукав.

– Нет! Ты сюда погляди! – завопил он.
При этом глаза у него округлились и буквально горели желтым огнем, а дрожащим пальцем он ткнул в какую-то железяку, валявшуюся под деревом.
– Чего ты испугался, дурачок? – засмеялась Алиса, приглядевшись к железяке. – Это же всего-навсего старая поломанная погремушка, а не гремучая змея!
– По-ло-ман-ная? – задохнулся Тик. – Ага! Поломанная! – Он дико вращал глазами, гневно топал и даже дергал себя за волосы.
А в это время Тец присел на корточки и, съежившись, пытался прикрыться зонтиком. Алиса погладила Тика по голове.
– Успокойся, – увещевала она, – подумаешь, какая-то старая поломанная игрушка.
– Старая? – еще больше разъярился Тик. – Нет! Новенькая! Любименькая! Чудненькая! Замечатель-нень-кая! Погрему-ше-чеч-ка! Я же ее купил недавно – не помню когда! А он… он… ее… сломааал!..
И он заревел так, что слезы брызнули фонтанами. Перепуганный Тец попытался закрыть зонтик и остаться там внутри. Но в закрытом зонтике он никак не мог уместиться. Увлеченная забавным зрелищем, Алиса загляделась на борьбу малыша с зонтиком и совсем забыла про его ревущего брата. Между тем Тец, запихивая себя в закрытый зонтик, не удержался на ногах и хлопнулся на землю. Из зонтика теперь торчала его голова с выпученными глазами и открытым немым ртом.

«Как пойманная рыбка», – веселилась Алиса.
А Тик вдруг успокоился и грозно прокричал:
– Выходи на бой!
– Выхожу, – угрюмо отозвался Тец, выползая из зонтика. – Но пусть она сначала поможет приладить боевые доспехи.
Дружно взявшись за руки, братья поскакали в лес. Через несколько минут они приволокли и сложили к ногам Алисы гору всякой рухляди: диванные валики, дырявые одеяла, прожженные коврики, заляпанные скатерти, кастрюльные крышки и мятые железные совки.
– Надеюсь, ты умеешь приматывать, прикручивать, пришпиливать и привязывать? – подозрительно спросил Тец. – Все эти доспехи надо приладить на нас.
Вспоминая потом это удивительное одевание, Алиса призналась, что в жизни не видела такого переполоха, неразберихи, суеты и кавардака, устроенных всего двумя малышами с ворохом бесполезной рухляди. Все без разбора они натягивали на себя и требовали, чтобы Алиса тут же все это приматывала, прикалывала, прикнопливала накрепко.
«Это уже ни на что не похоже, – хихикала Алиса, пристраивая диванный валик на голове Тика. – Впрочем, нет, они похожи на мусорные бачки».

– Главное, не потерять голову, – бурчал Тик. – Если голова на плечах, победа обеспечена!
Алиса поперхнулась от смеха, но, боясь обидеть маленьких вояк, притворилась, что на нее напал кашель.
– Не слишком ли я бледен сегодня? – обеспокоенно спросил ее Тец, нахлобучивая на голову сковородку, которую он, конечно, называл шлемом.
– Самую малость, – успокоила его Алиса.
– Вообще-то я уж-жасно храбрый! – шепнул ей Тец. – Только сегодня у меня уж-жасно разболелась голова.
– А у меня тоже разболелась! – закричал Тик. – У меня разболелась… зубная боль! Это еще больнее!
– Переносим бой на завтра! – обрадовалась Алиса, желавшая помирить братьев.
– Чуточку подраться все же придется, – неуверенно сказал Тец. – Но мы долго тебя не задержим. Который теперь час?
Тик взглянул на часы.
– Полпятого, – сообщил он.
– Значит, так, – рассудил Тец, – бьемся до шести, а уж потом пообедаем.
– Давай, – со вздохом согласился Тик. – А ей разрешим посмотреть. Только близко не подходи! – предупредил он Алису. – В пылу боя я рублю в куски все, что могу!
– А я все, что не могу! – тут же подхватил Тец.

– Так вы вырубите все деревья в лесу! В куски их разнесете, – засмеялась Алиса.
Тик поглядел на нее с победоносной улыбкой.
– Будьте уверены, ни одного не оставим! – гордо сказал он.
– И все из-за какой-то погремушки! – пристыдила его Алиса, все еще надеясь погасить драку.
– Да‑а, – заныл Тик, – не какая-то, а совсем новая! Из-за старой я бы и слова не сказал.
«Хоть бы Черно-черный Ворон налетел!» – безнадежно подумала Алиса.
– Плохо только, что у нас всего одна сабля, – сказал Тик. – Но я тебе уступаю зонтик. Он даже лучше сабли – к нему легче приспоСАБЛИваешься. И давай поскорей начинать. А то в темноте я в тебя не попаду. Видишь, уже темно, как в кастрюле.
– Даже еще темнее. Как в кастрюле под крышкой, – прошептал Тец.
Вдруг мгновенно сгустилась такая чернота, что Алиса испугалась, не гроза ли надвигается.
– Какая громадная черная туча! – воскликнула Алиса. – Она летит, как на крыльях!
– Черно-черный Ворон! – заверещал Тик.
Обоих братьев как ветром сдуло, только их и видели. Алиса бросилась в лес и укрылась под раскидистым деревом.
«Теперь никакой Ворон ко мне не продерется сквозь ветки и сучья, – решила она. – Но он так бешено машет крыльями, что того и гляди поднимет бурю! Так и есть, с кого-то уже сорвало шаль…»

Глава пятая. Спицы и водица

В тот же миг Алиса поймала шаль и стала оглядываться в поисках хозяйки. В следующий миг из глубины леса стремительно вылетела Белая Королева. Она растопырила руки, взмахивала ими, будто и вправду собиралась превратиться в птицу.
Алиса пошла ей навстречу, церемонно неся шаль на вытянутых руках.
– Я была счастлива словить вашу шаль, – торжественно заявила она, набрасывая шаль на плечи Белой Королеве.
Королева глянула на нее исподлобья и что-то непонятное забормотала себе под нос. «Будьте вроде… в бутерброде», – послышалось Алисе. Она растерялась. И, не зная, как полагается разговаривать с королевами, решила хотя бы похвалить королевскую шаль.
– Шаль Вашего Величества мне очень, очень…
– Тебе жаль Моего Величества очень-очень? – перебила ее Королева. – Да как ты посмела меня жалеть?!
– Вы меня не поняли, – поспешно сказала Алиса, – я говорю не о жалости, а…
– А я говорю именно о шалости! – надменно бросила Королева. – Шалить с Королевой! Подумать только! Кто позволил?
Алиса попыталась все объяснить.
– С вашего позволения, – начала она, – я обращалась к вам…

– С моего позволения? Так обращаться со мной? Ни шалить, ни жалеть себя, ни подпускать мне шпильки я не позволю! – И вдруг Королева совершенно переменила тон и капризно протянула: – А сама я управляться со шпильками не умею. Два часа потратила, и ничегошеньки не получилось.
«Да, ей не худо было бы привести себя в порядок, – подумала Алиса, придирчиво оглядывая Королеву. – Ужасная растрепа!»
Все на Королеве было вкривь и вкось, хотя ее платье и прическа были просто нашпигованы шпильками, булавками, заколками, застежками, крючками и кнопками.
– Разрешите, я поправлю вашу ша… – Алиса хотела сказать «шаль», но запнулась и произнесла: – Вашу накидку.
– Я просто не знаю, что с ней случилось, – заныла Королева. – Не желает сидеть на плечах. Кидается из стороны в сторону. Я уж ее и булавками, и шпильками! Весь бок себе исколола. Может, ее побоку, а?
– Лучше давайте пришпилим ее с ОБОИХ боков, – сказала Алиса. – Но, Ваше Величество, у вас и волосы сбились на один бок!
– Ничего удивительного, я их взбивала руками, – пожаловалась Королева. – Щетку я потеряла, а расческа затерялась где-то в волосах.

Алиса осторожно выпутала расческу из волос Королевы и тщательно, как умела, по мере сил привела в порядок ее прическу.
– Ой, какая вы хорошенькая теперь! – воскликнула Алиса, втыкая последнюю шпильку. – На будущее наймите себе служанку.
– Нанимаю тебя, – предложила Королева. – Плата деньгами пополам с вареньем.
Алиса еле сдержала улыбку.
– Спасибо, – сказала она. – Служанкой я быть не могу. К тому же варенье пополам с деньгами я не очень-то люблю.
– Но варенье сладкое! – заманивала Королева. – Попробуешь?
– Сегодня что-то не хочется, – отказывалась Алиса.
– А хоть бы и хотела! СЕГОДНЯ варенье не выдается, – сказала Королева. – У нас правило твердое: выдача варенья только ВЧЕРА или ЗАВТРА.
– Но ведь завтра ЗАВТРА станет СЕГОДНЯ! – воскликнула Алиса.
– Правильно. Но как только оно станет СЕГОДНЯ, оно перестанет быть ЗАВТРА, – отрезала Королева.
– Я совершенно запуталась, – расстроилась Алиса. – Как вы во всем этом разбираетесь?
– Ничего особенного, – ответила Королева. – Просто мы с тобой живем в РАЗНЫЕ стороны. Ты – туда, а я – обратно.
– У меня в голове от всего этого ужасная путаница! – пожаловалась Алиса.

– Это все потому, что ЗДЕСЬ тебе приходится жить не туда, а обратно. Поначалу у всех голова идет кругом, – утешила ее Королева.
– Жить обратно! – воскликнула Алиса. – Я не сумею!
– Зато, – продолжала Королева, – всегда помнишь, что будет ПОТОМ.
– Я помню только то, что было РАНЬШЕ, – сказала Алиса. – Того, что еще не случилось, помнить невозможно!
– Жалкая память! – пожала плечами Королева. – Помнить то, что уже было, каждый может.
– А вы что помните, нельзя ли узнать? – нерешительно спросила Алиса.
– Все, что случится на будущей неделе, – небрежно сказала Королева, перевязывая палец. – Возьмем, к примеру, Королевского Гонца. Он арестован и обвинен в преступлении, которое совершит в будущую среду.
– А вдруг он не совершит преступления? – ахнула Алиса.
– Тем лучше для него, – сказала Королева, сосредоточенно завязывая бантиком бинт на пальце. – Ты согласна?
С этим трудно было согласиться, но Алиса решила не спорить и сказала:
– Конечно, конечно. Но за что все-таки его посадили в тюрьму?
– Сейчас объясню, – успокоила ее Королева. – Тебя когда-нибудь наказывали?

– Иногда, – ответила Алиса. – Но ведь ПОСЛЕ того, как я что-нибудь натворю!
– Лучше бы тебя наказывали ДО того, как ты провинишься, – строго сказала Королева. – И прежде всего лучше тебе! Тебе! Тебе-ееее! Бе-ееее! – вдруг закричала она.
Встревоженная Алиса пыталась что-то сказать, но Королева уже не просто кричала, а дико вопила. Алиса, чтобы не оглохнуть, заткнула уши.
– А‑а-а‑а! Э‑э-э-э‑э! – орала Королева, размахивая перевязанным пальцем, будто хотела отбросить его подальше. – Мой па-а-лец! Я истекаю кровью-ууууу!
Она уже ревела, как паровозный гудок, и слова нельзя было вставить. Наконец она умолкла на секунду, переводя дыхание.
Алиса тут же спросила:
– Что случилось?
– Сейчас, сейчас случится! – снова завела Королева. – Я уколю палец булавкой, ой-ой-ой!
– И скоро вы собираетесь уколоться? – насмешливо спросила Алиса.
– Совсем скоро, – стонала Королева. – Начну прикалывать шаль булавкой и уколю-ууу! – заныла она.
И в это мгновение булавка расстегнулась, Королева протянула к ней руку, и…
– Осторожно! – крикнула Алиса. – Вы уколетесь!
Но было поздно – булавка впилась в палец.

– Вот видишь, а ты не верила, – спокойно сказала Королева, разглядывая уколотый палец. – Я же говорила тебе, что помню все, что будет потом.
– А сейчас вы не закричите? – спросила Алиса, готовая снова заткнуть уши.
– Я уже кричала. Разве ты не слышала? – ответила Королева. – Глупо кричать два раза по одному и тому же поводу.
Тут Алиса заметила, что в лесу стало светлее.
– Кажется, Ворон улетел, – сказала она. – Я ведь думала, что уже ночь. Как хорошо!
– А я уже и не помню, когда мне было хорошо, – грустно вздохнула Королева. – Даже забыла, как это бывает. Как ты счастлива – гуляешь по лесу, и тебе уже хорошо.
– Чего же хорошего? Я здесь одна, совсем одинешенька! – всхлипнула Алиса, и слезы покатились по ее щекам.
– Ой! Только не плачь, прошу тебя! – умоляюще простонала Королева, заламывая руки. – Вспомни, что ты уже большая девочка! Вспомни, сколько Клеток ты уже прошла! Вспомни, наконец, который час. Вспоминай о чем угодно, только не плачь!
– А разве вспоминать и плакать одновременно нельзя? – всхлипывая, спросила Алиса.
– Ни в коем случае! – воскликнула Королева. – Нельзя делать два дела сразу. Во всяком случае, делать хорошо. Лучше давай вспоминать, сколько тебе лет.

– Семь с половиной, не верите? – сказала Алиса.
– Верю, верю, – успокоила ее Королева. – А теперь вспомни, сколько лет мне.
– Как же я могу вспомнить то, чего не знаю? – удивилась Алиса.
– Мне ровно сто лет, полгода и один день!
– Трудно поверить, – с сомнением сказала Алиса.
– Не трудно, не трудно! – воскликнула Королева. – Я тебя сейчас научу. Сделай глубокий вдох. Выдох! Вдох! Закрой глаза! Расслабься.
Алиса рассмеялась.
– Не получается, – сказала она. – Ну как можно поверить в невозможное?
– Постепенно, – наставляла Королева. – Когда я была такая же молоденькая, как ты, я занималась этим ежедневно по полчаса. До завтрака мне удавалось поверить в шесть самых невозможных невозможностей. Ой, опять эта несносная шаль!..
Сильный порыв ветра сорвал шаль с ее плеча и понес через ручеек. И Королева, размахивая руками, устремилась следом за ней. На этот раз она догнала шаль.
– Поймала! Сама! – торжествующе закричала Королева. – Вот увидишь, я и пришпилю ее сама!
– Значит, палец у вас прошел? – спросила Алиса, тоже перепрыгивая через…
…ручеек.
– Почти, – сказала Королева. – Так себе. – Она потрогала палец и вдруг закричала: – Так себ-ее! Бе-еее! Бе-ееее!

Она снова вопила все сильней и сильней. Крик ее перешел в пронзительное блеяние. Алиса даже вздрогнула и уставилась на блеющую Королеву. А та прямо на глазах стала покрываться колечками овечьей шерсти. Алиса крепко зажмурилась. А когда открыла глаза, то никак не могла сообразить, где очутилась. Какие-то полки, битком набитые всевозможными товарами. А за прилавком сидит Овца! Что это? Магазин? Алиса снова зажмурилась, потрясла головой. Но ничего не изменилось. Маленький темный зальчик. Овца за прилавком. Как ни в чем не бывало она сидит в глубоком кресле с вязаньем и пялится на Алису сквозь громадные очки.
– Купить что-нибудь хочешь? – спросила Овца, отрываясь от вязания.
– Я еще не знаю, – сказала Алиса, – разрешите мне сначала все тут вокруг посмотреть.
– Пожалуйста, – равнодушно сказала Овца. – Можешь смотреть с начала, можешь с конца, можешь справа налево или слева направо. Но как это ты, интересно, посмотришь ВОКРУГ? Разве у тебя глаза растут на затылке?
На затылке у Алисы росли только волосы. И ей пришлось, как полагается, постепенно идти вдоль полок. Все они были доверху набиты всякой всячиной. Но странное дело! Стоило Алисе приблизиться, как полка перед ней пустела. Зато на соседних тут же появлялось все, что душе угодно.

– Вещи здесь у вас какие-то ускользающие! – пожаловалась Алиса.
Она уже несколько минут, перебегая от полки к полке, пыталась ухватить что-то ТАКОЕ. То оно было такое, как кукла, то такое, как шкатулочка. И каждый раз ускользало, оказываясь на полке повыше.
– Такое оно ускользающее! – досадовала Алиса. – Загоню-ка я его на самую верхнюю полку, под потолок. И сцапаю!
Но стоило ей добраться до верхней полки, как случилось такое! Это непонятное ТАКОЕ легко проскользнуло сквозь потолок, словно он был сделан из манной каши.
– Ты девочка или волчок? – недовольно спросила Овца. – Вертишься, вертишься. Голова от тебя закружилась.
Она уже вязала четырнадцатью спицами одновременно, и Алиса, завороженная, не могла оторвать от нее взгляда.
«Спицы торчат у нее отовсюду, как иглы у дикобраза. И как она с ними управляется?» – изумлялась Алиса.
– Грести умеешь? – вдруг спросила Овца, протягивая Алисе две спицы.
– Немножко… но только не в комнате… и не спицами… – пробормотала Алиса.
И тут же спицы превратились в длинные весла, а тесная комната – в легкую лодочку, которая несла их вдоль берегов тихой реки. Алиса поскорей взялась за весла.

– Суши! Суши! – крикнула Овца и взяла еще пару спиц.
На это непонятное слово ответить было нечего, и Алиса молча продолжала грести. С речной водой творилось что-то странное: она вдруг стала такой густой, что весла к ней будто приклеивались, и оторвать их было почти невозможно.
– Суши! Суши! – покрикивала Овца, хватая новые спицы. – Грести ты, наверное, научишься, когда рак на горе свистнет.
«Ой, как бы мне хотелось подержать в руках маленького хорошенького рачонка!» – подумала Алиса.
– Ты слышала, что я тебе сказала? Суши весла! – разъярилась Овца и вынула еще пару спиц.
– Как же я могу их сушить в воде? – рассердилась Алиса. – Вы бы лучше сказали, где раки. И почему они не в реке, а на горе?
– Будешь болтать, я тебе покажу, где раки зимуют! – зашипела Овца, утыкивая спицами свою густую шерсть: больше их девать уже было некуда.
Алиса надулась и обиженно молчала несколько минут. Лодка сама по себе мягко скользила по реке. Густые водоросли цепко хватали весла и не желали их отпускать. Ветвистые деревья зачарованно смотрелись в зеркальную воду с высоких берегов.

– Ой, речные лилии! – воскликнула Алиса. – Какая прелесть! Давайте…
– Ничего дать не могу, – проворчала Овца, не отрываясь от вязания. – Это не моя собственная клумба, а река!
– Я хотела сказать, давайте остановимся, – пояснила Алиса. – Пусть лодка постоит, а мы нарвем этих прекрасных речных лилий.
– Я не лодка, – буркнула Овца. – Хочешь остановиться, к лодке и обращайся. Суши! – добавила она.
Алиса вырвала весла из воды, и лодка, послушная течению, медленно приблизилась к речным лилиям. И вот уже Алиса наклоняется над бортом лодки. Волосы ее падают и касаются воды. А руки, погруженные по локоть, хватают скользкие стебли и тянут, рвут. И забыта ворчливая Овца с ее бесконечным вязанием. И глаза возбужденно блестят. А руки тянут и тянут речные цветы, захватывают их сразу пучками.
«Только бы лодка не перевернулась, – думала Алиса, пытаясь дотянуться до самых дальних цветов. – Вон ту еще, и ту, и ту, она чудная. Как бы ее достать? Противная! Она нарочно от меня уплывает!»
– Ну почему, почему чем красивее, тем труднее дотянуться? – с досадой воскликнула Алиса, отчаявшись сорвать все-все речные лилии.

Алиса откинулась в лодку. Щеки ее горели от возбуждения. С кончиков волос струилась вода. Она с увлечением перебирала свое хрупкое богатство. Алиса старалась не замечать, как цветы уже в ее руках никнут и бледнеют. Даже настоящие речные лилии, стоит их сорвать, тут же увядают, словно спугнутый сон. А здесь, в Зазеркалье, они таяли мгновенно, будто снежинки на теплой ладони. Но Алисе было не до того. От всяких чудес у нее просто глаза разбегались.
А лодка, проплыв немного вперед, вдруг резко остановилась. Весло прочно увязло в воде. Алиса попыталась вытащить его. Но это противное весло не желало слушаться, как потом рассказывала Алиса. Оно вырвалось из рук и пребольно ударило ее рукояткой прямо в подбородок. И Алиса, заойкав, повалилась навзничь на дно лодки. Но она даже не ушиблась и быстро поднялась. Овца как ни в чем не бывало продолжала вязать.
– Увидела, где раки зимуют? – насмешливо спросила она.
– Где? Я их не разглядела, – наивно сказала Алиса и перегнулась через борт лодки, вглядываясь в темную речную глубину. – Мне бы маленького рачонка, – мечтательно произнесла Алиса. – Я бы его поймала и держала крепко-крепко. И так бы додержала до дому.

Овца в ответ хмыкнула и продолжала свое несносное вязание.
– А много здесь раков? – не отставала Алиса.
– Есть и раки, и другой товар всякий, – вдруг затараторила Овца. – Выбор свободный. Что вам угодно?
Алиса опешила, потом изумилась, а потом даже чуточку испугалась – исчезли весла, лодка, река. Они снова оказались в тесной темной комнатенке, увешанной полками. Овца со своим вязаньем торчала за прилавком.
– Что вам угодно? – повторила она.
– Мне угодно… мне угодно, – раздумывала Алиса. – Могу я купить у вас с десяток яиц? – робко пролепетала она. – Сколько это стоит?
– Одному грош цена. Десяток не стоит ни гроша, – равнодушно ответила Овца.
– Одно яйцо дороже, чем десяток? – удивленно переспросила Алиса, доставая кошелек.
– Но с одним условием. Покупаешь десяток – обязана съесть их тут же на месте! – отрезала Овца.
– Тогда лучше дайте одно, – поспешно сказала Алиса, кидая на прилавок монетку.
«Одно яйцо лучше, чем десяток, – рассудила Алиса, – если оно окажется несвежим, то огорчений будет в десять раз меньше».
Овца ловко смахнула монетку с прилавка в ящик и отчеканила:

– Яйцо твое. Можешь подойти и взять его. Сама. Подавать не полагается.
Сказав это, она отправилась в дальний угол комнаты и поставила проданное яйцо на самую верхнюю полку. Причем яйцо стояло на полке острой головкой вверх и не падало!
«Интересно, почему подавать не полагается? – недоумевала Алиса, направляясь к полкам и натыкаясь в полумраке на стулья и столы. – Что за ерунда? С каждым шагом яйцо удаляется и удаляется от меня! А это что? Кажется, стул! Но почему из него растут ветки? Он ветвится, как дерево. Да тут сплошь деревья!
Ой!..
…ручеек!
Вот так магазин!»
Она шла и ощупывала все вокруг. И это все мгновенно превращалось в деревья. Алиса опасалась, что стоит ей дотронуться до яйца, как оно тоже одеревенеет.

Глава шестая. Желток-Белток

Однако с яйцом случилось другое превращение. Оно росло и росло и становилось похожим на человечка. Когда Алиса наконец сумела подойти к нему совсем близко, она увидела, что у яйца прорезались рот и глазки и округлился нос. И тут Алиса догадалась, что перед ней не кто иной, как сам ЖЕЛТОК-БЕЛТОК.
«Ну конечно, это он! – обрадовалась Алиса. – Он так похож на самого себя, будто имя его написано на лбу!»
На таком обширном лбу, как у Желтка-Белтка, можно было написать его имя хоть сто раз. Желток-Белток, сложив ноги по-турецки, сидел на самом краешке стола. Удивительно, как ему удавалось удержаться и не грохнуться на пол! Но Желток-Белток застыл в неподвижности. Он не мигая смотрел вдаль поверх головы Алисы. Она даже стала сомневаться: не кукольный ли он?
– Как похоже сделан! Вылитое яйцо! – воскликнула Алиса и на всякий случай подставила руки, чтобы поймать падающего кукольного Желтка-Белтка.
– Надоело! – вдруг заговорил Желток-Белток, продолжая глядеть мимо Алисы. – Все меня обзывают яйцом. А теперь еще и вылитое! Ты бы уж добавила – выеденное!

– Я не хотела вас обидеть! – извинилась Алиса. – Вылитое – это значит очень похожее на яйцо. К тому же я люблю яйца. – Ей так хотелось загладить свою неловкость!
– Встречали мы таких умников, – проворчал Желток-Белток, все так же не опуская глаз. – Мозгов у них – сколько у младенца в кулачке.

Алиса растерялась, не получался у них разговор. Да и что может получиться, когда на тебя даже не смотрят? Вот и последние слова он произнес, будто перед ним дерево. Алиса решила помолчать, а чтобы не было скучно, читала про себя стишок:
Жил да был Желток-Белток,
Круглобок, коротконог.
Со стола он скок-поскок,
Кок! – утек Желток-Белток.
Возмущен и безутешен,
шлет Король свои войска —
Снаряжает конных, пеших —
нет как нет Желтка-Белтка,
Ни Желтка и ни Белтка.

– Последняя строчка, по-моему, лишняя, – неожиданно сказала она вслух.
– Что ты там бормочешь себе под нос? – спросил вдруг Желток-Белток, впервые глянув в упор на Алису. – Лучше скажи, кто ты и что тебе здесь надо.
– Меня зовут Алиса… – начала Алиса.
– Дурацкое имя! – раздраженно перебил Желток-Белток. – Что оно означает?
– Разве имя должно что-нибудь означать? – опешила Алиса.
– Конечно, – сказал Желток-Белток со снисходительной улыбкой. – Мое имя, например, наводит на мысль о моем содержании. И оно, могу тебя уверить, что надо! А под твоим именем может быть кто угодно!
– А почему вы тут сидите совсем один? – спросила Алиса, чтобы не затевать спора.
– А потому что никого нет рядом! – воскликнул Желток-Белток. – Ты думала, я твою загадку не отгадаю? А ну еще попробуй!
– А не стоит ли вам отодвинуться от края? – спросила Алиса, которая вовсе и не собиралась шутить.
Какие тут шутки, когда он вот-вот скатится на пол! Так и разбиться можно.
– И на это ответить легче легкого! – рассмеялся Желток-Белток. – Во-первых, падать я не собираюсь. А во-вторых, если бы даже я упал, – заметь: не упал, а если бы! – Тут он сделал такое надменное лицо, что Алиса прыснула. – Если бы, повторяю, я упал, – продолжал он, – Король был бы возмущен и безутешен и… Ага, трепещешь! То-то еще будет! И Король дал свое королевское слово, что…

– Пошлет свои войска… – не удержалась Алиса.
Она прикусила язычок, но было уже поздно.
– Ага! Я тебя раскусил! – гневно завопил Желток-Белток. – Ты подслушивала! Под дверью? Нет? За деревом? Нет? Тогда ты сидела в камине! Нет? Тогда откуда ты это знаешь?
– Из стишка, – скромно ответила Алиса.
– А, прекрасно! Такое историческое событие и должно быть воспето в стихах! – с достоинством произнес Желток-Белток. – Это и называется Летопись Страны! Смотри на меня и благоговей. Я именно ТОТ, кого Король удостоил беседы. Боюсь, что тебе в жизни второго такого, как я, не увидеть. Так уж и быть, разрешаю пожать мне руку.
Рот его растянулся в улыбке от уха до уха. Он качнулся вперед так, что чуть было не свалился, и протянул Алисе руку. Она пожала ее, с тревогой следя за улыбкой на лице Желтка-Белтка.
«Стоит ему улыбнуться еще чуть шире, и голова его развалится напополам!» – подумала она.
– Да-да, конных и пеших, – продолжал Желток-Белток. – От них никто не утечет. Однако мы в нашей беседе забежали несколько вперед. Давай-ка вернемся к предпоследнему замечанию.

– Честно говоря, я не очень помню, какое было предпоследним, – осторожно сказала Алиса.
– Раз так, начнем все сначала, – быстро согласился Желток-Белток. – Но, чур, теперь моя очередь спрашивать.
«Можно подумать, что мы играем в «да и нет не говорите», – отметила про себя Алиса.
– Мой первый вопрос! – кричал Желток-Белток. – Сколько тебе лет? Только точно!
Алиса быстро сосчитала в уме и ответила:
– Семь лет и шесть месяцев.
– А вот и неверно! – торжествовал Желток-Белток.
– Вы же хотели узнать мой возраст, – оправдывалась Алиса, – я и ответила вам точно.
– Я спросил, сколько ЛЕТ, а не МЕСЯЦЕВ! – рассмеялся Желток-Белток.
Возражать было бесполезно, и Алиса снова промолчала.
– Подумать только, семь лет и шесть месяцев, – задумчиво повторил Желток-Белток. – Какой нелепый возраст. Ни то ни се. Прежде чем расти, спросила бы у меня. И я бы тебе посоветовал остановиться на семи. Но теперь уже поздно – ничем помочь не могу.
– Я расту сама по себе! – рассердилась Алиса. – И ничьих советов и ничьей помощи мне не надо!
– Самостоятельная очень? – ехидно осведомился Желток-Белток.

Алиса смутилась.
– Я не распоряжаюсь своим ростом, – сказала она. – Это зависит не от меня.
– Попросила бы того, от кого это зависит, – рассуждал Желток-Белток. – Вежливой просьбе кто откажет? Глядишь, и остановилась бы на семи.
– Откуда у вас такой красивый ремешок?! – неожиданно воскликнула Алиса. Ей надоело говорить про возраст. К тому же была ее очередь задавать вопросы. – То есть, – тут же поправилась она, – такой прелестный галстук… я хотела сказать, очаровательный поясок… или все же ремешок?..
Она виновато посмотрела на Желтка-Белтка, который хмуро молчал. Кажется, она здорово промахнулась с этими поясками и галстуками.
«Ну как догадаться, где у этого круглобокого талия, а где шея?» – расстроенно думала Алиса.
Ясно было, что Желток-Белток ужасно разозлился. Он не вымолвил ни слова и хранил суровое молчание две или три минуты подряд. А потом глухо пробубнил:
– Возмутительно! Уже галстука от пояска не отличают!
– Я жуткая, я ужасная невежда! – смиренно пропела Алиса.
Желток-Белток смягчился.
– Глупышка, – проворковал он. – Это, конечно же, галстук. И, как ты правильно заметила, один из самых прекрасных. Кстати говоря, подарок их Белых Величеств Короля и Королевы.

– Ах-ах, надо же! – восхищенно ахнула Алиса, обрадованная, что наконец-то найдена приятная для собеседника тема.
– Они подарили мне его, – продолжал польщенный Желток-Белток, – на недень рождения.
– Что-что? – изумилась Алиса.
– Ничего-ничего, – вежливо ответил Желток-Белток, – не беспокойтесь.
– Но я не поняла. Что значит НЕДЕНЬ рождения? – переспросила Алиса.
– Это не тот день, когда ты родился, а совсем наоборот, – путано пояснил Желток-Белток. – Именно на такой НЕДЕНЬ рождения я и получил подарок.
Алиса покачала головой:
– Я предпочитаю получать подарки на ДЕНЬ рождения.
– И напрасно! – вскричал Желток-Белток. – Скажи, сколько всего дней в году?
– Триста шестьдесят пять, – сказала Алиса.
– А сколько дней рождения у тебя в году? – продолжал допытываться Желток-Белток.
– Один, конечно!
– Теперь отними один от трехсот шестидесяти пяти, – потребовал Желток-Белток. – Что получается?
– Триста шестьдесят четыре, разумеется, – уверенно ответила Алиса.
Желток-Белток недоверчиво поглядел на нее.
– Посчитай-ка для верности на бумажке, – потребовал он.
Алиса сдержала улыбку и послушно вынула записную книжку. Она написала на чистой страничке столбиком:

Желток-Белток взял у нее из рук записную книжку и старательно стал ее изучать.
– Как будто все правильно, – неуверенно пробормотал он.
– Но вы держите книжку вверх ногами, – заметила Алиса.
– Вот в чем дело! – весело сказал Желток-Белток. – Недаром я сказал – как будто! С этими записными книжками просто беда – никогда не знаешь, где у них ноги, где голова. Итак, результат – триста шестьдесят четыре НЕДНЯ рождения. И в каждый из них ты можешь получать подарки. Кому нужен после этого твой один-единственный ДЕНЬ рождения?
– Я с вами совершенно согласна, – поддакнула Алиса.
– Такая вот петрушка, – со значением сказал Желток-Белток.
– А что означает эта ваша петрушка? – не поняла Алиса.
Желток-Белток снисходительно улыбнулся:
– Куда тебе понять! Объясняю: петрушка значит – яснее ясного. Ясно?
– Не ясно, – сказала Алиса. – Петрушка означает вовсе не то, что вы сказали.
– Когда я выбираю слово, – надменно сказал Желток-Белток, – оно у меня как миленькое значит то, что я захочу, и ни буквой меньше.
– Неизвестно еще, захотят ли слова слушаться вас, – возразила Алиса.

– Известно! – отрезал Желток-Белток. – Известно, что я своему слову хозяин. – Алиса, растерявшись, промолчала, а Желток-Белток продолжал разглагольствовать: – Встречаются, правда, ужасно упрямые слова. Некоторые глаголы такие нахальные! Сладу с ними нет. Зато прилагательные покладистые. Их и так, и эдак прикладывай. Но вот глаголы!.. Иной никак в руки не дается. Хоть спрягай его, хоть запрягай. Просто ни тпру ни ну! Но я их всех держу в узде. УХОГОРЛОНОС! Вот что я тебе скажу.
– Простите, – робко спросила Алиса, – а что это значит?
– Вот теперь ты умница, глупышка моя, – растрогался Желток-Белток. – На умный вопрос приятно ответить. Под словом УХОГОРЛОНОС я имел в виду сказать тебе: ввиду того что наша беседа, видимо, затянулась и хоть времени у нас видимо-невидимо, но, судя по твоему виду, у тебя, по-видимому, нет других видов на это место, так имей в виду, что я тебя не держу ни под каким видом, и не делай вид, будто тебе это неизвестно. Вот и все!
– И все это уместилось в одном слове! – воскликнула Алиса.
– Я хорошо нагружаю слова, – похвастался Желток-Белток. – Но уж если слово работает, плачу я ему хорошо.

– А‑а-а! – протянула Алиса.
Ничего более путного она сказать не могла, так здорово ее запутал Желток-Белток.
– Посмотрела бы ты на них, когда они толпятся у меня в субботу вечером, – вещал Желток-Белток, важно покачивая головой. – В этот день я плачу им за неделю работы.
Алиса так и не осмелилась спросить, сколько Желток-Белток платит своим словам, поэтому это осталось тайной и для нас.
– Вы так чудесно понимаете слова, – почтительно произнесла Алиса. – Помогите мне, пожалуйста, разобраться в стихотворении «ЗМЕЕГРЫЧ».
– Ну-ка, ну-ка, прочти его, – оживился Желток-Белток. – Я могу объяснить все написанные когда-либо стихотворения, не говоря о тех, которые еще не написаны.

И Алиса с готовностью прочла:
Червело. Ужные мрави
Кузали на снову.
За нисом прали курави,
Склюняя пелаву.

– Пока достаточно, – остановил ее Желток-Белток. – Тут уже хватает заковыристых слов. Червело – означает, что уже пять часов. Еще только вечереет, но уже немного чернеет.
– Ясно, – сказала Алиса, – а теперь слово «ужные».
– Так. Ужные – это, конечно, похоже на ужей, и чаще всего – выползающих к ужину. Ты же помнишь, что тогда червело, то есть вечерело.
– Здорово! – обрадовалась Алиса. – А «мрави»?
– Мрави – почти муравьи, но появляются они только во мраке.
– Теперь я понимаю, – раздумчиво сказала Алиса. – А что такое «кузали»?
– Это совсем просто. Мрави скакали и стрекотали кузнечиками. А «на снову» – значит, на сонном, вечернем лугу снова и снова без передышки.
– А «за нисом» – это, наверное, за низким лесом! – догадалась Алиса.
– Молодец, – похвалил ее Желток-Белток. – Это слово с двумя смыслами. Оно раскрывается как две створки одного окна. Прали – естественно, одновременно парили и орали.
– Кто орал и парил? – спросила Алиса.
– Конечно же, курави! – воскликнул Желток-Белток. – Они похожи сразу на журавлей и на куриц. Но слишком уж курчавые и любят покуражиться над кем-нибудь. Это, кстати, еще одно слово-окошко.

– Склюняя – наверное, склевывая? – начала Алиса.
– Верно! – воскликнул Желток-Белток. – Но эти курчавые курави не только клюют, но и одновременно линяют. Шерсть так и летит клочьями. Труднее всего, пожалуй, объяснить последнее слово – «пелаву». Тут что-то про траву. Но трава уж очень странная. Пела она, что ли, когда ее склюняли? Ну это уже неважно. Все понятно?
– Все! Спасибо! – поблагодарила Алиса.
– А где же ты эти заковыристые слова нашла?
– В книжке, – сказала Алиса. – Но я знаю стихи и попроще. Мне их читал, кажется, Тик. Или Тец?
– Коли дело дойдет до стихов, – сказал Желток-Белток, плавно взмахивая рукой, – то лучшего чтеца, чем я, надо еще поискать. Ты бы послушала…
– Ой нет, я бы лучше не послушала!.. – вскрикнула Алиса, надеясь улизнуть поскорее.
– Отрывок, который я тебе прочту, – продолжал как ни в чем не бывало Желток-Белток, – сочинен специально для твоего удовольствия совсем недавно, только сейчас.
Алиса поняла, что ей не отвертеться, покорно присела на траву и вежливо промямлила:

– Я вам чрезвычайно признательна.
Желток-Белток начал:
Письмо я зимнею порой
Писал, а снег лежал горой.
Писал весеннею порой.
Капели пели вразнобой…

– Капели, конечно, не пели, – пояснил Желток-Белток, – то есть они пели, но, видишь ли, вразнобой.
– Вижу, – подтвердила Алиса.

– Видишь или слышишь? А может быть, ты видишь ушами? Или слышишь глазами? – желчно заметил Желток-Белток и продолжал:
Писал я летнею порой…
Жара! Окно скорей открой! —

вдруг выкрикнул он.
Алиса огляделась в поисках окна.
– Где же окно? – спросила она.

– Оно в стишке! – отрезал Желток-Белток. – Не сбивай!
Писал осеннею порой —
Я переписку вел с плотвой.
Пишу я: «Рыбки! Ни гугу!
Ведь я сижу на берегу!»
А рыбки пишут: «Дорогой!
Да мы на берег ни ногой!»
Пишу я: «Мелкая плотва!
Да за подобные слова…»

– Простите, – снова перебила Алиса, – я не очень понимаю, о чем вы там с рыбами переписываетесь.

– Потерпи, поймешь, – бросил Желток-Белток.
А рыбки пишут: «Грубиян!
Попробуй сунься в океан!»
Со злости я в другом письме
Не написал ни бе ни ме.
А рыбам будто дела нет —
Они ни слова мне в ответ.
Тогда я написал: «Ну что ж…»
Пошел и взял консервный нож.
Потом из кухни приволок
Помятый медный котелок.
Скорбя в предчувствии беды,
Налил я в котелок воды.
Тут появился сам собой
Какой-то странный НИКАКОЙ.
И я сказал: «Кипит вода.
Скорей зовите рыб сюда!»
Вернулся быстро он назад,
Развел руками: «Рыбы спят.
Я не решился их будить.
Придется, право, погодить».
Я топнул правою ногой:
«Какой ты, право, НИКАКОЙ!»
Желток-Белток так громко гаркнул последнюю строчку, что Алиса вздрогнула. «Не хотела бы я быть этим Никаким», – поежилась она.
Но он обиделся, чудак,
И проворчал: «Ах вот вы как!»
Решил я сам пойти на дно,
Взяв нож консервный заодно.
Я весь до ниточки промок,
А дверь закрыта на замок.
Стучал я долго в дверь: ТУК-ТУК!
Стучал в окно: БАМ-БАМ!
И вдруг…

Наступило долгое молчание.
– Это все? – недоуменно спросила Алиса.
– Все! – буркнул Желток-Белток. – Всего хорошего! Пока!
От неожиданности Алиса замерла. «После такого явного намека, – решила она, – оставаться глупо. Меня просто-напросто выпроваживают». Она встала и протянула руку Желтку-Белтку.
– До свидания, – сказала она, стараясь скрыть обиду. – Надеюсь, как-нибудь встретимся.
– Я бы не хотел надеяться! – проворчал Желток-Белток, протягивая Алисе один палец. – К тому же мне трудно будет узнать тебя в лицо. Все вы, люди, на одно лицо.
– Как раз по лицу и различают, – возразила Алиса.
– Именно различают! – воскликнул Желток-Белток. – А человеческие лица не различимы. Два глаза, – он раздвинул два пальца рогаточкой, – посредине нос, под ним рот. И так у всех. Вот если бы у тебя глаза были на носу, а рот, к примеру, на макушке, мне удалось бы тебя узнать при встрече.
– Тогда я была бы уродиной, – рассердилась Алиса.
Но Желток-Белток равнодушно отвернулся и невнятно пробормотал:
– Сначала попробуй, потом говори.
Алиса подождала минутку, надеясь услышать еще что-нибудь. Но Желток-Белток сидел неподвижно, с закрытыми глазами, словно ее здесь уже и не было.

– До свидания! – еще раз на всякий случай попрощалась Алиса и, не дождавшись ответа, пошла восвояси. Она шла и шептала: – Фу, какой он ужасно… ужасно… грубиятельный! – Ей так понравилось придуманное слово, что она его повторила громко: – ГРУ-БИ-Я-ТЕЛЬ-НЫЙ!..
И тут в лесу так загрохотало, что все вокруг буквально содрогнулось от этого грохота.

Глава седьмая. Лев и единорог

В следующее мгновение мимо нее пронеслись солдаты. Десять. Двадцать. Сто! И наконец солдаты запрудили весь лес. Алиса поспешно спряталась за дерево, чтобы ее ненароком не затоптали.
В жизни она не видела таких нелепых солдат. Они спотыкались, налетали друг на друга, падали, шмякались, шлепались. На упавших валились следующие, и получалась настоящая куча мала. Вскоре весь лес был завален копошащимися грудами солдат.
Вслед за солдатами появились всадники. Кони, хоть у них и было по четыре ноги, спотыкались не меньше, чем солдаты. И всадники, будто по команде, тут же грохались на землю. Вокруг началась такая неразбериха, что Алиса уж и не чаяла спастись и страшно обрадовалась, когда удалось выбраться из леса.
На опушке она увидела Белого Короля. Он уселся прямо на траве и что-то лихорадочно строчил в записной книжке.
– Я послал все свои войска! – возбужденно крикнул Король, завидев Алису. – И конных, и пеших! Ты, надеюсь, встретила и тех и других, радость моя?
– Еще бы! – сказала Алиса. – В лесу просто несметные полчища пеших и конных.
– Четыре тысячи двести семь ровным счетом, – сказал Король, сверившись с записной книжкой, – а еще прибавь двух Коней, которых я оставил себе – для Игры. Кроме того, двух Гонцов-Молодцов. Я их послал в город. Они вот-вот должны появиться. Взгляни-ка на дорогу. Едет там кто-нибудь?

– Никого, – сказала Алиса.
– Ишь глазастая! – поразился Король. – Разглядела Никого! И в такой дали! Да еще в полумраке! Мне и кого-нибудь ни за что не разглядеть.
Алиса, не отвечая, во все глаза глядела на дорогу, заслонившись ладонью от заходящего солнца.
– Вижу, вижу! – воскликнула она. – Кто-то спешит сюда. Только он как-то странно спешит – то ли скачет, то ли ковыляет.
Гонец-Молодец (а это был, кажется, он) на бегу подскакивал и приседал, скользил и шнырял зигзагами, расшаркивался и распахивал руки веером.
– Не удивляйся, – сказал Король, – это придворный Гонец. У него приятные придворные манеры. Он и бежит на свой манер. Это значит, что у него хорошее настроение. Прошу любить и жаловать – Зигзаяц! – представил Король своего подбегающего Гонца.
И Алиса тут же вспомнила свою любимую игру в «любить и жаловать».
– Я люблю кого-то на «З», – затараторила она, – за то, что он Занятный. Я жалую Занятному З зелень на завтрак. Я не люблю кого-то на «З» за то, что он Злой. Я жалую злому З золу на завтрак. Занятный З живет в… – Алиса запнулась, подыскивая город на «З».

– В Зоопарке, – сказал Король, не подозревая, что включился в детскую игру: Зигзаяц и вправду жил в Королевском Зоопарке. – Второго Гонца-Молодца зовут Кот-Телок, – добавил Король. – Приходится держать двоих.
– Мне хотелось бы… – начала Алиса.
– Хотеть здесь могу только я! – оборвал ее Король. – А ты можешь попросить.
– Я попросила бы вас, – поправилась Алиса, – объяснить, зачем вам два Гонца.
– Ну как же ты не понимаешь? – изумился Король. – Бежать-то надо в два конца. Два конца – два Гонца. Один – туда, другой – сюда. Один – кругами, другой – зигзагами.
Подбежавший Зигзаяц так запыхался, что не мог вымолвить ни слова. Пытаясь что-то объяснить, он бешено крутил руками, рот у него пошел зигзагом, и с перекошенной физиономией он вперился в Короля.
– Эта барышня любит тебя, потому что ты на «З», – выпалил Король, желая поскорей утихомирить распоясавшегося Гонца, но тот, казалось, собирался похвастаться своими манерами. Глаза у него бегали от ушей к носу и обратно, а ноги и руки дергались, как на ниточках.
– Перестань пугать меня! – завопил Король. – Приготовь лучше зелень на завтрак.

На глазах изумленной Алисы Зигзаяц вдруг вытащил из сумки, висевшей у него на шее, пучок зелени и сунул ее в рот Королю. Тот с аппетитом захрустел.
– Еще зеленюшки! – потребовал Король.
Зигзаяц заглянул в сумку и развел руками:
– Зелени больше нет. Осталась только зола, но она на завтра.
– Дай сегодня хотя бы щепотку, – клянчил Король, глядя умильными глазками. Зола Королю явно пришлась по вкусу, и Алиса за него порадовалась.
– При испуге зола – самое верное средство, – прошамкал Король, едва открывая битком набитый рот.
– Мне казалось, что лучше все же холодные примочки и нашатырный спирт, – серьезно промолвила Алиса.
– Может быть, и лучше, – возразил Король. – Но зола вернее. И вернее не скажешь.
Алиса не стала спорить. И поступила верно.
– По дороге сюда ты кого-нибудь встретил? – спросил Король Зигзайца, протягивая ладошку за второй щепоткой золы.
– Никого, – ответил Зигзаяц.
– Верно, – кивнул Король. – Эта барышня тоже заметила этого Никого. Ему, значит, не удалось тебя обогнать?
– Стараемся, – мрачно буркнул Зигзаяц. – Ношусь сломя голову!
– Вот потому ты и пришел в первую голову, – удовлетворенно сказал Король. – А поначалу-то шел с ним, наверное, голова в голову? Ну ладно. Отдышался? Выкладывай, что новенького в городе.

– Разрешите, я вам выложу все на ушко? – склонился к Королю Зигзаяц.
Алиса расстроилась, что они собираются секретничать – ей тоже хотелось узнать всякие новости!
Но Зигзаяц сложил ладошки дудочкой и вдруг гаркнул Королю в самое ухо:
– Они опять за свое!..
– Это по-твоему – на ушко? – застонал Король, приседая. – Еще раз вытворишь такое, я съем тебя с маслом! У меня будто вулкан в голове извергается!
«Крохотный такой вулканчик», – подумала Алиса.
– А кто опять за свое? – решилась она спросить.
– Кто-кто! – проворчал Король. – Известное дело – Лев да Единорог.
– Я где-то про это читала, – сказала Алиса. – Они, кажется, вступили в смертный бой за корону?
– То-то и оно, – проворчал Король. – Но самое забавное, что дерутся они за мою корону! Пошли полюбуемся.

И они побежали. Алиса на бегу повторяла строки старинной песенки:
Корона есть у Королей
и даже КороЛЕВ.
Желая стать царем зверей,
короны жаждет ЛЕВ.
С Единорогом в смертный бой
вступил он, осмеЛЕВ.
Подняли шум, и гам, и вой
Единорог и ЛЕВ —
Корону делят меж собой,
от злости ошаЛЕВ.
Под барабанный бой зверей
загнали в темный хЛЕВ.
Пирог с начинкой, черный хлеб
им дали, пожаЛЕВ.

– А победителю… достанется… корона? – спрашивала Алиса, поспешая за Королем.
– Глупости! Нет, нет и еще раз нет! – воскликнул Король и припустил еще быстрее.
– Дайте… мне… минутку… передохнуть, – пропыхтела Алиса.
– Я, конечно, богат, – сказал Король. – Но лишней минутки у меня нет. Самому приходится ловить минутку. Но они проносятся быстрей, чем Змеегрыч.
Алиса так запыхалась, что и слова не могла уже вымолвить. Так они молча и бежали до тех пор, пока не увидели громадную толпу. В самой середине толпы бились Лев и Единорог. Они подняли тучу пыли, и Алиса поначалу не разобрала, кто кто и кто где. Наконец она узнала Единорога по его единственному рогу.
Король, а следом Алиса и Зигзаяц протолкались вперед и очутились рядом с другим Гонцом-Молодцом по имени Кот-Телок. В одной руке тот держал надкушенный бутерброд, а в другой – чашку чая.
– Он только что вышел из тюрьмы, – шепнул Зигзаяц Алисе. – А взяли его прямо из-за стола и чаю допить не дали. В тюрьме-то он чаю попить и не чаял – одичал бедняга и оголодал. – Зигзаяц похлопал Кот-Телка по плечу и участливо спросил: – Ну что, дружище, живем?

Кот-Телок оглянулся, кивнул и продолжал жевать.
– Хорошо провел время в тюрьме? – приставал Зигзаяц.
Кот-Телок вдруг всхлипнул, две крупных слезы упали на бутерброд.
– Язык проглотил? – вышел из себя Зигзаяц.
Кот-Телок шмыгнул носом и молча отхлебнул из чашки.
– Отвечай, когда спрашивают! – взъярился Король. – Как драка проходит?
Кот-Телок, давясь, запихнул в рот остатки бутерброда и пробубнил:
– Дерутся на совесть. Каждый получил уже по восемьдесят семь тумаков.
– Скоро им дадут хлеб и загонят в хлев? – вмешалась Алиса.
– Угощение готово, – сказал Кот-Телок. – И я кусочек отщипнул.
В этот момент Лев и Единорог перестали драться и, обессиленные, бухнулись на землю.
– Драка закрывается! Перерыв на обед! – закричал Король.
Зигзаяц и Кот-Телок тут же принялись за дело. Они бегом – один кругами, другой зигзагами – разносили хлеб. Алиса тоже ухватила кусочек. Хлеб оказался совершенно черствым, просто каменным.
– Бой между Львом и Единорогом на сегодня прекращается, – оповестил Король и обернулся к Зигзайцу: – Вели начинать барабанный бой.
Гонец бросился исполнять приказание. Минуту Алиса наблюдала, как он собирает барабанщиков. Вдруг она засмеялась.

– Смотрите! Смотрите! – крикнула она восторженно. – Белая Королева! Несется как угорелая! Она из леса вылетела! Ну и бегуньи эти Королевы!
– Кто-то на нее напал, – равнодушно заметил Король. – В лесу врагов больше, чем деревьев.
– Так бегите ей на помощь! – всполошилась Алиса, удивленная спокойствием Короля.
– С какой стати? – пожал плечами Король. – Она бегает невероятно быстро. Ее поймать все равно как ухватить за храст Змеегрыча. Но она необыкновенно хороша, – прошептал он и добавил: – Эту мысль я, пожалуй, занесу в записную книжку. Кстати, – обратился он к Алисе, – ты не помнишь, как пишется «хороша»? Через три «о» или через три «а»?
Поблизости, засунув руки в карманы, небрежной походочкой прохаживался Единорог.
– Хорошую трепку я ему задал, а? – спросил он, подмигнув Королю.
– Неплохо, неплохо, – занервничал Король. – Но совсем не обязательно было протыкать его рогом насквозь.
– Он даже не почувствовал, – ответил Единорог, продолжая мотаться туда-сюда перед ними. Тут его взгляд остановился на Алисе. Он застыл как вкопанный, оглядывая ее с откровенным отвращением. – А это что такое? – спросил он брезгливо.

– Девочка, – поспешно сказал Зигзаяц. Он встал рядом с Алисой и, расшаркавшись в самой изысканной манере, произнес: – Мы ее нашли совсем недавно. Как видите, она в полном порядке – не потерта, не помята.
– Крохотулечка, – сказал Единорог. – Я‑то представлял их эдакими сказочными чудищами. И что, она настоящая? Живая?
– Даже говорящая! – воскликнул Зигзаяц.
Единорог, прищурившись, глянул на Алису.
– Ну-ка, ну-ка, скажи что-нибудь, – попросил он.
Алиса еле сдержала улыбку.
– Представьте себе, – сказала она, – я тоже думала, что Единороги водятся только в сказках. Ни за что бы не поверила, что бывают настоящие.
– Не поверила бы? – возмутился Единорог. – Давай договоримся: ты веришь в то, что я настоящий, а я, так и быть, поверю, что и ты не сказочное чудище. Согласна?
– Как вам будет угодно, – ответила Алиса.
– Сбегал бы ты, дружище, за пирогом, – кивнул Единорог Королю. – Об твой черный хлеб зубы обломаешь.
– Я мигом, мигом, – забормотал Король и накинулся на Зигзайца: – Ну что медлишь? Открывай сумку! Да не ту, в ней зола!
Зигзаяц вытащил из другой сумки громадный пирог и дал его подержать Алисе, следом за пирогом он вынул длиннющий нож и большущее блюдо. Как все это умещалось в заплечной сумке, просто в голове не укладывалось.

«Такое только в цирке и увидишь», – поразилась Алиса.
Тут и Лев подошел. Вид у него был довольно потрепанный. Глаза сонно слипались. Мелко помаргивая, он уставился на Алису.
– А это кто? – прогудел он утробным басом.
– Угадай попробуй! – весело откликнулся Единорог. – Только куда тебе. Я и то не сразу догадался.
Лев еще раз вяло оглядел Алису.
– Ты кто? – спросил он, зевая. – Зверь? – спросил он и зевнул. – Трава? – спросил он и зевнул. – Или камень? – И он так зевнул, что чуть не порвал пасть.
– Сказочное Чудище, вот кто! – воскликнул Единорог, не дав Алисе и рта раскрыть.
– Чудище! – обратился Лев к Алисе. – Раздавай нам пирог. А вы, – повернулся он к Единорогу и Королю, – сядьте! Приступим к пирогу! – закончил он и лег, опустив голову на лапы.
Король чувствовал себя явно неуютно, зажатый между двумя страшилищами, но пересесть не решался.
– Вот теперь бы и подраться немного за твою корону, как считаешь? – И Единорог хитро покосился на Короля.
Бедняга задрожал и весь сжался, ухватившись за корону обеими руками.
– На этот раз я тебе спуску не дам! – рыкнул Лев.

– Дашь! Еще как дашь! – взвился Единорог.
– Да я тебя, как цыпленка, гонял по всему городу! – взревел Лев, поднимаясь.
Король затрепетал. Ссора вспыхнула неожиданно, и он попытался ее погасить.
– По всему городу? – всплеснул он руками. – Какая великолепная прогулка! Вы гоняли по Старому мосту или кружили на Рыночной площади? Я бы рекомендовал Старый мост. Оттуда открывается прекрасный вид!
– Не помню я никакого моста, – рявкнул Лев и снова опустил голову. – Он поднял такую пыль, что ничего не было видно. Эй, Чудище, не томи, давай пирог.
Алиса сидела у ручейка с необъятным блюдом на коленях и усердно кромсала пирог ножом.
– Какая-то чепуха получается, – обратилась она ко Льву, уже не обижаясь на кличку Чудище. – У меня ничего не получается. Я его режу, а куски тут же опять срастаются.
– Зазеркальные пироги надо уметь делить, – вмешался Единорог. – Сначала раздай всем по куску, а потом уж и разрезай.
Это была сущая чепуха! Но Алиса послушно обнесла всех неразрезанным пирогом, и он тут же разделился на три части сам собой.
– Теперь режь его сколько угодно, – сказал Лев, когда блюдо опустело.

– Это нечестно! – взревел вдруг Единорог. – Чудище дало Льву вдвое больше, чем мне!
Алиса застыла с ножом в руке и недоуменно разглядывала пустое блюдо.
– Зато себе Чудище не взяло ни кусочка, – сказал Лев. – Эй, Чудище, ведь ты любишь пирог с начинкой?
И снова Алиса рта не успела раскрыть. На этот раз ее опередили барабаны.
Барабанный бой несся сразу со всех сторон. Воздух дрожал от барабанной дроби. Алисе уже казалось, что барабанят у нее внутри головы, сотрясая барабанные перепонки. Она сорвалась с места и в ужасе прыгнула через…
…ручеек.
Уже пролетая над ручейком, Алиса мельком увидела, как Лев и Единорог поднялись на ноги и уставились один на другого бешеными глазами. Зажмурившись и заткнув уши, Алиса упала ничком на землю. Но уже и земля содрогалась от неумолчного барабанного боя.
«Если Льва и Единорога не прогнал этот ужасный грохот, то я не знаю, как удастся их загнать в хлев», – подумала Алиса.

Глава восьмая. Это моя выдумка

Грохот понемногу замер. Наступила мертвая тишина. Алиса недоверчиво отняла руки от ушей и недоуменно огляделась.
Ни одной живой души поблизости не было. Алиса стала уже сомневаться, не привиделись ли ей Лев и Единорог и два Гонца-Молодца – Кот-Телок и Зигзаяц. И тут она увидела валяющееся рядом большущее блюдо из-под зазеркального пирога.
«Значит, мне все это не привиделось? – подумала Алиса. – А вдруг… вдруг все-все – и они, и я – снятся кому-нибудь другому? Нет уж, пускай это будет МОЙ сон, а не какого-нибудь Черного Короля! Не хочу я быть только чьим-то чужим сном! – Ей стало страшно и жалко себя. – Вот пойду и разбужу его! И посмотрим, кто кому снится!»
В это мгновение ее размышления прервал чей-то торжествующий голос:
– Ого-го! Шах!
Прямо на нее бешеным галопом мчался закованный в черные латы Рыцарь, размахивающий тяжелой палицей. Доскакав до нее, Черный Рыцарь резко остановил Коня.
– Ты моя пленница! – закричал он и тут же грохнулся с Коня на землю. Алиса испугалась, но скорее не за себя, а за Рыцаря, и с тревогой наблюдала, как он снова вскарабкивался на Коня. Однако, очутившись в седле, он тут же завопил: – Ты моя!..

Но чей-то звучный голос перебил его:
– Ого-го! Шах!
Алиса шарахнулась, ожидая нового врага. Но, к счастью, это был Белый Рыцарь. Он подскакал к Алисе и шлепнулся с Коня тем же манером. Ни секунды не медля, он снова оседлал Коня, и два молчаливых и неподвижных Рыцаря уставились друг на друга. Алиса с опаской и любопытством разглядывала их.
– Я подоспел первый! И она моя пленница! – наконец вымолвил Черный Рыцарь.
– Но я подоспел вовремя и освободил ее! – воскликнул Белый Рыцарь.
– Что ж! Придется нам сразиться! – произнес Черный Рыцарь, отвязал от седла шлем, похожий на конскую голову, и нахлобучил его.
– Надеюсь, вы знаете Правила Игры? – вызывающе спросил Белый Рыцарь, напяливая на голову точно такой же, но белоснежный шлем.
– Я всегда играю по Правилам, – отпарировал Черный Рыцарь.
И они с такой яростью стали наскакивать друг на друга, что Алиса на всякий случай укрылась за деревом.
«Интересно, какие у них Правила Игры? – гадала Алиса, с любопытством выглядывая из-за своего укрытия. – Ага! Первое Правило: Рыцарь должен вышибить противника из седла. Если промахнется, то вылетает сам. Второе Правило: палицы нужно держать двумя руками. Одной рукой не считается. Но с каким ужасным грохотом они падают на землю! Будто груда консервных банок. А Коням хоть бы что. С них падают, снова вскакивают и опять валятся, а они стоят неподвижно, будто скамейки, врытые в землю всеми четырьмя ножками».

Но было еще и Третье Правило, о котором Алиса не догадывалась. Падать с Коня полагалось только на голову. Сражение кончилось, как только оба Рыцаря одновременно бухнулись головами оземь. Полежав так торчком немного, они поднялись, пожали друг другу руки, и Черный Рыцарь, вскочив на Коня, ускакал галопом.
– Славная победа, правда? – пропыхтел Белый Рыцарь.
– Пожалуйста, не берите меня в плен! – попросила Алиса. – Я хочу стать Королевой.
– И ты станешь ею! – уверил ее Белый Рыцарь. – Осталось перейти всего один ручеек. Он там, на опушке. Я провожу тебя и вернусь обратно. Дальше я не хожу.
– Благодарю вас, – растрогалась Алиса. – Помочь вам снять шлем?
Ясно было, что самому Рыцарю с этим не справиться. С большим трудом Алиса содрала шлем с его головы.
– Уф! Чуть не задохнулся, – сказал Рыцарь, отбрасывая со лба спутанные волосы.
Его доброе, совсем не воинственное лицо и тихий взгляд больших кротких глаз поразили Алису. «Он совсем не похож на грозного Рыцаря», – подумала она.
Жестяные латы болтались на Рыцаре как на вешалке. Какой-то деревянный короб висел у него за спиной, перевернутый вверх дном и с откинутой крышкой. Странный короб заинтересовал Алису.

– Занятная штучка, верно? – дружелюбно сказал Рыцарь. – Это дорожный короб для хранения одежек и бутербродов. Я его специально ношу перевернутым, чтобы дождь не попадал внутрь. Сам придумал!
– Боюсь, что внутри уже ничего нет! – осторожно заметила Алиса. – Крышка у вашего короба откинута.
– А я и не заметил! – огорчился Рыцарь. – Зачем же мне нужен короб, из которого все вываливается? – С этими словами он сорвал короб с плеча и размахнулся, чтобы зашвырнуть его в кусты, но вдруг его посетила какая-то мысль, рука Рыцаря замерла в воздухе, а потом осторожно повесила короб на ветку дерева. – Поняла, что я придумал? – спросил он.
Алиса недоуменно покачала головой.
– Короб станет пчелиным ульем и будет полнехонек меда! – засмеялся Рыцарь.
– Но, по-моему, у вас уже есть улей, – сказала Алиса. – Что-то очень похожее на него приторочено к седлу.
– Верно-верно. И это замечательный улей! Но ни одна пчела почему-то не летит в него, – расстроенно сказал Рыцарь. – Тут еще рядом привешена мышеловка. Но тоже пустует всегда. То ли мыши отпугивают пчел, то ли наоборот – пчелы мышей.

– А я‑то гадаю: зачем вам мышеловка? – сказала Алиса. – Не может же быть, чтобы на лошадях водились мыши.
– Не может быть, – согласился Рыцарь, – но может случиться. И тогда от них покоя не будет. – Он помолчал и добавил: – Я думаю, что надо быть готовым ко всему. Видишь на ногах у моего Коня шпоры?
– Зачем же Коню шпоры? – удивилась Алиса.
– От акул отбиваться. Если они встретятся, – гордо заявил Рыцарь. – Моя выдумка! А теперь помоги-ка мне взобраться на Коня. Я провожу тебя до опушки. А это что за штука у тебя?
– Блюдо для пирога с начинкой, – ответила Алиса.
– Хорошая вещь, – сказал Рыцарь уважительно. – Пригодится, если по дороге наткнемся на пирог. Помоги мне запихнуть его в сумку.
Ох и намучились они с этим делом! Алиса крепко держала сумку, а Белый Рыцарь пытался запихнуть в нее блюдо. Раза два или три он сваливался в сумку вместо блюда.
– С этими блюдами надо соблюдать осторожность, – сказал Рыцарь, когда они наконец впихнули блюдо в сумку. – Того и гляди, либо тебя раздавит, либо подсвечники. Они там, на дне сумки, – пояснил он. Он приторочил сумку к седлу, где уже болтались пучки морковки, кочерга, каминная решетка и разные другие вещи, необходимые в пути. – Я надеюсь, твои волосы крепко приросли к голове? – спросил Рыцарь, усевшись в седло.

– Я тоже надеюсь, – улыбнулась Алиса.
– Надеяться мало, – забеспокоился Рыцарь. – Ветры здесь бывают часто. И такие частые, как гребешок. Рвут волосы пучками.
– Вы разве еще не придумали средство от частых ветров? – поинтересовалась Алиса.
– От ветров пока нет, – покачал головой Рыцарь, – но зато я придумал, как придать волосам устойчивость.
– Расскажите, пожалуйста! – попросила Алиса.
– Способ простой, – важно сказал Рыцарь. – Ставите на голову прутик и привязываете к нему волосы, как молодое деревце в саду. И, ручаюсь, ни один волос с головы не упадет. Вниз падать им не позволяет прутик. А вверх никогда ничего не падает. Это моя выдумка. Верное средство. Попробуй.
Испробовать верное средство Алиса не торопилась, но попыталась представить себя с прической из прутика, обвитого волосами. Некоторое время они шли молча. Но почти на каждом шагу Алисе приходилось втаскивать на Коня нелепого Рыцаря, который тут же снова шлепался на землю. Все дело в том, что Конь то останавливался как вкопанный, то резко срывался с места. И бедный Белый Рыцарь то кувыркался через голову Коня, то валился назад. К тому же его мотало в седле из стороны в сторону. Алиса опасалась, как бы Рыцарь не свалился прямо на нее, и решила держаться подальше.

После пятого падения Алиса осторожно заметила:
– Вы, наверное, чаще ходите пешком?
Рыцарь остолбенел от удивления.
– Как ты могла такое подумать! – возмущенно воскликнул он, в очередной раз карабкаясь на Коня. При этом он одной рукой судорожно цеплялся за гриву Коня, а другой пребольно ухватился за Алисины волосы.
– Потому что люди, часто ездящие верхом, редко падают, – сказала Алиса, выдирая волосы из его руки.
– Я вообще никогда не слезаю с Коня! – обиделся Рыцарь. – Можно сказать, я прирос к седлу!
И он снова кувыркнулся на землю.
– Да-да, конечно, – поспешно согласилась Алиса, не желавшая обижать доброго Рыцаря.
Они опять помолчали. Рыцарь, прикрыв глаза, что-то бормотал себе под нос. Алиса со страхом ждала нового падения.
– Великое искусство! – вдруг вскричал Рыцарь, величественно раскинув руки. – Великое искусство верховой езды состоит в том, чтобы дер… – Он дернулся, вылетел из седла и вонзился головой в песок у ног Алисы.
На этот раз она по-настоящему всполошилась.
– Вы ничего себе не сломали? – с тревогой спросила Алиса, помогая ему подняться.

– Пустяки! – отмахнулся Рыцарь, будто пара-другая сломанных костей для него и вправду пара пустяков. – На чем я остановился, когда падал? Ах да! Высшее искусство верховой езды состоит в том, чтобы дер… держать равновесие!
Он отпустил поводья и широко раскинул руки, чтобы показать Алисе, как это делается. В то же мгновение он шмякнулся оземь, чуть не угодив под копыта Коня.
Алисе снова пришлось поднимать несчастного Рыцаря. А тот все приговаривал при этом:
– Ем в седле! Пью в седле! Сплю в седле! Всю жизнь на Коне!
– Не смешите меня, – остановила его Алиса. – Вам бы на лошадке-качалке ездить, а не на Коне.
– Она ровно качается? – оживился Рыцарь и поспешно обнял Коня за шею, чтобы снова не кувыркнуться.
– Ровнее, чем настоящий Конь, – улыбнулась Алиса, уже не сдерживаясь.
– Непременно раздобуду себе такую, – обрадовался Рыцарь. – Одну или две… дюжины. – Помолчав немного, Рыцарь продолжал: – Я знаменитый выдумщик. Заметила, какое вдумчивое лицо было у меня, когда ты в последний раз помогала мне сесть в седло?
– Да, мне показалось, что вы были немного не в себе, – согласилась Алиса.

– Ты угадала! Я витал в облаках! – подтвердил Рыцарь. – Вернее, на заборе. Я выдумывал Новый Способ перелезания через забор. Хочешь его узнать?
– Очень, – вежливо откликнулась Алиса.
– Следи за моей мыслью! – начал Рыцарь. – Есть забор. И есть я – голова вверху, ноги внизу. Перелезают обычно как? Снизу вверх! Но голова-то уже и так вверху! Осталось поднять ноги, которые, как ты помнишь, внизу. Становимся на голову. Теперь ноги вверху. Их перебрасываем через забор. Голова перелетит сама собой следом за ногами. Ловко?
– Если изловчиться, – сказала Алиса.
– Да‑а, тут уж придется ногами поработать, – задумчиво произнес Рыцарь. – Главное, чтобы голова не подвела. Впрочем, я еще не пробовал.
Рыцарь явно расстроился, и Алиса поспешила отвлечь его.
– Какой у вас необыкновенный шлем! – воскликнула она. – Неужто и его вы сами выдумали?
Рыцарь покосился на свой шлем, притороченный к седлу.
– Конечно! – горделиво приосанился он. – Но я уже придумал другой, лучше этого, величиной с водосточную трубу! Когда я его надеваю, падать с Коня одно удовольствие! Как ты заметила, я предпочитаю лететь вниз головой. А в таком шлеме и лететь-то не надо. Раз! – и ты уже воткнулся вершинкой шлема в землю. Правда, иногда проваливаешься в шлем и летишь уже внутри. Однажды я так вот провалился в шлем, а его нашел другой Белый Рыцарь. И надел, думая, что он пустой.

Рыцарь говорил так напыщенно, важно и серьезно, что Алиса просто давилась от смеха.
– Боюсь, что его голове досталось! – хмыкнула она.
– Увы, – сказал Рыцарь, – пришлось его достать пяткой. Но зато он меня доставал потом из шлема до самого вечера. Ух и намаялся! Как весной.
– Весной? – не поняла Алиса.
– Май – месяц весенний. Вот он и маялся, как весной. Что ж тут непонятного? – рассердился Рыцарь и возмущенно развел руками.
И тут же брякнулся в глубокую канаву. Давненько он не падал. Минуты две. Алиса так успокоилась, что даже не успела на этот раз подхватить его. Когда она подбежала к канаве, Рыцарь стоял на голове и, болтая в воздухе ногами, продолжал болтать как ни в чем не бывало.
– Маялся, как весной, – повторил он и продолжал: – Но все же самая большая маета, когда шлем сидит на голове вместе с кем-то, сидящим в шлеме.
– Как это вы умеете говорить, стоя на голове? – удивилась Алиса, выволакивая Рыцаря из канавы.
– Это помогает думать, – ответил рыцарь. – Тело всем своим весом давит на голову, и мысли от этого становятся весомее. – Он передохнул и завел снова: – Но самая моя блестящая выдумка – это Третье блюдо на второе!

– Какое? – не поняла Алиса.
– Сладкое, – ответил Рыцарь. – Пока ты ешь Первое, тебе подают Второе, а оно на самом деле Третье!
– И часто вам удавалось есть Третье вместо Второго? – позавидовала Алиса.
– Редко, – понурился Рыцарь. – Реже некуда. Просто никогда. Когда мне его давали после Первого, оно тут же становилось Вторым. – Он покачал головой и грустно добавил: – Оказалось, что Третьим оно становится только после Второго.
– А какое оно, это сладкое Третье, которого вам не удалось попробовать? – спросила Алиса, желая хоть как-то отвлечь и развлечь бедного Рыцаря.
– По вкусу оно напоминает промокашку, – сказал Рыцарь, глотая слюнки.
– Мне оно было бы, наверное, не по вкусу, – осторожно сказала Алиса.
– Не просто промокашку, – поспешно перебил ее Рыцарь, – а промокашку, хорошо пропитанную чернилами и посыпанную морским песочком. Ни с чем в сравнение не идет… А мы уже пришли. И я вынужден тебя покинуть.
Алиса, пытавшаяся себе представить вкус промокашки, посыпанной песочком, от неожиданности вздрогнула и огляделась. Они стояли на опушке леса. Значит, придется расставаться с Белым Рыцарем.

– Ты чем-то опечалена? – участливо спросил Рыцарь. – Я тебя сейчас развеселю песенкой.
– Она, наверное, длинная? – осторожно спросила Алиса, которая, честно говоря, устала уже от стихов.
– Очень длинная, – успокоил ее рыцарь. – И такая развлекательная… Когда я ее пою, всех прошибает слеза, или…
– Что – или? – спросила Алиса.
– Или их уже ничем не прошибешь. Называется «ТАРАРАМ ПО ГОРАМ».
– Как забавно называется песня! – притворно удивилась Алиса.
– Ты не поняла. Не песня, а Название так называется. А само Название такое – «Я ВОДИЧКУ НАЛИВАЮ В РЕШЕТО».
– Ну конечно! – воскликнула Алиса. – Все понятно. Вы назвали название песни.
– Нет, – терпеливо объяснял Рыцарь. – Не название песни, а только само Название. А Название Песни такое – «НАДЕВАЮ ПАЛЬТО НАИЗНАНКУ».
– Значит, песенка называется «НАДЕВАЮ…», – пыталась разобраться Алиса.
– Нет, – перебил ее Рыцарь, – это лишь Название Песенки. А сама Песенка называется «НА ЗАБОРЕ СТАРИКАШКА СИДЕЛ». Мелодию, кстати, тоже я сам выдумал.
С этими словами он притормозил Коня, отпустил поводья и, дирижируя себе рукой, запел. Блаженная улыбка блуждала на его наивном и добром лице.

Много чудес повидала Алиса в Зазеркалье. Но эту песню она вспоминала с особенным удовольствием.
И через много-много лет она видела как наяву кроткие голубые глаза и детскую улыбку Белого Рыцаря, и его легкие волосы, просвеченные заходящим солнцем, и ослепительно сияющие белоснежные доспехи, и безмятежно пощипывающего травку Коня, и его свободно свисающие до земли поводья, и длинную густую тень леса позади.
Алиса, прислонясь к дереву, глядела из-под руки на эту наполненную солнцем картинку и, словно в забытьи, слушала трогательную песенку Белого Рыцаря.
«А мелодию вовсе и не он выдумал, – подумала Алиса. – Это же знаменитая песенка «МОЙ ЛИЗОЧЕК». Только с вариациями».

Она стояла и слушала, слушала. Но эта трогательная песенка все же не трогала ее настолько, чтобы проливать слезы.
На заборе старикашка сидел.
Был он маленький и хрупкий.
Из ореховой скорлупки
Кашку ел.
Я спросил его: – Скажи, старина,
Где твой дом, кровать и печка?
Как живешь ты без крылечка,
Без окна?
– Я гуляю, – говорит, – по горам,
Собираю, – говорит, – ТАРАРАМ.
Разрублю его на части,
Посолю, добавлю сласти
И продам.
А гусарам и корсарам
Отдаю почти задаром.
Мне хотелось бы узнать про усы.
Почему торчат все время,
Не показывают время,
Как часы?
Я сердито закричал: – Старикан!
Что ты утром выпиваешь,
Что в тарелку наливаешь,
Что в стакан?
– Говоришь ты,
– говорит, – все не то!
Я водичку наливаю в решето.
Потолку в железной ступке
И добавлю мелкой крупки
Зерен сто.
Все просею через сито,
А потом поем досыта.
Мне хотелось бы узнать про песок —
Почему он в чашке сладкий,
А на пляже просто гадкий,
Всем не впрок?
Я затопал на него: – Старичок!
Целый час я жду ответа,
Жду на то и жду на это.
Ты ж – молчок!
– Разрезаю, – говорит, – я НОСОК.
НО отброшу, мне останется СОК.
Разолью его в бутыли,
В чашки, в ложки, в бочки или
Все в песок!
Из песка пеку я сочный
Рассыпной пирог песочный.
Я в раздумье посмотрел на ручей.
Широка спина у моста.
Почему же он бесхвостый
И ничей?
И как рявкну: – Отвечай, старый дед!
Если двери на запоре,
Что ты делал на заборе
Столько лет?
– На заборе, – говорит, – я скучал.
В небе звездочки считал по ночам.
Я сшибал их с неба пальцем
И поджаривал на сальце
Да съедал.
А луну лепил из хлеба
И зашвыривал на небо…
Вдруг пропали старичок и забор.
Ни в лесу, ни в чистом поле
Не встречал его я боле
С этих пор.
Но когда я раскокаю банку,
Надеваю пальто наизнанку,
В зоосаде дразню обезьянку,
Поедаю на завтрак овсянку,
Покупаю на завтра баранку,
Прибиваю заборную планку,
Выхожу на лесную полянку,
Нахожу расписную поганку
Или песни ору спозаранку,
Вспоминаю того старичка,
У которого нет кошелька,
Башмака, и шнурка, и носка,
И рубаха ему широка,
Будто сшита она из мешка.
На макушке волос – ни клочка,
Нос длиннее, чем эта строка.
Но зато борода – как река,
И струится она до пупка,
Белоснежна, нежна и легка,
Как в небесной дали облака.
Вспоминал я не раз чудака,
Фантазера, смешного слегка,
Не сказавшего даже «ПОКА!».
Просидел он свой век на заборе
И не знал ни печали, ни горя.

Прозвучали последние слова песни. Пора была говорить «ПОКА!». Рыцарь тронул поводья, и Конь повернулся головой в ту сторону, откуда они пришли.
– Тебе осталось пройти всего несколько шагов, – сказал Рыцарь, – спустишься с холма, перепрыгнешь через тот маленький ручеек, и ты – Королева. – Увидев, что Алиса уже готова тронуться в путь, Рыцарь тихо добавил: – Постой. Не торопись. Подожди, пока я скроюсь вон за тем поворотом. И помаши мне платочком на прощанье. Это меня немного утешит и поддержит.
– Конечно, – сказала Алиса. – Спасибо, что проводили меня. И за песенку. Она мне очень понравилась.
– Хотелось бы надеяться, – произнес Рыцарь. – Но ты, я заметил, плакала не так сильно, как я надеялся. А это меня бы поддержало.
Они пожали друг другу руки, Рыцарь тронул Коня и не спеша двинулся в глубь леса.
«Боюсь, что на расстоянии мне трудно будет поддержать его, – подумала Алиса, глядя вслед удаляющемуся Рыцарю. – Так и есть! Кувыркнулся! И прямо головой в землю! Но поднимается он легко. И Конь стоит не шелохнувшись. Наверное, оттого, что на него навешено столько всякой всячины».

Так она размышляла, пока Рыцарь на своем Коне неторопливо скакал по дороге, попеременно хлопаясь на землю то с одного, то с другого бока. После четвертого или пятого падения он подъехал к последнему повороту дороги, и Алиса в последний раз взмахнула платочком.
– Вдруг это все-таки его немного поддержит, – сказала Алиса, спускаясь с холма. – А теперь перепрыгнуть через последний ручеек – и я Королева! Здорово!
Еще два-три шага, и она очутилась на берегу ручейка.
– Вот она, Восьмая Клетка! – воскликнула Алиса и перелетела через…
…ручеек.
Она опустилась на мягкую, как мох, травку среди растущих островками цветов.
– О, как я рада, что добралась сюда! Но что это у меня на голове? – испуганно воскликнула Алиса, ощупывая руками что-то круглое и тяжелое, стиснувшее виски.
«Откуда у меня это на голове?» – недоумевала она, с трудом высвобождаясь от непонятного тяжелого обруча.
И в руках у Алисы оказалась золотая корона!

Глава девятая. Королева Алиса

– Прекрасно! Великолепно! – прошептала Алиса. – Не ожидала, что это случится так скоро. – Тут она сделала надменное лицо и обратилась сама к себе: – Ваше Величество! Немедленно поднимитесь с травы! Не забывайте, что вы Королева!
Она тут же послушалась сама себя и резко вскочила на ноги. Потом осторожно прошлась туда-сюда на негнущихся ногах, опасаясь, что корона свалится с головы. Не хотелось бы выглядеть смешной. Но, оглядевшись и не увидев никого поблизости, Алиса почувствовала себя свободнее.
– Ничего, – успокоила она себя, – если я каким-то чудом стала Королевой, то и носить корону научусь.
Никакое чудо уже не могло удивить Алису. И когда внезапно около нее оказались сразу две Королевы – Черная и Белая, – Алиса ни чуточки не смутилась. Она только не знала, как начать разговор и о чем их спрашивать. «Впрочем, – подумала она, – я могу спросить что-нибудь об Игре. Например, закончилась ли Партия?»
– Скажите мне, пожалуйста… – начала она, робко глянув на Черную Королеву.
– Не спрашивай, пока тебя об этом не попросили! – резко перебила ее Черная Королева.

– Но если бы все так поступали, – возразила Алиса, всегда готовая поспорить, – и если бы все спрашивали, только когда их спрашивают, то никто бы никого не спрашивал и никому не отвечал. И пришлось бы всем молчать и…
– Просто смешно! – возмутилась Черная Королева. – Как же ты, деточка, не понимаешь… – Вдруг она прервала сама себя и хмуро размышляла минуту-другую. – Кстати, – начала она совершенно другим тоном, – почему ты сказала, что уже стала Королевой? Я это прекрасно слышала. Никто не смеет называть себя Королевой, пока не пройдет испытание. И чем скорее ты сдашь все экзамены, тем скорее…
– Я же только сказала «каким-то чудом», – пробормотала бедная Алиса.
Королевы многозначительно переглянулись.
– Она сказала, что сказала «каким-то чудом», – возмущенно пожала плечами Черная Королева.
– Она сказала не только то, что сказала. На самом же деле она сказала гораздо больше, чем только что сказала, – воздела руки к небу Белая Королева.
– А сама сказала, что не сказала, – откликнулась Черная Королева и обернулась к Алисе: – Говори только то, что сказала. Думай, прежде чем сказать, и записывай то, что сказала.

– Но я не думала… – начала Алиса, но Черная Королева не дала ей договорить.
– Подумать только! – воскликнула она. – Ты не думала! В кого может превратиться девочка, которая не думает? Ты не подумала? Думать – это тебе не шутка. Да и над шуткой надо думать. А ты, шутка ли сказать, думаешь, что ты думающая девочка! Или, может быть, тебе думать не с руки?
– А при чем тут руки? – возразила Алиса.
– Никто о руках и не говорит, – отрезала Черная Королева, – я имела в виду голову.
– Ей лишь бы спорить, – вмешалась Белая Королева. – О чем, зачем, почему, как, с кем, когда – это ей неважно.
– Отвратительная спорщица! – поддержала ее Черная Королева. Наступило неловкое молчание. Его прервала Черная Королева. Она поклонилась Белой Королеве и торжественно произнесла: – Приглашаю вас на обед к Алисе.
Белая Королева милостиво улыбнулась и в свою очередь поклонилась Черной Королеве:
– Позвольте и вас пригласить на обед к Алисе.
– Ой, я и не знала, что даю обед! – воскликнула Алиса. – Но если так, то приглашать гостей должна бы я.
– У тебя было достаточно времени сделать это, – поджала губы Черная Королева. – Но позволю себе усомниться, что ты прошла Школу Утонченных Манер!

– В школе мы еще не проходили утонченных манер, – сказала Алиса. – Мы пока учили сложение и вычитание всякими способами и на разный манер.
– Ты хочешь начать со сложения? – подхватила Черная Королева. – Прекрасно! Скажи, сколько будет один плюс один плюс один плюс один плюс один плюс один?
– Я сбилась со счета, – виновато сказала Алиса. – Повторите, пожалуйста, помедленней.
– Сложения она не знает, – отметила Черная Королева, – а вычитание, надеюсь, знаешь? Отними от восьми девять.
– По-моему, удобнее отнимать восемь от девяти, – заикнулась было Алиса.
– И вычитания не знает, – неумолимо отметила Черная Королева. – Проверим деление. Раздели булку ножом. Быстро – ответ!
– Получится… – начала рассуждать Алиса, но Черная Королева ее перебила:
– Бутерброд, конечно! Попробуем еще один пример на вычитание. Отними у собаки кость. Что останется?
Алиса задумалась:
– Кость, конечно, не останется, ведь я ее уже отняла. И собаки не останется. Она же бросится за своей костью. Я тоже не останусь. Очень нужно, чтобы собака меня разорвала!
– Итак, ты полагаешь, что ничего не останется? – спросила Черная Королева.

– Наверное, ничего.
– Ошибочка, – обрадовалась Черная Королева. – Отними у собаки кость, и она потеряет что?.. СПОКОЙСТВИЕ!
– Пожалуй, – неуверенно подтвердила Алиса.
– Таким образом, если собака убежит, останется СПОКОЙСТВИЕ! – торжествовала Черная Королева.
«А если и СПОКОЙСТВИЕ потеряет спокойствие, что останется? – подумала Алиса. – Какой чепухой мы занимаемся!»
– Арифметики не знает! – в один голос воскликнули Королевы.
Алиса обиделась.
– А вы? – спросила она. – Вы знаете?
– Прибавить я еще могу, если достанет времени, – тихо сказала Белая Королева. – Но отнимать! Нет, отнять мне не по силам.
– Буквы хотя бы ты знаешь? – спросила Черная Королева.
– Конечно! – ответила Алиса.
– Я тоже, – обрадовалась Белая Королева. – Нам еще не раз придется повторять их вместе, дорогая моя. Скажу тебе по секрету, я умею читать слова из одной буквы! Каково? Но не расстраивайся. Со временем и ты научишься.
Тут в разговор вмешалась Черная Королева.
– О каких полезных вещах ты можешь нам поведать? – спросила она. – Например, как делают хлеб?
– Это я знаю! – воскликнула Алиса и с готовностью стала объяснять: – Замешиваете из муки тесто и сажаете его в…

– Ты что-то путаешь! – остановила ее Черная Королева. – Сначала надо посадить. А уж когда вырастет, тогда и замешивай.
– Вы не дослушали. Я хотела сказать: сажают в печь, – горячо запротестовала Алиса.
– Сажают в землю, а не в печь, – наставительно сказала Белая Королева, – если, конечно, хочешь, чтобы оно выросло.
– Нужно ее немного охладить, – сказала Черная Королева. – Она слишком разгорячилась.
И обе Королевы с жаром принялись махать ветками перед самым носом Алисы. Они подняли такой ветер, что ее чуть не унесло. Алиса взмолилась, чтобы они перестали ее охлаждать.
– Теперь все в порядке, – сказала Черная Королева, – продолжим. Иностранные языки знаешь? Как будет по-французски «ФИГЛИ-МИГЛИ»?
– Такого слова во французском нет, – уверенно заявила Алиса.
– А кто сказал, что есть? – возразила Черная Королева. – Переведи – вот и будет.
Алиса решила, что теперь-то она выкрутится.
– Если вы мне объясните, что это значит, – сказала она, – я переведу.
И она торжествующе посмотрела на Королев. Но Черная Королева холодно глянула на нее сверху вниз.
– Королевы не затевают торговли по пустякам, – бросила она.

«Лучше бы они не затевали споров по пустякам», – подумала Алиса.
– Не будем спорить, – примирительно сказала Белая Королева. – Скажи мне: отчего бывает молния?
– От грома! – выпалила Алиса. – Ой, нет, нет… – поспешила она поправиться, – наоборот…
– Поздно! Обратного хода нет! – сказала Черная Королева.
– А я сейчас вспомнила, – прошептала Белая Королева, взволнованно прижимая руки к груди, – какая гроза была у нас в последнюю пятницу. Я имею в виду одну из последних пятниц на этой неделе.
Алиса поразилась.
– У нас дома, – сказала она, – не бывает по нескольку пятниц на одной неделе.
– Какая нищета! – воскликнула Черная Королева. – У нас случаются такие недели, где что ни день, то пятница. По семь пятниц на неделе. А зимой и ночи, бывает, идут одна за другой. Сдвигаем семь ночей и греемся.
– Разве семь зимних ночей теплей, чем одна? – засомневалась Алиса.
– Само собой разумеется, – сказала Черная Королева. – Ровно в семь раз.
– Мне казалось, что, наоборот, в семь раз холоднее, – заметила Алиса.
– Естественно! – воскликнула Черная Королева. – Если они в семь раз теплее, то и холоднее тоже в семь раз. Это так же верно, как то, что я в семь раз знатнее, умнее, стройнее тебя.

Алиса покорно вздохнула и промолчала.
«Какие-то загадки-прятки: ищи не ищи, ответа не найдешь», – подумала она.
Белая Королева, будто подслушав ее мысли, тихо промолвила:
– Желток-Белток тоже загадочное существо. В прошлую пятницу он зачем-то пытался открыть нашу дверь консервным ножом.
– Что ему было надо? – спросила Черная Королева.
– Он утверждал, что хочет взглянуть на гиппопотама, – объяснила Белая Королева. – Увы, гиппопотам тут не бывает.
– А где же он бывает? – заинтересовалась Алиса.
– Там, конечно, – пожала плечами Белая Королева. – Бывал бы он тут, его называли бы ГИППОПОТУТ.
– Я, кажется, догадалась, зачем приходил Желток-Белток, – вспомнила Алиса. – Ему нужны были рыбки, которые…
– Но такая! Такая была гроза! – перебила ее Белая Королева. – Вообразить невозможно!
– У нее вообще нет никакого воображения, – буркнула Черная Королева.
– Крышу сорвало, – не успокаивалась Белая Королева, – и гром рухнул прямо в комнату. Он передавил половину мебели. Я так испугалась, что забыла свое Королевское имя.
«А я бы и не пыталась его вспомнить, – подумала Алиса, – в таких переделках даже Королевское имя плохой помощник».

Но вслух она этого не сказала, чтобы не обижать бедную Белую Королеву.
– Будьте, Ваше Величество, снисходительны, – обратилась к Алисе Черная Королева, поглаживая Белую Королеву по голове. – Наша беленькая бедняжка все понимает, но ни о чем понятия не имеет.
Белая Королева подняла на Алису кроткие глаза. И так захотелось Алисе чем-то утешить бедненькую Беленькую Королеву, но ничего подходящего она вспомнить в этот момент не смогла.
– Знать она ничего не знает, – продолжала Черная Королева, – но зато нрава самого тихого. Мила, как кошечка. Погладь ее по головке, ей это будет приятно. – На такую вольность Алиса все же не решилась, а Черная Королева не унималась: – Для полного счастья ей нужно немного ласки и новая прическа.
А Белая Королева склонила голову Алисе на плечо и томно протянула:
– Ах, я такая сонная!
– Она утомилась, бедняжка! – воскликнула Черная Королева. – Скорей, скорей расчеши ей волосы, одолжи свой ночной чепчик и спой колыбельную!
– Я не ношу ночных чепчиков и не знаю ни одной колыбельной, – растерялась Алиса.

– Всегда все заботы на мне, – недовольно проворчала Черная Королева и запела:
Баю-баю-баиньки Королеве маленькой,
Чтобы время прибежало поскорей
к началу бала.
Баю-баю-баиньки, Королева, спаиньки,
Завтра встанешь поутру, погуляешь на пиру.

– Заучила слова? – спросила она и положила голову Алисе на другое плечо. – Теперь и меня убаюкай. Совсем глаза слипаются.
В следующее мгновение обе Королевы крепко спали, посапывая и похрапывая во сне.
– А что делать мне? – растерянно прошептала Алиса, поглядывая на храпящих Королев.
Их тяжелые, как булыжники, головы скатились Алисе на колени и давили всей своей тяжестью.
«Ну и занятие, – рассуждала Алиса, – укачивать сразу двух Королев. Где, в какой нормальной стране бывает сразу две Королевы?»
– Эй, вы! Каменные головы! Проснитесь же наконец! – отчаянно воскликнула Алиса.
В ответ раздался лишь мерный Королевский храп. Этот храп постепенно становился все мелодичнее, тоньше, в нем уже слышались музыкальные нотки. Да это какая-то песенка! Алиса попыталась угадать мелодию. Она увлеклась и не заметила, что две тяжелых головы исчезли. Королев как не бывало, и сама Алиса стоит перед высокой полукруглой дверью. На каменной арке огромными буквами выведено: «КОРОЛЕВА АЛИСА». На одной створке двери висел медный колокольчик с надписью «ДЛЯ ГОСТЕЙ». На другой такой же колокольчик – «ДЛЯ СЛУГ».

«Дослушаю песенку и позвоню, – подумала Алиса. – Но за какой колокольчик дернуть? Я не гость и не служанка. Здесь должен быть отдельный звонок ДЛЯ КОРОЛЕВЫ».
Вдруг дверь приоткрылась, из нее высунулся длинный костяной клюв и пропищал:
– Вход закрыт до позапрошлой недели!
И дверь с грохотом захлопнулась.
Алиса стучала и звонила не переставая. Но дверь не шелохнулась.
Вдруг из-за двери вышел, покачиваясь и подпрыгивая, толстый старый Лягушатище в желтой куртке и громадных болотных сапогах.
– Кого надо? – хрипло квакнул он.
Алиса в гневе обернулась.
– Кто здесь приставлен к двери? – сердито спросила она.
– К какой такой двери? – буркнул Лягушатище.
Возмущенная его тоном, Алиса чуть не затопала ногами.
– Вот! К этой! Ко-неч-но! – раздельно произнесла она.
Лягушатище целую минуту тупо разглядывал дверь круглыми выпученными глазами, потом покорябал ее коготком, будто пытаясь отшелушить краску, и молча уставился на Алису.
– Кто приставлен, кто приставлен, – проворчал он, – ты и приставлена, раз стоишь рядом.
Он так хрипел, что Алиса не могла разобрать ни единого словечка.

– Ничего не понимаю, – сказала она.
– Не понима-аю, – хрипел Лягушатище, – с ней по-людски говорят, а она и понимать не хочет. Ты чего добиваешься?
– Я в эту дверь бью, стучу, а ничего добиться не могу, – пожаловалась Алиса.
– Ты достукаешься, – пообещал Лягушатище, – от этой двери битьем ничего не добьешься. – Вдруг он разбежался и ткнул своим сапожищем в створку двери. – Видишь? – сказал он. – Хоть сапогом ее двинь, она и с места не сдвинется.

В это мгновение дверь сама собой распахнулась настежь и пронзительный голосок затянул:
Королева справа, Королева слева.
Посреди Алиса, наша Королева,
Важно восседает на златом крыльце,
Радостно сияет улыбка на лице!
И сотни глоток подхватили припев:
Король, королевич, сапожник, портной,
За стол зазеркальный садитесь со мной.
Съедим мандолинку и сладкий халат,
Алисе тринадевять тридцать ВИВАТ!

Громкий нестройный хор завопил: «ВИВА-АТ! УРА‑А!»
Алиса в это время лихорадочно подсчитывала:
– Три на девять и тридцать… Интересно, кто-нибудь там считает все эти ВИВАТЫ и УРЫ?

А пронзительный голосок выдержал небольшую паузу и завел с новой силой:
Королева слева, Королева справа.
Юной Королеве и почет, и слава!
Как она прекрасна на златом крыльце,
Как сияет ясно улыбка на лице!
И снова вступил хор:
За стол зазеркальный садитесь рядком,
Карманную кашу запьем молотком,
Съедим кискимо, пожуем кошколад.
Алисе тринадесять триста ВИВАТ!

– Три на десять и триста, – окончательно запуталась Алиса. – Нет, этого мне никогда не осилить. Лучше поскорей войти.
Она вошла. И мгновенно воцарилась мертвая тишина.
Алиса шла по длинному залу, искоса поглядывая на бесконечный стол, за которым уместилось чуть ли не полсотни гостей. Кого тут только не было! Зверьки, птички, какие-то непонятные существа и даже живые цветы.
«Просто замечательно, что гости пригласились сами, – подумала Алиса, – я бы ни за что не догадалась, кого следует приглашать».
Во главе стола высились три кресла. В правом и левом восседали Белая и Черная Королевы. Среднее кресло пустовало. Алиса застенчиво с краешку примостилась на нем. Ее ужасно смущало общее почтительное молчание. Хоть бы кто-нибудь заговорил!
Наконец Черная Королева произнесла:
– Ваше Величество, Первое вы уже прозевали. Прикажете внести Второе?
Лакеи внесли огромное блюдо с бараньей ногой и поставили его перед Алисой. Она растерянно глядела на баранью ногу, не зная, как к ней подступиться.
– Не робейте, – сказала Черная Королева, – это всего-навсего Баранья Нога, ни больше ни меньше. Она вам понравится, уверяю вас. Познакомьтесь. Алиса, это Баранья Нога. Баранья Нога, это Алиса.

Баранья Нога поднялась на ноги и поклонилась Алисе. И Алиса тоже привстала и поклонилась, не понимая, пугаться ей или рассмеяться.
– Отрезать вам кусочек? – обратилась она к обеим Королевам, беря в руки ножик.
– Как! – возмутилась Черная Королева. – Набрасываться с ножом, не успев как следует познакомиться? Унесите Баранью Ногу!
Лакеи моментально унесли блюдо с Бараньей Ногой и поставили на стол гигантский пирог.
– С Пирогом меня знакомить не надо! – быстро сказала Алиса. – Не то мы так и не пообедаем. Отрезать вам ломтик?
Но Черная Королева стрельнула в нее глазами и затараторила:
– Позвольте познакомить: Пирог – Алиса, Алиса – Пирог. Унести Пирог!
Лакеи так быстро уволокли Пирог, что Алиса и ахнуть не успела.
«Почему это Черная Королева хозяйничает за столом? Ведь она у меня в гостях», – сообразила Алиса и попробовала приказать:
– Внесите Пирог!
И Пирог, как по волшебству, снова оказался на столе. Он был такой громадный, что Алиса поначалу немножко растерялась. Но быстро пришла в себя, отхватила от Пирога большой ломоть и подала его Белой Королеве.

– Ка-кая наг-лость! – задохнулся Пирог. – А если бы я от тебя отхватил ломоть, как бы тебе это понравилось? Нахалка!
Голос у Пирога был тягучий и жирный. Алиса онемела и окаменела.
– Ответь ему что-нибудь! – вмешалась Черная Королева. – Пирог говорит, а она молчок! Молчит, как рыба. Смешно!
– Я сегодня слышала столько стихов, – невпопад брякнула Алиса и смутилась. Но в зале тут же воцарилась такая мертвая тишина, все так внимательно слушали, что Алиса приободрилась и уверенно договорила: – И представьте себе, все стихи были о рыбах. Объясните, почему здесь только и толкуют о рыбах.
Она повернулась к Черной Королеве, и та, не задумываясь, ответила:
– По поводу рыб обратись к Белой Королеве. Она тебе кое-что загадочное сообщит. О рыбах. И в стихах.
– Ах, вы очень любезны, дорогая, – пропела Белая Королева и шепнула Алисе на ухо: – Разрешите угостить вас очаровательной загадкой?
– Благодарю вас, – ответила Алиса учтиво.

Белая Королева засветилась от радости и, погладив Алису по щечке, начала:
Эта рыбка не похожа
На плотву и окуньков.
Я встречал ее. И что же?
Ни хвоста, ни плавников.
В глубине лежит, не тонет,
Спит спокойно под водой,
Словно сложены ладони
Коробком одна к другой.
Груда этих рыбок мелких
На столе перед тобой —
На боку, как на тарелке,
И тарелкой – бок другой.
Вы, наверное, УСтали
И уже хотите есть?
ТРИ строки вы прочитали,
До конЦА прошу прочесть —
И у вас отгадка есть!

– Можешь поломать голову минуту-другую, – сказала Черная Королева. – А мы пока выпьем за твое здоровье. Здоровье Королевы Алисы! – взвизгнула она.
И все гости как ненормальные набросились на вино. Началось настоящее безобразие. Тот пытался напялить перевернутую рюмку на голову, будто шляпу, и слизывал струйки вина, сбегающие по щекам. Другой опрокинул графин и лакал прямо со скатерти. А три странных существа, напоминающих кенгуру, прыгнули на блюдо с мясом и, шумно чавкая, лизали подливу.
«Сущие поросята!» – подумала Алиса.
– Теперь твоя очередь. Скажи благодарственную речь, – потребовала Черная Королева.
– Не волнуйся, мы с тобой рядом, бок о бок, – шепнула ей Белая Королева.
Алиса покорно поднялась, чуть-чуть все же робея.
– Спасибо, – кивнула она Королеве. – Я постараюсь сама справиться.
– Слушай, что говорят, – проворчала Черная Королева. – Не то это тебе может выйти боком.
Алиса не стала возражать.
Позже, рассказывая все это сестре, она смеялась: «Королевы так стиснули меня своими крепкими боками, что чуть не превратили в лепешку!»
Ей и впрямь пришлось туго. Королевы вовсю старались подпереть ее с обоих боков и чуть ли не подняли со стула на воздух.

– Я поднялась, чтобы поблагодарить вас… – начала Алиса, но тут Королевы почти сомкнули свои бока, и она по-настоящему повисла в воздухе. Алиса вполне могла бы улететь под потолок, если бы вовремя не ухватилась за спинку стула.
Вдруг Черная Королева вцепилась ей в волосы и завопила:
– Береги-ись! Начинается!
И тотчас, как потом вспоминала Алиса, началось такое! Свечи, словно светящиеся камыши, выросли до самого потолка. Бутылки подпрыгнули на ножах, как на ножках, взмахнули тарелками, словно крыльями, и упорхнули.
«Настоящие вороны!» – пронеслось в голове у Алисы.
Но в этот момент позади нее раздался дикий хохот. Алиса в тревоге оглянулась, решив, что с Белой Королевой приключилась беда. На месте Королевы восседала Баранья Нога! А из суповой миски кто-то пропищал: «Тут я!» Алиса краем глаза успела заметить довольную физиономию Королевы, которая – буль-буль! – скрылась в супе.
А кавардак продолжался. Многие гости валялись и катались в блюдах и тарелках. А Суповой Половник ковылял к ней по столу и нетерпеливо кивал своей пустой головой, требуя уступить ему место.

– Хватит! Не хочу больше! – вскричала Алиса и обеими руками сдернула со стола скатерть вместе со всеми блюдами, и тарелками, и сидящими в них гостями, вместе с подсвечниками, свечами, ложками, ножами и вилками. Все это с грохотом разлетелось, раскатилось по полу. – А вас… – Алиса повернулась к Черной Королеве, которую она считала виновницей всего этого ералаша, всей этой кутерьмы, тарарама и кавардака.
Но Королевы рядом не оказалось. Она стала вдруг кукольного, пупсикового роста и бегала по столу, пытаясь поймать свою ускользающую шаль.
В любое другое время Алиса непременно бы ахнула, увидев такое чудесное превращение. Но сейчас она была так возбуждена, что ничему не удивилась.
– А вас… тебя… – повторила она, поймав эту крохотулечку в тот самый момент, когда та собиралась оседлать бутылку и упорхнуть, – тебя я возьму, как котенка, за шкирку и так встряхну!..

Глава десятая. Потрясение

С этими словами Алиса схватила Черную Королеву и принялась трясти ее изо всех сил. Она трясла ее и трясла, и Королева постепенно съеживалась и съеживалась. Глаза ее округлились и позеленели. Вся она становилась мягче, и круглее, и пушистее, и…
И потрясенная Алиса увидела, что трясет она…

Глава одиннадцатая. Пробуждение

Не Черную Королеву, а черненького КОТЕНКА!

Глава двенадцатая. Кто кому приснился?

– Ваше Черненькое Величество могли бы мурлыкать потише, – сказала Алиса котенку, протирая сонные глаза. – Ах, какой чудесный сон ты мне перебил, котик! А ведь ты тоже был со мной там, в Зазеркалье! Правда, правда!
У котят есть одна дурная привычка: что бы вы им ни говорили, они в ответ МУР-МУР – и все! Это Алиса уже давно заметила.
«Если бы у котят «мур-мур» означало «да», а «мяу-мяу» – «нет», – мечтала Алиса, – как приятно было бы с ними поболтать! А так попробуй поговори, когда тебе в ответ только МУР-МУР да МУР-МУР!»
И котенок в ответ, конечно, замурлыкал. Вот и пойми попробуй, что он говорит – «да» или «нет».
Алиса разыскала среди шахматных фигурок, вываленных грудой на стол, Черную Королеву и поставила ее на коврик перед носом котенка.
– Ну что? – воскликнула она. – Признаешься, что ты и был Черной Королевой? Признаешься? – И она от радости захлопала в ладоши.
Но котенок, как после вспоминала Алиса, отвернулся, будто никогда и не видел никаких Королев. Правда, вид у него был немного виноватый. Надуть Алису ему не удалось: конечно, он и был Черной Королевой!

Она весело засмеялась и чмокнула черненького котенка в мокрый носик.
– Пушинка! – крикнула она беленькому котенку, которого все еще старательно вылизывала Дина. – Когда же наконец мама Дина закончит причесывание Вашего Беленького Величества? Вот, оказывается, почему ты была такой растрепой в моем сне! Дина! Ты хоть догадываешься, что приводишь в порядок саму Белую Королеву? Будь с ней почтительнее!
«А кем же мне приснилась сама Дина?» – размышляла Алиса, усаживаясь перед кошкой на коврик.
– Кого ты мне, Дина, напоминаешь? Кажется, Желтка-Белтка. Но я в этом не уверена, поэтому пока никому говорить не будем. Хорошо, кошечка? Зато, если уж ты была в моем сне, тебе не могли не понравиться стихи. Ведь почти все они были про рыбу. Завтра я угощу тебя рыбкой наяву. И пока ты будешь лакомиться, я напомню тебе стихотворение «Морж и Плотник». Там тоже про рыбок, только особенных, непохожих на плотву и окуньков. Как в той загадке, помнишь?
А теперь, котик, хорошо бы сообразить, кому приснился весь этот сон, – обратилась Алиса к черненькому котенку. – И перестань играть со своей лапкой, дурашка. Я тебя серьезно спрашиваю. Ведь сон мог присниться и мне, и Черному Королю. Понимаешь, он был в МОЕМ сне, но и я одновременно была в ЕГО сне. Вдруг и вправду все это приснилось Черному Королю? Котик, милый, ты же должен знать наверняка, потому что был его Королевой. Котик! Ну, котик! Пожалуйста, перестань играть со своей лапкой и помоги мне догадаться…

Но котенок, этот дурашка, взялся уже за другую лапку, будто и не слышал Алису.

Чей же все-таки это был сон? КАК ТЫ ДУМАЕШЬ?
День тот июльский уплыл навсегда.
Он унесен, как речная вода.
Солнце зашло и ушло без следа.
Вижу я лодку в сплетенье теней,
Ивы, склоненные низко над ней,
Девочку в сказке волшебной моей.
Алые листья осенней поры.
Нету ни сказки, ни милой игры.
Или и не было летней жары?
Я вспоминаю, и память жива.
Ах, как бессильны любые слова!
Личико славное помню едва.
Имя я слышу. Во сне? Наяву?
Словно я прошлое снова зову:
Алиса! Алиса! Ау!..

Однажды, когда Муми-тролль был совсем маленький, его папа в разгар лета, в самую жару, умудрился простудиться. Пить горячее молоко с луковым соком и сахаром он не захотел. Даже в постель не лег, а сидя в саду на качелях, без конца сморкался и говорил, что это от ужасных сигар. По всей лужайке были разбросаны папины носовые платки. Муми-мама собирала их в маленькую корзиночку.
Когда насморк стал еще сильнее, папа перебрался на веранду и, устроившись в кресле-качалке, закутался в одеяло. Мама принесла ему большой стакан коктейля с ромом, но ром показался папе таким же невкусным, как и молоко с луком, и тогда, совсем отчаявшись, он поднялся в северную мансарду и лег там в кровать. Он никогда раньше не болел и теперь совсем упал духом.
А когда заболело еще и горло, папа велел маме позвать Муми-тролля, Снусмумрика и Сниффа. Они обступили папину кровать, и Муми-папа обратился к ним с прощальной речью: пусть, мол, никогда не забывают, что на их долю выпало жить вместе с ним — настоящим искателем приключений. Под конец папа так охрип, что когда он попросил Сниффа принести трамвайчик из пенки, стоявший на комоде в гостиной, никто не мог понять, что с ним такое происходит.
Все стали наперебой утешать папу, потом закутали его в одеяла и, разложив на тумбочке леденцы, аспирин и увлекательные книжки, вышли на солнышко.

А папа посердился-посердился да и заснул. Когда, уже под вечер, он проснулся, горло болело чуточку меньше, но папа все еще был не в духе. Он позвонил в колокольчик, стоявший на прикроватной тумбочке, мама тут же поднялась в мансарду и спросила заботливо:
— Как ты себя чувствуешь?
— Скверно, — отвечал папа. — Но это не имеет значения. Сейчас гораздо важнее поговорить о моем пенковом трамвайчике.
— Это тот трамвайчик, который украшает нашу гостиную? — удивилась мама. — А что с ним такое?
Папа приподнялся и сел в кровати.
— Ты что, в самом деле не знаешь, чем был для меня в дни первой молодости этот трамвайчик?
— Наверное, ты выиграл его в лотерею или что-нибудь в этом роде, — предположила Муми-мама.
Папа чихнул и, покачав головой, со вздохом заметил:
— Я так и думал. А что, если бы нынче утром я умер от простуды?! Ведь никто из вас и понятия не имеет об истории этого трамвайчика, как, впрочем, и о многих других важных вещах. А я ведь рассказывал вам о своей молодости, но вы, конечно, все забыли.
— Может, какие-то мелкие подробности я и забыла, призналась мама. — Память-то постепенно слабеет… Хочешь есть? Сегодня на обед фруктовый суп и желе.
— Ужас, — мрачно изрек папа и, повернувшись к стене, сильно закашлялся.

Мама Муми-тролля поглядела на мужа и вдруг сказала:
— Знаешь, я сегодня убиралась на чердаке и нашла большую-большую тетрадь. Что, если тебе написать книгу о своей молодости? Папа перестал кашлять.
— Пока ты простужен и не можешь выходить из дома… — продолжала мама. — Когда пишут о своей жизни, это, кажется, называется мемауры или что-то в этом роде?
— Не мемауры, а мемуары. — буркнул папа.
— А вечером ты бы читал нам вслух то, что написал за день, — продолжала уговаривать его мама. — Но можно и после завтрака или обеда.
— Так быстро книгу не напишешь, — проворчал папа и высунулся из-под одеяла. — Не думай, что это просто: взял и написал. Я не стану читать, пока не закончу всю главу. И сначала прочитаю только тебе, а потом уже всем остальным.
— Да, пожалуй, ты прав, — согласилась мама и полезла на чердак за тетрадью.
— Как папа? — спросил Муми-тролль.
— Получше, — улыбнулась мама. — А теперь, малыши, не шумите, потому что с сегодняшнего дня папа начинает писать мемуары.

Предисловие

Воспоминания
Я, папа Муми-тролля, сижу в этот вечер у окна и вижу, как на темном бархате мглы светлячки вышивают таинственные знаки. Эти быстро тающие завитки — следы короткой, но счастливой жизни.
Отец семейства и хозяин дома, я с грустью оглядываюсь на свою бурную молодость, которую собираюсь описать, и перо мемуариста нерешительно дрожит в моей лапе.
Однако я успокаиваю себя мудрыми и утешительными словами, которые прочитал в мемуарах еще одной значительной личности и которые здесь воспроизвожу: «Каждый, к какому бы сословию он ни принадлежал, если он совершил славное деяние или то, что воистину может почитаться таковым, должен собственноручно описать свою жизнь. Хотя и не следует браться за это прекрасное дело, пока не достигнешь сорокалетнего возраста. Если, конечно, он привержен истине и добру».
Мне кажется, я совершил немало славных дел, а еще больше таких, которые представляются мне славными. И я в достаточной степени добр, привержен истине, когда она не слишком нудная (а сколько мне лет, я забыл).
Да, так вот: я уступил настояниям моего семейства и собственному искушению рассказать о самом себе. И охотно сознаюсь в том, что считаю очень заманчивым, если меня станут читать во всей долине муми-троллей!

И да послужат мои непритязательные заметки уроком и утешением всем муми-троллям и в особенности моему сыну. Моя некогда прекрасная память, разумеется, чуточку притупилась. Но, за исключением отдельных преувеличений и небольших ошибок, которые наверняка только усилят местный колорит и живость изложения, жизнеописание мое будет вполне соответствовать действительности.
Уважая чувства всех ныне здравствующих лиц, я иногда заменял, к примеру, филифьонок хемулями, а гафс — ежихами и так далее; но догадливый читатель в каждом отдельном случае поймет, как было на самом деле.
Кроме того, он поймет, что Юксаре — это таинственный папа Снусмумрика, и наверняка догадается о том, что Снифф — сын зверька по имени Шнырек.
Ты же, мое малое и еще неразумное дитя, прочитай историю приключений трех отцов и задумайся над тем, что один папа не слишком отличается (по крайней мере, не отличался в молодые годы) от другого.
Ради себя самого, своей эпохи и своих потомков я обязан описать нашу удивительную юность, столь богатую приключениями. И думаю, что многие, читая мои мемуары, задумчиво поднимут мордочки и воскликнут: «Каков этот муми-тролль, а?» Или: «Вот это жизнь!» (Ужас, какой важной персоной я себя ощущаю.)

Под конец я хочу горячо поблагодарить всех тех, кто в свое время способствовал тому, что жизнь моя стала произведением искусства. И прежде всего Фредриксона, хатифнаттов и мою жену, единственную в своем роде Муми-маму.

Глава 1, в которой я рассказываю о своем детстве, когда меня никто не понимал, о первом Приключении, о ночи бегства, давшей новое направление моей жизни, а также описываю историческую встречу с Фредриксоном

Это было давным-давно. Однажды, скучным и ветреным августовским вечером, на крыльце дома для подкидышей муми-троллей была обнаружена обыкновенная хозяйственная сумка. В сумке, довольно небрежно завернутый в газетную бумагу, лежал не кто иной, как я сам.
Насколько романтичней было бы, например, выстлать мхом маленькую хорошенькую корзиночку и положить меня туда!
Хемулиха, основавшая этот дом, интересовалась астрологией (для домашнего употребления) и, что было вполне разумно с ее стороны, обратила внимание на звезды, ознаменовавшие мое появление на свет. Они указывали на рождение совершенно незаурядного и высокоодаренного муми-тролля. Хемулиха, ясное дело, тут же забеспокоилась, что хлопот со мной не оберешься (ведь в обыденной жизни от гениев одни неприятности, но сам я, по крайней мере, от этого никаких неудобств не испытывал).
Удивительное дело — расположение звезд! Родись я несколькими часами раньше, я бы мог стать заядлым игроком в покер, а все те, кто родился на двадцать минут позже, почувствовали бы настоятельную необходимость вступить в Добровольный оркестр хемулей (папы и мамы должны быть очень осторожны, производя на свет детей, и я рекомендую каждому и каждой из них сделать предварительные и точные расчеты).

Одним словом, когда меня вынули из сумки, я трижды чихнул совершенно определенным образом. Уже это могло кое-что да значить!
Хемулиха, приложив печать к моему хвосту, заклеймила меня магической цифрой тринадцать, поскольку до этого в доме обитали двенадцать подкидышей. Все они были одинаково серьезные, послушные и аккуратные, потому что Хемулиха, к сожалению, чаще мыла их, нежели прижимала к сердцу (солидной ее натуре недоставало некоторой тонкости чувств). Дорогие читатели!
Представьте себе дом, где все комнаты одинаково квадратные, одинаково выкрашенные — в коричневатопивной цвет и расположены в строгом порядке: одна за другой! Вы говорите: не может быть! Вы утверждаете, что в доме для муми-троллей должно быть множество удивительнейших уголков и потайных комнат, лестниц, балкончиков и башен! Вы правы. Но только не в доме для найденышей! Более того: в этом приюте никому нельзя было вставать ночью, чтобы поесть, поболтать или прогуляться! Даже выйти по маленькой нужде было не так-то просто.
Мне, например, было строжайше запрещено приносить с собой в дом маленьких зверюшек и держать их под кроватью! Я должен был есть и умываться в одно и то же время, а здороваясь, держать хвост под углом в 45ь — разве можно говорить обо всем этом без слез?!

Часто я останавливался перед маленьким зеркалом в прихожей и, обхватив мордочку лапками, заглядывал в свои печальные голубые глазки, в которых пытался прочитать тайну собственной жизни, и, вздыхая, произносил: «Один как перст. О жестокий мир! О жалкий мой жребий!» И повторял эти горестные слова до тех пор, пока мне не становилось чуточку легче.
Я был очень одинок, это часто случается с мумитроллями, наделенными своеобразными дарованиями. Никто меня не понимал, а сам себя я понимал еще меньше. Разумеется, я сразу заметил разницу между собой и другими муми-троллями. Разница эта состояла главным образом в их жалкой неспособности удивляться и изумляться.
Я же мог, например, спросить Хемулиху, почему все на свете устроено так, как есть, а не иначе.
— Хорошенькая была бы тогда картинка, — отвечала Хемулиха. — А разве так, как сейчас, плохо?
Увы, она никогда не давала мне вразумительных объяснений, и я все больше и больше убеждался в том, что ей попросту хотелось отвязаться от меня. Хемули ведь никогда не задают вопросов: что? где? кто? как? Я же мог спросить Хемулиху:
— Почему я — это я, а не кто-нибудь другой?
— То, что ты — это ты, — несчастье для нас обоих! Ты умывался? — Так отвечала она на мои важные вопросы.

Но я не отставал:
— А почему вы, тетенька, — Хемулиха, а не мумитроллиха?
— К счастью, и моя мама, и мой папа были хемули, — отвечала она.
— А их папы и мамы? — не унимался я.
— Хемули! — воскликнула Хемулиха. — И их папы и мамы были хемулями, и папы и мамы этих хемулей — тоже хемулями, и так далее, и так далее! А теперь иди и умойся, а то я нервничаю.
— Как ужасно! Неужели этим хемулям никогда и конца не будет? — спрашивал я. — Ведь были же когда-нибудь самые первые папа с мамой?
— Это было так давно, что незачем этим интересоваться, — сердилась Хемулиха. — И, собственно говоря, почему нам должен настать конец?
(Смутное, но неотвязное предчувствие говорило мне, что цепочка пап и мам, имеющих отношение ко мне, была чем-то из ряда вон выходящим. Меня ничуть не удивило бы, если бы на моей пеленке была вышита королевская корона. Но — ах! — что можно прочитать на листке газетной бумаги?)
Однажды мне приснилось, что я поздоровался с Хемулихой неправильно, держа хвост под углом в 70ь. Я рассказал ей об этом и спросил, рассердилась она или нет.
— Сны — ерунда, — изрекла Хемулиха.
— Разве? — возразил я. — А может, тот муми-тролль, который мне приснился, и есть настоящий, а мумитролль, который находится здесь, просто приснился тебе, тетенька?

— К сожалению, нет! Ты существуешь, и еще как! — устало отмахнулась Хемулиха. — Я с тобой не справляюсь! У меня от тебя болит голова! Что будет с тобой в этом мире, где все делается не по-хемульски!
— Я стану знаменитым, — серьезно объяснил я. — И среди прочих дел построю дом для маленьких подкидышей-хемулят. И все они будут есть бутерброды прямо в кровати, а под кроватью держать скунсов и ужей.
— На это хемулята никогда не согласятся, — сказала Хемулиха.
Мне казалось, что она, к сожалению, права. Так и проходило мое детство. Я только и делал что молча удивлялся и постоянно повторял свои вопросы: что? где? кто? как? Хемулиха и ее послушные подкидыши упорно избегали меня. От моих «что?», «где?», «кто?», «как?», «когда?» и «почему?» им становилось явно не по себе. И я одиноко бродил вокруг дома Хемулихи по пустынному, безлесному побережью, размышляя то о паутине, то о звездах, то о малявках с загнутыми хвостиками, так и шнырявших в лужах, а то и о ветре, который приносил отовсюду разные запахи (позднее я узнают: одаренный муми-тролль всегда поражается самым простым вещам, но не видит ничего удивительного в том, что кажется странным обычному муми-троллю). Да, печальное было время!
Но постепенно что-то изменилось во мне: я стал задумываться о форме моей собственной мордочки. Предоставив Хемулиху и других муми-троллят их собственной судьбе, я начал все больше и больше думать о себе самом. И находил это занятие весьма увлекательным. Я перестают задавать вопросы. Зато я испытал непреодолимое желание говорить о том, что я сам думал и чувствовал. Но — ах! — кроме меня, на свете не было никого, кому я был бы хоть сколько-нибудь интересен.

И вот пришла та самая весна, весна, такая важная для моего развития. Сначала я и думать не думал, что она пришла ради меня. Я слышал, как пищит, жужжит и бормочет, как пробуждается от зимней спячки все живое и торопится встретить весну. Я видел, как в разбитом по строгим законам симметрии огородике Хемулихи растения набирают силу, а все, что пробивается из земли, просто извивается от нетерпения. По ночам гудели свежие ветры, и пахло по-новому — переменами. Я прислушивался и принюхивался. Лапки мои болели от быстрого роста, но я по-прежнему не понимал, что все это происходит только ради меня.
Наконец однажды, ветреным утром, я почувствовал… да, я просто-напросто почувствовал, что вырос. Я пошел прямо к морю, которое Хемулиха терпеть не могла и поэтому строго-настрого запрещала ходить туда.
Там меня ожидало поразительное открытие. Я впервые увидел самого себя во весь рост. Блестящая льдина была гораздо больше зеркала в прихожей дома Хемулихи, и в ней отражалось весеннее небо с плывущими по нему тучками и весь я. Наконец-то я мог разглядеть свою мордочку с маленькими, хорошенькими, стоящими торчком ушками и все свое крепкое, хорошо сложенное туловище — до самых лапок. Единственное, что меня, по правде говоря, немного разочаровало — это лапки, создававшие впечатление беспомощности и какой-то детскости. Но, подумал я, может, со временем это пройдет. Сила моя, вне всякого сомнения, — в голове. Что бы я ни делал, со мной никто не заскучает. И в глубину моей души никому не удастся заглянуть. Словно завороженный, разглядывал я свое отражение и, желая еще лучше рассмотреть себя в ледяном зеркале, лег на живот.

Но себя я там не увидел. Подо мной была лишь зеленоватая бездонная мгла, все глубже и глубже уходившая в бездну. Там, в чуждом мне, таинственном мире, отделенном от меня льдом, шевелились смутные тени. Они казались мне грозными и вместе с тем необычайно манили к себе. Голова у меня закружилась, и мне почудилось, что я падаю… вниз… вниз…
Это было ужасно, и я снова подумал: «Неужели мне никогда не выбраться наверх? Неужели только все вниз, вниз и вниз?»
Глубоко взволнованный, я поднялся и топнул по льду, желая проверить, выдержит ли он меня. Лед выдержал. Тогда я топнул сильнее — и лед не выдержал.
Я по уши окунулся в зеленоватое холодное море, лишь лапки мои беспомощно повисли над бездонной и опасной мглой.
По весеннему же небу по-прежнему спокойно проплывали тучи.
А вдруг одна из грозных теней, шевелящихся в морской воде, съест меня? А может, она откусит одно мое ушко, принесет его к себе домой и скажет своим детям: «Съешьте его побыстрей! Это ухо настоящего маленького муми-тролля. Такое лакомство не каждый день перепадает».
А может, волна с бешеной скоростью вынесет меня на сушу, и Хемулиха, увидев меня с одним лишь ушком, опутанным водорослями, заплачет, станет каяться и говорить всем своим знакомым: «Ах! Это был такой необыкновенный муми-тролль! Жаль, что я этого вовремя не поняла…»

В мыслях я успел уже добраться до собственных похорон, как вдруг почувствовал, что кто-то очень осторожно дергает меня за хвост. Каждый, у кого есть хвост, знает, как дорожишь этим редчайшим украшением и как мгновенно реагируешь, если хвосту угрожает опасность или какое-нибудь оскорбление. Я мигом очнулся от своих захватывающих мечтаний и преисполнился жажды деятельности: я решительно выкарабкаются на лед и перебрался на берег. И тут я сказал самому себе:
— Я пережил Приключение. Первое Приключение в моей жизни. Оставаться у Хемулихи невозможно. Беру свою судьбу в собственные лапы!
Целый день меня знобило, но никто даже не спросил, что со мной. Это укрепило мое решение. Когда наступили сумерки, я разорвал свою простыню на длинные полосы, сплел из них веревку, а веревку привязал к рейке оконного переплета. Послушные подкидыши поглядывали на меня, но молчали. Это меня сильно оскорбило. После вечернего чая я с величайшей добросовестностью составил свое прощальное письмо. Письмо было написано совсем просто, но в нем ощущалось глубокое внутреннее достоинство. Вот мое письмо:
«Дорогая Хемулиха!
Чувствую, что меня ожидают великие подвиги, ажизнь муми-тролля — коротка. И потому я покидаюэтот дом, прощай, не печалься, я вернусь, увенчанныйславой!

PS. Забираю с собой банку тыквенного пюре.
Привет! Желаю тебе всего доброго.
Итак, жребий брошен! Ведомый звездами своей судьбы, я отправился в путь, не подозревая об ожидавших меня удивительных событиях. Я был всего-навсего юный муми-тролль, печально бредущий по вересковой пустоши и вздрагивающий всякий раз, когда ужасные звуки ночи нарушали тишину горных теснин, усиливая мое одиночество.
Дойдя в своих мемуарах до этих событий, Муми-папа почувствовал, что воспоминания о несчастном детстве глубоко захватили его и он должен немного прийти в себя. Завинтив колпачок ручки, он подошел к окну. Над Муми-долиной царила полная тишина. Один лишь ночной ветерок, прилетевший с севера, шелестел в саду, да веревочная лестница Муми-тролля качалась, словно маятник, у стены дома.
«Я мог бы и теперь сбежать, — подумал папа. — Не такой уж я и старый!»
Усмехнувшись, папа высунул в окно лапу и притянул к себе веревочную лестницу.
— Привет, папа! — произнес в соседнем окошке Муми-тролль. — Что ты делаешь?
— Зарядку, сын мой! — отвечал папа. — Очень полезно! Шаг — вниз, два — вверх. Укрепляет мышцы.
— Только не свались! — предупредил Муми-тролль. — Как там твои мемуары?
— Прекрасно! — Папа перебросил свои дрожащие лапы через подоконник. — В мемуарах я совсем недавно сбежал из дома для подкидышей. Хемулиха плачет. Будет необыкновенно увлекательно.

— Когда ты прочитаешь нам эти свои записки? — спросил Муми-тролль.
— Скоро. Как только дойду до речного парохода, — пообещал папа. — До чего же весело читать вслух то, что сам написал!
— Ясное дело, — подтвердил, зевая, Муми-тролль. — Ну пока!
— Привет, привет! — отозвался папа и отвинтил колпачок ручки. — Так. На чем это я остановился?.. Ах, да, я убежал, а утром… Нет, это — позднее… Сначала надо описать ночь бегства.
…Всю ночь я брел по незнакомой мрачной местности. Я шел, не смея остановиться, не смея даже смотреть по сторонам. Кто знает, что может внезапно появиться во мраке! Я пытался петь утренний марш подкидышей: «Как не по-хемульски в этом мире…» Но голос мой дрожал так, словно хотел напугать меня еще больше. Ночь была непроглядная. Туман, густой, как овсяный суп, которым кормила нас Хемулиха, наползал на пустошь, превращая кусты и камни в бесформенных чудовищ. Они надвигались на меня, простирали ко мне руки… О, как мне было жаль себя!
Даже неприятное общество Хемулихи на короткий миг показалось мне вдруг приятным. Вернуться назад? Никогда! Да еще после великолепного прощального письма!
Наконец ночной мрак стал рассеиваться. Всходило солнце. На моих глазах происходило нечто прекрасное. Туман зарделся, стал таким же розоватым, как вуаль воскресной шляпки Хемулихи. И мир вмиг преобразился, он тоже сделался добрым и розоватым! Я застыл, наблюдая, как исчезает ночь; я совершенно забыл о ней, ведь наступило первое мое утро, мое — личное, принадлежащее только мне утро!

Дорогой читатель!
Представь себе мою радость и торжество, когда я сорвал с хвоста ненавистную печать и забросил ее подальше в вереск! А потом, подняв торчком свои хорошенькие ушки и задрав мордочку, я исполнил новый танец, танец свободного муми-тролля.
Подумать только! Не надо больше умываться, не надо есть только потому, что уже пять часов! Никогда ни перед кем, кроме короля, не вилять хвостом и не ночевать больше в квадратной, коричневато-пивного цвета комнате! Долой хемулей!
Солнце выкатилось на небосвод, лучи его заискрились в паутине и мокрой листве, и сквозь редеющий туман я увидел Дорогу. Извиваясь по вересковой пустоши, она вела прямо в большой мир, в мою новую жизнь, которая, как я считал, станет необыкновенно знаменитой, не похожей ни на какую другую.
Я достал тыквенное пюре — единственное, что у меня было, — съел его, а банку выбросил. Делать мне было нечего, да и делать что-либо по-старому, когда вокруг все абсолютно новое, невозможно. Мне никогда не жилось так прекрасно.
В таком приподнятом настроении я пребывал до вечера. Надвигающиеся сумерки меня ничуть не беспокоили — я был переполнен самим собой и своей свободой. Напевая собственного сочинения песню (все до единого слова в ней были значительны, к сожалению, теперь она позабылась), я двинулся прямо в ночь.

Ветер, обдувая каким-то незнакомым, приятным запахом, волновал меня. Я не знал тогда, что это запах леса — мха, папоротников, тысячи огромных деревьев. Вконец утомившись, я свернулся клубочком на земле и поджал под живот свои холодные лапки. Может, мне все-таки не стоит основывать приют для хемулят? Ведь их подкидывают не так уж часто. И вообще, кем мне лучше стать: искателем приключений или знаменитостью? Наконец после некоторых раздумий я решил стать знаменитым искателем приключений. И, засыпая, думал: завтра же утром!
Проснувшись, я обнаружил, что нахожусь в совершенно незнакомом мире. Ну и удивился же я! Ведь прежде я не видел ни одного лесного дерева. Головокружительной высоты, прямые, точно копья, они горделиво поддерживали свои зеленые своды. Освещенная солнцем, тихо и легко шелестела листва, а вокруг с радостными криками носились птицы. Чтобы собраться с мыслями, я немного постоял на голове, а потом громко закричал им:
— Доброе утро! Кто хозяин этих чудесных мест? Надеюсь, здесь нет хемулей?
— У нас нет времени! Мы играем! — отвечали птицы, ныряя вниз головой в густую листву.
И тогда я пошел прямо в лес. Земля, одетая мхом, была теплой и очень мягкой, а листья папоротника отбрасывали на нее глубокие тени. Целые полчища никогда прежде не виданных мной ползающих и летающих букашек окружили меня, однако они были слишком маленькие, чтобы говорить с ними о серьезных вещах. Наконец я наткнулся на пожилую Ежиху, сидевшую в одиночестве и драившую ореховую скорлупу.

— Доброе утро! — вежливо поздоровался я. — Я одинокий беглец, рожденный при самом необыкновенном сочетании звезд.
— Вот как! — не проявляя особого интереса к моей особе, буркнула Ежиха. — А я работаю. Из этой скорлупки выйдет прекрасная мисочка для простокваши.
— Да-а! — протянул я и вдруг почувствовал, что хочу есть. — Кто же хозяин этих чудесных мест?
— Никто! Все! — пожала плечами Ежиха.
— И я тоже? — спросил я.
— Пожалуй, — пробормотала Ежиха, полируя будущую мисочку для своей простокваши.
— Но, фру Ежиха, вы точно уверены, что хозяйка этих мест не какая-нибудь Хемулиха? — продолжая беспокоиться, допрашивал я.
— Кто это? Кто это такая? — спросила Ежиха. Подумать только, счастливица никогда в жизни не видела хемулях!
— У них ужасно большие ноги и никакого чувства юмора, — объяснил я. — У них огромные, чуть приплюснутые морды, а волосы растут беспорядочными клочьями. Хемулихи никогда не делают то, от чего делается весело, а только то, что необходимо. И постоянно напоминают вам о том, что бы они сами сделали, будь на вашем месте, и…
— О, боже! — Ежиха, попятившись, скрылась в зарослях папоротника.
«Ну и ладно, — слегка обидевшись, подумал я (ведь я мог значительно больше рассказать о Хемулихах). — Раз у этих мест нет хозяина и они принадлежат всем, значит, и мне тоже. Но что бы мне такое придумать?»

Идея, как это всегда со мной бывает, пришла внезапно. В голове у меня что-то щелкнуло, и все стало ясно. Если есть на свете Муми-тролль и если есть свободные Места, то совершенно точно: здесь будет Дом. Какая восхитительная мысль: дом, который я сам построю! Дом, хозяин которого — я один. Неподалеку я обнаружил ручей и зеленую полянку, показавшуюся мне очень подходящей для муми-тролля. В излучине ручья нашелся даже песчаный бережок.
Я взял щепку и стал чертить на песке свой будущий дом. Побольше уверенности! Я точно знал, каким должен быть дом муми-тролля: высоким, узким, со множеством балкончиков, лестниц и башенок. На верхнем этаже я нарисовал три маленькие комнатки и чулан для всякой всячины, ну, сами знаете! Нижний же этаж целиком заняла большая шикарная гостиная. К ней я причертил застекленную веранду. Отсюда мне предстояло, сидя в кресле-качалке, смотреть на бегущий мимо ручей. А на столике передо мной будет вечно стоять огромный стакан сока и рядом с ним — гора бутербродов. Перилам веранды я пририсовал столбики с узором в виде сосновых шишек. Остроконечную крышу украсил красивой деревянной луковицей и тут же решил, что когда-нибудь в будущем обязательно позолочу ее. Я долго размышлял над тем, какую форму избрать для печной дверцы (пережиток тех времен, когда все муми-тролли жили за печкой). В конце концов я решил отказаться от множества маленьких печек с медными дверцами и вместо них сделал одну большую печь в гостиной.

С печкой дом сразу сделался необычайно уютным. И я был просто очарован моим собственным прекрасным произведением. Должно быть, тут проявились мои врожденные способности, а также талант, рассудительность и самокритичность. Но так как никогда не следует хвалить то, что создано тобою, я просто описываю вам этот дом.
Внезапно мне стало холодно. Тень от папоротника все росла и росла, вечерело…
От усталости и голода у меня закружилась голова, и я только и думал, что о Ежихиной мисочке для простокваши. К тому же у нее вполне могла заваляться краска, которой можно будет позолотить купол в виде луковицы на крыше будущего дома муми-троллей. Устало передвигая одеревеневшие лапки, я побрел по темнеющему лесу.
Ежиха мыла посуду.
— Подумать только! — воскликнула она при виде меня. — Он снова здесь! Только ни слова о хемулях!
Махнув лапкой, я заговорил:
— Хемули, любезная фру, для меня теперь — никто! Я построил дом! Скромный двухэтажный дом! Я очень счастлив, но очень устал, а прежде всего — ужасно голоден! Я привык есть ровно в пять часов. И мне надо немного золотой краски для луковицы на…
— Вот оно что! Золотой краски! — с кислой миной перебила меня Ежиха. — Ты явился как раз к мытью посуды. Свежая простокваша еще не готова, а вечернюю я съела.

— Ну и ладно, — отвечал я. — Одной мисочкой простокваши больше, одной меньше — не так уж важно для искателя приключений. Но прошу вас, любезная фру, оставьте посуду и взгляните на мой новый дом!
Ежиха подозрительно посмотрела на меня и вытерла лапки полотенцем.
— Так и быть, — сказала она. — Придется потом снова воду подогревать. Где дом? Далеко отсюда?
Я шел впереди, и от дурного предчувствия всю дорогу у меня дрожали поджилки.
— Ну-у? — спросила Ежиха, когда мы приблизились к ручью.
— Любезная фру, — осторожно начал я, показывая на дом, который начертил на песке. — Вот таким я представляю его себе… Перила веранды опираются на столбики с узором в виде сосновых шишек. То есть, если вы, фру, одолжите мне лобзик…
Я был совершенно сбит с толку.
Дорогой читатель! Я так вжился в мечту о доме, что уверился, будто он и в самом деле уже построен! Это, конечно, свидетельствует о богатстве моей фантазии — необычайной особенности, которая в будущем отметит мою жизнь и жизнь моих близких.
Ежиха долго смотрела на меня, потом наконец что-то пробормотала (к счастью, слов я не разобрал) и отправилась восвояси — домывать посуду.
А я залез в ручей и, ни о чем не думая, побрел по прохладной воде. Ручей тек причудливо и неспешно, как обычно текут лесные ручьи. Местами он становился таким мелким и прозрачным, что на дне его был виден каждый камешек. Багровое солнце стояло низко над горизонтом, его лучи, огибая сосновые стволы, били мне прямо в глаза, и я, ослепленный, брел все дальше и дальше.

Наконец в голове у меня опять щелкнуло. Если бы я и в самом деле построил дом вот на том красивом лужке, поросшем цветами, то весь лужок был бы испорчен, не так ли?
Дом надо строить рядом с лужком, но рядом с лужком места для постройки не было! Подумать только: я чуть не стал домовладельцем! А разве домовладелец может быть искателем приключений?
Дальше… Я чуть было на всю свою жизнь не обзавелся такой соседкой, как Ежиха! Скорее всего она из обширного ежового рода, и все они там такого же неприветливого нрава. Стало быть, я избежал трех больших бед и должен испытывать чувство глубокого удовлетворения.
Теперь задним числом я смотрю на историю с домом как на свой первый большой жизненный Опыт, имевший величайшее значение для моего дальнейшего развития.
Сохранив свободу и самоуважение, я мог брести по ручью и дальше, но мысли мои были прерваны какимто веселым, коротеньким звуком. Посреди ручья стрекотало красивое водяное колесо, сделанное из колышков и лопастей. Я остановился в удивлении. И тут же услыхал, как кто-то говорит:
— Это эксперимент. Счетчик оборотов.
Я приоткрыл глаза и увидел, что из черничника высовывается пара длинных-предлинных ушей.
— С кем имею честь? — спросил я.
— Фредриксон, — ответил обладатель длинных ушей. — А ты сам — кто?

— Муми-тролль, — отвечал я. — Беглец, рожденный при самом необыкновенном сочетании звезд.
— Каком-каком? — переспросил Фредриксон с заметным интересом.
И я очень тому обрадовался, потому что впервые услышал разумный, интеллигентный вопрос.
Я вылез из ручья и, сев рядом с Фредриксоном, стал рассказывать ему о всех знаках и предзнаменованиях, сопровождавших мое появление на свет. Он ни разу не прервал меня, слушая мой рассказ о красивой маленькой корзиночке и газетной бумаге, в которой меня якобы нашла Хемулиха, и о моем ужасном детстве в ее ужасном доме, где меня никто не понимал. И о Приключении на весеннем льду…
Поскольку в рассказе всегда следует сосредоточиться на самом главном, историю с домом и Ежихой я опустил, зато подробно описал свое драматическое бегство и ужасное странствие по вересковой пустоши. И под конец сообщил Фредриксону, что решил стать искателем приключений.
Когда я умолк, Фредриксон, слушавший меня очень внимательно и изредка, в нужных местах, помахивавший ушами, долго думал и наконец сказал:
— Удивительно! До чего удивительно!
— Конечно! — с благодарностью произнес я.
— А хемули просто отвратительны, — заявил Фредриксон и, рассеянно вытащив из кармана пакет с бутербродами, отдал мне половину, пояснив: — Ветчина.

Потом мы с ним немного посидели, глядя, как заходит солнце.
За время своей долголетней дружбы с Фредриксоном я не раз удивлялся тому, как он может успокаивать и убеждать, не произнося сколько-нибудь значительных и громких слов. Но я намерен продолжить свой рассказ… К моему вящему удовольствию, день кончился чудесно, и я рекомендую каждому, у кого неспокойно на душе, посмотреть на искусно сделанное водяное колесо, которое стрекочет посреди ручья.
Искусству изготовлять такие колеса я научил позднее и моего сына Муми-тролля. (Это делают так: вырезают два маленьких колышка и втыкают их в песчаное дно ручья на некотором расстоянии друг от друга. Затем находят четыре длинных листа и протыкают их прутиком, чтобы они вместе составили что-то вроде звездочки. Эту несложную конструкцию укрепляют двумя тоненькими веточками. Под конец прутики с листочками осторожно кладут на распорки, и водяное колесо начинает вертеться.)
Когда в лесу совсем стемнело, мы с Фредриксоном вернулись на мой зеленый лужок и легли спать. Мы провели ночь на веранде моего дома, хотя Фредриксон об этом и не подозревал. Во всяком случае мне стало совершенно ясно, что дом готов и мне больше не надо думать об этом.
Единственное, что имело значение, — я нашел своего первого друга, и для меня началась настоящая жизнь.

Глава 2, где я ввожу в свои мемуары Юксаре и зверька по имени Шнырек, представляю читателям дронта Эдварда и даю яркое описание речного парохода «Морской оркестр» и его несравненной команды

В то утро, проснувшись, я увидел, что Фредриксон закидывает в ручей сеть.
— Привет! — поздоровался я. — Здесь водится рыба?
— Нет! — ответил Фредриксон. — Это подарок ко дню рождения.
Реплика была совершенно в духе Фредриксона. Он просто хотел сказать, что рыболовную сеть получил в подарок от своего племянника, который сам сплел ее и очень огорчится, если сеть не побывает в воде. Слово за слово, и я узнал, что племянника зовут Шнырек и что родители его погибли во время генеральной уборки. Этот зверек жил теперь в банке из-под кофе, ну, той, что голубого цвета, и коллекционировал главным образом пуговицы. Рассказ Фредриксона не отнял у меня много времени. Фредриксон был скуп на слова и никогда не тратил их особенно много за один раз.
Затем он поманил меня легким движением уха и повел в лес. Когда мы подошли к кофейной банке, Фредриксон вытащил свисток и трижды свистнул. Крышка моментально отскочила, оттуда выпрыгнул Шнырек и кинулся к нам.
— Доброе утро! — с нескрываемой радостью закричал он. — Вот здорово! Как раз сегодня ты и собирался устроить мне большой сюрприз? Это кто с тобой? Какая честь для меня! Жаль, что я еще не успел прибраться в банке…
— Не смущайся! — успокоил племянника Фредриксон. — Это Муми-тролль.

— Здравствуйте! Добро пожаловать! — затараторил Шнырек. — Я сейчас… Извините, мне надо взять с собой кое-какие вещи…
Он исчез в своей банке, и мы услышали, как отчаянно он там роется. Через некоторое время Шнырек снова выскочил с фанерным ящичком под мышкой, и дальше мы пошли уже втроем.
— Племянник! — сказал вдруг Фредриксон. — Ты умеешь писать красками и рисовать?
— Еще бы! — воскликнул Шнырек. — Однажды я нарисовал карточки всем моим кузинам! Каждой по карточке, с указанием места за праздничным столом. Хочешь, и тебе нарисуем такую замечательную карточку? Или лучше написать какие-нибудь изречения? Извини, но что именно тебе нужно? Это связано с твоим сюрпризом?
— Это тайна, — ответил Фредриксон.
Тут Шнырек так разволновался, что начал подпрыгивать; шнурок, которым был завязан ящичек, развязался, и на поросшую мхом землю вывалилось все его имущество: медные спиральки, резиновая подвязка, сережки, сушеные лягушки, ножи для сыра, окурки сигарет, куча пуговиц и среди прочего открывалка для минеральной воды.
— У меня был такой хороший шнурок, но он потерялся! Извините! — пропищал Шнырек.
— Ничего, ничего, — успокоил его Фредриксон, складывая все обратно в ящичек.
Потом он вынул из кармана обрывок веревки, перевязал ящичек, и мы пошли дальше. Поглядев на уши Фредриксона, я понял, что он переполнен своей тайной и очень волнуется. Наконец мы остановились возле зарослей орешника, и Фредриксон, повернувшись, серьезно посмотрел на нас.

— Твой сюрприз там? — благоговейно прошептал Шнырек.
Фредриксон кивнул. Мы пробрались сквозь заросли и очутились на поляне. Посреди поляны стоял пароход, большой пароход! Широкий и устойчивый, такой же надежный и крепкий, как сам Фредриксон.
Я ничего не знал о пароходе, но меня тут же охватило какое-то доселе незнакомое мне сильное чувство, можно сказать, возникла идея парохода; мое сердце — сердце искателя приключений — гулко забилось. Я представил, как Фредриксон мечтал об этом пароходе, как он чертил его, как шел каждое утро на поляну, чтобы его строить.
Должно быть, он занимался этим уже давно, но никому об этом не рассказывал, даже Шнырьку, и, опечалившись, я чуть слышно спросил:
— Как ты назвал пароход?
— «Морской оркестр», — ответил Фредриксон. — Так назывался сборник стихотворений моего покойного брата. Имя будет написано небесно-голубой краской.
— И это можно сделать мне, да? — прошептал Шнырек. — Это правда? Клянешься хвостом? Извини, но что, если я выкрашу весь пароход в красный цвет? Можно? Тебе это понравится?
Фредриксон кивнул:
— Только не закрась ватерлинию.
— У меня как раз есть большая банка красной краски! — радостно затараторил Шнырек. Он так волновался, что у него дрожали усы. — И маленькая банка небесно-голубой!.. Какая удача! Вот здорово! А сейчас мне надо домой, приготовить вам завтрак и прибраться в банке… — И он тут же исчез.

Я снова посмотрел на пароход и сказал Фредриксону:
— Какой ты молодец!
Тут Фредриксон разговорился. Он говорил очень много и все больше о конструкции своего парохода. Потом вытащил бумагу и ручку и стал показывать на чертеже, как будут работать колеса. Я не все понимал, но видел: Фредриксон чем-то огорчен. Кажется, у него что-то не ладилось с рулем.
Я очень ему сочувствовал, но полностью разделить его переживаний не мог — ах, вопреки всему есть несколько областей, где мой талант не проявился так, как бы хотелось. И одна из этих областей — машиноведение. Меня больше заинтересовал маленький домик с остроконечной крышей, который поднимался в самом центре парохода.
— Ты живешь в этом домике? — спросил я. — Он похож на беседку для муми-троллей.
— Это навигационная каюта, — чуть недовольно заметил Фредриксон.
И я погрузился в свои мысли. Домик был слишком обыкновенный. На мой вкус, окна можно сделать куда интересней. А на капитанском мостике были бы уместны легкие поручни с фигурками обитателей моря. А крышу надо бы украсить деревянной луковицей, которую, пожалуй, можно и позолотить…
Я отворил дверь каюты. Кто-то лежал на полу и спал, прикрывшись шляпой.
— Это кто — ваш знакомый? — удивленно спросил я у Фредриксона.

Заглянув через мое плечо, Фредриксон сказал:
— Юксаре.
Я стал его рассматривать. Мягкий, странного, пожалуй, светло-каштанового цвета, Юксаре выглядел каким-то неопрятным. Шляпа на нем была очень старая, цветы, некогда украшавшие ее, давно завяли. Казалось, что Юксаре давно не умывался и вообще не любил это делать.
Тут примчался Шнырек и заорал:
— Кушать подано!
Юксаре проснулся от крика, потянулся, словно кот, и, зевнув, сказал:
— Хупп-хэфф!
— Позволь, а ты что делаешь на пароходе Фредриксона? — грозно спросил Шнырек. — Разве ты не видел, что там написано: «Вход воспрещен»?
— Конечно, видел, — невозмутимо отвечал Юксаре. — Вот поэтому-то я здесь.
В этом был весь Юксаре. Любая запрещающая что-то табличка, запертая дверь, даже просто стенка тут же выводили его из обычного сонливого состояния. Стоило ему увидеть в парке сторожа, как усы его начинали дрожать, и тогда от него можно было ожидать самого неожиданного. А в промежутках он спал, или ел, или мечтал. Сейчас Юксаре главным образом был настроен поесть. Мы направились к банке Шнырька, где на видавшей виды шахматной доске красовался остывший омлет.
— Утром я приготовил очень хороший пудинг, — стал объяснять Шнырек. — Но, к сожалению, он исчез. А это так называемый ленивый омлет!

Омлет был подан на крышках от консервных банок, и пока мы его ели, Шнырек выжидающе смотрел на нас. Фредриксон жевал долго и старательно, и вид у него был довольно странный. Наконец он сказал:
— Племянник, мне попалось что-то твердое!
— Твердое? — удивился Шнырек. — Должно быть, это из моей коллекции… Выплюнь! Выплюнь скорей!
Фредриксон выплюнул, и мы увидели на его «тарелочке» два черных зубчатых предмета.
— Извини, пожалуйста! — воскликнул его племянник. — Это всего-навсего мои шестеренки! Хорошо, что ты их не проглотил!
Но Фредриксон не отвечал. Сморщив лоб, он долго смотрел вдаль. И тогда Шнырек заплакал.
— Постарайся, пожалуйста, его извинить, — сказал Юксаре. — Видишь, он ужас как расстроился.
— Извинить? — воскликнул Фредриксон. — За что же?!
Он тут же вытащил бумагу и перо и стал показывать нам, куда надо поместить шестеренки, чтобы заставить крутиться винт с лопастями и пароходные колеса. (Надеюсь, вы понимаете, что начертил Фредриксон.)
— Подумать только! — закричал Шнырек. — Мои шестеренки пригодились для изобретения Фредриксона! Непостижимо!
Мы закончили обед в хорошем настроении. Воодушевленный этим происшествием, племянник Фредриксона надел свой самый большой передник и тут же принялся красить «Морской оркестр» в красный цвет. Шнырек так старался, что и пароход, и земля, и изрядная часть орешника стали красными. А такого перемазанного в красный цвет зверька, как Шнырек, мне в жизни видеть не приходилось. Название парохода он нарисовал небесно-голубой краской.

Когда все было готово, Фредриксон пришел взглянуть на работу племянника.
— Ну как, красиво? — взволнованно спрашивал Шнырек. — Я очень старался. Я вложил всю душу, всего себя в эту работу.
— Оно и видно, — буркнул Фредриксон, поглядев на перепачканного с головы до ног племянника. Он посмотрел также на кривую ватерлинию и хмыкнул: — Хм! — Затем, взглянув на название парохода, снова хмыкнул: — Хм! Хм!
— Я неправильно написал? — забеспокоился Шнырек. — Скажи что-нибудь, а то я снова заплачу! Извини! «Морской оркестр» — такие трудные слова!
— «М-р-з-с-к-о-й а-р-к-е-с-т-р», — прочитал вслух Фредриксон и, еще немного подумав, сказал: — Успокойся. Сойдет.
Шнырек вздохнул с облегчением и остатками краски выкрасил кофейную банку.
А вечером Фредриксон пошел проверять сеть в ручье. Представьте себе наше удивление, когда мы обнаружили в сети маленькии нактоуз, а в нем — анероид!..
Тут Муми-папа закрыл тетрадь и выжидающе взглянул на своих слушателей.
— Ну как, нравится? — спросил он.
— По-моему, это будет необыкновенно интересная книга, — серьезно сказал Муми-тролль.
Он лежал на спине в сиреневой беседке и смотрел на пчел; было тепло, стояло полное безветрие.
— Но кое-что ты, наверное, выдумал, — заметил Снифф.

— Неправда! — возмутился Муми-папа. — В те времена и в самом деле случались такие вещи! Каждое мое слово — правда! Возможно, только кое-что чуточку преувеличено…
— Любопытно узнать, — начал Снифф. — Любопытно узнать, куда же подевалась папина коллекция.
— Какая коллекция? — не понял Муми-папа.
— Коллекция пуговиц моего отца, — пояснил Снифф. — Ведь Шнырек — мой отец, так?
— Да, твой, — подтвердил Муми-папа.
— Тогда где же находится его драгоценная коллекция? Я ведь должен был получить ее в наследство, — подчеркнул Снифф.
— Хупп-хэфф, как говорил мой отец, — сказал Снусмумрик. — Кстати, почему ты так мало пишешь о Юксаре? Где он сейчас?
— Об отцах никогда ничего толком не знаешь, — сделав какой-то неопределенный жест, объяснил Муми-папа. — Они приходят и уходят… Во всяком случае я сохранил ваших отцов для потомства, написав о них. Снифф фыркнул.
— Юксаре тоже терпеть не мог сторожей в парке, — задумчиво произнес Снусмумрик. — Одно это…
Они лежали на траве, вытянув лапы и подставив солнцу свои мордочки. Вокруг было чудесно, и всех клонило ко сну.
Ящик со стеклянной крышкой для компаса, расположенный на палубе корабля.
— Папа, — сказал Муми-тролль. — Неужели в то время так неестественно разговаривали? «Представьте себе наше удивление», «свидетельствует о богатстве моей фантазии». И все такое.

— Это вовсе не неестественно, — рассердился папа. — По-твоему, когда сочиняешь, можно говорить небрежно?
— Иногда ты и в жизни говоришь неестественно, — возразил сын. — А Шнырек у тебя разговаривает обычно.
— Фу! — сказал папа. — Это просто местное наречие. А вообще есть большая разница между тем, как ты рассказываешь о каких-то вещах, и тем, как ты о них думаешь… И кроме того, все это больше зависит от того, что чувствуешь… По-моему… — папа замолчал и начал озабоченно перелистывать мемуары. — По-вашему, я употребил чересчур трудные слова?
— Ничего, — утешал его Муми-тролль. — Хотя это было так давно, все равно можно почти всегда угадать, что ты имеешь в виду. А про дальше ты уже написал?
— Нет еще, — ответят папа. — Но потом будет жутко интересно. Скоро я дойду до дронта Эдварда и Морры. Где ручка, которой я пишу мемуары?
— Вот, — сказал Снусмумрик. — И напиши побольше об Юксаре, слышишь! Ничего не упускай!
Муми-папа кивнул, положил тетрадь на траву и стал писать дальше.
Именно тогда я впервые пристрастился к резьбе по дереву. Это особое дарование было, должно быть, врожденным и таилось, если можно так выразиться, у меня в лапах. Первые мои пробы на этом поприще были довольно робкими. На корабельной верфи я подобрал подходящий кусок дерева, нашел нож и начал вырезать гордый купол (позднее он украсил крышу навигационной каюты). Он имел форму луковицы и был покрыт нарядной рыбьей чешуей.

Фредриксон, к сожалению, ни слова не сказал об этой важной детали в оснастке судна. Он уже ни о чем не мог думать, кроме как о спуске парохода.
«Морской оркестр», на который приятно было смотреть, готовился к старту. На своих четырех резиновых шинах, которые должны были выручать его на коварных песчаных отмелях, пароход пламенел под лучами солнца. Фредриксон где-то раздобыл себе капитанскую фуражку с золотым шнуром.
Забравшись под киль, он расстроенно пробормотал:
— Так я и думал. Застрял! Теперь мы простоим здесь до восхода луны.
Обычно немногословный, Фредриксон стал без устали бормотать что-то и ползать вокруг парохода — верный признак, что он серьезно обеспокоен.
— Ну, теперь скоро опять в путь, — зевнул Юксаре. — Хупп-хэфф! Ну и жизнь! Менять курс, переезжать с места на место придется с утра до вечера. Такая бурная жизнь к добру не приведет. Стоит только подумать о тех, кто трудится и корпит над своей работой, и чем все кончается, сразу падаешь духом. У меня был родственник, который учил тригонометрию до тех пор, пока у него не обвисли усы, а когда все выучил, явилась какая-то морра и съела его. Да, и после он лежал в морровом брюхе, такой умненький!
Речи Юксаре невольно заставляют вспомнить о Снусмумрике, который тоже родился под вселяющей лень звездой. Таинственный папаша Снусмумрика никогда не огорчался из-за того, что действительно было достойно огорчения, и не заботился о том, чтобы оставить след в памяти потомков (туда, как уже говорилось, он не попал бы вообще, если бы я не захватил его в свои мемуары). Как бы там ни было, Юксаре снова зевнул и спросил:

— Когда же мы все-таки отчаливаем, хупп-хэфф?
— И ты с нами? — спросил я.
— Конечно, — ответил Юксаре.
— Если позволите, — сказал Шнырек, — я тоже надумал кое-что в этом роде… Я больше не могу жить в кофейной банке!
— Почему? — удивился я.
— Эта красная краска на жести не высыхает! — объяснил Шнырек. — Извините! Она попадает всюду — и в еду, и в постель, и на усы… Я сойду с ума, Фредриксон, я сойду с ума!
— Не сходи. Лучше упакуй вещи, — сказал Фредриксон.
— Конечно! — воскликнул Шнырек. — Мне надо о многом подумать! Такое долгое путешествие… совсем новая жизнь…
И он побежал, да так быстро, что красная краска брызнула во все стороны.
По-моему, решил я, наша команда более чем ненадежная.
«Морской оркестр» засел крепко, резиновые шины глубоко зарылись в землю, и пароход ни на дюйм не мог сдвинуться с места. Мы изрыли всю корабельную верфь (то есть лесную поляну), но все напрасно. Фредриксон сел и обхватил голову лапами.
— Милый Фредриксон, не горюй так, — попросил я.
— Я не горюю. Я думаю, — отвечал Фредриксон. — Пароход застрял. Его нельзя спустить на воду… Значит, надо реку подвести к пароходу. Каким образом? Строить новый канал? Запруду? А как? Таскать камни?..
— А как? — услужливо повторил я.

— Идея! — вдруг так громко воскликнул Фредриксон, что я подпрыгнул. — Где дронт Эдвард? Ему надо сесть в реку, чтобы она вышла из берегов.
— Он такой огромный? — испугался я.
— Гораздо больше, чем ты думаешь, — коротко ответил Фредриксон. — У тебя есть календарь?
— Нет, — сказал я, все больше и больше волнуясь.
— Так. Позавчера мы ели гороховый суп, — размышлял вслух Фредриксон. — Значит, сегодня — суббота, а по субботам дронт Эдвард купается. Хорошо. Поспешим!
— А они злые, эти дронты? — осторожно осведомился я, когда мы спускались к речному берегу.
— Да, — ответил Фредриксон. — Растопчут кого-нибудь нечаянно, а потом неделю рыдают. И оплачивают похороны.
— Не очень большое утешение для тех, кого они растопчут, — пробормотал я, почувствовав себя необычайно храбрым.
Я спрашиваю вас, дорогой читатель: трудно ли быть храбрым, если вообще ничего не боишься?
Внезапно остановившись, Фредриксон сказал:
— Здесь.
— Где? — удивился я. — Эдвард живет в этой башне?
— Тише. Это не башня, а его лапы, — объяснил Фредриксон. — Сейчас я его позову. — И он закричал во весь голос: — Эй-эй, там наверху! Эдвард! Внизу я — Фредриксон! Где ты нынче купаешься?
Будто громовой раскат прокатился высоко над нами:
— Как всегда, в озере, песчаная ты блоха!

— Купайся в реке! Там песчаное дно! Мягкое и уютное! — прокричал Фредриксон.
— Это все выдумки, — отвечал дронт Эдвард. — Самые крошечные малявки знают, что эта моррова река жутко напичкана камнями!
— Нет! — настаиваал Фредриксон. — Там песчаное дно!
Дронт что-то тихо пробормотал, а потом согласился:
— Хорошо. Я выкупаюсь в твоей морровой реке. Морра тебя возьми, у меня больше нет денег на похороны. И если ты обманываешь меня, тля ты этакая, сам плати за них! Ты ведь знаешь, какие у меня чувствительные конечности, а уж какой нежный хвост — и говорить нечего!
— Беги! — только и успел шепнуть мне Фредриксон. И мы понеслись. Никогда в жизни я не бегал так быстро. И я все время представлял, как дронт Эдвард садится на острые камни своим огромным задом, и его страшный гнев, и гигантскую речную волну, которую он, несомненно, поднимет. И вся эта картина казалась мне такой грозной и опасной, что я потерял всякую надежду на спасение.
Вдруг раздался рев, от которого шерсть встала дыбом на затылке! Это в лес с грохотом хлынула речная волна…
— Все на борт! — закричал Фредриксон.
Мы ринулись на корабельную верфь, преследуемые по пятам речной волной, и, перекинув хвосты через перила, наткнулись на спящего на палубе Юксаре. И в тот же миг нас накрыло шипящей белой пеной. «Морской оркестр» затрещал, застонал, словно от испуга.

Но тут же, вырвавшись из мшистого плена, пароход гордо и стремительно помчался по лесу. Пришли в движение корабельные лопасти, весело вращался гребной винт, действовали наши шестеренки! Став за руль, Фредриксон твердой лапой уверенно повел «Морской оркестр» меж древесных стволов.
То был ни с чем не сравнимый спуск судна на воду! Цветы и листья дождем сыпались на палубу, и, украшенный, точно в праздник, «Морской оркестр» совершит последний триумфальный прыжок вниз, в реку. Весело плеща, пароход поплыл прямо к речному фарватеру.
— Следить за рекой! — приказал Фредриксон (он хотел как раз проехать по дну, чтобы испытать свою конструкцию шарниров).
Я усердно смотрел по сторонам, но кроме подпрыгивающей где-то впереди на волнах красной банки ничего не видел.
— Интересно, что это за банка? — спросил я.
— Она мне кое-что напоминает, — ответил Юксаре. — Меня не удивит, если там внутри сидит известный всем Шнырек.
Я обернулся к Фредриксону:
— Ты забыл своего племянника!
— Да как же я мог? — удивился Фредриксон. Теперь мы уже видели, что из банки высовывается мокрая красная мордочка Шнырька. Шнырек размахивал лапками и от волнения все туже затягивал на шее галстук.
Перегнувшись через перила, мы с Юксаре выловили кофейную банку, по-прежнему липкую от краски и довольно тяжелую.

— Не запачкайте палубу, — предупредил Фредриксон, когда мы втаскивали банку вместе со Шнырьком на борт. — Как поживаешь, дорогой племянник?
— Я чуть с ума не сошел! Подумать только! Упаковываю вещи, а тут наводнение… Все вверх дном. Я потерял свой самый лучший оконный крючок и, кажется, стержень, которым прочищают трубки. Ой! Что теперь будет?
И Шнырек с известным удовлетворением начал по новой системе приводить в порядок свою коллекцию пуговиц. Прислушиваясь к тихому плеску колес «Морского оркестра», я сел рядом с Фредриксоном и сказал:
— Надеюсь, мы никогда больше не встретимся с дронтом Эдвардом. Как ты думаешь, он ужасно зол на нас?
— Ясное дело, — отвечал Фредриксон.

Глава 3, в которой я запечатлел свой первый славный подвиг — спасение утопающей, его трагические последствия, некоторые свои мысли, а также дал описание повадок клипдасс

Зеленый приветливый лес остался позади. Все вокруг нас стало огромным и невиданным. По крутым склонам берегов с ревом и фырканьем рыскали неведомые страшные животные. К счастью, на борту нашего парохода было двое таких, на которых можно было положиться: я и Фредриксон. Юксаре ничего не принимал всерьез, а интересы Шнырька не простирались дальше его банки из-под кофе. Мы поставили ее на баке, и она мало-помалу стала просыхать на солнце. Но самого Шнырька нам так никогда и не удалось отмыть дочиста, и он навсегда приобрел слабый розоватый оттенок.
Конечно, у Фредриксона нашлась на борту золотая краска — меня бы удивило, если бы у него не оказалось такой жизненно необходимой вещи, — и мы украсили пароход моей золоченой луковицей.
Пароход медленно продвигался вперед. Я чаще всего сидел в навигационной каюте и, слегка пощелкивая по анероиду, с некоторым удивлением смотрел, как проплывают мимо берега. Иногда я выходят на капитанский мостик и бродил там в раздумье. Особенно нравилось мне думать о том, как поражена была бы Хемулиха, если б могла видеть меня, равноправного совладельца речного парохода, искателя приключений. По правде говоря, так ей и надо!
Однажды вечером мы вошли в глубокий пустынный застив.

— Не по душе мне этот залив, — заявил Юксаре. — Его вид вызывает Предчувствия.
— Предчувствия! — как-то странно произнес Фредриксон. — Племянник! Бросить якорь!
— Сейчас, сию минуту! — крикнул Шнырек и почему-то швырнул за борт огромную кастрюлю.
— Ты выбросил наш обед? — спросил я его.
— Какое несчастье! — воскликнул Шнырек. — Извините! В спешке так легко ошибиться! Я был ужасно взволнован… Ничего, вместо обеда получите желе — если только я его найду…
Все, что произошло, было в духе таких зверьков, как Шнырек.
А Юксаре, стоя у перил, блестящими глазами смотрел на берег. Сумерки быстро опускались на гребни гор, которые ровными пустынными рядами уходили к горизонту.
— Ну как там твои Предчувствия? — спросил я.
— Тише! — прошептал Юксаре. — Я что-то слышу… Я навострил уши, но услышал лишь, как слабый прибрежный ветер свистит в мачтах «Морского оркестра».
— Ничего, кроме ветра, — сказал я. — Пойдем зажжем керосиновую лампу.
— Я нашел желе! — закричал вдруг Шнырек и выскочил из банки с мисочкой в лапках.
И вот тут-то вечернюю тишину прорезал одинокий протяжный и дикий вой, от которого шерсть на затылке встала у всех дыбом. Шнырек даже вскрикнул и выронил мисочку.
— Это Морра, — объяснил Юксаре. — Нынче ночью она поет свою охотничью песню.

— А она умеет плавать? — спросил я.
— Этого никто не знает, — ответил Фредриксон.
Морра охотилась в горах. Она страшно выла, и более дикого воя мне никогда не приводилось слышать. Вот вой стал стихать, потом вдруг приблизился к нам и наконец исчез…
Наступившая тишина была еще ужаснее. Мне показалось, что в свете восходящего месяца я вижу тень Морры, летящей над землей.
Потянуло холодом.
— Смотрите! — воскликнул Юксаре.
Кто-то примчался галопом на берег и стал в отчаянии метаться по нему.
— Вот этого, — мрачно изрек Фредриксон, — сейчас съедят.
— Только не на глазах у муми-тролля! — воскликнул я. — Я спасу его!
— Не успеешь, — охладил меня Фредриксон. Но я уже решился. Я влез на перила и торжественно произнес:
— Могилу безвестного искателя приключений не украшают венками, но вы хотя бы поставьте мне гранитный памятник с изображением двух плачущих Хемулих!
С этими словами я бросился в черную воду и нырнул под кастрюлю Шнырька. Кастрюля булькнула.
Бам! С достойным восхищения самообладанием вывалил я из нее жаркое. Затем быстро поплыл к берегу, подталкивая кастрюлю мордочкой.
— Наберитесь мужества! — кричал я. — К вам плывет Муми-тролль! Где это видано, чтобы морры безнаказанно поедали кого им вздумается?

С вершины горного склона с грохотом сорвались камни. Охотничья песнь Морры снова смолкла, слышалось лишь жаркое пыхтенье — все ближе, ближе, ближе…
— Прыгай в кастрюлю! — крикнул я несчастной жертве.
И тут же что-то плюхнулось, а кастрюля по ручки погрузилась в воду. Кто-то цеплялся в темноте за мой хвост… Я поджал его… Ха! Славный подвиг! Герой-одиночка! Началось историческое отступление к пароходу «Морской оркестр», где в тревожном ожидании томились мои друзья.
Спасенный был тяжел, очень тяжел. Но я плыл со скоростью ветра. Под жалобный вой Морры, которая, стоя в одиночестве на берегу, выла от голода и злобы (как выяснилось, плавать она не умела), я одолел пролив, взобрался на борт, сполз на палубу, и, тяжело дыша, вытряхнул спасенного из кастрюли.
Фредриксон зажег керосиновую лампу — поглядеть, кого это я спас.
Я абсолютно уверен, что этот миг был одним из самых страшных моментов моей бурной молодости: передо мной на мокрой палубе сидела не кто иная, как Хемулиха! Как говорили в те времена — живая картина!
Я спас Хемулиху!
В первую минуту, испугавшись, я поднял хвост под углом в 45ь, но вспомнив, что я вольный муми-тролль, беззаботно сказал:
— Привет! Вот это да! Вот так неожиданность! Никогда бы не подумал!

— Не подумал о чем? — спросила Хемулиха, выбирая куски жаркого из своего зонтика.
— Не подумал бы, что спасу вас, тетенька! — взволнованно произнес я. — То есть что вы, тетенька, будете спасены мной. Получили ли вы, тетенька, мое прощальное письмо?
— Я тебе не тетенька! — буркнула Хемулиха. — И никакого письма я не получала. Ты, наверное, не наклеил на конверт марку. Или написал неправильный адрес. Или забыл отправить письмо. Если ты вообще умеешь писать… — И, поправив шляпку, снисходительно добавила: — Но зато ты умеешь плавать!
— Вы знакомы? — осторожно спросил Юксаре.
— Нет, — сказала Хемулиха. — Я тетка той Хемулихи. — И вдруг спросила: — Кто это размазал желе по всему полу? Эй ты, ушастый, подай-ка мне тряпку, я приберу.
Фредриксон (потому что имелся в виду он) бросился за тряпкой и принес пижаму Юксаре.
— Я ужасно сердита, — объяснила тетка Хемулихи, вытирая пижамой палубу. — А в таких случаях единственное что помогает — уборка.
Мы молча стояли за ее спиной.
— Ну разве я не говорил, что у меня — Предчувствие? — пробормотал Юксаре.
Тут тетка Хемулихи повернула к нему свою некрасивую морду и рявкнула:
— Молчать! Ты слишком мал, чтобы курить. Тебе надо пить молоко, это полезно, и тогда лапы не будут дрожать, морда не пожелтеет, а хвост не облысеет. — И, обращаясь к нам, добавила: — Повезло вам, что меня спасли. Теперь я наведу здесь порядок!

— Взгляну-ка на анероид! — заторопился вдруг Фредриксон и, юркнув в навигационную каюту, запер за собой дверь.
Но анероид, в страхе перед теткой Хемулихи, никак не мог показать правильное направление. Он исправился только после того, как кончилась эта история с клипдассами. Но об этом я расскажу ниже.
А у нас, увы, не осталось ни малейшей надежды избавиться от тетки Хемулихи, присутствия которой на корабле, по моему глубокому убеждению, никто из нас не заслужил.
— Про дальше я еще не успел написать, — обычным своим тоном сказал Муми-папа, вопросительно выглядывая из-за своих мемуаров.
— Знаешь что, — успокоил начинающего автора Муми-тролль, — я уже начинаю привыкать к тому, что ты употребляешь непонятные слова. А эта кастрюля, должно быть, была ужасно большая… А когда ты кончишь книгу, мы разбогатеем?
— Ужасно разбогатеем, — ответил Муми-папа.
— Надеюсь, мы разделим это богатство на всех? — спросил Снифф. — Ведь ты же написал про моего папу — Шнырька? Ты его вывел в герои этой книги? Он ведь у тебя — главный?
— А я считаю, что главный герой — Юксаре, — сказал Снусмумрик. — Это надо же, так поздно узнать, какой у тебя был замечательный папочка! И до чего приятно, что он похож на меня.
— Ваши несчастные папочки — только фон! — закричал Муми-тролль, слегка пнув лапой Сниффа. — Вы должны радоваться, что они вообще попали в книгу!

— Ты почему пнул меня? — заорал Снифф, ощетинив усы.
— Что тут делается? — Муми-мама выглянула из гостиной. — Вы чем-то расстроены?
— Папа читает вслух про свою жизнь, — объяснил Муми-тролль (подчеркнув слово «свою»).
— Ну как, нравится? — спросила мама.
— Захватывающе!
— Ты совершенно прав, — мама улыбнулась сыну и сказала, обращаясь к папе: — Не читай только того, что может дать малышам неправильное представление об их родителях. Вместо этого говори: «многоточие…» Дать тебе трубку?
— Не разрешай ему курить! — завопил Снифф. — Тетка Хемулихи говорила, что от курения начинают дрожать лапы, желтеет морда и лысеет хвост!
— Ну-ну, не огорчайся! — успокоила малыша Муми-мама. — Муми-папа курил всю свою жизнь и не пожелтел, не облысел, да и лапы у него не дрожат…
Она подала папе его пенковую трубку, отворила окна и, напевая, вышла на кухню — варить кофе.
В открытое окно веранды ворвался вечерний морской ветерок.
— Как же вы могли забыть про Шнырька, когда спускали пароход на воду? — упрекнул Муми-папу Снифф. — Навел он когда-нибудь порядок в своей пуговичной коллекции?
— Разумеется, он не раз наводил в ней порядок, — отвечал папа. — И все время изобретал новую систему. Раскладывал пуговицы то по цвету или по величине, по форме или по материалу, а иногда в зависимости от того, насколько они ему нравились.

— Вот здорово! — мечтательно прошептал Снифф.
— Меня лично крайне огорчает то, что моему папаше измазали всю пижаму этим желе, — никак не мог успокоиться Снусмумрик. — В чем же он потом спал?
— В моих пижамах, — разъяснил Муми-папа, пуская большие клубы дыма в потолок.
Снифф зевнул:
— Может, на летучих мышей поохотимся?
— Давайте! — поддержал его Снусмумрик.
— Пока, папа! — сказал Муми-тролль. Оставшись один, Муми-папа, немного поразмыслив, принялся снова писать…
А что ему еще было делать в таком сплошном одиночестве?
На следующее утро тетка Хемулихи проснулась в зверски хорошем настроении. Разбудив нас в шесть часов, она протрубила:
— Доброе утро! Доброе утро! Доброе утро! Возьмемся за дело! Сначала небольшое состязание — штопаем носки: я только что заглянула в ваши ящики. Затем в награду за усердие несколько воспитательных игр. Это так полезно. А что там у нас для укрепления здоровья?
— Кофе, — на всякий случай сказал Шнырек.
— Каша, — сказала тетка. — Кофе пьют только в старости и еще, если страдают трясучкой.
— А я знаю одного, который умер от каши, — пробормотал Юксаре. — Она попала ему в горло, и он подавился.
— Любопытно, что бы сказали ваши папы и мамы, если б видели, что вы пьете кофе, — фырчала тетка Хемулихи. — Они бы заплакали! И вообще, как обстоит дело с вашим воспитанием? Вы воспитанны или нет? А может, вы так и родились трудновоспитуемыми?

— Я родился при самом необыкновенном сочетании звезд, — воспользовавшись паузой, вставил я. — Меня нашли в маленькой ракушке, дно которой было выстлано бархатом!
— Не желаю, чтобы меня воспитывали, — отчеканил Фредриксон. — Я — изобретатель и делаю, что хочу.
— Извините, — воскликнул Шнырек, — но мои папа и мама уже не смогут расплакаться. Они погибли во время генеральной уборки!
— Ха! — хмыкнул Юксаре, с угрожающим видом набивая свою трубку. — Терпеть не могу распоряжений. Они напоминают мне о стороже.
Тетка Хемулихи нас рассматривала и потом объявила:
— С этого дня заботиться о вас буду я!
— Тетенька, не надо! — запротестовали мы хором. Но она, покачав головой, с непреклонным видом произнесла:
— Это мой Долг.
После этих страшных слов тетка исчезла, и, без сомнения, для того, чтобы выдумать еще какую-нибудь новую воспитательную чертовщину.
Невероятно жалея друг друга, мы заползли в палатку на корме.
— Клянусь своим хвостом — никогда и никого больше не буду спасать! — воскликнул я.
— Правильно, — одобрил Юксаре. — Эта тетка способна почти на все. В любой момент она может вышвырнуть мою трубку за борт или запрячь меня в работу! Она может придумать все что угодно!
— Может, вернется Морра, — с надеждой в голосе прошептал Шнырек. — Или кто-нибудь другой, кто будет так добр и съест ее? Извините! Я нехорошо сказал?

— Пожалуй, — откликнулся Фредриксон, но немного погодя добавил: — В этом, однако, что-то есть.
Мы погрузились в молчание, глубоко соболезнуя самим себе.
— Скорее бы стать взрослым! — размечтался я. — Взрослым и знаменитым! Тогда можно будет запросто справиться с этой теткой.
— А как стать знаменитым? — спросил меня Шнырек.
— По-моему, довольно легко! Нужно только сделать то, до чего никто другой еще не додумался… Или что-то старое вывернуть на новый лад…
— Что, например? — полюбопытствовал Юксаре.
— Например, летающий речной пароход, — пробормотал Фредриксон, и его маленькие глазки засветились.
— Не думаю, что быть знаменитым приятно, — размышлял вслух Юксаре. — Может, только в самом начале, а потом это становится совершенно обычным, а под конец от знаменитости голова кругом идет, точь-в-точь как бывает, если долго катаешься на карусели.
— А что такое карусель? — спросил я.
— Машина, — сразу оживился Фредриксон. — Вот так она работает. — И он достал ручку и бумагу.
Меня никогда не переставала удивлять преданность Фредриксона машинам. Они околдовали его. Я же, наоборот, ничего такого в них не находил. Водяное колесо — это еще куда ни шло, но даже обыкновенная застежка «молния» вызывает у меня недоверие. Юксаре знал одного, у которого брюки застегивались на «молнию». И вот однажды «молнию» заело, и она никогда больше не закрывалась. Вот ужас!

Я хотел было поделиться с друзьями своими размышлениями о застежках «молниях», но в этот самый момент мы услышали какой-то очень странный звук. Он напоминал глухое и отдаленное лязганье жестяной трубы. Нас это насторожило.
Фредриксон выглянул из палатки и мрачно произнес одно-единственное слово:
— Клипдассы!
Здесь необходимо кое-что объяснить. Пока мы обсуждали последние события, течение вынесло «Морской оркестр» в дельту реки, населенной клипдассами. Клипдассы — общительные животные, которые ненавидят одиночество. На речном дне они вырывают клыками каналы и образуют там, внизу, целые колонии. Их щупальцы оставляют после себя чуть клейкий след, из-за этого многие называют их клейкдассами и клейклапами.
Клипдассы чаще всего милы, но они беспрестанно грызут и кусают все подряд, все, что попадается им на глаза, особенно то, что они никогда прежде не видели. Кроме того, у клипдасс есть одна неприятная особенность: случается, что они откусывают чужой нос, если им кажется, что нос этот слишком велик. Теперь вам, надеюсь, понятно, почему мы так забеспокоились?
— Сиди в банке! — крикнул Фредриксон своему племяннику.
«Морской оркестр» застрял в целом море клипдасс. Угрожающе размахивая бакенбардами, они разглядывали нас своими круглыми голубыми глазками.

— Расступитесь, будьте так добры, — попросил Фредриксон.
Но клипдассы только теснее смыкали кольцо вокруг речного парохода, а некоторые уже начали вползать на борт. Когда первый из них вскарабкался на перила, за навигационной каютой появилась тетка Хемулихи.
— В чем дело? — завопила она. — Это еще что за типы? Вход абсолютно запрещен, я не могу допустить, чтобы эта пакость помешала нашим воспитательным мероприятиям!
— Не пугай их! Они рассердятся, — предупредил Фредриксон.
— Это я рассердилась! Вон! Вон отсюда! Прочь! — закричала тетка Хемулихи и принялась колотить клипдасс — тех, что поближе к ней, — по головам.
Клипдассы тотчас обратили взгляды на тетку Хемулихи.
Затихнувшее было глухое лязганье возобновилось с новой силой. И тут…
Все произошло с невероятной быстротой. Тысячи кишащих на палубе клипдасс ринулись через перила в воду, унося на своих спинках, будто на живом ковре, тетку Хемулихи. Дико крича и размахивая зонтиком, она перевалилась через поручни, и вся компания сгинула в неизвестности…
Снова все стало тихо и мирно. «Морской оркестр» поплыл дальше, словно ничего и не произошло.
— М-да… — протянул Юксаре и обратился ко мне: — Ты не собираешься снова ее спасать?
Рыцарские чувства призывали меня тотчас поспешить на выручку тетки Хемулихи, но мои дурные врожденные наклонности подсказывали: это ни к чему. И я пробормотал, что, дескать, уже слишком поздно. (Так оно, впрочем, и было.)

— Вот и конец ей, — философски заметил Юксаре.
— Печальная история, — согласился я.
— Извините! Это я виноват? — спросил Шнырек. — Это я первый сказал: пусть кто-нибудь сжалится над нами и съест ее! А что, это дурно, что мы ни капельки не расстраиваемся? Никто ему не ответил.
Я спрашиваю вас, дорогие читатели, что бы вы сделали в таком щекотливом положении?
Ведь я уже спас эту тетку один раз, а морры куда хуже, чем клипдассы, которые, вообще говоря, довольно добрые… Может, это для тетки Хемулихи только небольшая перемена обстановки? Может, они ей только немного подгрызут физиономию и от этого вид у нее станет более приятный? Как вы думаете?
Что бы там ни было, солнце светило по-прежнему, а мы драили палубу (она стала совсем клейкой от нашествия клипдасс) и прихлебывали хороший черный кофе. «Морской оркестр» скользил среди бесчисленных островков.
— Им когда-нибудь будет конец? — спросил я. — Куда мы приплывем потом?
— Куда-нибудь… или так… никуда, — произнес Юксаре, набивая свою трубку. — И зачем? Ведь нам и здесь хорошо?
Не буду отрицать, что нам было хорошо, но я стремился дальше! Мне хотелось чего-нибудь новенького. Что угодно, но только пусть что-нибудь случится (конечно, кроме нашествия хемулей).

У меня было ужасное ощущение, что все великие приключения непрерывно случаются, сменяя друг друга, где-то там, где меня нет. Необычайные приключения, которые никогда больше не повторятся. Я торопился, ужасно торопился! Стоя на носу, я нетерпеливо вглядывался в будущее, осваивая результаты Опыта, который успел уже приобрести. Их было пока семь. Вот какие:
1. Следи за тем, чтобы дети муми-троллей рождались в благоприятный с точки зрения астрологии момент, и обеспечь им романтическое вступление в мир. (Положительный пример: мой талант. Отрицательный: хозяйственная сумка.)
2. Не рассказывай о хемулях тем, кто торопится. (Положительный пример: Фредриксон. Отрицательный: Ежиха.)
3. Никогда не знаешь, что может попасть в сеть! (Положительный пример: анероид Фредриксона.)
4. Никогда не крась вещи только потому, что у тебя осталась краска. (Отрицательный пример: банка Шнырька.)
5. Не бойся никого, даже если этот кто-то очень большой. (Положительный пример: дронт Эдвард.)
6. Будь храбрым, даже если ты маленький. (Положительный пример: я.)
7. Прежде чем кого-нибудь спасать, выясни, кого ты спасаешь! (Отрицательный пример: тетка Хемулихи.)
Пока я обдумывал все эти важные истины, пароход миновал последний островок; сердце внезапно подскочило у меня в груди, и я воскликнул:

— Фредриксон! Впереди — море!
Наконец Что-то случилось! Прямо передо мной — сверкающее, лазурное, сказочное море!
— Оно слишком большое! — захныкал Шнырек и заполз в свою банку. — Извините, но у меня болят глаза, и я не знаю, что и думать!
— Зато оно голубое и мягкое! — закричал Юксаре. — Давайте поплывем туда и будем только спать, качаясь на волнах, и никогда никуда не вернемся…
— Как хатифнатты? — спросил Фредриксон.
— Кто, кто? — поинтересовался я.
— Хатифнатты, — повторил Фредриксон. — Они только и знают, что плывут да плывут… Нет им покоя.
— Вот именно! — обрадовался Юксаре. — И никогда не спят, они спать не могут. Они не могут даже говорить, они только стремятся доплыть до горизонта.
— И удалось это кому-нибудь из них? — полюбопытствовал я.
— Этого никто не знает, — пожал плечами Юксаре.
Мы встали на якорь у скалистого берега. Даже сегодня мурашки пробегают у меня по спине, когда я шепчу про себя: «Мы встали на якорь у скалистого берега… Впервые в жизни видел я рыжие скалы и прозрачных медуз; это удивительно маленькие, похожие на прозрачные зонтики существа, способные дышать и двигаться».
Мы вышли на берег — собирать ракушки. Хоть Фредриксон и уверял, он, мол, хочет обследовать место стоянки судна, что-то подсказывало мне: и он втайне заинтересовался ракушками. Прибрежные скалы перемежались с песчаными бережками, и камешки здесь лежали совершенно гладкие и круглые, как мячик, или вытянутые, как яйца.

Вода была такой чистой и прозрачной, что под ее зеленоватой толщей просматривалось волнистое песчаное дно. Скалы нагрелись от солнца. Ветер улегся, и на горизонте не было ничего, кроме светлой водной глади.
Огромный мир казался мне в ту пору беспредельным, а все маленькое куда более приятным, чем сейчас. Все маленькое было моим, не знаю, понятно ли вам, что я имею в виду… И как раз в эту минуту мне в голову пришла новая важная мысль.
Любовь муми-троллей к морю, должно быть, врожденная, и я с удовлетворением вижу, как она пробуждается и в моем сыне.
Но, дорогой читатель, согласитесь, что суша вызывает у нас еще более сильное восхищение.
Когда плывешь по морю, горизонт представляется бесконечным и непоколебимым. Нормальные же мумитролли больше всего любят переменчивое и причудливое, неожиданное и своеобразное: берег, который и земля и вода, солнечный заход, который и мрак и свет, и весну, которая и холод и тепло.
Но вот снова наступили сумерки. Они опустились совсем бесшумно, сгущались медленно и осторожно, чтобы у дня хватило времени устроиться на ночлег. Розоватый западный край неба с разбросанными по нему маленькими тучками был похож на взбитые сливки, и все это отражалось в воде. Море было блестящим, как зеркало, и не таило в себе никакой опасности.

— Видел ты когда-нибудь тучу близко? — спросил я Фредриксона.
— Да, — ответил он. — В книге.
— Мне кажется, она похожа на небесный мох, — заметил Юксаре.
Мы сидели на склоне горы. Приятно пахло водорослями и чем-то еще, должно быть, морем. Я чувствовал себя таким счастливым и даже не боялся, что это чувство исчезнет.
— Ты счастлив? — спросил я у Фредриксона.
— Здесь хорошо, — смущенно пробормотал Фредриксон (и я понял, что он тоже счастлив).
И тут мы увидели целую флотилию маленьких лодок. Легкие, как бабочки, они скользили по своему собственному отражению в воде. В лодках, тесно прижавшись друг к другу, молча сидели какие-то серовато-белые существа. Их было очень много, и они неотрывно глядели в море.
— Хатифнатты, — произнес Фредриксон. — Плывут с помощью электричества.
— Хатифнатты, — взволнованно прошептал я. — Те, что только и знают плыть да плыть и никогда никуда не приплывают…
— Они заряжаются во время грозы, — объяснял Фредриксон. — И тогда жгут, как крапива. И еще они ведут порочный образ жизни.
— Порочный образ жизни? — очень заинтересовался я. — Что это значит?
— Точно не знаю. Наверно, топчут чужие огороды и пьют пиво.
Мы долго глядели на хатифнаттов, уплывающих навстречу бесконечному горизонту. И у меня зародилось странное желание последовать за ними и тоже вести порочный образ жизни. Но вслух об этом я не сказал.

— Ну а завтра мы выйдем в открытое море? — внезапно спросил Юксаре.
Фредриксон взглянул на «Морской оркестр».
— Это же речной пароход, — с задумчивым видом сказал он. — Ходит на водяных колесах. Без парусов…
— Мы сыграем в орлянку, — сказал, поднявшись, Юксаре. — Шнырек, давай сюда пуговицу!
Шнырек, собиравший ракушки в прибрежной воде, пулей выскочил на берег и начал высыпать содержимое своих карманов.
— Одной пуговицы хватит, дорогой племянник!
— Пожалуйста! — обрадовался Шнырек. — Какую лучше, с двумя или с четырьмя дырочками? Костяную, плюшевую, деревянную, стеклянную, металлическую или перламутровую? Однотонную, пеструю, в крапинку, полосатую или клетчатую? Круглую, овальную, вогнутую, выпуклую, восьмиугольную или…
— Можно обыкновенную брючную, — остановил его Юксаре. — Ну, я бросаю. — И он закричал: — Орел! Уплываем в море! Что случилось?
— Дырочка сверху, — объяснил Шнырек и прижался носом к пуговице, чтобы получше разглядеть ее в сумерках.
— Ну! — сказал я. — Как она лежит?
В этот миг Шнырек взмахнул усами, и пуговица скользнула в горную расселину.
— Ай! Извините! — воскликнул Шнырек. — Хотите другую?
— Нет, — сказал Юксаре. — В «орел или решку» можно играть один раз. А теперь будь что будет, но я хочу спать.

Мы провели довольно мучительную ночь на борту парохода. Одеяло было неприятно клейким, словно измазанное патокой, дверные ручки — липкими; зубными щетками, домашними туфлями и вахтенным журналом Фредриксона пользоваться было нельзя!
— Племянник! — с упреком сказал он. — Это называется ты сегодня убирался?
— Извините! — воскликнул Шнырек. — Я вовсе не убирался!
— И в табаке полно мусора, — проворчал Юксаре, любивший курить в постели.
В общем, все было очень неприятно. Однако малопомалу мы успокоились и свернулись клубочками на менее клейких местах. Но всю ночь нам мешали странные звуки, которые, казалось, доносились из навигационной каюты.
Меня разбудил какой-то необычный и зловещий звон пароходного колокола.
— Вставайте! Вставайте и посмотрите! — кричал за дверью Шнырек. — Кругом вода! Как величественно и пустынно! А я забыл на берегу самую лучшую свою тряпочку, которой вытирают перья!
Мы выскочили на палубу. «Морской оркестр» как ни в чем не бывало плыл по морю, лопастные колеса вертелись спокойно и уверенно, и было в этом какое-то таинственное очарование.
Даже сегодня я не могу понять, как это Фредриксону с помощью двух шестеренок удалось придать пароходу такой плавный и быстрый ход. Однако любые предположения здесь все равно бесплодны. Если хатифнатт может передвигаться с помощью собственной наэлектризованности (которую некоторые называли тоской или беспокойством), то никого не должно удивлять, что кораблю достаточно двух шестеренок. Ну ладно, я оставляю эту тему и перехожу к Фредриксону, который, нахмурив лоб, разглядывал обрывок якорного каната.

— Как я зол, — бубнил он себе под нос. — Просто страшно зол. Никогда так не злился. Его изгрызли!
Мы переглянулись.
— Ты ведь знаешь, какие у меня мелкие зубы, — сказал я.
— А я слишком ленив, чтобы перегрызть такой толстый канат, — заметил Юксаре.
— Я тоже не виноват! — завопил Шнырек, хотя оправдываться ему было совсем не за чем… Никто никогда не слышал, чтобы он говорил неправду, даже если речь шла о его пуговичной коллекции (что достойно удивления, ведь он был настоящим коллекционером). Видно, у этого зверька было слишком мало фантазии.
И тут мы услышали легкое покашливание, а повернувшись, увидели очень маленького клипдасса. Он сидел под тентом и щурился.
— Вот как, — сказал Фредриксон. — Вот как?! — с ударением повторил он.
— У меня режутся зубки, — смущенно объяснил маленький Клипдасс. — Мне просто необходимо что-нибудь грызть.
— Но почему именно якорный канат? — удивился Фредриксон.
— Я подумал, что он очень старый и не страшно, если я его перегрызу, — оправдывался Клипдасс.
— А что ты делаешь на борту? — спросил я.
— Не знаю, — откровенно признался Клипдасс. — Иногда меня осеняют разные идеи.
— А где же ты спрятался? — удивился Юксаре.
И тогда Клипдасс не по годам умно ответил:
— В вашей чудесной навигационной каюте! (Точно, навигационная каюта оказалась тоже клейкой.)

— Послушай-ка, Клипдасс, что, по-твоему, скажет твоя мама, когда узнает, что ты сбежал? — спросил я.
— Наверно, будет плакать, — ответил Клипдасс, заканчивая эту удивительную беседу.

Глава 4, в которой мое морское путешествие достигает своей кульминации и заканчивается полной неожиданностью

«Морской оркестр» одиноко плыл по морю. Солнечные голубовато-прозрачные дни однообразно следовали один за другим. Скопища морских призраков беспорядочно мелькали перед штевнем нашего судна, а мы сыпали овсянку прямо на хвосты плывущих в кильватере русалок. Порой, когда ночь опускалась над морем, мне нравилось сменять Фредриксона у руля. Озаренная лунным светом палуба, которая то тихо вздымалась, то опускалась, тишина и бегущие волны, тучи и мерцающая линия горизонта — все вместе вызывало в моей душе приятное и волнующее чувство. Я казался себе очень значительным, хоть и очень маленьким (но главным образом, конечно же, значительным).
Иногда я видел, как мерцает в темноте трубка, и на корму, крадучись и шлепая лапами, перебирался и садился рядом со мной Юксаре.
— Правда, чудесно ничего не делать, — сказал он однажды ночью, выбивая трубку о поручни парохода.
— Но мы же делаем! — удивился я. — Я веду пароход, а ты куришь.
— Куда же ты нас приведешь? — съехидничал Юксаре.
— Это — дело другое, — заметил я, потому что уже тогда был склонен к логическому мышлению. — Но ведь мы говорили о том, чтобы делать какие-то вещи, а не о том, что делают вообще. У тебя что — снова Предчувствия?
— Нет, — зевнул Юксаре. — Хупп-хэфф! Мне совершенно все равно, куда мы приплывем. Все края одинаково хороши. Пока, спокойной ночи!

— Привет, привет! — сказал я.
Когда на рассвете Фредриксон сменил меня у руля, я мельком упомянул об удивительном и полном безразличии Юксаре к окружающему.
— Гм! — хмыкнул себе под нос Фредриксон. — А может, наоборот, его интересует все на свете? Спокойно и в меру? Нас всех интересует только одно. Ты хочешь кем-то стать. Я хочу что-то создавать. Мой племянник хочет что-то иметь. Но только Юксаре, пожалуй, живет по-настоящему.
— Подумаешь, жить! Это всякий может, — обиделся я. Фредриксон опять хмыкнул и, как обычно, тут же исчез со своей записной книжкой, в которой чертил конструкции удивительных, похожих на паутину и летучих мышей машин.
А я думал: «На свете есть столько интересного, аж шерсть встает дыбом, когда думаешь об этом…»
Одним словом, в полдень Шнырек предложил послать телеграмму маме маленького Клипдасса.
— У нас нет адреса. Нет и телеграфной конторы, — сказал Фредриксон.
— Ну конечно! — расстроился Шнырек. — Подумать только, какой же я глупый! Извините! — И он снова смущенно залез к себе в банку.
— Что такое телеграфная контора? — высунулся Клипдасс, живший в банке вместе со Шнырьком. — Ее можно съесть?
— Меня не спрашивай! — ответил Шнырек. — Это что-то огромное и непонятное. Посылают на другой конец света маленькие значки… и там они становятся словами!

— Как это посылают? — недоумевал Клипдасс.
— По воздуху… — неопределенно пояснил Шнырек, помахав лапками. — И ни одно слово по дороге не теряется!
— Ого! — удивился Клипдасс. После этого он весь день вертел головой, высматривая телеграфные знаки в воздухе.
Около трех часов Клипдасс увидал большую тучу. Белоснежная, пушистая, она низко-низко плыла над землей, и вид у нее был не совсем обычный.
— Точь-в-точь как в книжках с картинками, — заметил Фредриксон.
— А ты видел книжки с картинками? — удивился я.
— Ясное дело, — ответил он. — Одна называлась «Путешествие по океану».
Проплыв мимо нас с наветренной стороны, туча остановилась, и вдруг произошло нечто совершенно удивительное, чтобы не сказать — ужасное: она повернула назад и начала нас преследовать!
— Извините, а туча не опасна? — забеспокоился Шнырек.
Никто из нас ничего не мог об этом сказать. Туча плыла теперь в нашем кильватере; увеличив скорость, она перевалилась через поручни и мягко плюхнулась на палубу, почти совсем накрыв собой банку Шнырька. Потом она поудобнее устроилась между поручнями, сжалась, и клянусь хвостом, эта удивительная туча тут же заснула у нас на глазах!
— Ты видел когда-нибудь нечто подобное? — спросил я у Фредриксона.

— Никогда, — уверенно и очень неодобрительно отозвался он.
Клипдасс, подойдя к туче, лизнул ее и сказал, что на вкус она такая же, как мамина карандашная резинка.
— Зато мягкая, — сказал Юксаре.
Он сделал для себя в туче подходящую ямку и нырнул в нее, и туча тут же накрыла его, словно перина, словно мягкое одеяло из гагачьего пуха. Мы ей явно понравились.
Но это удивительное происшествие значительно усложнило дальнейшее плавание нашего корабля.
В тот же день, как раз перед заходом солнца, небо вдруг странно изменилось. Оно стало желтым, но не приятного нежно-желтого цвета, а грязноватым и призрачным. Низко повиснув над горизонтом и грозно нахмурив брови, плыли черные тучи.
Теперь мы все сидели под тентом. Шнырек и Клипдасс перекатили свою банку из-под кофе на корму, где ей ничто не угрожало.
Солнце превратилось в тускло светящийся диск, вода почернела и пошла свинцовой рябью, ветер испуганно завыл в штаге. Морские привидения и русалки исчезли, будто их сдуло ветром. На душе у нас было скверно.
— Проверь-ка анероид, — с тревогой сказал Фредриксон.
Я перелез через тучу и открыл дверь в навигационную каюту. Представьте себе мой ужас, когда я обнаружил, что анероид показывает 670 — самую низкую цифру, до какой может опуститься стрелка!

Моя мордочка похолодела от страха, я наверняка побледнел, стал белый, как простыня, или, может быть, пепельный. До чего интересно! Вернувшись на корму, я воскликнул:
— Видите, я стал белый, как простыня?!
— По-моему, ты такой, как всегда, — сказал Юксаре. — Что показывает анероид?
— Шестьсот семьдесят! — ответил я (чуть обиженно, как вы понимаете).
Меня всегда удивляло, что торжественные минуты жизни часто бывают испорчены ничтожными замечаниями, даже если их делают не со зла, а по глупости. Я считаю, что даже из самого ужасного положения надо искать выход. Отчасти имея в виду данную ситуацию, отчасти потому, что настоящий страх как-то уменьшается, если начнешь его преувеличивать. Кроме того, приятно производить на кого-нибудь впечатление. Но такому, как Юксаре, этого не понять. Ведь умственные способности распределяются неравномерно, и не мне судить о том, для чего в жизни нужны такие, как Юксаре.
Между тем Фредриксон, похлопывая ушами, принюхивался к ветру и озабоченно осматривают «Морской оркестр».
— Хорошо построен этот пароход, — сказал он наконец. — Он справится. Пусть Шнырек и Клипдасс заберутся в банку и закроют крышку, потому что сейчас начнется шторм.
— А тебе приходилось раньше попадать в шторм? — осторожно спросят я.

— Ясное дело, приходилось, — отвечал Фредриксон. — В книжке с картинками «Путешествие по океану». Выше, чем там, волн не бывает.
И тут налетел шторм. Он возник внезапно, как все настоящие штормы. В первый момент «Морской оркестр» от неожиданности чуть было не потерял равновесие, но быстро оправился и, тарахтя мотором, стал прорываться сквозь бушующую стихию.
Солнечный тент сорвало, и он, будто листок, полетел над морем. (Это был прекрасный, прямо-таки замечательный тент. Надеюсь, тот, кто нашел его, обрадовался.) Банка Шнырька закатилась под перила, и всякий раз, когда «Морской оркестр» взлетал на волну, все ее содержимое — пуговицы, подвязки, консервные ножи, гвозди, бисер — издавало ужасный грохот. Шнырек кричал, что ему худо, но ни один из нас не мог помочь ему. Мы хватались за что попало и, охваченные ужасом, не спускали глаз с потемневшего моря. Солнце исчезло. Горизонт исчез. Все вокруг было иное — чужое и враждебное! Морская пена летела, обдавая нас шипящими брызгами, а за поручнями парохода властвовал черный хаос. Внезапно с ужасающей ясностью я понял, что ничего не знаю ни о море, ни о кораблях. Я окликнул Фредриксона, но он меня не услышал. Я был совершенно одинок, и некому было мне помочь. Но я не испытывал ни малейшего желания отогнать страх. Напротив, дорогой читатель! Ведь даже из самого ужасного положения надо извлечь что-то хорошее! И, собравшись с духом, я подумал: «Если зажмурюсь, если притворюсь, что меня вообще нет на свете, может, все и обойдется… И вообще это не имеет ко мне ни малейшего отношения! Я случайно влип в эту историю…» Я зажмурился и, словно став сразу еще меньше, скова и снова повторял: «Ничего, ничего! Я совсем маленький, я сижу на качелях в Хемулихином саду и скоро пойду есть овсяную кашу…»

— Послушай! — закричал сквозь бурю Фредриксон. — Они стали меньше!
Я его не понял.
— Меньше! — закричал он. — Волны куда меньше, чем в книжке с картинками.
Но я никогда не видел волн в той книжке с картинками и продолжал жмуриться, мысленно крепко держась за Хемулихины качели. Это помогло. Вскоре я и в самом деле почувствовал, что качели раскачиваются медленнее, а буря все дальше и дальше откатывается от нас и никакой опасности больше нет. Тут я открыл глаза и увидел невероятное: «Морской оркестр», ведомый огромным белым парусом, покачивается высоко в воздухе. А далеко внизу, под нами, все еще бушует шторм, мечутся черные волны. Но теперь шторм казался игрушечным и был совсем не страшен.
— Мы летим! Летим! — кричал Фредриксон.
Он стоял рядом со мной, облокотясь о поручни, и смотрел на большой белый воздушный шар на верхушке пароходной оснастки.
— Как тебе удалось запрячь нашу тучу? — спросил я.
— Она сама взлетела, — отвечал он. — Теперь у нас летающий речной пароход! — И Фредриксон погрузился в раздумье.
Ночь медленно светлела. Небо стало серым, было очень свежо. Я уже стал забывать, что пытался спрятаться от шторма в Хемулихином саду. Во мне снова проснулись уверенность, любопытство, и мне захотелось кофе, ведь было ужасно холодно. Я осторожно потряс лапами, проверил, целы ли хвост и ушки. Слава богу, они не пострадали.

И Юксаре был здесь. Укрывшись за банкой Шнырька, он пытался раскурить свою трубку.
Но «Морской оркестр» представлял жалкое зрелище. Мачта сломалась, лопастные колеса смыло. Печально колыхались на ветру оторванные штаги, во многих местах продавились поручни. Вся палуба была завалена водорослями, какими-то обломками, ворохами красноватых листьев рдест и даже упавшими в обморок морскими привидениями. Но хуже всего было то, что с крыши навигационной каюты исчезла позолоченная луковица.
Туча медленно снижалась, и речной пароход вместе с ней опустился. Когда небо на востоке окрасилось багрянцем и нас начала качать мертвая зыбь — отголосок бури, я услыхал, как грохочут пуговицы в банке Шнырька. А белая туча из книжки с картинками снова заснула между поручнями.
— Дорогая моя команда! — торжественно произнес Фредриксон. — Мы выдержали бурю. Вытащите моего племянника из банки.
Мы отвинтили крышку, и из банки вылез жалкий, с позеленевшей мордочкой Шнырек.
— Лучшая на свете пуговица, — усталым голосом сказал он. — Что я такого сделал? За что мне такое? О, что за жизнь, что за беды и напасти… Вы только взгляните на мою коллекцию! Ай!
Клипдасс тоже вылез из банки и, принюхавшись к ветру, фыркнул:
— Я хочу есть!

— Извините! — воскликнул Шнырек. — Я не в силах даже подумать о том, чтобы приготовить еду.
— Успокойся, — сказал я. — Я сварю кофе.
Оказавшись на носу, я бросил смелый взгляд на сломанные поручни, на море и подумал: «Теперь во всяком случае я и о тебе, море, кое-что знаю! И о пароходе тоже! И о тучках! В следующий раз не стану жмуриться и делаться меньше!»
Мы уже пили кофе, когда взошло солнце и озарило весь мир. Ласково и нежно согрело оно мой замерзший живот и подкрепило мужество. Я вспомнил, как солнце всходило в первый день моей свободы после исторического бегства и как оно светило в то утро, когда я строил дом на песке. Я родился в августе под гордым знаком Льва и Солнца, и мне было предназначено следовать дорогой приключений, обозначенной моими путеводными звездами.
«Ах, эти бури! Они нужны, верно, для того, чтобы после них всходило солнце. А навигационную каюту когда-нибудь снова увенчает новая позолоченная луковица», — подумал я, допивая кофе.
Я чувствовал, что обретаю покой.
И вот страница перевернута, я приближаюсь к новой главе своей жизни. Впереди берег — большой одинокий остров посреди моря! Гордый силуэт чужого побережья!
Стоя на голове, я закричал:
— Фредриксон! Сейчас снова что-нибудь случится!

Шнырек тут же воспрянул духом и начал перед высадкой на берег приводить в порядок свою банку. Клипдасс на нервной почве укусил себя за хвост, а Фредриксон заставил меня драить металлические детали, какие только оставались на пароходе. (Юксаре, как всегда, ничего не делал.) Мы плыли прямо к незнакомому берегу. Там, на высоком холме, можно было различить что-то похожее на маяк. Башня медленно покачивалась, как-то странно вытягиваясь то в одну, то в другую сторону. Но у нас было столько дел, что мы решили не обращать на нее внимания.
Когда «Морской оркестр» легко коснулся берега, мы, аккуратно причесанные, с вычищенными зубами и хвостами, собрались у трапа.
И тут вдруг высоко над нашими головами громовой голос произнес страшные слова:
— Будь я моррой, если это не Фредриксон и его подозрительная компания! Наконец-то я вас поймал!
Это был дронт Эдвард. И он был ужасно злой.
— Вот что случилось в дни моей юности! — сказал Муми-папа и закрыл тетрадь.
— Читай дальше! — закричал Снифф. — Что было потом? Дронт Эдвард пытался растоптать вас насмерть?
— В следующий раз, — таинственно пообещал папа. — Ну как, интересно, а? Видишь ли, когда пишешь книгу, самое главное — закончить главу именно тогда, когда всего страшнее.

В этот день Муми-папа расположился на песчаном берегу со своим сыном, Снусмумриком и Сниффом. Когда он читал об ужасной буре, все взгляды была прикованы к морю, которое, как всегда поздним летом, ворчливо выбрасывало на берег волну за волной, и всем слушателям казалось, что они видят «Морской оркестр», этот заколдованный корабль, летящий сквозь бурю, и своих отцов на его борту.
— Как ему, наверно, было худо в кофейной банке, — пробормотал Снифф.
— Становится прохладно, — сказал Муми-папа. — Пройдемся немного?
Они зашагали прямо по водорослям в сторону мыса, и ветер дул им в спину.
— А ты можешь издавать такие звуки, как клипдассы? — спросил Снусмумрик Муми-папу.
Папа попробовал.
— Нет, огорчился он. — Получается плохо. Это должно звучать так, словно трубят в жестяную трубу.
— По-моему, что-то вроде этого получилось, — произнес Муми-тролль. — Папа, а папа? Ты разве потом не сбежал с хатифнаттами?
— Ну да, — смущенно признался папа, — может быть. Но это было гораздо-гораздо позднее. Я думаю, не стоит даже писать об этом.
— По-моему, ты должен это сделать! — воскликнул Снифф. — Ты что, стал потом вести порочный образ жизни?
— Замолчи! — оборвал его Муми-тролль.
— Все-все-все! — примирительно сказал папа. — Лучше посмотрите, там что-то лежит. Наверное, прибило к берегу! — Бегите! Попробуйте выловить!

Они бросились бежать.
— Что это такое? — спросил Снусмумрик.
Добыча была большая, тяжелая и формой напоминала луковицу. Наверняка она ужасно долго плавала в море, потому что была опутана морской травой и застрявшими в ней ракушками. Кое-где на треснувшем дереве виднелись остатки позолоты.
Муми-папа взял деревянную луковицу и долго разглядывал. Чем дольше он на нее глядел, тем шире раскрывались его глаза, и под конец он, прикрыв их лапой, вздохнул.
— Малыши, — торжественно, чуть дрогнувшим голосом произнес он. — То, что вы видите, — луковица навигационной каюты речного парохода «Морской оркестр»!
— О! — благоговейно произнес Муми-тролль.
— А теперь, — сказал растроганный воспоминаниями папа, — теперь я думаю начать большую новую главу и поразмыслить над этой находкой наедине с самим собой. А вы бегите и поиграйте в пещере!
С этими словами Муми-папа направился дальше, к морскому мысу, держа в одной лапе позолоченный купол, а в другой — мемуары.
— В молодости я был бравый муми-тролль, — сказал он самому себе. — Да и теперь я тоже не так уж плох, — добавил он, весело и тяжело ступая по земле.

Глава 5, где я (после короткого испытания моей сообразительности) даю описание семьи Мюмлы-мамы и праздника больших сюрпризов, на котором я из рук Самодержца принимаю волшебные подарки

Я и по сей день твердо уверен в том, что дронт Эдвард хотел придавить нас своей задницей. Потом, без сомнения, он стал бы горько плакаться и устроил бы пышные похороны, тщетно пытаясь успокоить свою совесть. Но очень быстро забыл бы это печальное происшествие и уселся бы на каких-нибудь других своих знакомых, тех, на кого в ту минуту был зол.
Как бы там ни было, именно в тот решительный момент у меня родилась идея. Как обычно, в голове щелкнуло, и идея появилась на свет. Я храбро подошел к свирепой громадине и сказал, сохраняя спокойствие:
— Привет, дядя! Рад повстречаться с тобой снова. У тебя что, опять болят ноги?
— И ты осмеливаешься спрашивать меня об этом, водяная блоха? — проревел он. — Да, у меня болят ноги. Да, у меня болит хвост! А виноваты вы!
— В таком случае, — сказал я спокойно, — вы, дядя, очень обрадуетесь нашему подарку: это настоящий спальный мешок из гагачьего пуха! Он сделан специально для дронтов, которые всегда садятся на что-нибудь твердое!
— Спальный мешок? Из гагачьего пуха? — переспросил дронт Эдвард и близоруко взглянул на нашу тучу. — Вы, морровы щетки для мытья посуды, конечно, надуете меня. Эта подушка поди набита камнями…
Он вытащил тучу на берег и подозрительно обнюхал ее.

— Садись, Эдвард! — крикнул Фредриксон. — Тебе будет чудесно: мягко и уютно!
— Это ты уже говорил, — проворчал дронт. — Тогда ты тоже сказал: «мягко и уютно». А что было на самом деле? Самое что ни на есть колючее, жесткое, жутко каменистое, бугристое, корявое, морра его подери!..
Потом Эдвард уселся на тучу и погрузился в задумчивое молчание.
— Ну? — закричали мы нетерпеливо.
— Хрумф… — угрюмо сказал дронт. — Здесь, кажется, есть несколько довольно мягких местечек. Посижу еще немного и решу, надо вас наказывать или нет.
Но когда дронт Эдвард принял решение, мы были уже далеко от рокового места, где мог бы разыграться последний акт моей одиссеи…
Очевидно, Незнакомая страна была страной круглых холмов. Вокруг нас, насколько мог видеть глаз, простирались их зеленые, поросшие травой шапки. Холмы пересекались длинными низкими стенами, сложенными из булыжника, над которыми, видно, кому-то пришлось немало потрудиться. А вот редкие домишки были большей частью построены из соломы и, по моему мнению, никуда не годились.
— Зачем они понастроили этих стен из булыжника? — удивился Юксаре. — Они что, кого-то там запирают или, наоборот, кого-то не пускают внутрь? И куда, впрочем, все они подевались?
Вокруг царила полная тишина, никаких следов взволнованной толпы, которая, казалось бы, должна нестись со всех ног, чтобы поглядеть на нас, узнать про бурю, восхищаться нами, посочувствовать нам. Я был сильно разочарован и думаю, что и другие разделяли мои чувства. Проходя мимо маленького домишки, который выглядел беднее остальных, мы услыхали, что кто-то играет там на гребенке. Мы постучали четыре раза, но никто не отворил.

— Привет! — крикнул Фредриксон. — Дома есть кто-нибудь?
И тут послышался тоненький голосок:
— Нет, никого нет!
— Странно, — заметил я. — Кто же тогда разговаривает?
— Я, Мюмла, — отвечал голос. — Только вам нужно поскорее уходить, мне не велено никому отпирать дверь, покуда мама не вернется!
— А где твоя мама? — спросил Фредриксон.
— Она на садовом празднике, — ответил огорченно тоненький голосок.
— Почему же ты не пошла с ней? — удивился Шнырек. — Ты что, слишком маленькая?
Мюмла расплакалась:
— У меня болит горло! Мама думает, что у меня дифтерит!
— Открой дверь, — ласково сказал Фредриксон. — Мы заглянем в твое горло, может, это и не дифтерит!
Дверь открылась. Перед нами с красными от слез глазами стояла Мюмла. Шея у нее была повязана шерстяным платком.
— Сейчас поглядим. Скажи «а-а-а»! — велел Фредриксон.
— Мама еще думала, что у меня сыпной тиф или холера, — мрачно пробормотала Мюмла и открыла рот: — А-а-а…
— Никакой сыпи, — сказал Фредриксон. — А горло болит?
— Ужасно, — простонала Мюмла. — Оно у меня срастается, ясно вам? И скоро я не смогу ни есть, ни разговаривать, ни дышать.
— Иди и сейчас же ложись в постель, — ужаснулся Фредриксон. — Мы должны привести твою маму. Сию же минуту!
— Не надо! — воскликнула Мюмла. — На самом-то деле я вас просто обманула. И вовсе я не больна. Меня не взяли на садовый праздник, потому что я вела себя просто невыносимо, даже маме надоела!

— Зачем же ты нас обманула? — спросил ошарашенный Фредриксон.
— Потому что так интереснее! — отвечала маленькая Мюмла и снова заревела. — Мне ужасно скучно!
— Почему бы нам не отвести ее на этот праздник? — предложил Юксаре.
— А если Мюмла-мама рассердится? — возразил я.
— И вовсе не рассердится! — обрадовалась Мюмла. — Мама обожает иностранцев! И к тому же она наверняка забыла, как плохо я себя вела. Она всегда обо всем забывает!
Мюмла размотала шаль и выбежала из дома.
— Поторапливайтесь! — закричала она. — Король наверняка уже давно начал устраивать сюрпризы!
— Король? — воскликнул я, и у меня вдруг засосало под ложечкой. — Ты хочешь сказать: настоящий король?
— Настоящий, — подтвердила Мюмла. — Самый что ни на есть! Самодержец, самый могущественный король на свете! А сегодня — день его рождения, ему исполняется сто лет.
— Он похож на меня? — прошептал я.
— Нисколечко. С какой стати ему походить на тебя? — удивилась Мюмла.
Я пробормотал что-то неопределенное и покраснел. Конечно, я поторопился, высказав такое предположение. Но все-таки… Подумайте, а что, если… Я чувствовал себя королевской особой. Да, да. Во всяком случае я увижу Самодержца, может, даже поговорю с ним!
В королях есть нечто особенное, нечто величественное, возвышенное, недоступное. Вообще-то я не склонен восхищаться кем-либо (разве что Фредриксоном), но королем можно восхищаться, не роняя своего достоинства. И это приятно.

Мюмла тем временем бежала вприпрыжку по холмам, перелезала через каменные стены.
— Послушай-ка, — сказал Юксаре, — для чего вы понастроили эти стены? Вы что, запираете кого-нибудь или запираетесь от кого-то?
— Еще чего, да их просто так понастроили, — отвечала Мюмла. — Подданным королевства нравится строить стены, потому что тогда можно брать с собой еду и устраивать пикники… Мой дядя по материнской линии построил стену в семнадцать километров! Вы бы удивились, если бы познакомились с моим дядей, — весело продолжала она. — Он изучает все буквы и все слова слева направо и наоборот и носится с ними, пока точно не уверится, что хорошенько выучил их. А если слова очень длинные и заковыристые, то он изучает их целыми часами.
— Например, такие, как «гарголозумдонтолг!» — подсказал Юксаре.
— Или «антифилифренсконсумция», — сказал я.
— О-о-о! — воскликнула Мюмла, — возле таких длинных слов ему пришлось бы разбить палатку! По ночам он закутывается в свою длинную рыжую бороду. Одна половина бороды — одеяло, а другая половина — матрац. Днем у него в бороде живут две маленькие белые мышки, им не приходится платить за квартиру, потому что они такие хорошенькие!
— Прошу прощения, — сказал Шнырек, — но мне кажется, что она опять дурачит нас.

— Мои сестры и братья тоже так думают, — хихикнула Мюмла. — Их у меня четырнадцать или пятнадцать, и все они думают то же самое. Я старшая и самая умная. Но вот мы и пришли. Теперь скажите маме, что это вы заманили меня сюда.
— А как она выглядит? — спросил Юксаре.
— Она кругленькая, — отвечала маленькая Мюмла. — У нее все круглое снаружи и, наверное, внутри тоже.
Мы стояли перед высоченной стеной из булыжника, ворота ее были увешаны гирляндами. А наверху висел плакат:
САДОВЫЙ ПРАЗДНИК САМОДЕРЖЦА!
ВХОД СВОБОДНЫЙ!
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!
БОЛЬШОЕ ТОРЖЕСТВО ПО
СЛУЧАЮ НАШЕГО СТОЛЕТНЕГО ЮБИЛЕЯ!
НЕ ПУГАЙТЕСЬ, ЕСЛИ
СЛУЧИТСЯ ЧТО-НИБУДЬ УДИВИТЕЛЬНОЕ!
— А что случится? — спросил Клипдасс.
— Что угодно, — ответила Мюмла. — И это самое интересное.
Мы вошли в сад. Он был дикий, заросший, какой-то небрежно буйный.
— Извините, а дикие звери здесь водятся? — спросил Шнырек.
— Гораздо хуже, — прошептала Мюмла. — Пятьдесят процентов гостей бесследно исчезают! Просто жуть. Ну, я пошла. Привет!
Мы осторожно последовали за ней. Дорога извивалась меж густых кустов и была похожа на длинный зеленый туннель, наполненный таинственным полумраком…
— Стойте! — воскликнул Фредриксон, навострив уши.
Дорога обрывалась у пропасти. А внизу, в расселине (нет, об этом просто страшно говорить), висело и таращило на нас глаза что-то мохнатое с длинными шевелящимися ногами… Это был огромный паук!

— Ш-ш-ш!.. Поглядим, злой ли он, — прошептал Юксаре и бросил вниз несколько маленьких камешков.
Тогда паук замахал ногами, словно ветряная мельница крыльями, и завертел глазами (ведь они у него крепились на стерженьках).
— Да он ненастоящий! — изумился Фредриксон. — Ноги-то из стальной спирали! Хорошо сделан.
— Извините, но, по-моему, так шутить не годится, — сказал Шнырек. — На свете и без того хватает страшного и опасного!
— Ах, эти иностранцы! — вздохнул Фредриксон и пожал плечами.
Я был глубоко потрясен, не столько пауком, сколько вовсе не королевским поведением Самодержца.
У следующего поворота тоже висел плакат.
ТЕПЕРЬ-ТО УЖ ВЫ ИСПУГАЕТЕСЬ! — обещал он.
«Как может король ребячиться таким образом? — взволнованно подумал я. — Это несолидно, если королю сто лет! Ведь нужно дорожить восхищением своих подданных. Нужно внушать уважение!»
Тут мы подошли к искусственному озеру и стали пристально разглядывать его.
У берега стояло несколько корабликов, украшенных флагами Самодержца. Над водой склонились приветливые деревья.
— Вот это да! — пробормотал Юксаре и забрался в ярко-красный кораблик с голубыми поручнями.
Не успели мы доплыть до середины озера, как король устроил нам еще один сюрприз. Рядом с корабликом забила сильная струя воды, которая хорошенько нас окатила. Вполне понятно, что Шнырек закричал от страха. И прежде чем мы доплыли до берега, нас окатило четыре раза, а на берегу висел еще один плакат, утверждавший:

А ТЕПЕРЬ ВЫ НАВЕРНЯКА ХОРОШЕНЬКО ПРОМОКЛИ!
Я совершенно растерялся, мне было очень стыдно за короля.
— Странный садовый праздник, — пробормотал Фредриксон.
— А мне он нравится! — воскликнул Юксаре. — Видно, что Самодержец симпатичный. Он совсем не чванится!
Я выразительно взглянул на Юксаре, но сдержался и не сказал ничего.
Мостики, по которым нам предстояло перейти через целую систему каналов, были или сломанные, или склеенные из картона. Нам приходилось также идти по гнилым стволам деревьев, по висячим мостикам, сделанным из старых шнурков и обрывков веревки. Однако ничего особенного с нами не случилось, не считая того, что Клипдассу пришлось постоять на голове, но это, судя по всему, только взбодрило его. Вдруг Юксаре воскликнул:
— Ха-ха! На этот раз они нас не проведут!
Он подошел к большому чучелу быка и похлопал его по морде. Можете себе представить наш ужас, когда бык, издав дикий рев, выставил рога (к счастью, обмотанные тряпкой) и с такой силой отшвырнул Юксаре, что тот, описав красивую дугу, упал на розовый куст.
И тут мы, к нашей досаде, обнаружили, конечно, новый плакат, с триумфом сообщавший:
ЭТОГО ВЫ НИКАК НЕ ОЖИДАЛИ!
На этот раз я решил, что Самодержец все же не лишен чувства юмора.

Постепенно мы стали привыкать к сюрпризам. Мы забирались все дальше в дремучий сад короля. Мы продирались сквозь густые заросли, нам встречались всевозможные укромные местечки, мы шли под водопадами и над пропастями с искусственными кострами. Однако король придумал для своих подданных не только западни и страшилищ на стальных пружинах. Если хорошенько поискать под кустами, в расселинах и дуплах, можно было найти гнезда с раскрашенными и позолоченными яйцами. На каждом яйце была красиво выведена цифра. Я нашел яйца с номерами — 67, 14, 890, 223 и 27. Это была королевская лотерея. Вообще-то я не люблю лотереи, потому что ужасно расстраиваюсь, если не выигрываю, но искать яйца мне понравилось. Больше всех нашел Клипдасс, и нам стоило больших трудов уговорить его не грызть их, а поберечь до раздачи выигрышей. Фредриксон занял почетное второе место, за ним шел я, а под конец — Юксаре, слишком ленивый, чтобы искать, и Шнырек, который искал бессистемно и беспорядочно.
И тут мы наткнулись на длинную пеструю ленту, привязанную бантиками к деревьям. Большой плакат сообщал:
СЕЙЧАС ВАМ БУДЕТ УЖАСНО ВЕСЕЛО!
Послышались радостные возгласы, выстрелы и музыка: в центре сада веселье было в самом разгаре.

— Я, пожалуй, останусь здесь и подожду вас, — опасливо сказал Клипдасс. — Похоже, там слишком шумно!
— Ладно, — разрешил Фредриксон. — Только смотри не потеряйся.
Мы остановились на краю большой зеленой лужайки, где собралась целая толпа подданных короля. Они катались с горок, кричали, пели, кидали друг в друга шарики-хлопушки и ели сахарную вату. Посреди поляны стояло круглое строение, а на нем много белых лошадей с серебряной упряжью. Сооружение крутилось, изнутри доносилась музыка, а на крыше развевались флажки.
— Что это такое? — восхищенно воскликнул я.
— Карусель, — ответил Фредриксон. — Я делал чертеж такой машины и показывал тебе, разве ты не помнишь?
— Но чертеж выглядел совсем по-другому. Ведь здесь лошади, серебро, флажки и музыка.
— И подшипники, — сказал Фредриксон.
— Не угодно ли господам соку? — спросил рослый хемуль в нелепом переднике (я всегда говорил, что у хемулей абсолютно нет вкуса). Он налил нам по стакану сока и многозначительно шепнул: — Вам нужно поздравить Самодержца. Сегодня ему исполняется сто лет!

Со смешанным чувством взял я стакан и обратил свой взор на трон Самодержца. Что я испытал при этом? Разочарование. А может быть, облегчение? Момент, когда глядишь на трон, торжественный и важный. У каждого тролля должно быть то, на что он может смотреть снизу вверх (и, разумеется, то, на что он смотрит сверху вниз), то есть нечто, вызывающее благоговение и благородные чувства. И что же я увидел? Короля в короне набекрень, короля с цветами за ухом, короля, хлопавшего себя по коленкам и так сильно отбивавшего ногой такт, что трон от этого качался. У трона стояла туманная сирена, в которую король трубил каждый раз, когда хотел обратиться к кому-нибудь из подданных. Нужно ли говорить, что я был ужасно смущен и удручен.
Когда туманная сирена наконец умолкла, Фредриксон сказал:
— Имею честь поздравить. С первым столетием.
Я тут же сделал салют хвостом и сказал не своим голосом:
— Ваше величество Самодержец, позвольте пришельцу из дальних стран принести вам свои поздравления. Этот миг я запомню надолго!
Король удивленно уставился на меня и захихикал:
— Ваше здоровье! Вы промокли? Что сказал бык? Не собираетесь ли вы утверждать, что никто из вас не свалился в бочку с сиропом? Ах, до чего же весело быть королем!

Тут королю надоело говорить с нами, и он опять принялся трубить в туманную сирену.
— Эй, верные мои люди! — закричал он. — Да пусть же кто-нибудь остановит эту карусель. Спешите все сюда. Сейчас будут раздаваться выигрыши!
Карусели и качели остановились, и все сбежались к королю.
— 701! — выкрикнул король. — У кого 701?
— У меня, — сказал Фредриксон.
— Пожалуйста! Пользуйтесь на здоровье! — сказал Самодержец и протянул ему прекрасную механическую пилу, точно такую, о какой Фредриксон давно мечтал.
Король выкликал новые номера, подданные выстроились у трона длинной вереницей, смеясь и болтая. Все от мала до велика выиграли что-нибудь. Все, кроме меня.
Юксаре и Шнырек сложили свои выигрыши в ряд и принялись их тут же уничтожать, ведь это были главным образом шоколадные шарики, марципановые хемули и розы из сахарной ваты. А у Фредриксона на коленях лежала целая груда полезных и неинтересных вещей, большей частью это были инструменты.
Под конец Самодержец сошел с трона и крикнул:

— Дорогие мои! Дорогие мои бестолковые, шумливые, неразумные подданные! Вы получите то, что вам больше всего подходит, и ничего другого вы не заслуживаете! Наша столетняя мудрость подсказала Нам спрятать яйца в тайниках трех типов. Первые мы устроили в таких местах, где можно запросто споткнуться. Это для тех, кто носится без толку, туда-сюда и вдобавок слишком ленив, чтобы искать, — и это выигрыши съедобные. Вторые — для тех, кто ищет спокойно, методично и рассудительно. Это выигрыши, с помощью которых можно что-нибудь мастерить. Ну, а третьи — тайники для искателей с фантазией, кто не любит ничего полезного. Слушайте же, дорогие мои неисправимые, неразумные подданные! Кто из вас искал яйца в самых причудливых тайниках? Под камнями и в ручьях? В верхушках деревьев и в цветочных бутонах? В своих собственных карманах или в муравейниках? Кто нашел яйца с номерами 67, 14, 890, 999, 223 и 27?
— Я! — закричал я с такой силой, что невольно подпрыгнул, и почувствовал, что краснею.
А кто-то тоненьким голоском пропищал:
— У меня — 999!
— Иди сюда, бедняга тролль, — поманил меня Самодержец. — Вот тут самые бесполезные призы. Это для фантазера. Тебе навится?

— Ужасно нравится, Ваше величество, — сказал я, задыхаясь от волнения, и уставился как зачарованный на свои призы, 27-й был положительно лучше всех: на подставке из коралла возвышался маленький трамвайчик из пенки. На передней платформе второго вагона был маленький футлярчик для английских булавок. Номер 67 выиграл ложку для коктейля, украшенную гранатами. Кроме того, я выиграл зуб акулы, законсервированное колечко дыма и искусно украшенную ручку от шарманки. Можете ли вы представить себе, как я был счастлив? Можете ли вы понять, дорогие читатели, что я почти простил Самодержцу его недостаточно королевскую внешность и решил, что он все-таки довольно неплохой король?
— А как же я? — воскликнула Мюмла (ведь это, разумеется, ей достался выигрыш под номером 999).
— А тебе, Мюмлочка, я позволю поцеловать Нас в носик.
Мюмла вскарабкалась Самодержцу на колено и чмокнула его в старый нос, а народ в это время кричал «ура!», радуясь своим выигрышам.
Это был грандиозный садовый праздник! Когда стало смеркаться, в парке Сюрпризов повсюду зажглись цветные фонарики, начались танцы, игры, шуточные схватки и состязания. Самодержец раздавал воздушные шары, открывал огромные бочки яблочного сока, повсюду горели костры, и подданные варили суп и жарили колбасу.

Слоняясь в толпе, я вдруг увидел большую мюмлу, которая, казалось, вся состояла из шариков. Я подошел к ней, поклонился, извинился и сказал:
— Вы, случайно, не Мюмла-мама?
— Она самая, — сказала Мюмла-мама и засмеялась. — Надо же, как я объелась! Жаль, что тебе достались такие странные призы!
— Странные? — воскликнул я. — Есть ли на свете что-нибудь лучше бесполезных призов? — И тут же вежливо добавил: — Разумеется, вашей дочери достался главный приз.
— Это делает честь нашей семье, — с гордостью согласилась Мюмла-мама.
— Значит, вы больше не сердитесь на нее? — спросил я.
— Сержусь? — удивилась Мюмла-мама. — За что? У меня на это нет времени! Восемнадцать, нет, девятнадцать детей, и всех надо умыть, уложить, раздеть, одеть, высморкать, утешить и еще морра знает что! Ах, юный друг, мне некогда огорчаться!
— И потом, у вас такой удивительный брат, — продолжал я.
— Брат? — переспросила Мюмла-мама.
— Да, дядя вашей дочери по материнской линии, — пояснил я. — Который спит, завернувшись в свою рыжую бороду (хорошо, что я еще не сказал ничего про мышей, живущих в его бороде).
Тут Мюмла-мама захохотала во все горло:
— Ну и дочка у меня! Она тебя обманула. Насколько мне известно, у нее нет никакого дяди по материнской линии. Ну пока, я пойду кататься на карусели.

И, собрав в охапку столько детей, сколько смогло уместиться в ее мощных руках, Мюмла-мама уселась в одну из красных карет, которую везла серая в яблоках лошадь.
— Удивительная мюмла! — заметил Юксаре с искренним восхищением.
Верхом на карусельной лошади сидел Шнырек, и вид у него был очень странный.
— Как дела? — крикнул я. — Ты что такой невеселый?
— Почему? — пробормотал Шнырек. — Я веселюсь изо всех сил. Только от этого кружения мне что-то не по себе! Как жалко!
— А сколько раз ты прокружился?
— Не знаю, — жалобно сказал Шнырек. — Много! Очень много! Извините, но я должен… Может, мне больше никогда не придется кататься на карусели… Ах, вот она опять начала кружиться!
— Пора идти домой, — сказал Фредриксон. — Где король?
Самодержец был крайне увлечен катанием с горки, я мы незаметно ушли. Остался только Юксаре. Он объяснил, что они с Мюмлой-мамой решили кататься на карусели до самого восхода солнца.
На самом краю лужайки мы нашли Клипдасса, зарывшись в мох, он уже засыпал.
— Привет! — сказал я. — Ты что, не собираешься получать свои выигрыши?
— Выигрыши? — заморгал глазами Клипдасс.
— Да ты же нашел дюжину яиц.
— Я их съел, — застенчиво сказал Клипдасс, — ведь мне нечего было делать, пока я вас ждал.

Я долго гадал, что же выиграл Клипдасс и кто забрал его выигрыши. А может быть, Самодержец приберег их для своего следующего столетнего юбилея?
Муми-папа перелистнул страницу и сказал:
— Шестая глава.
— Подождите немного, — попросил Снусмумрик. — Моему папе что — нравилась эта круглая Мюмла?
— Еще бы! — отвечал Муми-папа. — Они носились повсюду вдвоем и хохотали, когда надо и не надо.
— Она нравилась ему больше, чем я? — спросил Снусмумрик.
— Но ведь тогда тебя еще не было, — объяснил Муми-папа.
Снусмумрик фыркнул. Он надвинул шляпу на уши и уставился в окно.
Взглянув на него, Муми-папа поднялся, подошел к угловому шкафу и долго рылся на верхней полке. Вернувшись, он положил перед Снусмумриком длинный блестящий акулий зуб.
— Я тебе его дарю. Твоему папе он очень нравился.
Снусмумрик с одобрением взглянул на акулий зуб.
— Хороший… Я повешу его над своей кроватью. А папа сильно ушибся, когда бык швырнул его в тот розовый куст?
— Да нет, — улыбнулся Муми-папа. — Юксаре был мягкий, как кот, и потом рога быка ведь были обвязаны тряпкой.
— А что стало с другими призами? — спросил Снифф. — Трамвайчик стоит в гостиной под зеркалом, а остальные где?
— Шампанского у меня никогда не было, — задумчиво сказал Муми-папа. — Поэтому ложка до сих пор лежит в ящике кухонного стола. А колечко законсервированного дыма постепенно с годами растаяло.

— А где искусно украшенная ручка шарманки? — насторожился Снифф.
— Что ж, — сказал Муми-папа. — Если бы я знал, когда у тебя день рождения! Но твой папа так и не обзавелся календарем.
— Но ведь есть же именины! — взмолился Снифф.
— Хорошо, ты получишь в день своих именин загадочный подарок, — пообещал Муми-папа. — А теперь помолчите, я буду читать дальше.

Глава 6, в которой я основываю колонию и переживаю кризис, а также вызываю привидение на остров Ужасов

Я до сих пор помню утро, когда Фредриксон получил телеграмму.
Мы сидели в навигационной каюте «Морского оркестра» и пили кофе.
— Я тоже хочу кофе, — сказал Клипдасс и стал пускать пузыри в свой стакан с молоком.
— Ты еще маленький, — ласково пояснил Фредриксон. — Между прочим, через полчаса тебя с пакетботом отправят на берег к маме.
— Надо же! — ничуть не огорчился Клипдасс и продолжал пускать пузыри.
— А я останусь у вас! — крикнула Мюмла. — Пока не вырасту. Послушай, Фредриксон, ты не можешь изобрести что-нибудь такое, от чего мюмлы вырастают ужасно большими?
— С нас хватит и маленьких…
— Мама тоже так считает, — призналась Мюмла. А вы знаете, что я появилась на свет в маленькой раковине, и когда мама нашла меня в аквариуме, я была не больше водяной блохи?
— Опять ты обманываешь нас, — рассердился я. — Мне очень хорошо известно, что каждый появляется на свет из своей мамы, а сперва сидит в ней, как семечко в яблоке. Таких обманщиц нельзя держать на борту, они приносят несчастье!
— Ерунда, — беспечно отмахнулась Мюмла, попивая свой кофе большими глотками.
Мы привязали к хвосту Клипдасса бумажку с адресом и поцеловали его в мордочку.
— Передай привет своей маме, — велел Фредриксон. — И не грызи пакетбот.

— Не буду, — радостно пообещал Клипдасс и отправился в путь, а Мюмла пошла присмотреть, чтобы он благополучно сел на пакетбот.
Фредриксон расправлял на столе навигационной каюты карту мира, когда в дверь постучали и зычный голос сообщил:
— Телеграмма! Телеграмма-молния Фредриксону!
За дверью стоял рослый хемуль из королевской гвардии Самодержца. Фредриксон, сохраняя самообладание, надел капитанскую фуражку и с серьезным видом прочитал вслух:
— «Нашего сведения дошло Фредриксон прирожденный изобретатель точка просим направить талант службу Самодержцу восклицательный знак ответ срочно точка».
— Извините меня, но этот король не шибко грамотен, — сказал Шнырек.
— В телеграмме-молнии предлоги никогда не пишутся, — объяснил Фредриксон. — Их некогда вставлять. Наоборот, это отличная телеграмма.
Он достал щетку для волос, лежавшую за нактоузом, и принялся драть свои уши с такой силой, что пучки волос разлетались по всей навигационной каюте.
— Можно я расставлю предлоги в твоей телеграмме? — спросил Шнырек.
Но Фредриксон не слушал его. Что-то бормоча, он стал чистить свои брюки.
— Послушай-ка, — осторожно начал я, — если ты будешь изобретать разные там штуки Самодержцу, мы не сможем плыть дальше, верно?

Фредриксон издал неопределенный звук.
— Ведь на изобретения понадобится немало времени, не правда ли? — продолжаал я. Фредриксон ничего не ответил, и я в полном отчаянии воскликнул: — Ты же хотел стать искателем приключений?!
Но Фредриксон ответил:
— Я хочу быть изобретателем. Хочу изобрести летающий речной корабль.
— А как же я?
— Ты можешь вместе с остальными основать колонию, — дружелюбно посоветовал он и исчез.
В тот же день Фредриксон, а вместе с ним и «Морской оркестр» поселились в парке Сюрпризов. На берегу одиноко осталась стоять одна лишь навигационная каюта. По приказу Самодержца речной пароход доставили на поляну Развлечений и сделали из всего этого большой секрет. Восторженные подданные короля с усердием нагородили вокруг парохода целых восемь стен из булыжника.
Повозка за повозкой доставили сюда необходимое — инструменты, тонны шарикоподшипников, пружину из стальной проволоки. Фредриксон пообещал Самодержцу, что по вторникам и четвергам станет изобретать всякие забавные штуки для пугания подданных, а в прочие дни будет заниматься своим собственным летающим речным пароходом.
Обо всем этом я узнал позднее, в ту же минуту чувствовал себя крайне одиноким и всеми покинутым. Я снова начал сомневаться в достоинствах Самодержца и не мог больше восхищаться королями. К тому же я понятия не имел, что означает странное слово «колония». Вконец расстроенный, я отправился к дому Мюмлы искать утешения.

Мюмла мыла братьев и сестер, поливая их водой из шланга.
— Привет! — крикнула она. — У тебя такой вид, словно ты ел клюкву без сахара!
— Я уже больше не искатель приключений, я собираюсь основать колонию, — мрачно сообщил я.
— Вот как! А что это такое? — спросила Мюмла.
— Сам не знаю, — пробормотал я. — Скорее всего что-то ужасно глупое. Думаю, что нужно уйти отсюда. Наверное, я уйду с хатифнаттами. Одинокий и вольный, как морской орел.
— Тогда и я пойду с тобой, — заявила Мюмла.
— Между тобой и Фредриксоном — большая разница, — сказал я тоном, который должен был скрыть мою истинную мысль.
— Да, конечно! — весело воскликнула Мюмла. — Мама! Где ты? Ну куда она опять подевалась?
— Привет! — Голова Мюмлы-мамы показалась над травинкой. — Ты всех вымыла?
— Нет, только половину, — отвечала дочка. — Остальные и так обойдутся. Вот этот тролль просит меня отправиться вместе с ним в кругосветное путешествие, мы улетим… одинокие, как синицы!
— Нет! Нет! — закричал я с вполне понятным беспокойством. — Я имел в виду совсем другое!
— Как орел, — поправилась Мюмла.
Мюмла-мама очень удивилась:
— Что ты говоришь! Значит, ты не явишься к ужину?
— Ах, мама, — отвечала Мюмла. — Когда ты в следующий раз увидишь меня, я буду самая большая мюмла на свете! Так мы сейчас отправляемся?

— Пожалуй, уж лучше основать колонию, — ответил я слабым голосом.
— Прекрасно! — Мюмла согласилась и на колонию. — Теперь мы — колонисты! Посмотри-ка на меня, мама! Я ведь настоящая колонистка! Я переселяюсь из дома!
Дорогие читатели, в ваших собственных интересах я прошу вас, будьте осторожны с мюмлами. Они интересуются всем и никак не могут сообразить, что сами-то они вовсе не всем интересны.
Итак, волею судьбы я основал колонию. Мы — Мюмла, Шнырек, я и Юксаре — собрались в заброшенной навигационной каюте Фредриксона.
— Ну вот, — сразу же объявила Мюмла. — Я спросила маму, что такое колонисты, и она считает: это те, которые живут очень близко друг от друга, потому что одиночество никому не нравится. А потом все начинают ужасно ссориться, но все равно это гораздо веселее, чем не иметь никого, с кем можно поругаться. Мама предостерегала меня.
Ее сообщение было встречено неодобрительным молчанием.
— Так что же, нам нужно сразу начинать ссориться? — со страхом спросил Шнырек. — Я терпеть не могу ссориться. Извините, но ведь ссориться ужасно неприятно!
— Вовсе нет! — возразил, подумав, Юксаре. — Колония — это место, где живут в мире и спокойствии и как можно дальше друг от друга. Иногда случается что-нибудь непредвиденное, но потом снова наступают мир и спокойствие… Можно, например, жить на яблоне. Песни и солнечный свет… просыпаешься поздно по утрам, вы понимаете… Никто не снует возле тебя и не твердит тебе, что надо, не откладывая, делать и то, и это… В колонии все делается само по себе!

— Как это само по себе? — удивился Шнырек.
— Ясное дело, — мечтательно продолжал Юксаре. — Просто нужно оставить дела в покое. Апельсины растут, цветы распускаются, и время от времени рождаются на свет новые Юксаре, чтобы есть апельсины и нюхать цветы. И каждому светит солнце.
— Нет! Все это никакая не колония! — воскликнул я. — Колония — это свободное товарищество! Товарищество, которое занимается чем-то романтическим и немного страшноватым, ну таким, каким никто другой и заняться не посмеет.
— Чем же это? — ахнула Мюмла.
— Сами увидите, — загадочно отвечал я. — В следующую пятницу, в полночь! Вы сильно удивитесь! Шнырек закричал «ура!», а Мюмла захлопала.
Но страшная правда заключалась в том, что я не имел ни малейшего понятия, чем же мне удивить колонистов в полночь следующей пятницы.
Итак, началась наша новая самостоятельная жизнь. Юксаре поселился на яблоне неподалеку от дома Мюмлы-мамы. А сама Мюмла заявила, что будет спать каждую ночь на новом месте, чтобы чувствовать себя независимой, и только Шнырек продолжал жить в своей банке из-под кофе.
Я же остался в навигационной каюте. Она стояла на одиноком утесе и была похожа скорее всего на выброшенный штормом обломок корабля. Я отчетливо помню, как стоял и с грустью смотрел на старый ящик с инструментами, принадлежавший Фредриксону. Хемули из гвардии Самодержца его забраковали, решив, что он недостаточно хорош для придворного изобретателя.

И тут я решил: именно сейчас мне нужно придумать что-нибудь не менее замечательное, чем изобретения Фредриксона. Но как мне произвести впечатление на своих колонистов? Они ждут не дождутся, скоро пятница, а я к тому же тишком много болтал о том, какой я талантливый…
На мгновение мне стало совсем тошно. Я смотрел на волны, бегущие одна за другой, и мысленно представляют себе, как Фредриксон без передышки все строит e строит, изобретает и изобретает, а обо мне и думать забыл.
Мне было почти досадно, что я не родился, как хатифнатт, под неизвестными блуждающими звездами и не мог, как они, плыть и плыть к недосягаемому горизонту, молчаливый и равнодушный ко всему, и чтобы никто не ждал от меня ничего другого.
В этом печальном настроении я пребывал до самого вечера. Наконец, устав от своего одиночества, я побрел по холмам туда, где подданные Самодержца продолжали строить свои дурацкие стены и устраивать пикники. Повсюду горели маленькие костры, взлетали самодельные фейерверки, и подданные кричали, как всегда, «ура!» своему королю. Проходя мимо банки Шнырька, я услышал, как он разговаривает сам с собой. Речь, как мне показалось, шла о форме какой-то пуговицы, круглой и в то же время продолговатой, если на нее посмотреть с определенной стороны. Юксаре спал у себя на дереве, а Мюмла бегала где-то, чтобы показать своей маме, какая она самостоятельная.

Глубоко ощущая собственную никчемность, я направился в парк Сюрпризов. Там царила полная тишина. Водопады не работали, лампочки не горели, карусель спала под большим коричневым чехлом. Трон Самодержца был тоже накрыт чем-то драгоценным, а под троном стояла туманная сирена. На земле повсюду валялись фантики от конфет.
И тут я услышал стук молотка.
— Фредриксон! — завопил я.
Но он не ответил — продолжал стучать молотком. Тогда я завел туманную сирену. Минуту спустя в темноте зашевелились уши Фредриксона.
— Я не могу показать тебе это, пока оно не будет готово, — сказал Фредриксон. — Ты пришел слишком рано.
— Я и не думаю глядеть на твое изобретение, — немного обиделся я. — Мне просто хочется поговорить.
— О чем же? — удивился он.
Немного помолчав, я спросил:
— Милый Фредриксон, а что должен делать вольный искатель приключений?
— Что ему хочется, — отвечал Фредриксон. — Ты что-нибудь еще хотел сказать? Вообще-то мне немножко некогда.
Приветливо помахав ушами, он скрылся в темноте. Вскоре я снова услышал, как он заколачивает гвозди. Всю дорогу меня одолевали совершенно никчемные мысли — ни одна не могла стать Идеей, мне, пожалуй, впервые не доставляло никакого удовольствия думать о самом себе. Я погрузился в состояние глубокой меланхолии. Увы, подобное случалось, и не раз, со мной и в дальнейшем, когда я видел, что кто-нибудь делает что-нибудь лучше меня.

Подумав, я все-таки решил, что это, казалось бы, не очень-то приятное чувство, на самом деле косвенно свидетельствует о моем скрытом таланте. И еще я заметил: если я впадаю в меланхолию, если начинаю вздыхать, уставясь в морскую даль, это мне явно доставляет некоторое удовольствие. Мне становится жалко себя, а это так приятно.
Пребывая в столь нехорошем настроении, я с помощью инструментов Фредриксона рассеянно начал кое-что переделывать в навигационной каюте, используя выброшенные на берег обломки реек. Мне казалось, что для дома она слишком тесная.
Это была печальная, но важная для моего развития неделя. Я забивал гвозди и размышлял, пилил и размышлял, но ни одной гениальной идеи не родилось в моей голове.
Ночь со среды на четверг выдалась тихая и светлая. На небе сияла полная луна. Все замерло. Даже подданным Самодержца надоело кричать «ура!» и пускать фейерверки. Я достроил лестницу, ведущую на верхний этаж, и сидел у окна, положив мордочку на лапы. Стояла такая тишина, что было слышно, как мохнатые ночные бабочки чистят свои крылышки.
И тут я увидел на песчаном берегу маленькое белое существо. При первом взгляде я решил, что это хатифнатт. Но когда, скользя, оно приблизилось, шерсть у меня на затылке встала дыбом. Существо было прозрачное. Сквозь него я отчетливо различал камни, потому что оно просвечивало насквозь и не имело тени! Если добавить, что это нечто было закутано во что-то похожее на тончайшую белую занавеску, то каждому станет яснее ясного, что это было привидение.

Я взволнованно поднялся. Заперта ли входная дверь? Может быть, привидение захочет пройти сквозь нее… Куда же мне спрятаться? Заскрипела наружная дверь. Холодный ветерок взметнулся и подул мне в затылок.
Теперь, вспоминая об этом, я не уверен, что так уж испугался, наверное, просто решил быть как можно осторожнее. Поэтому я заполз под кровать и стал ждать. Чуть погодя заскрипела лестница. Один раз скрипнула, второй… Я знал, что у лестницы девять ступенек (эту лестницу было ужасно тяжело делать, она была винтовая). Я сосчитал до девяти. Потом стало совсем тихо, и я подумал: «Теперь Оно стоит за дверью…»
На этом Муми-папа сделал эффектную паузу.
— Снифф, — сказал он, — подкрути-ка фитиль керосиновой лампы. Подумать только, когда я читаю про ночь с привидениями, лапы у меня становятся совершенно мокрыми!
— Кто-то что-то сказал? — пробормотал Снифф, проснувшись.
Папа Муми-тролля осуждающе взглянул на Сниффа:
— Да нет, ничего. Просто я читал свои мемуары.
— Про привидение — это хорошо, — одобрил Муми-тролль. Он лежал, натянув одеяло до ушей. — А про печальное настроение, по-моему, лишнее. Получается слишком длинно.
— Длинно? — обиделся папа. — Что ты называешь длинным? В мемуарах должно быть описание печальных чувств. Во всех мемуарах это есть. Я пережил кризис.

— Что пережил? — не понял Снифф.
— Мне было ужасно плохо, — немного сердясь, объяснял папа. — Я был так несчастлив, что даже не заметил, как построил двухэтажный дом!
— А были яблоки на яблоне Юксаре? — спросил Снусмумрик.
— Нет, — отрезал папа и, поднявшись, захлопнул тетрадь в клеенчатой обложке.
— Послушай, папа, — сказал Муми-тролль, — про привидение действительно ужасно интересно.
Но папа уже спустился в гостиную — бывшую навигационную каюту — и уставился на барометр-анероид, который по-прежнему висел над комодом.
«Что же тогда сказал Фредриксон, увидев мой дом? „Надо же, что ты смастерил! Надежная защита“. Но другие-то и не заметили, что дом стал выше! Может, и вправду надо сократить главу о чувствах? Может, она и впрямь глупая и вовсе не занимательная? Может, и вся книга глупая?»
— Никак ты сидишь в темноте? — удивилась Муми-мама, открывая кухонную дверь.
— Мне кажется, глава о переживаниях моей юности нелепая, — сказал папа.
— Ты говоришь про начало шестой главы? — уточнила мама.
Папа что-то пробормотал.
— Это одно из лучших мест во всей книге, — твердо сказала Муми-мама. — У тебя получается гораздо правдивее, когда ты перестаешь хвастаться. Детишки слишком малы, чтобы понять это. Я принесла тебе бутерброды на ночь. Ну, пока.

Она пошла наверх. Лестница проскрипела точно, как тогда, — девять раз. Но эта лестница была сделана гораздо прочнее, чем старая…
Папа съел один бутерброд. Потом еще один. Потом тоже поднялся наверх, чтобы читать продолжение Муми-троллю, Снусмумрику и Сниффу.
Щель в дверях чуть расширилась, и маленький белый дымок влетел в комнату. Свернувшись в кольцо, он таращил два белых мигающих глаза — из своего укрытия под кроватью я это видел совершенно отчетливо.
«Это и в самом деле привидение», — сказал я себе. (Во всяком случае, смотреть на него было не так страшно, как слушать скрип на лестнице.) В комнате стало холодно, как во всех рассказах о привидениях, из всех углов дуло, и привидение вдруг чихнуло.
Дорогие читатели, не знаю, как бы вы к этому чиху отнеслись, но я из-за чихания начал относиться к привидению с меньшим уважением; я выполз из-под кровати (между прочим, привидение уже и так заметило меня) и сказал, впрочем, очень вежливо:
— Будьте здоровы!
— Сам будь здоров, — сердито буркнуло привидение. — Призраки ущелий скулят, как бродячие псы, в такую мрачную злосчастную ночь!
— Не могу ли я вам чем-нибудь помочь? — спросил я.
— В такую злосчастную ночь, — угрюмо продолжало привидение, — скрипят забытые кости на морском берегу.

— Чьи кости?
— Забытые кости, — отвечало привидение. — Бледно-желтый ужас скалит зубы над заклятым островом. Берегитесь, смертные, я вернусь в пятницу, тринадцатого, сего месяца.
Тут привидение распрямилось и, бросив на меня устрашающий взгляд, улетело через полураскрытую дверь, но прежде ударилось макушкой о притолоку и крикнуло: «Ой! Гоп-ля-ля!» Потом скользнуло вниз по лестнице, вылетело на лунный свет и трижды издало вой, будто гиена. Но все это уже не произвело на меня сильного впечатления.
Увидев, как привидение растворилось в вечерней мгле, я расхохотался. Теперь-то у меня есть сюрприз для колонистов! Теперь я могу совершить такое, на что никто не осмелится!
В пятницу, тринадцатого, незадолго до полуночи я повел колонистов на берег моря. Их ждал там приготовленный мной скромный ужин: суп, хрустящие хлебцы и апельсиновый сок (на всех перекрестках стояли бочки с соком, и каждый мог наливать себе сколько хочет). На фарфоровой посуде я нарисовал черным велосипедным лаком скрещенные кости.
— Ты мог бы взять у меня немножко красной краски, — сказал Шнырек, — или желтой и голубой. Извини, конечно, но так было бы веселее.
— Но я не собирался делать веселее, — сдержанно отвечал я. — Сегодня ночью вы увидите здесь такие страшные вещи, что и представить себе нельзя. Будьте готовы ко всему.

Юксаре сказал, глядя в тарелку:
— По вкусу напоминает уху. Какая это рыба? Плотва?
— Морковь, — отрезал я. — Ешь! Ты считаешь, что привидения — это что-то совсем обыкновенное?
— А… Так вот оно что. Ты будешь рассказывать истории про привидения?
— Я обожаю про привидения, — заахала Мюмла. — Мама по вечерам всегда рассказывает нам страшные истории и под конец сама так пугается, что мы полночи ее успокаиваем. А с моим дядей по материнской линии бывает еще хуже. Один раз…
— Я говорю совершенно серьезно, — перебил я ее сердито. — Рассказывать про привидения?.. Клянусь своим хвостом! Я покажу вам привидение! Настоящее! Интересно, что вы тогда скажете? — И я победоносно посмотрел на них.
Мюмла захлопала, а Шнырек со слезами на глазах прошептал:
— Миленький тролль, не надо!
— Ну ради тебя вызову очень маленькое привидение, — успокоил я его.
Юксаре перестал есть и уставился на меня с удивлением, я бы даже сказал, с восхищением! Я достиг цели: спас свою репутацию и свой авторитет! Но, дорогие читатели, вы можете представить себе волнение, охватившее меня перед тем, как часы пробили двенадцать? Вернется ли привидение? Будет ли оно достаточно устрашающим? А вдруг начнет чихать, болтать всякую чепуху и испортит всю затею?

Типичная черта моего характера — любой ценой произвести впечатление на окружающих: вызвать восторг, сострадание, страх или любые другие сильные чувства. Возможно, это происходит оттого, что в детстве меня никто не понимал.
Когда полночь приблизилась, я вскарабкался на утес, поднял мордочку к луне и принялся делать магические жесты лапами и издавать такой вой, который должен был пронять всех до мозга костей. Иными словами — я вызывал привидение.
Колонисты сидели как зачарованные, лишь в ясных глазах Юксаре я увидел иронию и искорку недоверия. Я и сегодня чувствую глубокое удовлетворение от того, что произвел-таки впечатление на Юксаре. Привидение явилось! Оно и в самом деле было прозрачное, без тени, и тут же начало завывать о забытых костях и ужасах из ущелья.
Шнырек закричал от страха и спрятал голову в песок. Зато Мюмла сразу же подошла к привидению и протянула ему лапку:
— Привет! Как приятно увидеть настоящее привидение. Не хочешь ли отведать нашего супчика?
Никогда не знаешь, какой номер выкинут мюмлы!
Конечно, привидение оскорбилось. Оно растерялось, съежилось, сморщилось и исчезло, превратившись в печальное колечко дыма. Юксаре начал смеяться, и я почти уверен, что привидение слышало этот смех. В общем, ночь была испорчена.

Но колонистам пришлось дорого заплатить за свою непростительную бестактность. Последующую неделю просто трудно описать. Никто из нас не мог спать по ночам. Привидение нашло железную цепь и звякало ею до четырех утра. Кроме того, нас будил крик совы, вой гиены, шаркающие шаги и стук в двери, наша мебель начала прыгать по комнате и ломаться.
Колонисты были недовольны.
— Убери свое привидение, — потребовал Юксаре. — По ночам я хочу спать!
— Не могу, — серьезно пояснял я. — Если хоть раз вызовешь привидение, приходится его терпеть.
— Шнырек плачет, — упрекал меня Юксаре. — Привидение нарисовало череп на его банке из-под кофе и написало внизу: «ЯД».
— Какое ребячество, — ответил я.
— И Фредриксон рассердился. Твое привидение накалякало всякие угрозы на «Морском оркестре» и ворует у него стальные пружинки!
— В таком случае, — согласился я, — нужно и в самом деле принимать какие-то меры! И немедленно!
Я быстренько сочинил обращение и повесил его на двери навигационной каюты. Оно гласило:
«Уважаемое привидение!
По ряду причин в следующую пятницу перед заходом солнца состоится собрание привидений. Все жалобы принимаются во внимание.
Примечание. Просим никаких цепей с собой не брать».
Я долго колебался, как подписать: «Королевская колония» или «Вольная колония». В конце концов решил написать и то и другое. Это придавало обращению определенную солидность.

Ответное письмо, написанное красной краской на пергаменте (пергамент был сделан из старого дождевика Фредриксона), оказалось прибитым к двери хлебным ножом Мюмлы-мамы.
«Роковой час настал,
— писало мое милое привидение. –
В пятницу, ровно в полночь, в этом пустынном краю раздастся одинокий вой собаки Смерти! Вы, тщеславные слизняки, заройтесь носами в землю, которая загудит от тяжелых шагов Невидимки, ибо ваша Судьба начертана кровью на стене Гробницы! Если захочу, все равно прихвачу с собой железную цепь.
— Ясно, — сказал Юксаре, — похоже, ему очень нравится слово «судьба».
— Ты вот что — не смейся на этот раз, — сказал я строго. — Так-то оно и бывает, когда ни к чему на свете не испытываешь истинного уважения!
Посоветовавшись, мы послали Шнырька пригласить Фредриксона на свидание с привидением. Конечно, я и сам мог бы пойти, но я помнил слова Фредриксона: «Я не могу показать тебе это, пока оно не будет готово. Ты пришел слишком рано. Мне немножко некогда». Он сказал это, как всегда, вежливо, но каким-то ужасно чужим голосом.
Привидение явилось только в двенадцать и известило о своем приходе, издав трижды протяжный вой.
— Я здесь! — заявило оно. — Трепещите, смертные, час отмщения забытых костей настал!

— Привет! Привет! — сказал Юксаре. — Что ты все воешь о каких-то старых костях? Чьи это кости? Почему ты само с ними не разберешься?
Я пнул Юксаре по лодыжке и вежливо сказал:
— Приветствую тебя, призрак ущелий! Как поживаешь? Бледно-желтый ужас, оскалив зубы, глядит на заклятый берег.
— Перестань меня передразнивать! — разозлилось привидение. — Эти слова позволено говорить одному мне!
— Послушай-ка, — сказал Фредриксон, — не мешайка спать по ночам. Пугай кого-нибудь другого, ладно?
— Да все другие уже привыкли ко мне, — угрюмо ответило привидение. — Даже дронт Эдвард больше не боится.
— А я боюсь! — крикнул Шнырек. — Я все еще боюсь!
— Очень любезно с твоей стороны! — сказало привидение и поспешно добавило: — Заброшенный караван скелетов воет под ледяным желто-зеленым светом луны!
— Дорогое привидение, — ласково сказал Фредриксон, — по-моему, у тебя нервы немного того — не в порядке. Давай договоримся: ты обещаешь пугать кого-нибудь в другом месте, а я научу тебя, как можно пугать по-другому. Идет?
— Фредриксон здорово придумывает всякие штуки! — воскликнула Мюмла. — Ты даже не представляешь себе, что можно сделать из фосфора и тонкой жести! Можно до смерти напугать дронта Эдварда!
— И Самодержца, — добавил я.

Привидение заколебалось.
— Можешь, например, заиметь свою собственную (туманную) сирену, — намекнул Фредриксон. — А ты, случайно, не знаешь, как делают фокус с просмоленными нитками?
— Нет. А как это? — заинтересовалось привидение.
— Берешь обыкновенные нитки, — пояснил Фредриксон. — Привязываешь их к чьим-нибудь ногам, потом прячешься и натираешь нитки смолой… Дьявольски страшно…
— На мой дьявольский глаз, ты ужасно симпатичный! — воскликнуло привидение и, свернувшись клубочком, улеглось у ног Фредриксона. — Может, ты и скелет раздобудешь? Говоришь — из тонкой жести? У меня тонкая есть…
До рассвета Фредриксон объяснял про пугание и чертил разные пугательные конструкции на песке. Ему явно нравилось это детское занятие.
Утром Фредриксон отправился на работу в парк Сюрпризов, а привидение мы избрали в члены Королевской Вольной колонии с присвоением почетного титула «Страх на острове Ужасов».
— Послушай-ка, привидение, — сказал я. — Хочешь жить у меня в доме? Мне что-то скучно одному. Ясное дело, я вовсе не трус, но иногда по ночам бывает страшновато…
— Клянусь адскими собаками, — начало привидение и стало едва видимым от злости. Но сразу же успокоилось и сказало: — Да, пожалуй, это очень любезно с твоей стороны.

Я устроил привидению постель в ящичке из-под сахара, а чтобы ему было уютнее, выкрасил ящик в черный цвет и украсил бордюрчиком из скрещенных костей. На обеденной миске я (к большому удовольствию Шнырька) написал: «ЯД».
— Ужасно уютно, — заухало привидение. — Ничего, если я погремлю немножко ровно в полночь? У меня это уже как бы вошло в привычку.
— Пожалуйста, греми, — ответил я, — только не дольше пяти минут, и не сломай трамвайчик. Он очень ценный.
— Ну ладно, пять минут, — согласилось привидение. — Но за ночь летнего солнцестояния я не отвечаю.

Глава 7, в которой я описываю триумф преображенного «Морского оркестра» и богатое приключениями погружение в морскую глубину

Вот и миновал день летнего солнцестояния (между прочим, в этот день родилась младшая дочь Мюмлымамы — Мю. Ее имя значит: самая маленькая на свете). Цветы распустились, созрели яблоки, поспели и были ведены другие вкусные фрукты, и я, не зная, как это случилось, сделался домовитым домоседом. Дело зашло так далеко, что я даже посадил бархатцы на командирском мостике навигационной каюты и начал играть со Шнырьком и Самодержцем в пуговицы.
Ничего необыкновенного не происходило. Мое привидение сидело в углу возле кафельной печки и вязало шарф и чулки — весьма полезное занятие для привидения, у которого плохо с нервами. Вначале ему в самом деле удавалось напугать подданных короля, но потом привидение заметило, что подданным нравится, когда их пугают, и перестало этим заниматься.
А Мюмла выдумывала небылицы одна увлекательней другой. Один раз пустила слух, что дронт Эдвард нечаянно растоптал Самодержца! Я, к сожалению, привык всему верить и очень обижаюсь, узнав, что меня обманули и что надо мной насмехаются.
Иногда к нам на отмель приходил дронт Эдвард и ругался по старой привычке. Юксаре отвечал ему тем же. А вообще-то Юксаре был ужасным бездельником: ел да спал, загорал, хихикал вместе с Мюмлой-мамой да лазил по деревьям. Сначала он перелезал и через каменные стены, но когда узнал, что это не запрещается, перестал. Тем не менее он уверял, будто чувствует себя здесь отлично.

Иногда я видел, как мимо проплывают хатифнатты, и после этого целый день ходил грустный.
И еще. Я стал ужасно беспокойный, мне вдруг до смерти надоела благополучная и однообразная жизнь и захотелось, так сказать, отчалить отсюда.
Наконец такая возможность представилась.
У двери навигационной каюты появился Фредриксон, на голове у него была новенькая капитанская фуражка с двумя позолоченными крылышками!
Я бросился опрометью вниз по лестнице.
— Привет, Фредриксон! — закричал я. — Ты заставил его летать?!
Он положительно замахал ушами.
— Ты рассказал об этом кому-нибудь? — спросил я. Сердце у меня сильно колотилось.
Он отрицательно покачал головой.
И в ту же секунду я снова превратился в искателя приключений. Я чувствовал себя большим, сильным и красивым! Ведь Фредриксон мне первому рассказал, что изобретение готово! Даже Самодержец еще не знал об этом.
— Скорее! Скорее! — закричал я. — Давайте укладывать вещи! Я раздам свои бархатцы. Подарю свой дом! Ах, Фредриксон, меня просто распирает от всяких идей и ожиданий!
— Это хорошо, — сказал Фредриксон. — Но сначала будет торжественное открытие и экспериментальный полет. Мы же не можем допустить, чтобы король лишился праздника.
Экспериментальный полет должен был начаться в тот же день. Преображенный речной пароход, накрытый красной тканью, стоял на помосте перед троном Самодержца.

— Черное покрывало было бы куда уместнее, — заметило привидение и принялось вязать с таким остервенением, что нитки аж заскрипели. — Или кисея, серая, как полуночный туман. Ну знаете, цвет ужаса.
— Надо же такое болтнуть! — сказала Мюмла-мама, которая пришла на открытие, прихватив с собой всех своих детей. — Здравствуй, дорогая дочка! Ты уже познакомилась со своими самыми младшими братцами и сестричкой?
— Милая мамочка, значит, у меня опять появились новенькие родственники? — вздохнула Мюмла. — Скажи им, что их старшая сестра — принцесса Королевской Вольной колонии — полетит вокруг Луны на летающем речном пароходе.
Братцы шаркнули лапками, а сестричка поклонилась и уставилась на нее.
Фредриксон залез под покрывало, чтобы проверить, все ли в порядке.
— Что-то застряло в выхлопной трубе, — пробормотал он. — Юксаре! Поднимись на борт и пусти в ход большую щетку!
Через минуту большая щетка заработала, и из выхлопной трубы полилась какая-то каша и брызнула Фредриксону в глаза.
— Что за ерунда! — оторопел он. — Овсяная каша!
Деточки Мюмлы-мамы закричали от радости…
— Извините, — сказал, чуть не плача, Шнырек. — Я не выбрасывал остатки завтрака в выхлопную трубу!
— В чем дело? — недовольно спросил Самодержец. — Можем Мы начинать Нашу торжественную речь или вы еще не готовы?

— Да это все моя малютка Мю! — восторженно пояснила Мюмла-мама. — Такое необыкновенное дитя! Вылить кашу в выхлопную трубу! Надо же такое придумать!
— Успокойтесь, мадам, — довольно холодно сказал Фредриксон.
— Так Мы можем начинать или нет? — ерепенился король.
— Начинайте, Ваше величество, — ответил я.
Громко запищала туманная сирена, потом приблизился Добровольный оркестр хемулей, и Самодержец под ликующие крики собравшихся уселся на трон. Когда все замолчали, он сказал:
— Наш бестолковый старый народ! Сейчас подходящий случай сказать вам несколько глубокомысленных слов. Взгляните на Фредриксона, Нашего Придворного Изобретателя. Он приготовил Нам самый большой сюрприз: нечто для передвижения по земле, по воде и по воздуху. Задумайтесь! Вот вы нюхаете табак в своих норах, что-то грызете, в чем-то роетесь, хлопочете не по делу и болтаете чепуху. А ведь Мы по-прежнему ожидаем от вас больших дел. Наши злосчастные, невезучие возлюбленные подданные! Постарайтесь придать немного блеска и славы Нашим холмам, а если это вам не под силу, то прокричите, по крайней мере, «ура!» герою дня!
Грянуло дружное «ура!» — да так, что земля задрожала.
Хемули заиграли Королевский праздничный вальс, и, осыпанный дождем из роз и японских жемчужин, вперед вышел Фредриксон и дернул за шнур. Какое мгновение! Покрывало медленно сползло с парохода. Перед нами была незнакомая, странная крылатая металлическая машина! Мне стало ужасно грустно. Но тут я увидел нечто такое, что примирило меня с этим преображением: на пароходе ярко-синей краской было выведено прежнее название — «Морской оркестр»!

Добровольный оркестр хемулей грянул гимн Самодержцу, ну вы же его знаете, с припевом: «Теперь-то все вы удивились, ха-ха-ха!» Мюмла-мама растрогалась до слез.
Фредриксон надвинул фуражку на уши и поднялся на борт в сопровождении Королевской Вольной колонии (дождь из роз и японских жемчужин продолжаался), и ooт же к пароходу кинулись дети Мюмлы-мамы.
— Извините! — вдруг закричал Шнырек и спрыгнул вниз со сходней. — Я не решаюсь! Подняться в воздух? Меня снова укачает!
Он нырнул в толпу и исчез.
В то же мгновение машина вздрогнула и зарычала. Дверцы плотно захлопнулись, и «Морской оркестр» нерешительно заерзал на помосте. Затем он так сильно качнулся, что я упал навзничь.
Когда я робко глянул в окно, то увидел внизу верхушки деревьев парка Сюрпризов.
— Он летит! Летит! — закричал Юксаре.
Я не нахожу слов, чтобы передать удивительное чувство, охватившее меня, когда мы воспарили над землей. Внезапно я ощутил себя легким и элегантным, как ласточка, все заботы покинули меня, я был быстр, как молния, и непобедим. Прежде всего мне доставляло несказанное удовольствие смотреть вниз на тех, кто остался на земле и с испугом или восхищением пялился на меня. Это был прекрасный, но, к сожалению, короткий миг.

«Морской оркестр», описав мягкую дугу и нацепив усы из белой морской пены, заскользил по воде у самого берега острова Самодержца.
— Фредриксон! — закричал я. — Давай еще полетаем!
Он поглядел на меня невидящим взглядом, глаза у него были очень голубые, и весь он светился каким-то тайным торжеством. «Морской оркестр» погружался прямо в море! Пароход наполнился зеленым прозрачным светом, а за окнами иллюминаторов поплыли, кружась, стаи пузырьков.
— Сейчас мы погибнем, — сказала малышка Мю.
Я прижал нос к стеклу. «Морской оркестр» зажег еще гирлянду лампочек на передней части судна. Они освещали темноту морской пучины слабым дрожащим светом.
Мне стало немного жутко. Вокруг ничего, кроме зеленого мрака. Мы плыли в вечной ночи и полной пустоте. Фредриксон выключил мотор, и «Морской оркестр» бесшумно заскользил вниз, опускаясь все ниже и ниже. Все молчали. Откровенно говоря, мы такого не ожидали.
Только у Фредриксона уши от радости стояли торчком. На нем была новенькая капитанская фуражка, украшенная двумя маленькими серебряными плавниками.
В этой невыносимой тишине я постепенно стал различать странный шепот — с каждой секундой он становился все отчетливее и громче. Казалось, тысячи испуганных голосов на все лады повторяли одни и те же слова: «Морская собака, морская собака, морская собака…»

Дорогие читатели, попробуйте произнести много раз «морская собака» — предостерегающе и очень медленно, — вам наверняка станет страшно!
Теперь мы уже смогли различить множество маленьких теней, выплывавших из темноты. Это оказались рыбы и морские змеи, и у каждой на голове был фонарик.
— Почему же они не зажигают фонарики? — удивилась Мюмла-мама.
— Может, батарейки сели, — предположила Мюмла. — Мама, а кто такая морская собака?
Рыбы подплывали к «Морскому оркестру», с большим любопытством осматривали его и явно что-то хотели нам сказать.
— Дело плохо, — сказал Юксаре. — У меня скверное предчувствие! Я нюхом чую, что они почему-то боятся зажечь лампочки. Подумать только, не смеют зажигать лампочки, которые сами же несут на голове!
— Может, морская собака запретила, — прошептала Мюмла, сама не своя от любопытства. — У меня была тетка по материнской линии, которая ужасно боялась зажигать свой примус, а когда наконец решилась, все взлетело на воздух вместе с ней!
— Сейчас мы сгорим, — сказала малышка Мю.
Рыбы подплывали все ближе. Они прямо прилипали к «Морскому оркестру» и таращились на наши лампочки.
— Они хотят сообщить нам что-то важное, — догадался я.
Тогда Фредриксон включил свой беспроволочный слуховой аппарат. Сначала послышалось шипенье, а потом раздался тысячеголосый жалобный вой:

— Морская собака! Она приближается, она все ближе и ближе… Погаси свет! Погаси скорее свет! Тебя съедят… Сколько ватт у тебя, бедняга кит?
— Да будет мрак, да будет мрак, — сказало одобрительно мое приведение. — Черная ночь окутывает кладбище своим черным покрывалом, а черные пустынные гавани…
— Тише… — шикнул на него Фредриксон. — Я что-то слышу…
Мы замерли. Откуда-то издалека доносилось слабое, как пульс, постукивание. Как будто кто-то приближался к нам большими пружинистыми толчками. В один миг все рыбы исчезли.
— Ой! Сейчас нас съедят, — пропищала малышка Мю.
— Я, пожалуй, уложу малышей, — решила Мюмламама. — Ну-ка быстро в постель!
Крошки послушно встали в круг и стали помогать друг дружке расстегивать пуговицы на спине.
— Посчитайте себя сами, — сказала мама. — Я сегодня что-то немножко не в форме.
— А ты нам почитаешь? — закапризничали малыши.
— Ну ладно, — согласилась Мюмла-мама. — На чем это мы в прошлый раз остановились?
Дети затрубили в один голос:
— …это кровавое… дело… одноглазого… Боба… промолвил… полицейский инспектор… Твиге… и… вытащил… трехдюймовый… гвоздь… из… уха… убитого… это… должно быть… случилось.
— Хорошо, хорошо, — сказала Мюмла-мама. — Только давайте побыстрее…
А странный шум становился все громче. «Морской оркестр» беспокойно качался, слуховой аппарат шипел, как кошка. Я почувствовал, что шерсть у меня на затылке встала дыбом, и закричал:

— Фредриксон! Погаси лампочки!
Но прежде чем свет погас, мы все-таки успели увидеть чудовище. Морская собака была ужасна и отвратительна, а может быть, это нам показалось именно потому, что мы только мельком взглянули на нее.
Фредриксон включил мотор, но он так сильно волновался, что не мог управлять судном. Вместо того чтобы подниматься, «Морской оркестр» стремительно пошел вниз.
На дне он пустил в ход свои гусеничные приспособления и пополз по песку. По нашим окнам скользили водоросли, будто что-то нащупывающие пальцы. Во мраке и тишине слышалось тяжелое дыхание собаки. Вот среди морской травы мелькнула серая тень. Ее желтые глаза испускали два световых луча. Словно прожекторы, они обшаривали борт нашего судна.
— Все под одеяло! — скомандовала Мюмла-мама своим деткам. — И не высовывайтесь до тех пор, пока я не разрешу!
В то же мгновение на корме послышался страшный хруст — морская собака принялась грызть руль.
Но тут огромная волна подняла и опрокинула «Морской оркестр» вверх тормашками. Водоросли полоскались по дну, как распущенные волосы, а вода бурлила. Нас швыряло из стороны в сторону. Дверцы шкафов распахнулись, оттуда вылетела посуда и все остальное: крупа, башмаки Мюмлиных малышей, вязальные спицы привидения, и, что самое неприятное, опрокинулась банка Юксаре с табаком. И все вещи в туче табака исполняли жуткий танец. Вдобавок из морского мрака послышался вой, от которого встали дыбом шерстинки на хвосте у каждого из нас.

Потом наступила тишина, леденящая кровь тишина.
— Мне больше нравится летать, — откровенно призналась Мюмла-мама, — а не нырять. Интересно, сколько детенышей у меня осталось? Посчитай-ка их, милая доченька!
Но едва Мюмла начала считать, как громовой голос проревел:
— Так вот вы где, морровы дети! Никак думали, что сумеете скрыться от меня на дне морском? От меня не спрячетесь! Не спрячетесь от того, кому вы всегда забываете сказать «до свидания»!
— Кто это? — воскликнула Мюмла-мама.
— Догадайся с трех раз! — засмеялся Юксаре.
Фредриксон включил свет, и тут дронт Эдвард, окунув голову в море, поглядел через иллюминатор на всю нашу компанию. Мы старались держаться как ни в чем не бывало и вдруг увидели, что в воде плавают клочья шерсти, кусочки хвоста и усов и еще что-то. Это было все, что осталось от морской собаки! Дронт Эдвард раздавил ее, как яйцо.
— Эдвард! Дружище! — радостно закричал Фредриксон.
— Этого мы никогда не забудем, — заявил я. — Ты спас нас в самую последнюю минуту!
— Малыши, поцелуйте дядю! — воскликнула Мюмла-мама, растроганная до слез.
— О чем это вы говорите? — удивился дронт Эдвард. — Держите свою ребятню! Пострелята еще вздумают залезть мне в уши! Нет! Вы явно становитесь все хуже и хуже! Я все пятки себе оттоптал, пока разыскивал вас, а теперь вы хотите улизнуть от ответственности, да еще подхалимничаете!

— Ты растоптал морскую собаку! — крикнул Юксаре.
— Что ты говоришь! — удивился дронт Эдвард, подпрыгивая. — Опять я кого-то растоптал? Как раз сейчас, когда не на что устроить похороны… Но уж тут-то я ни при чем, честное слово! — И вдруг, разозлившись, закричал: — И, между прочим, как это вы позволяете своим собакам путаться у меня под ногами? Сами и виноваты!
И, глубоко оскорбленный, дронт Эдвард побрел от нас прямо по воде. Но сделав несколько шагов, все-таки оглянулся и сказал:
— Завтра утром приду к вам выпить кофейку. И чтобы он был крепкий!
И вдруг — еще один сюрприз — морское дно осветилось!
— Мы, что ли, горим? — спросила малышка Мю.
Но мы не горели! Это огромные стаи рыб плыли к нам, сверкая множеством огней: карманными фонариками, судовыми и штормовыми фонарями, обычными лампочками накаливания и карбидными лампами, а у некоторых рыб с каждого уха свисали еще и крошечные настенные светильники. Вся рыбья компания была вне себя от радости и благодарности.
Море, совсем недавно такое мрачное, переливалось всеми цветами радуги. Ковры из морской травы стали голубыми, и на них ярко выделялись фиолетовые, красные и ярко-желтые анемоны, а морские змеи стояли от радости на голове.
Наше возвращение было триумфальным. «Морской оркестр» бороздил море вдоль и поперек — мимо наших иллюминаторов проплывали мириады морских звезд. Лишь с наступлением утра, вялые и сонные, мы повернули назад, к острову Самодержца.

Глава 8, в которой я сообщаю обстоятельства свадьбы Шнырька, легкой лапой касаюсь своей драматической встречи с мамой Муми-тролля и под конец глубокомысленно завершаю свои мемуары

В десяти милях от берега мы заметили лодку, которая подавала сигналы бедствия.
— Это наверняка Самодержец! — воскликнул я. — Неужто там произошла революция? В такую-то рань? (Это не похоже на его подданных.)
— Революция? — переспросят Фредриксон и прибавил скорость. — Ох, не случилось бы чего с моим племянником!
— Как дела? — крикнула Мюмла-мама, едва мы притормозили у королевской лодки.
— Дела? — крикнул в ответ Самодержец. — Я хочу сказать, дела идут совсем не так, как надо. Вы немедленно должны вернуться на сушу.
— Наконец-то забытые кости потребовали отмщения, — угрожающе пробурчало привидение.
— Это все ваш маленький Шнырек натворил, — сообщил, отдуваясь, король и вскарабкался на борт. — Эй, кто-нибудь, позаботьтесь о лодке! Мы собственной персоной изволили отправиться за вами, потому что вовсе не надеемся на Наших подданных.
— Но при чем здесь Шнырек? — удивился Юксаре.
— Да при том, — сказал король, — что Мы очень любим свадьбы, но пустить семь тысяч клипдассов и злую тетку Хемулихи на королевский праздник Мы не можем никак!
— А кто собирается жениться? — заинтересовалась Мюмла-мама.
— Мы ведь уже изволили сказать! Шнырек! — отвечал Самодержец.
— Невероятно, — не поверил Фредриксон.
— Да, да, да, женится прямо сейчас! — нервно утверждал Самодержец. — На зверюшке Сос. Да прибавьте же вы скорость! Они влюбились друг в друга с первого взгляда, обменялись пуговицами, носились вдвоем как угорелые, дурачились, а потом послали своей тетке (хотя я слышал, что ее уже съели) и семи тысячам клипдассам телеграмму с приглашением на свадьбу. И Мы готовы проглотить Нашу собственную корону, если они не изгрызут и не перероют все королевство!

— Что? Тетку Хемулихи пригласили на свадьбу? — спросил я, потрясенный.
— Что-то вроде этого, — мрачно отвечал Самодержец. — Какая-то тетка, у которой только половина носа, и к тому же презлющая. Мы любим сюрпризы, но предпочитаем устраивать их сами.
Берег приближался…
На самой оконечности мыса стоял Шнырек, а рядом с ним — зверюшка Сос. «Морской оркестр» причалил. Фредриксон швырнул канаты нескольким подданным, которые явно любовались нами.
— Ну-ну! — сказал он.
— Извините! — воскликнул Шнырек. — Но я женился!
— А я вышла замуж! — прошептала Сое и поклонилась.
— Но ведь Мы велели вам подождать до обеда, — расстроился Самодержец. — Теперь веселая свадьба не получится!
— Извините, но мы никак не могли ждать так долго, — сказал Шнырек. — Мы так влюблены друг в друга!
— Ах, дорогие мои! — Мюмла-мама, всхлипывая, бросилась вниз по сходням. — Поздравляю! До чего же она хорошенькая, эта зверюшка Сос! Поздравьте их, деточки, они поженились.
Но тут Снифф прервал чтение мемуаров Муми-папы. Он резко поднялся и сказал:
— Стоп!
— Папа читает нам про свою юность, — с упреком сказал Муми-тролль.
— И про молодость моего папы, — подчеркнул Снифф с неожиданной важностью. — Я уже столько слышал про Шнырька, но ни слова про зверюшку Сос!

— Я забыл про нее, — пробормотал Муми-папа. — Она попала в мою книгу только теперь…
— Ты забыл про мою маменьку? — заорал Снифф.
Дверь отворилась, и в спальню заглянула Муми-мама.
— Вы не спите? — удивилась она. — Мне показалось, кто-то звал маму.
— Это я! — воскликнул Снифф и соскочил с кровати. — Подумать только! Твердят тебе все время про разных пап, пап, пап, а потом ты вдруг безо всякого предупреждения узнаешь, что у тебя и мама тоже есть!
— Так ведь это вполне естественно, — удивилась Муми-мама. — Насколько я понимаю, у тебя была прекрасная мама. А сколько у нее было пуговиц!
Снифф строго взглянул на Муми-маму:
— Правда?
— У нее имелось множество пуговичных коллекций. — И еще камни, ракушки, бусинки, все что угодно! Снифф задумался.
— Если уж разговор зашел о мамах, — сказал Снусмумрик, — так что же было у Юксаре с этой круглой Мюмлой? Выходит, и у меня была мама?
— Конечно, — отвечаал Муми-папа. — И к тому же очень славненькая.
— Тогда, значит, и малышка Мю моя родственница? — удивленно воскликнул Снусмумрик.
— Ну ясное дело, ясное дело! — заулыбался папа. — Только не прерывай меня. Ведь это мои мемуары, а не справочник о родственницах!
— Можно ему читать дальше? — спросил Муми-тролль.
— Пусть читает, — разрешили Снифф и Снусмумрик.

— Спасибо! — с облегчением сказал папа и продолжал поучительное чтение.
Шнырек и Сос получали подарки целый день. Под конец банка из-под кофе переполнилась. Тогда молодожены принялись складывать пуговицы, камешки, ракушки, обивочные гвоздики и прочее (все не берусь перечислить) в одну кучу.
Шнырек держал Сос за лапки и был сам не свой от счастья.
— Ужасно приятно быть женатым, — сказал он.
— Возможно, — ответил Фредриксон. — Однако, послушай-ка, разве обязательно надо приглашать тетку Хемулихи? И клипдассов?
— Извините, но ведь они огорчатся, если им не придется погулять на свадьбе, — объяснил Шнырек.
— Да, но пригласить тетку, тетку! — закричал я.
— Знаешь что, — откровенно признался Шнырек, — я не так уж сильно по ней соскучился! Но извини меня! Меня мучает совесть. Ведь это я пожелал, чтобы ктонибудь был так любезен и съел бы ее!
— Гм, — заметил Фредриксон. — В этом что-то есть.
В ожидании прибытия пакетбота на холмах и на берегу столпились подданные Самодержца. Его величество сидел под балдахином на троне, установленном на самом высоком холме, готовый подать знак Добровольному оркестру хемулей.
Шнырек и Сос сидели в свадебной лодке, сделанной в виде лебедя.
Все были очень взволнованны и обеспокоены, потому что весть о тетке Хемулихи и о ее нраве уже успела облететь всю страну. Кроме того, были серьезные основания бояться, что клипдассы погубят государство и объедят все деревья в парке Сюрпризов. Однако никто не сказал об этом ни слова новобрачным, которые безмятежно продолжали обмениваться пуговицами.

— Как ты думаешь, можно ее напугать и выгнать отсюда с помощью фосфора или просмоленных ниток? — спросило мое привидение, не прекращая вышивать черепа на грелке для чайника — подарке зверюшке Сос.
— Ее этим не проймешь, — мрачно сказал я.
— Она опять примется всех воспитывать, — предсказал Юксаре. — Она может даже запретить нам залечь в спячку, когда наступит зима, и заставит ходить на лыжах.
— А что значит ходить на лыжах? — спросила Мюмла.
— Передвигать ноги по замерзшим осадкам.
— Еще чего не хватало! Какой ужас!
— Видно, все мы скоро умрем, — сказала малышка Мю.
В этот момент в толпе пронесся боязливый шепот — пакетбот приближался.
Добровольный оркестр хемулей грянул гимн «Да живет наш бестолковый народец», и свадебный лебедь отчалил от берега. Несколько мюмлят от волнения плюхнулись в море, туманная сирена завыла, а Юксаре потерял самообладание и убежал.
А мы увидели, что пакетбот пуст, и только тут сообразили, что семь тысяч клипдассов вряд ли могли на нем уместиться. С берега неслись возгласы, выражавшие одновременно облегчение и разочарование. Один-единственный маленький клипдасс спрыгнул на лебедя, который быстро развернулся и поплыл обратно к берегу.
— Так как же теперь быть? — спросил Самодержец. От нетерпения он не мог усидеть на троне и прибежал на берег. — Всего один маленький клипдасс?!

— Да это же наш старый знакомый! — воскликнул я. — И у него в лапках огромный пакет!
— Стало быть, ее все же съели, — сказал Фредриксон.
— Тихо! Тихо! Тихо! — крикнул король и покрутил ручку туманной сирены. — Дайте дорогу Клипдассу! Ведь он посол!
Толпа расступилась и дала дорогу новобрачным и Клипдассу, который застенчиво притрусил к нам и положил пакет на землю. Углы пакета были слегка обглоданы, но в целом он выглядел вполне прилично.
— Ну-ну-у? — спросил Самодержец.
— Тетка Хемулихи просила передать привет… — сказал Клипдасс и стал беспокойно шарить по карманам своего выходного костюмчика.
Все запрыгали от нетерпения.
— Да поторопись же ты, поторопись! — крикнул король.
Наконец Клипдасс достал скомканное письмо и с важным видом заявил:
— Тетка Хемулихи научила меня писать. Я знаю почти весь алфавит! Все буквы, кроме в, э, и, й! Она мне диктовала, а я писал. Вот что она говорит. — Клипдасс перевел дух и начал с трудом читать:
«Дороге дет! С огромным сожаленем, с чустом угрызеня соест несполненного долга пшу т строчк. Я нкак не могу прехать на ашу садьбу, но надеюсь, меня простте за тако отраттельны поступок. Поерьте, я польщена, рада, что ы обо мне скучаете, я пролла рек слез от досады, что малыш Шнырек решл женться. Не знаю, как ыразть благодарность за то, что ы спасл меня, не дал Морре меня съесть, за то, что ы познакомл меня с очаровательным клпдассам. Должна прзнаться, что мне с клпдассам ужасно хорошо, даже садебны пр не может ыманть нас з дома. Мы целым дням граем осптательные гры, мечтаем о полезно для здороя зме с быстрым скольженем по снегу. Чтобы хоть немного обрадоать ас, посылаю садебны подарок, надеюсь, он украст кофеную банку Шнырька!

Шестьсот деяносто деять прето от клпдассо.
С благодарностью любою.
На холмах все замерло.
— Что такое «отраттельный»? — спросил я.
— Ясное дело — отвратительный, — отвечал Клипдасс.
— А тебе нравятся воспитательные игры? — осторожно спросил Фредриксон.
— Ужасно нравятся! — сказал Клипдасс.
Я сел, слегка ошарашенный.
— Будь добр, разверни пакет! — крикнул Шнырек. Клипдасс торжественно перегрыз веревочку, и все увидели фотографию тетки Хемулихи в полный рост: тетка Хемулихи — королева клипдассов.
— А нос у нее вовсе не отъеден! — воскликнул Шнырек. — Как я счастлив! Вот здорово!
— Дорогой, взгляни на рамку, — сказала Сос.
Мы все взглянули и ахнули. Рамка была из настоящего испанского золота с розами из топазов и хризолитов по углам. А по внутреннему краю шла полоска из бриллиантов (обратная сторона была украшена простенькой бирюзой).
— Как ты думаешь, их можно отковырнуть? — поинтересовалась Сос.
— Конечно, можно! — восторженно крикнул Шнырек.
И как раз в эту минуту со стороны залива донесся громовой голос:
— Ну! Семьсот пещер в моей маленькой конуре! Я знай себе жду утреннего кофе, а ни один из вас и не думает удружить старому Эдварду!
Прошло уже несколько дней с тех пор, как Муми-папа рассказал о свадьбе Шнырька. Папа сидел с семьей на веранде. Был ветреный сентябрьский вечер. Муми-мама сварила кофе, приготовила бутерброды с джемом и по-праздничному украсила дом.

— Ну так что же?.. — с интересом спросила она.
— Сегодня я закончил писать мемуары, — сказал папа. — Заключение будет записано в сорок пять минут седьмого. Я имею в виду последнюю фразу. И вы сами решите, понравится ли вам она.
— А там ничего не будет сказано о том, как ты бродяжничал с хатифнаттами? — спросил Снусмумрик.
— Нет, — ответил папа. — Понимаешь, это должна быть поучительная книга.
— Потому-то и надо было об этом написать! — воскликнул Снифф.
— Ш-ш-ш… — погрозила ему коготком Муми-мама. — А я появлюсь в этой книге? — И при этом ужасно покраснела.
Папа сделаал три больших глотка из своего большого стакана с соком и ответил:
— Слушай меня внимательно, сынок, ведь в последнем отрывке рассказывается о том, как я нашел твою маму.
Тут он открыл черную тетрадь и стал читать.
Наступила осень, и серые дожди надолго заволокли остров Самодержца густым туманом.
Я был твердо уверен в том, что наш блистательный эксперимент с «Морским оркестром» был только началом большого путешествия в огромный мир. Однако вышло иначе. Это приключение оказалось вершиной нашей жизни, самым замечательным событием, но без продолжения.
По возвращении домой, когда суматоха, связанная со свадьбой Шнырька, улеглась, Фредриксон начал совершенствовать свое изобретение. Одно изменял, другое пристраивал, прилаживал, шлифовал, чистил, красил, и под конец «Морской оркестр» стал походить на нарядную гостиную.

Иногда Фредриксон устраивал прогулки с Самодержцем или Королевской Вольной колонией, но к обеду всегда возвращался.
Я мечтал отправиться дальше, чахнул от тоски по большому миру, который ждал меня и никак не мог дождаться. А дождь лил сильнее и сильнее, и все время находилась работа: то надо было чинить руль, электропроводку или канатный люк, то что-нибудь переделывать.
Пришло время штормов.
Дом Мюмлы-мамы сдуло ветром, а дочь ее, Мюмла, простудилась, оттого что спала на дворе. Дождь накапаал и в кофейную банку Шнырька. У одного меня был нормальный дом с хорошей печкой. Что оставалось делать? Разумеется, все потерпевшие, измученные неудачники поселились у меня в доме. Теперь мы жили одной семьей и вели самую обыкновенную жизнь, а мне от этого становилось все скучнее и скучнее.
Не могу описать, как это скверно, когда твои друзья либо женятся, либо становятся королевскими изобретателями. Сегодня ты входишь в беспечную компанию любителей приключений, готовых отправиться в любой путь, как только наскучит оставаться на одном месте. Отправляйся, куда только захочешь, перед тобой карта всего мира… И вдруг… Путешествия перестают их интересовать! Им хочется жить в тепле! Они боятся дождя! Они начинают собирать вещи, которые некуда поместить! Они говорят только о разных пустяках… Ни на что серьезное они уже решиться не могут… Раньше они прилаживали парус, а теперь строгают полочки для фарфоровых безделушек. Ах, разве можно говорить об этом без слез!

Хуже всего было то, что домоседы заразили и меня своим оседлым настроением. Чем уютнее мне становилось сидеть с ними у камина, тем труднее было снова стать свободным и смелым, как морской орел. Вы понимаете меня, дорогие читатели? Я сидел взаперти, все помыслы мои были о свободе, а за окном бушевал шторм и лил дождь.
В тот особенно важный вечер, о котором я сейчас расскажу, погода была прескверная. Крыша дрожала и скрипела, порывы юго-западного ветра рвали на части идущий из трубы дым, дождь сильно стучал по крыше веранды (я переделал капитанский мостик в веранду, пристроив к ней узорчатые перила).
— Мама! Ты почитаешь нам вслух? — попросили малыши Мюмлы-мамы, лежа в кроватках.
— Конечно, почитаю, — отвечала Мюмла-мама, — на чем мы остановились?
— …Полицейский… инспектор Твиге… медленно… подкрался… ближе! — отбарабанили малыши.
— Хорошо, — сказала им мама. — «Полицейский инспектор Твиге медленно подкрался ближе. Что это там блеснуло, дуло револьвера? Полный холодной решимости нанести карающий удар, он скользнул дальше, остановился и снова начал продвигаться вперед»…
Я рассеянно слушал Мюмлу-маму, ведь этот рассказ я знал почти наизусть.
— А мне эта история нравится, — сказало привидение, вышивая на черном фланелевом мешочке для гвоздей скрещенные белые кости и поглядывая на часы.

Шнырек сидел у самого камина и держал Сос за лапку. Юксаре раскладывал пасьянс. Фредриксон лежал на животе и рассматривал картинки в книге «Путешествие по океану». В доме было тепло и уютно. Чем дольше я глядел на все это, тем беспокойнее становилось у меня на душе. По лапкам забегали мурашки. Дребезжащие оконные стекла то и дело облизывала морская пена.
— А каково плыть по морю в такую ночь… — сказал я.
— Восемь баллов. Если не больше, — подхватил Фредриксон и продолжал разглядывать волны на картинках.
— Пойду-ка гляну, какая погода, — пробормотал я и выскользнул за дверь. С минуту я стоял неподвижно и прислушивался.
Грозный шум волн наполнял мрак, окружавший меня. Я принюхался, прижал уши к голове и пошел навстречу ветру. Шторм, рыча, тут же набросился на меня, и я зажмурил глаза, чтобы не видеть неописуемо страшных сил, вырвавшихся на свободу осенней ночью. Лучше не думать о таких кошмарных вещах…
Впрочем, это был один из немногих случаев, когда я вовсе ни о чем не думал… Я знал лишь, что мне нужно спуститься к берегу, к ревущим волнам. Это было предчувствие. В жизни оно часто приводит к удивительным результатам.
Луна вышла из-за ночных туч, и в ее свете мокрый песок засиял, как металл. Волны с грохотом бились о берег, словно строй белых драконов, которые, выпустив когти, кидаются на препятствие, отступают со скрежетом назад, в темноту, и снова возвращаются.

Я и сейчас содрогаюсь от этих воспоминаний!
Что же заставило меня наперекор ночи и холоду (а для муми-тролля нет ничего хуже холода) блуждать в ту знаменательную ночь, в ту самую ночь, которая послала Муми-маму на наш остров? (Ах, игра свободного случая — что это за удивительная вещь!)
Уцепившись за дощечку, она плыла по волнам; ее то кидало, словно мяч, в залив, то уносило назад в море. Я ринулся на отмель и закричал изо всех сил:
— Я здесь!
Вот она появилась снова. Она выпустила доску из лапок, и ее несло на гребне волны прямо ко мне. Не моргая, смотрел я на приближающийся ко мне водяной вал. Через секунду потерпевшая была в моих объятиях, и мы беспомощно закружились в кипящем водовороте.
С неведомой мне ранее силой я крепко-накрепко уперся ногами в песчаное дно и выбрался на берег. Волны жадно хватали меня за хвост, а я упирался, боролся и наконец положил свою прекрасную ношу на берег, в безопасном, подальше от жестокого моря, месте. Ах, это было совсем не то, что спасать тетку Хемулихи! Ведь теперь это был муми-тролль, как и я сам, но еще красивее, чем я: маленький тролль женского рода, которого я спас!
Она села и запричитала:
— Где моя сумка? Спасите же мою сумку!
— Вы держите ее в своих лапках, — сказал я.

— Ах, так она при мне! — воскликнула она. — Какая радость…
Она тут же открыла ее и, порывшись, извлекла пудреницу.
— По-моему, морская вода испортила пудру, — огорченно сказала она.
— Не важно, вы и без нее прекрасны, — галантно заметил я.
Она взглянула на меня — о, это был неописуемый взгляд! — и сильно покраснела.
Позвольте мне остановиться на этом столь значительном рубеже моей бурной молодости, позвольте мне закончить свои мемуары на том, как Муми-мама — самая прекрасная из муми-троллих — вошла в мою жизнь! Она ласковым и понимающим взглядом посмотрела на все мои ребячества, и я стал вести себя здраво и разумно, и вместе с тем жизнь моя утратила очарование дикой свободы… Эта утрата, по-видимому, и засадила меня за мемуары.
Все, о чем я пишу, случилось ужасно давно, но теперь, когда я оживил в памяти эти события, мне кажется, что подобное могло бы произойти со мной снова, хотя уже на совершенно иной лад.
Я откладываю в сторону перо, которым писал свои мемуары, твердо уверенный в том, что прекрасная пора приключений наперекор всему не окончена — ведь это было бы довольно печально.
Пусть каждый достойный уважения муми-тролль задумается над моими переживаниями, моим мужеством, здравым смыслом, моими добродетелями, а возможно, и над моими глупостями (если он еще не принял решение набираться ума-разума на собственном опыте)…

На этом мемуары заканчиваются. Но за ними следует важный эпилог.
Переверните страницу!

Эпилог

Муми-папа отложил перо и молча окинул взглядом свою семью.
— Молодец! — растроганно сказала Муми-мама.
— Молодец, папа, — подтвердил Муми-тролль. — Теперь ты стал знаменитым.
— Это почему же? — прямо-таки подскочил папа.
— Прочтут твои мемуары и решат, что ты знаменитый, — уверенно заявил Муми-тролль.
Писатель весело помахал ушами.
— Может статься!
— Ну а потом, — крикнул Снифф, — что было потом?
— Ах, потом… — Папа сделал неопределенный жест, подразумевавший дом, семью, сад, Муми-дол, вообще все, что идет следом за молодостью.
— Дорогие дети, — робко сказала Муми-мама, — потом началось это…
Внезапно веранда задрожала от порыва ветра. Хлынул дождь.
— Каково-то плыть по морю в такую ночь, — пробормотал папа словно про себя.
— Ну а мой папа как же? Юксаре? Что с ним сталось? И что было с мамой? — спросил Снусмумрик.
— А со Шнырьком? — крикнул Снифф. — Куда ты дел моего единственного папу? Уж я не говорю про его коллекцию пуговиц и про зверюшку Сос!
На веранде наступила тишина.
И тут, именно в самый важный для всей этой истории момент, в дверь постучали. Раздались три сильных, коротких стука.
Муми-папа вскочил.
— Кто там?
Кто-то басом ответят:
— Отвори! Ночь мокрая и холодная!
Муми-папа широко распахнул дверь.

— Фредриксон! — крикнул он.
И на веранду действительно вошел Фредриксон, стряхнул с себя капли дождя и сказал:
— Привет! Привет! Не сразу мы вас нашли.
— Ты ни капельки не постарел! — восторженно воскликнул Муми-папа. — Ах, как замечательно! Ах, какая радость!
Тут послышался глухой голос:
— В такую роковую ночь забытые кости стучат громче, чем когда-либо! — И из рюкзака Фредриксона, приветливо улыбаясь, выползло привидение собственной персоной.
— Добро пожаловать! — сказала Муми-мама. — Не хотите ли кофе?
— Спасибо, спасибо, — отвечал Фредриксон. — Чашечку мне и чашечку привидению. И еще несколько чашечек для тех, кто еще за дверью.
— А там еще кто-нибудь? — спросила Муми-мама.
— Родители пришли. Только они вроде как стесняются.
Снифф и Снусмумрик выбежали прямо под дождь, а там стояли их папы и мамы! Они мерзли, но ужасно стеснялись, оттого что так долго не давали о себе знать. Там стоял Шнырек и держал за лапку зверюшку Сос, а еще стояли большие чемоданы с коллекцией пуговиц. Тут же были Юксаре с погасшей трубкой во рту, и растроганная до слез Мюмла-мама, и Мюмла, и тридцать четыре малыша Мюмлы-мамы, и, конечно, малышка Мю (которая нисколечко не подросла). И когда они все вместе поднялись на веранду, стало так тесно, что стены ее выгнулись наружу.

Эту ночь невозможно описать!
Такого количества вопросов, восклицаний, объятий, объяснений и чашек кофе еще не видела ни одна веранда, а когда папа и мама Сниффа начали раскладывать пуговицы по сортам и тут же подарили сыну половину коллекции, поднялась такая суматоха, что Мюмла-мама собрала своих детей и стала прятать их по шкафам.
— Тихо! — прикрикнул на них Фредриксон. — Завтра…
— Завтра… — повторил Муми-папа с юношеским блеском в гдазах.
— Завтра мы снова отправляемся на поиски Приключения! — объявил Фредриксон. — Мы улетаем на «Морском оркестре»! Все вместе. Мамы, папы и дети!
— Не завтра, а уже сегодня! — уточнил Муми-тролль.
И туманной предрассветной ранью вся компания высыпала в сад. На востоке небо уже чуть посветлело в ожидании восхода солнца, а оно уже было готово вот-вот взойти. Ночь кончалась, и все очень хотело начаться сначала.
Распахнулись новые ворота в Невероятное и Возможное. Начался Новый День, когда все может случиться, если ты не имеешь ничего против этого.

Мама Муми-тролля сидела на крыльце, на самом солнцепеке, и мастерила кораблик из бересты.

«Насколько я помню, у галеаса два больших паруса сзади и несколько маленьких треугольных впереди, у бушприта», – думала она.

Больше всего ей пришлось повозиться с рулем, а вот трюм получился легко и быстро. И маленькая крышка для люка, которую мама сделала из бересты, была точь-в-точь такой, как нужно. Крышка плотно закрыла отверстие, а ее тонкие края оказались вровень с палубой. «Теперь и шторм не страшен», – подумала про себя мама и с облегчением вздохнула.

Рядом на ступеньках, поджав колени к груди, сидела Мюмла и наблюдала, как Муми-мама укрепляет штаги булавочками с головками из цветного стекла, а макушки мачт украшает красными флажками.

– Кому достанется этот кораблик? – замирающим голосом спросила Мюмла.
– Муми-троллю, – ответила Муми-мама и стала искать в шкатулке подходящую цепочку для якоря.
– Не толкайся! – раздался тонюсенький голосок из шкатулки.
– Душка! – сказала Муми-мама Мюмле. – Твоя сестричка снова в моей шкатулке. Там полно иголок, смотри, чтобы она не укололась.
– Мю! – строго прикрикнула Мюмла, пытаясь вытащить сестру из клубка шерсти. – Сейчас же вылезай!

Но малышка Мю еще глубже зарылась в клубок, а потом и вовсе исчезла в нем.

– Просто беда, что она уродилась такой маленькой, никогда не знаешь, где она, – пожаловалась Мюмла. – А ты не сделаешь берестяной кораблик и для нее? Тогда Мю сможет плавать в бочке с водой и я, по крайней мере, не буду ее искать.

Мама засмеялась и вытащила из сумки кусочек бересты.

– Как ты думаешь, он выдержит малютку Мю? – спросила она.
– Конечно, – ответила Мюмла. – Но тебе придется сделать еще спасательный пояс из бересты.
– Можно я порежу нитки? – запищала Мю из шкатулки.
– Сделай милость, – ответила Муми-мама.

Она сидела и любовалась парусником, раздумывая, не забыла ли она сделать еще какую-нибудь деталь. Внезапно прямо на палубу кораблика, который мама держала в лапах, стал медленно опускаться большой клок черной сажи.

– Фу-фу! – воскликнула, сдувая сажу, Муми-мама.

Но в воздухе кружилось столько хлопьев сажи, что скоро Муми-мама запачкала себе мордочку.

– Просто беда с этой огнедышащей горой! – вздохнула она и поднялась на ноги.
– Огнедышащей горой? – удивилась малышка Мю и высунулась из шкатулки.
– Ну да, здесь поблизости есть гора, которая начала извергать огонь, – пояснила Муми-мама. – А теперь еще и сажу. С тех пор как я вышла замуж, она молчала, а вот сейчас, стоило мне вывесить белье для просушки, она расфыркалась, и все мое белье почернело…
– Значит, скоро все сгорит! – радостно закричала Мю. – Сгорят все дома, сады, игрушки муми-троллей, их маленькие братики и сестрички!
– Глупости говоришь! – добродушно сказала Муми-мама, смахнув с мордочки сажу, и пошла искать Муми-тролля.

У подножия холма, справа от того места, где между деревьями висел гамак папы Муми-тролля, находилось небольшое болотце, наполненное прозрачно-рыжеватой водой. Мюмла всегда утверждала, что посредине оно – бездонное. Наверно, она была права. По краям болотца росли кустики с глянцевитыми широкими листьями, на которых отдыхали стрекозы и водяные пауки, а под водой с важным видом шныряли длинноногие козявки. Чуть глубже золотистым блеском светились лягушачьи глаза, а порой можно было видеть быстрые тени каких-то таинственных лягушачьих родичей, живших в самой глубине болотца, в иле.

Муми-тролль, свернувшись клубочком на зеленовато-желтом мху и осторожно поджав под себя хвост, лежал на своем обычном месте (вернее, на одном из них). Задумчиво и умиротворенно глядел он в воду, прислушиваясь к шороху стрекозиных крыльев и сонному жужжанию пчел.

«Кораблик для меня, – думал он. – Он обязательно будет моим! Летом мама всегда мастерит первый берестяной кораблик тому, кого больше всех любит. Правда, она иногда отдает кораблик кому-нибудь другому, чтобы никого не обидеть. Сейчас я загадаю: если этот водяной паук поплывет на восток, шлюпки на кораблике не будет. Если же паук отправится на запад, мама сделает шлюпку, такую крохотную, что ее и в лапы будет страшно взять».

Водяной паук лениво потащился на восток, и на глаза Муми-тролля навернулись слезы.

Внезапно зашуршала трава, и среди ее метелок показалась Муми-мама.

– Привет! – сказала она. – У меня для тебя кое-что есть.

Она осторожно спустила парусник на воду. Он плавно и красиво закачался над своим зеркальным отражением и сразу же тронулся в путь, словно всегда только и делал, что плавал.

И хотя Муми-тролль увидел, что мама забыла сделать шлюпку, он ласково потерся мордочкой о ее мордочку (ощущение было такое, будто прикасаешься к белому бархату) и сказал:
– Такого хорошего кораблика у тебя еще никогда не получалось!

Они сидели рядышком на мху и смотрели, как парусник пересек болотце и причалил к маленькому листочку.

Они слышали, как неподалеку от дома Мюмла звала малышку Мю.

– Мю! Мю! – кричала она. – Несносный ребенок! Мю-ю-ю! Приди только домой, я оттаскаю тебя за волосы!
– Она снова где-то спряталась, – сказал Муми-тролль. – Помнишь, как мы нашли ее в твоей сумке?

Муми-мама кивнула головой. Она сидела, свесив мордочку к зеркальной глади воды, и рассматривала дно.

– Там что-то блестит, – сказала она.
– Твой золотой браслет, – ответил Муми-тролль. – Или браслетик фрекен Снорк. Хорошо я придумал?
– Очень! – ответила мама. – Теперь мы всегда будем хранить наши украшения в прозрачно-рыжеватой воде. Там они кажутся куда красивей.

Мюмла стояла на крыльце и охрипшим голосом все еще звала сестренку. Она знала, что малышка Мю сидит в одном из своих многочисленных тайничков и хихикает.

«Ей бы выманить меня отсюда с помощью меда, – думала Мю, посмеиваясь, – и отколотить хорошенько, когда вылезу!»

– Послушай-ка, Мюмла! – закричал Муми-папа со своей качалки. – Если ты будешь так кричать, она никогда не придет.
– Я кричу только для очистки совести, – деловито пояснила Мюмла. – Когда мама уезжала, она сказала: «Я оставляю на тебя младшую сестру. Если ты не сможешь воспитать ее, никто другой этого не сделает. Я-то отступилась от нее с самого дня ее рождения».
– Ну тогда понятно, – сказал Муми-папа. – Ори себе на здоровье, коли тебе так спокойнее.

Он взял кусочек испеченного к завтраку кекса со стола, осторожно огляделся по сторонам и обмакнул кекс в кувшинчик со сливками.

Стол был накрыт на пятерых, а шестая тарелочка стояла под столиком на веранде, так как Мюмла говорила, что там она чувствует себя свободнее. Тарелочка Мю была, разумеется, совсем крохотной и пряталась в тени цветочной вазы посреди стола.

Тут показалась Муми-мама. Она бежала со всех ног по садовой дорожке.

– Не торопись, милая, – сказал ей папа. – Мы уже поели прямо в кладовке.

На веранде мама перевела дух и посмотрела на накрытый стол. Скатерть почернела от копоти.

– Охо-хо-хо, – простонала мама. – Ну и жара! А сажи-то сколько! Ох уж эта огнедышащая гора!
– Будь гора чуть поближе, мы, по крайней мере, сделали бы пресс-папье из настоящей лавы, – мечтательно сказал папа.

И в самом деле было жарко.

Муми-тролль по-прежнему лежал на мшистом бережку болотца и глядел на небо. Оно было совсем белое, похожее на серебряную пластинку. Он слышал, как внизу у моря перекликались морские птицы.

«Будет гроза», – сонно подумал Муми-тролль и вылез из мха. Как всегда перед переменой погоды, небо озарялось удивительными сполохами. Он начал тосковать по Снусмумрику.

Снусмумрик был его лучшим другом. Конечно, ему еще страшно нравилась фрекен Снорк, но дружба с девочкой – это ведь совсем другое.

Снусмумрик был на редкость невозмутим и очень много знал, однако никогда не выставлял это напоказ. Лишь иногда рассказывал о своих путешествиях, и тогда его собеседник испытывал чувство гордости, словно сам совершил их втайне, вместе со Снусмумриком. Когда выпадал снег, Муми-тролль погружался вместе со всеми в зимнюю спячку, а Снусмумрик отправлялся странствовать на юг и возвращался в Муми-дол лишь следующей весной.

Но этой весной он не вернулся.

Муми-тролль все время, как только проснулся от зимней спячки, ждал его, хотя другим ничего не говорил. Когда над долиной появились стаи птиц, а снег, нанесенный с севера, растаял, Муми-тролль заволновался. Никогда еще Снусмумрик так не задерживался в пути. Наступило лето, и место у реки, где всегда разбивал свою палатку Снусмумрик, заросло зеленой травой, словно там никто никогда не жил.

Муми-тролль все еще ждал его, но уже не так терпеливо. Устав от ожидания, он мысленно осыпал Снусмумрика упреками.

Однажды фрекен Снорк завела за обедом разговор о Снусмумрике.

– Как долго его нет в этом году, – сказала она удивленно.
– Откуда ты знаешь, может, он вовсе не придет, – сказала Мюмла.
– Наверняка его проглотила Морра! – закричала малышка Мю. – Или он свалился в пещеру и разбился в лепешку!
– Тише, тише, – одернула ее Муми-мама. – Снусмумрик не пропадет!

«Кто его знает, – думал Муми-тролль, медленно прогуливаясь по берегу реки. – Существуют же на свете морры и полицейские. И еще пропасти, куда можно свалиться. Можно замерзнуть, взлететь на воздух, упасть в озеро, подавиться костью, да мало ли еще что! В мире много опасностей. Там никому нет дела до тебя, и никому не интересно знать, что ты любишь и чего боишься. А Снусмумрик в старой зеленой шляпе ходит по белу свету… И еще есть Сторож в парке, его заклятый враг, опасный-преопасный…»

Муми-тролль остановился на мосту и мрачно стал смотреть на воду. Тут чья-то лапка легко коснулась его плеча. Он вздрогнул и резко обернулся.

– А, это ты, – сказал он.
– Мне очень грустно, – промолвила фрекен Снорк и с мольбой взглянула на него из-под челки.

Венок из фиалок обвивал ушки фрекен Снорк. Она все утро проскучала. Но Муми-тролль в ответ лишь буркнул что-то неопределенное.

– Поиграем? – предложила фрекен Снорк. – Представь себе, что я писаная красавица, и ты похищаешь меня.
– Я что-то не в настроении, – ответил Муми-тролль.

Ушки фрекен Снорк поникли. Тогда он быстро потерся мордочкой о ее мордочку и сказал:
– Незачем представлять, ведь ты и в самом деле писаная красавица. Лучше я похищу тебя завтра.

Июньский день подходил к концу, спускались сумерки. Но жара не спадала.

В сухом, горячем воздухе летала копоть. Семья муми-троллей сникла, притихла, никому не хотелось говорить. Муми-мама решила, что они будут спать в саду. Она приготовила всем постельки в уютных уголках тут и там и у каждой поставила по маленькому ночнику, чтобы никто не чувствовал себя одиноко.

Муми-тролль и фрекен Снорк свернулись клубочком под кустами жасмина. Но сон не шел.

Ночь была необычная, зловеще тихая.

– Как душно! – жаловалась фрекен Снорк. – Я верчусь с боку на бок, простыня сбилась, и скоро я стану думать о разных грустных вещах!
– И мне тоже не спится, – ответил Муми-тролль.

Он сел и посмотрел в сад. Казалось, все спали, и ночники безмятежно светились у постелей.

Внезапно кусты жасмина задрожали.

– Ты видел? – спросила фрекен Снорк.
– Теперь все снова спокойно, – ответил Муми-тролль.

В тот же миг ночник опрокинулся в траву.

Цветы вздрогнули, и чуть заметная трещина медленно поползла по земле. Она все ползла-ползла и наконец исчезла под матрасом. А вынырнув из-под матраса, стала шире. В нее посыпались земля и песок, и тут же зубная щетка Муми-тролля скатилась прямо в темную впадину.

– Щетка совсем новая! – закричал Муми-тролль. – Ты видишь ее?

Он сунул было мордочку в трещину, стараясь рассмотреть щетку. И в тот же миг земля, слегка чмокнув, сомкнулась над ней.

– Она ведь совсем новая, – удивленно повторил Муми-тролль. – Синяя.
– Хуже было бы, если бы застрял твой хвост! – утешила Муми-тролля фрекен Снорк. – Тогда бы ты просидел здесь всю жизнь!

Муми-тролль тотчас поднялся.

– Идем, – позвал он. – Будем спать на веранде!

Перед домом стоял Муми-папа и водил мордой, принюхиваясь.

Из сада доносились тревожные звуки, взлетали стаи птиц, шелестела трава под лапками убегающих лесных зверюшек.

Малышка Мю высунула головку из подсолнечника, который рос возле крыльца, и восторженно закричала:
– Сейчас как грохнет!

Внезапно под ногами у них раздался негромкий гул. Они услышали, как попадали в кухне кастрюли.

– Уже пора завтракать? – спросонок закричала мама. – Что случилось?
– Ничего, моя дорогая, – успокоил ее папа. – Это всего лишь огнедышащая гора шевелится. (Подумать только, сколько можно понаделать пресс-папье из лавы…)

Теперь проснулась и Мюмла. Все стояли на веранде, облокотившись на перила и вглядываясь в темноту.

– А где эта гора? – спросил Муми-тролль.
– На маленьком островке, – ответил папа. – Это такой маленький черный островок, где ничего не растет.
– А не кажется ли тебе, что это чуть-чуть опасно? – прошептал Муми-тролль и сунул свою лапку в папину.
– Охо-хо, – ласково протянул папа. – И вправду чуточку опасно.

Муми-тролль согласно кивнул.

И тут они услышали страшный грохот. Он шел со стороны моря. Сначала послышался рокот, который становился все сильнее и сильнее и наконец перешел в рев. Средь белой ночи они увидели, как что-то невероятно огромное взметнулось над верхушками деревьев. Оно вздымалось все выше и выше, а на самой верхушке красовался белый шипящий гребень.

– Пойдемте-ка в гостиную, – сказала Муми-мама.

Едва они перетащили хвосты за порог, как шипящий водный поток подкатил к Муми-долу и все потонуло в сплошной кромешной тьме. Дом закачался, но устоял, потому что это был очень прочный дом. Гостиную начало заливать водой, и мебель поплыла. Тогда вся семья перебралась на самый верхний этаж и уселась там, выжидая, пока не стихнет буря.

– Такой погодки я с детства не припомню, – возбужденно сказал папа и зажег свечу.

Ночь была тревожная, что-то грохотало и трещало за стенами, и тяжелые волны стучались в окна.

Муми-мама рассеянно уселась в кресло-качалку и принялась раскачиваться взад и вперед.

– Это что, конец света? – полюбопытствовала малышка Мю.
– Ничего подобного, – ответила Мюмла. – Но все-таки попытайся вести себя хорошо, если, конечно, успеешь, а то мы все, наверное, скоро очутимся на небесах.
– На небесах? – переспросила Мю. – А зачем нам на небеса? И как мы оттуда спустимся?

Что-то тяжелое ударило в дом, и огонек свечки заколебался.

– Мамочка! – прошептал Муми-тролль.
– Что, мой любимый?
– Я забыл берестяной кораблик возле болотца.
– Ничего с ним не случится, – ответила мама. Вдруг она перестала раскачиваться в кресле и воскликнула: – Как же это я так оплошала!
– Что такое? – вздрогнув, спросила фрекен Снорк.
– Шлюпка, – сказала мама. – Я совсем про шлюпку забыла. Мне все время казалось: я забыла что-то важное.
– Сейчас шлюпочка находится на уровне печной вьюшки, – объявил Муми-папа.

Он постоянно бегал вниз в гостиную и измерял уровень воды. Они смотрели на лестницу, ведущую в гостиную, и думали о тех вещах, которые может испортить вода.

– Кто-нибудь убрал гамак? – вдруг спросил папа.

Но никто не подумал о гамаке.

– Ну и отлично, – сказал папа. – Гамак был такой некрасивый.

Волны, плескавшиеся за стенами дома, убаюкивали их. Один за другим они сворачивались клубочками на полу и засыпали. Но прежде чем погасить свечу, папа поставил будильник на семь часов утра, потому что ему было очень любопытно узнать, что же произошло там, за стенами дома.

Глава 2. О том, как ныряют, чтобы раздобыть завтрак

Но вот начало рассветать. На горизонте появилась узкая полоска, которая долго тлела, словно не решалась подняться выше.
Установилась тихая прекрасная погода.
В суматошной круговерти волны окатывали все новые и новые берега, те, которые раньше никогда не омывались морем. Огнедышащая гора, виновница всего происшедшего, угомонилась. Она тяжело и устало вздыхала, время от времени выдувая в небо остатки золы.
В семь часов утра зазвонил будильник.
Семья муми-троллей тотчас проснулась и бросилась к окну. Малышку Мю поставили на подоконник, а Мюмла держала ее за платье, чтобы она не вывалилась в окно.
Весь мир изменился. Не стало жасмина и сирени, не стало моста и целой реки. Лишь часть крыши дровяного сарая возвышалась над водой. Какая-то продрогшая компания, видимо лесных жителей, судорожно цеплялась за конек крыши.
Деревья росли прямо из воды, цепи гор, окружавшие Муми-дол, распались на множество каменных островков.
– Мне больше нравилось, как было раньше, – сказала Муми-мама. Она жмурилась от солнца, которое все-таки выкатилось, несмотря на все эти бедствия, – красное и огромное, как луна в конце лета.
– Да и утреннего кофе тоже нет, – сказал Муми-папа.

Мама посмотрела в сторону крыльца, ведущего в гостиную. Крыльца не было, оно скрылось в беспокойной воде. Она подумала о своей кухне. Ей вспомнился навесной шкафчик, где хранилась банка с кофе. Однако она засомневалась, удастся ли ей попасть в свою кухню. Мысли мамы все время возвращались к этому шкафчику.
– Давай я нырну за банкой с кофе? – предложил Муми-тролль, думавший всегда точь-в-точь, как мама.
– Но ты же не сможешь надолго задержать дыхание, детка, – озабоченно сказала мама.
Муми-папа посмотрел на них.
– Я часто думал, – сказал он, – что неплохо бы когда-нибудь взглянуть на свои комнаты с потолка, вместо того чтобы смотреть на них с пола.
– Ты так думал? – восхищенно спросил Муми-тролль.
Папа кивнул. Он скрылся в своей комнате и вскоре вернулся со сверлом и пилой. Все обступили его и с интересом наблюдали, как он работает.
Правда, Муми-папа думал, что страшновато пилить свой собственный пол, даже если ты при этом испытываешь чувство глубокого удовлетворения.

Вскоре Муми-маме удалось впервые поглядеть на свою кухню сверху. Словно зачарованная уставилась она в глубину слабо освещенного изумрудного аквариума. На самом дне она с трудом разглядела плиту, мойку и мусорное ведро. А все стулья и стол плавали по кругу под самым потолком.
– Ужас как весело, – сказала мама и расхохоталась.
Она просто падала от хохота, так что ее усадили в кресло-качалку. Вот до чего смешно смотреть на свою кухню сверху.
– Хорошо еще, что я выбросила мусор из ведра, – сказала она, вытерев глаза. – И забыла принести дров!
– Мама, можно я нырну? – сказал Муми-тролль.
– Не разрешайте ему, милая, добрая Муми-мама, – в страхе умоляла фрекен Снорк.
– Нет, почему же, – ответила мама. – Если ему интересно, пусть ныряет.

Муми-тролль какое-то мгновение стоял молча, стараясь дышать как можно ровнее, а потом нырнул в кухню.
Он подплыл к буфету и открыл дверцу. Вода в нем была белой от молока, в котором кое-где плавали островки брусничного варенья. Несколько караваев белого хлеба проплыли мимо в сопровождении целой флотилии макарон. Муми-тролль поймал масленку, схватил, проплывая мимо, каравай белого хлеба и обогнул шкафчик, где хранилась банка с кофе. Затем он вынырнул и перевел дыхание.
– Нет, вы только посмотрите! Оказывается, я все-таки закрыла крышку банки! – весело вскричала мама. – Какая удачная вылазка! А ты не можешь еще прихватить кофейник и чашки?
Никогда еще у них не было такого увлекательного завтрака.
Они выбрали стул, который никогда никому не нравился, и пустили его на дрова, чтобы сварить кофе. Сахар, к сожалению, растворился, зато Муми-тролль отыскал банку джема. Папа ел джем прямо из банки, а малышка Мю с помощью штопора прорыла туннель в каравае хлеба, и никто даже не обратил на это внимания.
Время от времени Муми-тролль нырял в кухню, чтобы спасти еще что-нибудь, и тогда брызги разлетались по всему закопченному помещению.
– Сегодня мне не придется мыть посуду, – радовалась мама. – Кто знает, может, мне вообще не придется этим заниматься? Но, голубчики мои, не вытащить ли нам мебель из гостиной, пока она не развалилась?

Солнце на дворе грело все сильнее, и волны на море успокоились.
Компания, сидевшая на крыше сарая, постепенно пришла в себя и принялась возмущаться непорядками в природе.
– Ничего подобного здесь не случалось во времена моей мамы, – сказала фру Мышка и одним махом расчесала свой хвостик. – Этого бы никогда не допустили! Но времена теперь, естественно, другие, и молодежь совсем распустилась.
Маленький серьезный зверек шустро придвинулся к остальным и сказал:
– Я не думаю, чтобы молодежь нагнала эту огромную волну. Мы, разумеется, слишком малы для этой долины и не можем поднять волны, разве лишь в ведре, кастрюле, ковше или даже в стакане воды.
– Да вы что, смеетесь надо мной? – обиделась фру Мышка и вопросительно вскинула брови.
– Ну что вы, – сказал серьезный маленький зверек. – Но я думал и думал об этом всю ночь. Откуда мог появиться этот огромный вал, ведь ветра не было? Понимаете, мне интересно, и я думаю, что если бы…
– Позвольте узнать, как вас зовут? – прервала его фру Мышка.
– Хомса, – беззлобно ответил маленький зверек. – Если бы мы только поняли, как все это случилось, то и вал казался бы нам вполне естественным.

– Естественным! – пропищала маленькая толстая Миса. – Хомса ничего не понимает! Все у меня пошло вкось и вкривь, буквально все! Позавчера кто-то положил шишку в мой ботинок, чтобы посмеяться над моими большими ногами. Вчера какой-то хемуль расхаживал под моими окнами и многозначительно хохотал. А сегодня еще и эта история!
– Значит, вал обрушился, чтобы досадить вам, Миса? – уважительно спросил другой озадаченный зверек.
– Я этого не говорила, – чуть не плача ответила Миса. – Кто станет думать обо мне, да еще что-то сделает ради меня? А уж насылать огромный вал…
– Может, эта шишка просто упала с сосны? – участливо спросил Хомса. – Если это была, конечно, сосновая шишка или в крайнем случае еловая. Правда, еловая шишка вряд ли уместится в твоем башмаке.
– Я и так знаю, что у меня громадные ноги, – горько прошептала Миса.
– Я только стараюсь объяснить… – сказал Хомса.
– Здесь задето самолюбие, – сказала Миса. – По-другому не объяснишь.
– Да нет же, нет, – уныло ответил Хомса.

Фру Мышка, облизав хвостик, обратила внимание на дом муми-троллей.
– Они пытаются спасти свою мебель, – сказала она, вытянув шею. – Спинка дивана, как я вижу, отломилась. И они уже позавтракали! Представляете, они только о себе и думают. Фрекен Снорк расчесывает волосы, а мы тут тонем… Представляете, им приходится тащить диван на крышу, чтобы высушить его. А теперь они поднимают флаг! Клянусь хвостом, некоторые думают, что они – пуп земли.
Муми-мама свесилась через перила балкона и крикнула:
– С добрым утром!
– С добрым утром! – радостно отозвался Хомса. – Можно прийти к вам в гости? Или еще слишком рано? Может, лучше зайти после обеда?
– Приходите сейчас, – сказала Муми-мама. – Я люблю, когда гости приходят утром.

Хомса выждал, пока не подплыло большое дерево с торчащими из воды корнями. Он зацепил его хвостом и спросил своих собеседников:
– Пойдете со мной в гости?
– Нет, спасибо, – ответила фру Мышка. – Что нам там делать? У них и без нас хлопот хватает.
– А меня и не приглашали, – угрюмо добавила Миса, наблюдая, как отчаливал Хомса и как дерево заскользило по воде. Внезапно Миса почувствовала себя страшно одинокой и, прыгнув, в отчаянии ухватилась за ветки дерева. Хомса, не сказав ни слова, помог ей взобраться на ствол.
Они медленно подплыли к крыше веранды и влезли в дом через окно.

– Добро пожаловать! – приветствовал их Муми-папа. – Разрешите представить: моя супруга, мой сын, фрекен Снорк, Мюмла и малышка Мю.
– Миса, – сказала Миса.
– Хомса, – сказал Хомса.
– Какие вы смешные! – воскликнула Мю.
– Так не принято говорить, когда знакомятся, – объяснила сестре Мюмла. – А теперь помолчи, потому что к нам пришли настоящие гости.
– Сегодня у нас небольшой беспорядок, – извинилась мама. – И гостиная, к сожалению, залита водой.
– Какие могут быть разговоры, – сказала Миса. – Отсюда такой прекрасный вид. И погода стоит такая тихая и чудесная.
– Неужели? – удивился Хомса.
Миса вспыхнула.
– У меня и в мыслях не было притворяться. Но я полагала, что следует говорить приятное.
Наступило молчание.

– Здесь у нас немного тесно, – скромно заметила мама. – Хотя все эти перемены приятные, я увидела всю нашу мебель совсем в новом свете… Особенно когда она плавала вверх тормашками. И вода так потеплела. Наша семья просто обожает плавать.
– Надо же, – вежливо сказала Миса.
Снова наступило молчание.
Вдруг послышалось слабое журчание.
– Мю! – строго прикрикнула на сестру Мюмла.
– Это не я, – сказала малышка Мю. – Это море вливается в окошко! Вот опять.
Она была права. Вода снова начала подниматься, маленькая волна плеснулась через подоконник. Одна, другая, третья. И вот целый водопад обрушился на ковер.
Мюмла поспешно сунула крохотную сестренку в карман и сказала:
– Как хорошо, что эта семья любит плавать!

Глава 3. О том, как знакомятся с домом, где водятся привидения

Муми-мама сидела на крыше в обнимку с сумкой, шкатулкой, кофейником и семейным альбомом. Время от времени она отодвигалась от подступающего к ней моря – ей не нравилось, что хвост ее плавал в воде. Особенно теперь, коща у них в доме были гости.
– Мы не сможем спасти всю мебель из гостиной, – сказал Муми-папа.
– Дорогой мой! – воскликнула мама. – Зачем нам стол без стульев, а стулья без стола? И какая радость от кровати, когда нет бельевого шкафа?
– Ты права, – согласился папа.
– Хорошо, когда есть трельяж, – мечтательно добавила мама, – так приятно смотреться в зеркало по утрам. Впрочем, – добавила она немного погодя, – и на диване уютно полежать и помечтать после обеда.
– Нет, только не диван, – решительно сказал папа.
– Как хочешь, дорогой, – ответила она.

Вывороченные с корнем кусты и деревья проплывали мимо них. Телеги, корыта, детские коляски, садки для рыб, причалы, изгороди – одни пустые, другие с потерпевшими кораблекрушение – плыли по воде. Но всего этого было маловато для меблировки гостиной.
Вдруг папа сдвинул шляпу на затылок и уставился на горловину бухты, в которую превратился Муми-дол. Со стороны моря приближался какой-то странный предмет. Солнце слепило папу, и он не мог разглядеть, таит ли этот предмет в себе какую-нибудь опасность. Во всяком случае, предмет этот был вполне достаточен для целых десяти мебельных гарнитуров и еще более многочисленной семьи, чем семья муми-троллей.
Вначале казалось, что это огромных размеров банка, затем предмет стал напоминать гигантскую раковину, лежащую на боку.
Муми-папа обернулся к своей семье и сказал:
– Уверен, мы выберемся отсюда.
– Конечно, выберемся, – ответила мама. – Я сижу здесь и жду, когда появится наш новый дом. Лишь у негодяев все плохо кончается.
– Не скажите! – воскликнул Хомса. – Я знаю негодяев, которым никогда ничего не грозит.
– Какая же должна быть скучная жизнь у этих бедняг! – удивилась мама.

Наконец необычный предмет подплыл ближе. Он был похож на дом. На самом верху крыши, напоминавшей большую раковину, были прикреплены две золотые маски: одна плакала, другая смеялась. Под гримасничавшими масками виднелась во мраке полукруглая комната, затянутая паутиной. Наверное, одну стену смыло волной. По обе стороны зияющего проема свешивались красные бархатные портьеры, печально волочившиеся по воде.
Муми-папа с любопытством вглядывался во мрак, пытаясь что-нибудь разглядеть.
– Есть тут кто-нибудь? – неуверенно спросил он.
Никто не ответил. Они слышали, как от качки хлопали открытые двери и комки пыли перекатывались взад и вперед по голому полу.
– Надеюсь, жильцам удалось спастись, – озабоченно сказала мама. – Бедное семейство. Интересно, каким оно было? Ужасно вселяться в чужой дом таким образом.
– Голубушка, – сказал папа, – вода поднимается.
– Да, да, – ответила мама. – Тогда, пожалуй, мы переедем.

Она перебралась в свой новый дом и осмотрелась. Да, прежние жильцы были не очень-то аккуратными – это она поняла сразу. А кто не без греха? Прежние жильцы собрали целую коллекцию разных старых вещей. Какая жалость, что одна стена рухнула. Правда, летом это не имеет значения…
– Куда мы поставим стол? – спросил Муми-тролль.
– Сюда, посредине, – сказала мама.
Она почувствовала себя гораздо спокойнее, когда оказалась в окружении мебели из собственной гостиной, мебели, обтянутой темно-красным плюшем с бахромой. Странная комната сразу приняла жилой вид. Муми-мама радостно уселась в кресло-качалку и принялась мечтать о занавесках и обоях небесно-голубого цвета.
– Теперь от нашего дома остался лишь флагшток, – мрачно сказал папа.
Мама похлопала его по лапе.
– У нас был замечательный дом, – сказала она. – Гораздо лучше этого, нового. Но ты увидишь, скоро все будет как прежде.
(Дорогой читатель, Муми-мама глубоко ошибалась. Уже ничего не могло быть как прежде, ибо дом, куда они попали, был необычный дом, а семья, жившая в нем до сих пор, была крайне необычной. Пока больше я ничего не скажу.)
– А флаг возьмем с собой? – предложил Хомса.
– Нет, пусть он остается на месте, – ответил папа. – Он так гордо реет.
Медленно плыли они через долину. И даже в проливе между Пустынными горами они видели, как над водой радостной точкой развевается и шлет им привет флаг.

Муми-мама накрыла в своем новом доме стол для вечернего чая.
Стол с чайным сервизом казался несколько сиротливым в большом незнакомом зале. Вокруг стола выстроились стулья, словно стражи стояли трельяж и платяной шкаф. За ними в мрачном запустении, где царили пыль и безмолвие, терялась комната. Но самым удивительным казался потолок, на котором должен был бы висеть такой парадный гостиный абажур с красными кисточками. А потолок этот скрывали таинственные тени, и там наверху что-то двигалось и болталось, что-то большое и неизвестное, которое раскачивалось взад и вперед, вторя движению дома по воде.
– Здесь так много непонятного, – прошептала про себя мама. – Но с другой стороны, почему обязательно все должно быть так, как ты привык?
Она пересчитала чашки на столе и увидела, что забыли джем.
– Как жаль, – сказала Муми-мама. – Муми-тролль любит чай с джемом. Как же я могла его забыть?
– Может, те, которые жили здесь до нас, тоже забыли взять с собой джем? – с надеждой произнес Хомса. – Может, его было трудно упаковать? А может, его так мало оставалось в банке, что не стоило забирать?
– Вот бы найти их джем, – неуверенно сказала мама.
– Я попытаюсь, – предложил Хомса. – Ведь где-то должна быть у них кладовка.
Он отправился в темноту.

В зале оказалась одна-единственная дверь. Хомса вошел в нее и в изумлении обнаружил, что она – бумажная и что на другой стороне двери изображен камин. Потом Хомса стал взбираться вверх по лестнице, ведущей прямо в воздушное пространство.
«Видно, кто-то подшучивает надо мной, – подумал Хомса, – хотя, по-моему, тут ничего остроумного нет. Дверь должна куда-то вести, а лестница подниматься наверх. Что будет на свете, если миса вдруг станет вести себя как мюмла, а хомса – как хемуль?»
Повсюду в доме валялся разный хлам. Странные поделки из бумаги, ткани и дерева, то есть, вероятно, вещи, надоевшие их прежним хозяевам, которые они так и не удосужились вынести на чердак или придать им законченный вид.
– Ты чего тут шаришь? – раздался вдруг чей-то голос, и из шкафа, у которого не было ни полок, ни задней стенки, выпрыгнула Мюмла.
– Ищу джем, – ответил Хомса.
– Чего тут только нет! – сказала Мюмла. – Может, и джем есть. Вот уж чудная жила здесь семейка!
– А мы кого-то видели! – важно добавила малышка Мю. – Кого-то, кто прячется от нас.
– Где? – спросил Хомса.
Мюмла показала в темный угол, заваленный хламом до самого потолка. Там, прижавшись к стене, стояла пальма и печально шуршала бумажными листьями.
– Негодяй! – прошептала малышка Мю. – Он притаился и ждет, а потом возьмет и убьет нас!
– Успокойся! – твердым голосом сказал Хомса.

Он подошел к раскрытой настежь дверце и осторожно потянул носом воздух.
Затем он заглянул в узкий коридор, который таинственно извивался и исчезал в темноте.
– Тут уж наверняка где-то должна быть кладовка! – воскликнул Хомса.
Они вошли в коридор и увидели множество маленьких дверей.
Мюмла вытянула шею и с трудом стала читать по слогам надпись на двери.
– Рек-ви-зит, – читала она. – Рек-ви-зит. Подходящее имечко для негодяя!
Хомса собрался с духом и постучал. Они ждали, но Реквизита, как видно, не было дома.
Тогда Мюмла толкнула дверь, и она открылась.

Никогда им еще не доводилось видеть такую уйму вещей сразу. Там, от пола до потолка, громоздились полки, и на них стояло в пестром беспорядке все, что только вообще может стоять на полке. Огромные вазы с фруктами теснились рядом с игрушками, настольными лампами и фарфоровыми безделушками, железные кольчуги валялись среди цветов и инструментов, а чучела птиц теснились среди книг, телефонов и вееров. Там были еще ведра, глобусы, ружья, коробки из-под шляп, часы, почтовые весы и тому подобное.
Малышка Мю с плеча сестры вспрыгнула на полку. Уставившись в зеркало, она закричала:
– Глядите! Глядите! Я стала еще меньше. Я совсем исчезла!
– Но это же не настоящее зеркало, – объяснила ей Мюмла. – И никуда ты не исчезла.
Хомса искал джем.
– Может, это повидло? Оно не хуже джема, – сказал он и поковырял пальцем в банке.
– Это крашеный гипс, – пояснила Мюмла. Она взяла яблоко и лизнула его. – Деревянное, – сказала она.
Малышка Мю рассмеялась.
А Хомса огорчился. Все вокруг было ненастоящее, обманное. Привлеченный яркими красками, он протягивал лапку, но ощущал лишь бумагу, дерево или гипс.
Золотые короны были просто невесомыми, цветы – бумажными, у скрипок не было струн, у ящиков – дна, а книги нельзя было даже раскрыть.
Обманутый в своих ожиданиях, честный Хомса задумался – что бы это могло значить, но не находил ответа. «Был бы я хоть капельку поумнее, – думал он. – Или старше на несколько недель».
– А мне все это нравится, – сказала Мюмла. – Как будто и ничего съедобного, а на самом деле что-то здесь кроется.
– Разве? – спросила малышка Мю.
– Ты уж помолчи, – весело засмеялась ее сестра, – не задавай дурацких вопросов.

В этот миг кто-то фыркнул. Громко и презрительно.
Все испуганно посмотрели друг на друга.
– Ну, я пошел, – пробормотал Хомса. – От всех этих вещей мне не по себе.
Тут из зала донесся страшный грохот, и легкое облако пыли поднялось с полок. Хомса схватился за меч и бросился в коридор. До них донесся крик Мисы.
В зале стояла кромешная тьма. Что-то большое и мягкое хлестнуло Хомсу по лицу. Он заморгал и вонзил свой деревянный меч прямо в невидимого врага. Раздался шелест, словно враг был матерчатый, и когда Хомса решился открыть глаза, то увидел, что меч пробил дыру, сквозь которую лился дневной свет.
– Что ты сделал? – поразилась Мюмла.
– Убил Реквизита, – ответил с дрожью в голосе Хомса.
Мюмла весело засмеялась и через дыру полезла в зал.
– Что вы тут натворили? – поинтересовалась она.
– Мама потянула за шнурок! – закричал Муми-тролль.
– И с потолка сразу обрушилось что-то огромное и страшное-престрашное, – добавила Миса.
– И вдруг в самом центре зала возник какой-то ландшафт, – пояснила фрекен Снорк. – Сначала мы подумали, что он настоящий. Но только до тех пор, пока ты не пробил мечом зеленую лужайку.
Мюмла обернулась. Она увидела ярко-зеленые березки, отражавшиеся в ярко-синем озере.
Из травы выглядывала успокоенная мордочка Хомсы.
– Ну и ну, – говорила Муми-мама. – Я-то подумала, что это шнур от занавески, а эта махина вдруг как рухнет! Подумать только, ведь она могла кого-нибудь прихлопнуть. Ты нашел джем?
– Нет, – ответил Хомса.
– Давайте все же попьем чаю, – предложила мама. – А тем временем будем любоваться этой картиной. Она удивительно красивая. Только бы вела себя поспокойнее.
И Муми-мама принялась разливать чай по чашкам.

Тут кто-то рассмеялся.
Они услышали презрительный старческий смех, который доносился из темного угла, где стояла бумажная пальма.
– Почему вы смеетесь? – спросил Муми-папа после долгого молчания.
Молчание стало еще более тягостным.
– Не хотите ли выпить с нами чаю? – робко предложила Муми-мама.
В углу по-прежнему было тихо.
– Вероятно, это кто-то из прежних жильцов, – сказала мама. – Неужели так трудно выйти и представиться?
Они ждали долго, но так ничего и не случилось.
– Дети, чай стынет! – наконец сказала мама и принялась готовить бутерброды. Она нарезала сыр, когда с потолка внезапно полил дождь.
Налетевший ветер печально завыл в углах.
Они выглянули и увидели, что солнце мирно опускается на блестящую гладь летнего моря.
– Это заколдованное место! – взволнованно воскликнул Хомса.

Вдруг поднялась буря. Было слышно, как волны бьются об отдаленный берег, льет дождь, хотя снаружи по-прежнему стояла прекрасная погода. Потом налетела гроза. Слышались отдаленные раскаты грома, они все приближались, яркие молнии вспыхивали в зале, и вот уже над головами семейства муми-троллей грохотал гром.
А солнце садилось в полной тишине и молчании.
И тут начал вращаться пол. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, так что чай выплескивался из чашек. Стол, стулья и вся семья муми-троллей ехали по кругу, как на карусели, а рядом, тоже по кругу, мчались трельяж и платяной шкаф.
Все закончилось так же внезапно, как и началось.
Гром, молнии, дождь и ветер тоже прекратились.
– Ну и чудеса бывают на свете! – воскликнула мама.
– Но это все ненастоящее! – возразил Хомса. – На небе не было ни облачка. А молния три раза ударила в платяной шкаф, так и расколов его! А потом дождь, ветер и пол, который вращался…
– А кто-то еще надо мной смеялся! – поддакнула Миса.
– Но теперь все это кончилось, – сказал Муми-тролль.
– Мы должны быть очень осторожны, – посоветовал папа. – Это опасный дом с привидениями. Здесь может произойти все что угодно.
– Спасибо за чай, – поблагодарил Хомса.

Он ушел в конец зала и стал вглядываться в сумерки.
«Они ничуть не похожи на меня, – думал он. – Они испытывают какие-то чувства, различают цвета, слышат звуки и кружатся. Но что они чувствуют, видят и слышат и почему они кружатся, это их ни капельки не волнует».
И вот в воде погас последний отблеск солнечного шара.
В тот же миг зал расцветился огнями.
Пораженное семейство подняло взоры от чашек к потолку. Над ними вспыхивала дуга лампочек то синим, то красным светом. Они отражались в ночном море как венец звезд. Было очень красиво и уютно. Внизу, у самого пола, зажглась полоска огней.
«Это чтобы никто не свалился в море, – подумала Муми-мама. – Как прекрасно все устроено в жизни. Однако после всех этих волнений и приключений я немного устала. Пойду-ка я спать».
Но прежде чем мама натянула на мордочку одеяло, она все же сказала:
– Разбудите меня, если еще что-нибудь случится.

Чуть позднее, вечером, маленькая Миса одна ходила возле самой воды. Она видела, как взошла луна и отправилась одиноко на ночную прогулку.
«Луна, как я, – грустно подумала Миса, – такая же одинокая и такая же круглая».
Она почувствовала себя такой покинутой и несчастной, что слезы навернулись ей на глаза.
– Почему ты плачешь? – спросил Хомса.
– Не знаю… здесь так хорошо, – ответила Миса.
– Ведь плачут от печали, – возразил Хомса.
– Луна и есть печаль, – едва вымолвила Миса и всхлипнула. – Луна и ночь. Печаль… и больше того – грусть.
– Как же, как же, – поддакнул Хомса.

Глава 4. О тщеславии и о том, как опасно ночевать на дереве

Прошло несколько дней.
Семья начала привыкать к своему новому удивительному дому. Каждый вечер, как только заходило солнце, зажигались красивые лампочки. Муми-папа обнаружил, что красные бархатные портьеры можно задергивать в случае дождя и что под полом имеется небольшой чуланчик с покатой крышей. Он находился возле самой воды, так что их еда хранилась в холодке. Но самое большое открытие заключалось в том, что под потолком висело множество картин, еще более красивых, чем та, первая, с березками. Их можно было поднимать и опускать сколько душе угодно. Больше всего семье муми-троллей нравилась картина, изображавшая веранду из светлых бревен, потому что она напоминала им Муми-дол. Собственно говоря, они были бы совсем счастливы, если бы не пугались всякий раз, когда странный смех обрывал их беседу. Иногда это было лишь фырканье. Кто-то шипел на них, но никогда не показывался на глаза. Муми-мама обычно ставила миску с едой в темный угол, где стояла бумажная пальма, и кто-то съедал все до последней крошки.
– Во всяком случае, это кто-то очень стеснительный, – объясняла мама.
– Это кто-то чего-то выжидающий, – возразила Мюмла.

Однажды утром Миса, Мюмла и фрекен Снорк расчесывали волосы.
– Мисе надо изменить прическу, – сказала Мюмла. – Ей не идет прямой пробор.
– И челка ей ни к чему, – добавила фрекен Снорк и стала начесывать шелковистые волосы. Она слегка оправила кончик хвоста и повернула голову, чтобы посмотреть, не свалялся ли пушок на спине.
– Наверное, приятно иметь такую гладкую шерстку? – спросила ее Мюмла.
– Очень, – ответила довольная фрекен Снорк. – Миса, а у тебя шерстка такая же гладкая?
Миса не ответила.
– У Мисы, наверное, такая же гладкая шерстка, – сказала Мюмла, закручивая волосы в узел.
– А может, ей пойдут мелкие кудряшки? – предположила фрекен Снорк.
Вдруг Миса топнула ногой.
– Старые трещотки! Надоели со своими челками и кудряшками! – закричала она со слезами на глазах. – Воображаете, будто все на свете знаете! А еще эта фрекен Снорк, у которой платья и то нет! Я бы никогда, никогда в жизни не стала ходить без платья. Я бы лучше умерла, чем стала ходить без платья! – И, разрыдавшись, бросилась бегом через гостиную в коридор.

Всхлипывая, она ощупью пробиралась в темноте, пока не застыла на месте от страха: она вспомнила о том, кто так странно смеялся в доме. Маленькая Миса перестала плакать и испуганно попятилась. Она шарила и шарила в поисках двери в зал. Но чем дольше она искала, тем ей становилось страшнее. Наконец она отыскала дверь и распахнула ее.
Но вбежала Миса вовсе не в зал, а в другую, незнакомую комнату. То было слабо освещенное помещение с множеством выставленных в ряд отрубленных голов на ужасно длинных, худых шеях. Все эти головы, поросшие необыкновенно густыми волосами, были повернуты к стене.
«Подумать только, если бы они глазели на меня…» – ужаснулась Миса.
Она была так напугана, что боялась шевельнуться и лишь завороженно смотрела на золотистые кудри, черные локоны и рыжие завитушки…

Между тем фрекен Снорк мучилась раскаянием в гостиной.
– Да не думай ты о ней, – посоветовала ей Мюмла. – Миса слишком обидчива.
– Но она ведь права, – пробормотала фрекен Снорк, взглянув на свой живот. – Я должна носить платье.
– Этого еще не хватало, – сказала Мюмла. – Вот насмешила!
– А сама-то ты в платье! – возразила фрекен Снорк.
– Так это же я, – весело сказала Мюмла. – Послушай-ка, Хомса, как, по-твоему, нужно фрекен Снорк платье?
– Конечно, если ей холодно, – ответил Хомса.
– Нет, нет, вообще, – сказала фрекен Снорк.
– Или если пойдет дождь, – посоветовал Хомса, – но тогда разумнее обзавестись плащом.
Фрекен Снорк покачала головой. Постояв минутку в раздумье, она сказала:
– Пойду помирюсь с Мисой.

Она взяла карманный фонарик и вышла в коридор. Там никого не было.
– Миса! – тихонько позвала фрекен Снорк. – Знаешь, мне нравится твой прямой пробор…
Но Миса не отвечала. Фрекен Снорк увидела узкую полоску света, пробивавшуюся сквозь полуоткрытую дверь, и на цыпочках вошла туда. Там сидела Миса, и волосы у нее на голове были совсем другие.
Длинные золотистые локоны обрамляли ее озабоченное лицо. Маленькая Миса посмотрела в зеркало и вздохнула, затем взяла другие, не менее прекрасные волосы и натянула их на самые глаза, закрыв челкой лоб. Но и эти рыжие пышные волосы не украсили ее. Наконец дрожащими лапками она взялась за локоны, которые приберегла напоследок, так как они нравились ей больше всех остальных. Иссиня-черные, как вороново крыло, они были украшены золотыми блестками, сверкавшими, словно слезинки. Затаив дыхание, Миса примерила новый парик. С минуту она внимательно рассматривала себя в зеркале. Затем так же медленно сняла волосы и уставилась в пол.
Фрекен Снорк бесшумно выскользнула назад в коридор. Она поняла, что Мисе лучше побыть одной.

Но обратно в зал фрекен Снорк не пошла. Она пошла дальше по коридору, потому что почувствовала манящий и сладковатый запах, запах пудры. Кружок света от карманного фонарика бегал вверх-вниз по стенам и остановился наконец на магическом слове «Гардеробная».
– Платья! – прошептала фрекен Снорк. – Там платья!
Она нажала ручку двери и вошла.
– О! Какое чудо! – пролепетала она. – О, как прекрасно!
Платья, платья, куда ни кинешь взгляд, всюду платья. Они висели бесконечными рядами, сотнями, одно за другим: тяжелая сверкающая парча, легкие облачка тюля и лебяжьего пуха, набивной шелк разных цветов и черный, как ночь, бархат. Повсюду мерцали разноцветные блестки, перемигиваясь короткими вспышками, словно огни маяка.
Ошеломленная фрекен Снорк подошла ближе. Она ласкала платья, заключала их в объятия, зарывалась в них мордочкой, прижимала к груди. Платья шуршали, они пахли пылью и духами, окутывали ее мягкими складками. Внезапно фрекен Снорк выпустила платья из лапок и немного постояла на голове.
– Это чтобы успокоиться, – прошептала она про себя. – Мне надо успокоиться, иначе я умру от счастья. Платьев так много…

Перед обедом Миса грустила в углу зала.
– Привет! – сказала фрекен Снорк и уселась рядом. Миса искоса посмотрела на нее, но ничего не ответила.
– Я ходила по дому и искала себе платье, – рассказывала фрекен Снорк. – Нашла несколько сотен платьев и ужасно обрадовалась.
Миса издала звук, который мог означать что угодно.
– Может, и тысячу, – продолжала фрекен Снорк. – Я все смотрела и примеряла, и мне становилось все грустнее и грустнее.
– Неужели! – воскликнула Миса.
– Ну разве все это не удивительно! – сказала фрекен Снорк. – Понимаешь, их было слишком много. Мне никогда не успеть перемерить их и не решить, какое из них самое красивое. Я чуть не испугалась. Если бы там висело всего два платья, я бы выбрала самое лучшее.
– Это было бы куда легче, – согласилась обрадованная Миса.
– Поэтому я взяла и сбежала из гардеробной, – закончила фрекен Снорк.
Потом они помолчали, наблюдая, как Муми-мама накрывает на стол к обеду.
– Подумать только, – сказала фрекен Снорк, – подумать только! Какая тут раньше жила семья! Тысяча платьев! Пол, который вращается, картины под потолком, гардероб, битком набитый вещами. Мебель из бумаги и искусственный дождь. Как, по-твоему, выглядели прежние хозяева?
Миса вспомнила чудесные локоны и вздохнула.

А за спиной Мисы и фрекен Снорк, среди пыльного хлама, за бумажной пальмой поблескивали внимательные и блестящие маленькие глазки. Глазки презрительно разглядывали Мису и фрекен Снорк, а потом, скользнув по гостиному гарнитуру, остановились на маме, которая раскладывала по тарелкам кашу. Глазки еще больше потемнели, а мордочка насмешливо сморщилась.
– Обед подан! – закричала Муми-мама.
Взяв тарелку с кашей, она поставила ее на пол под пальму. Все бросились к столу и уселись вокруг.
– Мама! – сказал Муми-тролль и потянулся за сахаром. – Мама, ты не находишь…
Тут он осекся и выпустил из лап сахарницу, которая со звоном упала на пол.
– Глядите! – прошептал он. – Глядите!
Все обернулись и посмотрели.
Какая-то тень отделилась от стены в темном углу. Что-то серое и сморщенное прошаркало по полу гостиной, заморгало от солнечного света и затрясло седыми усами, враждебно оглядывая семью муми-троллей.
– Я Эмма, – высокопарно представилась старая театральная крыса. – Я хочу только сказать, что терпеть не могу кашу. Уже третий день вы едите кашу.
– Завтра утром будет молочный суп, – робко пообещала мама.
– Я ненавижу молочный суп, – ответила Эмма.
– Может быть, вы, Эмма, посидите с нами? – предложил папа. – Мы думали, что дом всеми покинут, и поэтому…
– Дом, – прервала его Эмма и фыркнула. – Дом! Это вовсе не дом.
Она подобралась поближе к обеденному столу, но не села.

– Может, она сердится на меня? – прошептала Миса.
– А что ты сделала? – спросила Мюмла.
– Ничего, – пробормотала Миса, опустив глаза в тарелку. – Просто так мне кажется. Мне всегда кажется, что кто-то на меня сердится. Будь я самой прекрасной мисой на свете, тогда все было бы иначе…
– Ну раз ты не самая прекрасная миса на свете, не о чем и говорить, – сказала Мюмла, продолжая есть кашу.
– Эмма, а ваша семья спаслась? – сочувственно спросила Муми-мама.
Эмма не ответила, она смотрела на сыр… Потом схватила ломтик сыра и сунула его в карман. Ее взгляд блуждал по столу и остановился на блинчике.
– Это наш блинчик! – закричала малышка Мю. Она прыгнула на стол и уселась на блинчик.
– Это некрасиво, – упрекнула ее Мюмла и, столкнув сестру с блинчика, почистила его и спрятала под скатерть.
– Дорогой Хомса, – торопливо сказала Муми-мама. – Сбегай и посмотри, не найдется ли в кладовке чего-нибудь вкусненького для Эммы.
Хомса умчался в кладовку.
– Кладовка! – возмутилась Эмма. – Кладовка! Вы называете суфлерскую будку кладовкой! Вы называете сцену гостиной, кулисы – картинами, занавес – занавеской, а реквизит – дядей! – Она раскраснелась, и мордочка ее сморщилась. – Я рада! – кричала она. – Я очень рада, что маэстро Филифьонк – вечная ему память! – вас не видит! Вы ничего не знаете о театре, даже меньше чем ничего, у вас нет ни малейшего представления о театре!
– Там осталась лишь старая-престарая салака, – сказал Хомса. – Если это, конечно, не селедка.
Эмма так и выхватила у него рыбку из лапы и с высоко поднятой головой прошаркала в свой угол. Она долго гремела там и, вытащив наконец большую метлу, принялась усердно мести.
– Что такое театр? – обеспокоенно прошептала Муми-мама.
– Не знаю, – ответил папа. – Похоже, что нам следует этим поинтересоваться.

Вечером острый запах цветущей рябины заполнил зал. Птички порхали под самым потолком, охотясь за пауками, а малышка Мю повстречала на ковре в зале большого страшного муравья. Только теперь все заметили, что театр плыл уже в лесу.
Все пришли в сильное волнение. Забыв свой страх перед Эммой, они сгрудились у самой воды, разговаривая и размахивая лапами. Они привязали дом к большой рябине. Муми-папа прикрепил канат к своей палке, а палку воткнул прямо в крышу чулана.
– Не смейте разрушать суфлерскую будку! – закричала Эмма. – Это, по-вашему, театр или пароходная пристань?
– Вероятно, это и в самом деле театр, раз вы, Эмма, так утверждаете, – смиренно сказал папа. – Но никто из нас не знает, что это такое.
Эмма молча уставилась на него. Покачав головой, она пожала плечами, презрительно фыркнула и снова принялась мести пол.

Муми-тролль стоял, разглядывая высоченное дерево. Рои пчел и ос кружились вокруг белых цветов, а ствол красиво изогнулся, образовав вместе с веткой колыбельку, вполне пригодную для какого-нибудь малютки.
– Я буду спать ночью на этом дереве, – внезапно объявил Муми-тролль.
– Я – тоже, – тотчас сказала фрекен Снорк.
– И я! – закричала малышка Мю.
– Мы будем спать дома, – решительно сказала Мюмла. – На дереве могут водиться муравьи, и если они тебя покусают, ты распухнешь и станешь толще и круглее любого апельсина.
– Но я хочу стать больше, хочу-стать-больше, хочу-стать-больше! – кричала малышка Мю.
– А теперь будь умницей! – наставляла ее сестра. – Иначе придет Морра и заберет тебя.
Муми-тролль по-прежнему стоял, разглядывая зеленую крону дерева. Здесь все напоминало Муми-дол. Муми-тролль потихоньку насвистывал, думая о веревочной лестнице.
Тотчас прибежала Эмма.
– Перестань свистеть! – закричала она.
– Почему? – спросил Муми-тролль.
– Свистеть в театре – плохая примета, – тихо прошептала Эмма. – Даже этого вы не знаете.
Что-то бормоча и постукивая метлой, она заковыляла в темноту. Они в растерянности смотрели ей вслед, и на какое-то мгновение семейству муми-троллей стало не по себе. А потом они обо всем забыли.

Вечером мама постелила Муми-троллю и фрекен Снорк на дереве. Потом приготовила для них корзинку с завтраком.
Миса тоже взглянула на дерево.
– Хоть бы разок поспать на дереве, – сказала она.
– За чем же дело стало? – спросила Муми-мама.
– Меня никто туда не приглашал, – уныло ответила Миса.
– Возьми перину, милочка, и полезай, – посоветовала мама.
– Нет, теперь мне больше не хочется, – сказала Миса и удалилась. Она уселась в углу и заплакала.
«Почему все так получается? – думала она. – Почему все так печально и сложно в моей жизни?»

А Муми-мама так и не смогла уснуть всю ночь.
Она лежала, прислушиваясь к всплескам воды под полом, и испытывала смутное беспокойство. Она слышала, как Эмма шаркала взад-вперед по сцене, что-то бормоча себе под нос. В лесу выл какой-то незнакомый зверь.
– Муми-папа! – прошептала она.
– М-м-м… – просопел из-под перины папа.
– Я что-то волнуюсь.
– Все будет хорошо, вот увидишь, – пробормотал папа и снова заснул.
Мама лежала, вглядываясь в лес. Но постепенно и она заснула, и в зале воцарилась ночь.

Наверное, прошел целый час.
Серая тень скользнула по полу и замерла возле кладовки. Это была Эмма. Собрав все свои старческие силы, удесятеренные гневом, она вытащила палку из дырки в крыше чулана и бросила ее далеко в воду.
– Я им покажу, как разрушать суфлерскую будку! – бормотала Эмма себе под нос.
Мимоходом она схватила со стола банку с сахаром и, высыпав содержимое в карман, отправилась спать в свой угол.
Освобожденный от швартов, дом тотчас поплыл по течению. Переливающаяся гирлянда из синих и красных лампочек еще некоторое время мелькала среди деревьев. Но и она вскоре исчезла, и лишь луна молочным светом заливала лес.

Глава 5. О том, что бывает, когда свистят в театре

Фрекен Снорк проснулась от холода. Ее челка была совершенно мокрая. Между деревьями клубился туман, и чуть подальше уже ничего нельзя было разглядеть в его серой густой пелене. На влажных, черных, как уголь, стволах деревьев узорчатым рисунком выделялись облепившие их мхи и лишайники, ставшие за ночь совершенно белыми.
Фрекен Снорк еще глубже зарылась головой в перину и попыталась досмотреть свой приятный сон. Ей приснилось, что мордочка у нее совсем маленькая и необыкновенно очаровательная. Но заснуть ей так и не удалось.
Внезапно в ней шевельнулось недоброе предчувствие. Она быстро села и огляделась вокруг.
Деревья, туман, вода. А дома нет. Дом исчез, а их с Муми-троллем бросили на произвол судьбы. На мгновение фрекен Снорк утратила дар речи. Затем, наклонившись, начала осторожно трясти Муми-тролля.
– Спаси меня, – шептала она, – милый, добрый, спаси меня!
– Это что, новая игра в спасение? – сонно спросил Муми-тролль, приподнимаясь.
– Нет, это взаправду, – сказала она, глядя на него почерневшими от страха глазами.

Кругом капало. Кап-кап-кап – печально падали капли, разбиваясь о темную воду. За ночь опали лепестки цветов на деревьях. Было холодно. Прижавшись друг к другу, они долго сидели не двигаясь, фрекен Снорк тихо плакала, уткнувшись в перину. Наконец Муми-тролль встал с постели и машинально снял с ветки корзинку с едой.
Она была набита маленькими аккуратными бутербродиками, завернутыми в шелковистую бумагу, в каждом свертке по два, с самым разным содержимым. Муми-тролль сложил бутербродики рядом один к одному, но есть ему не хотелось.
Вдруг он увидел надписи на свертках: их сделала мама. На каждом из них стояло либо «Сыр», либо «Только с маслом», либо «Дорогая колбаса», либо «С добрым утром!». На последнем мама написала: «Это от папы». В свертке оказалась банка крабов, которую папа берег с весны.
Муми-тролль сразу понял, что это приключение не такое уж опасное.
– Ну хватит слез, давай лучше есть бутерброды, – сказал он. – Будем пробираться дальше через лес. И расчеши челку, ведь ты такая красивая. Мне нравится смотреть на тебя.

Весь день Муми-тролль и фрекен Снорк перебирались с дерева на дерево. Наступил уже вечер, когда они наконец увидели, как под водой просвечивает зеленый мох; он постепенно поднимался к поверхности воды и вот уже покрывал твердую землю.
О, как чудесно было снова твердо стоять на земле, зарываясь лапами в настоящий мягкий мох! Тут рос еловый лес. В вечерней тишине куковали кукушки, а под плотной сенью елей вились полчища комаров. (К счастью, комару не под силу прокусить шкуру муми-тролля!)
Муми-тролль плашмя растянулся на поросшей мхом земле. Ему казалось, что голова его все еще кружится оттого, что мимо несется и несется быстрый поток воды.
– Я притворюсь, будто ты похитил меня, – прошептала фрекен Снорк.
– Да так оно и есть, – дружелюбно ответил Муми-тролль. – Ты отчаянно кричала, а я все равно тебя похитил.

Солнце зашло, но в июне темноты не бывает и в помине. Ночь была прозрачной, сказочной, полной волшебства. Под елями мелькнула искорка и вспыхнул огонек. Это был крохотный костер из хвои и веточек, и можно было разглядеть множество крохотных обитателей леса, пытавшихся столкнуть еловую шишку в костер.
– У них костер в честь дня летнего солнцестояния, – сказала фрекен Снорк.
– Пожалуй, – грустно согласился Муми-тролль. – Мы и позабыли, что сегодня день летнего солнцестояния.
Муми-тролля и фрекен Снорк охватила тоска по дому. Они поднялись с мшистого лесного покрова и пошли в лесную чащу.

Обычно ко дню летнего солнцестояния папа припасал дома в долине муми-троллей пальмовое вино. На берегу моря зажигали костер, и все обитатели леса и долины приходили взглянуть на него. Дальше по берегу и на островах горели и другие костры, но костер семейства муми-троллей всегда бывал самым большим. Когда он разгорался в полную силу, Муми-тролль входил в теплую морскую воду, купался и плавал на волнах, любуясь огнем.
– Костер отражался в воде, – вспомнил Муми-тролль.
– Верно, – отозвалась фрекен Снорк. – И когда он догорал, мы собирали девять самых разных цветов и клали их под подушку. Ведь по поверью все, что приснится, сбудется – только нельзя ни словечка обронить, ни пока собираешь цветы, ни потом.
– А тебе снились вещие сны? – спросил Муми-тролль.
– Еще бы, – ответила фрекен Снорк. – И всегда что-то приятное.

Еловый лес вокруг поредел и внезапно расступился, обнажив небольшую низину, заполненную густым молочным туманом, будто чашка – молоком.
Муми-тролль и фрекен Снорк в испуге остановились на лесной опушке. Они разглядели домик. Его труба и столбы калитки были увиты гирляндами листьев.
В тумане послышался звон колокольчика, затем воцарилась тишина, потом снова раздался звон колокольчика. Но из трубы не шел дым, и в окне не мерцал огонек.

Пока все это происходило с Муми-троллем и фрекен Снорк, на борту плавучего театра наступило печальное утро. Муми-мама не притрагивалась к еде. Сидя в качалке, она беспрестанно повторяла:
– Несчастные детки, несчастный мой сынок! Один-одинешенек на дереве. Он никогда, наверно, не найдет дорогу домой! Подумать только, что будет, когда наступит ночь и закричат совы…
– Раньше августа они не кричат, – успокоил маму Хомса.
– Все равно, – плакала мама. – Всегда кто-то страшно кричит…
Муми-папа печально уставился на пробоину в потолке чулана.
– Это я виноват, – сказал он.
– Не кори себя, – ответила мама. – Наверно, тебе попалась старая и гнилая палка. Кто же мог знать! Нет, Муми-тролль и фрекен Снорк наверняка найдут дорогу домой! Конечно, они вернутся домой!
– Если их не съели, – сказала малышка Мю. – Муравьи-то уж, наверно, покусали их так, что они теперь толще апельсинов!
– Ступай играть, а то останешься без сладкого, – сказала Мюмла.

Миса оделась в траур. Она уселась в угол и горько плакала.
– Ты что, в самом деле так их жалеешь? – сочувственно спросил Хомса.
– Нет, самую малость, – ответила Миса. – Но я пользуюсь случаем и плачу обо всем, раз уж есть повод.
– Понятно, – в недоумении сказал Хомса.
Он попытался представить себе, как случилось несчастье. Он осмотрел дыру в крыше чулана и весь пол в зале. Единственное, что он обнаружил, это люк под ковром. Он вел прямо в черную клокочущую воду под домом. Хомса был необычайно заинтригован.
– Может, это мусоропровод? – рассуждал он. – Или вход в бассейн? Если, конечно, сюда не сбрасывали врагов?
Но никто не обратил внимания на его открытие. Только малышка Мю легла на живот и стала смотреть в воду.
– Пожалуй, это люк для врагов, – сказала она. – Прекрасная ловушка для маленьких и больших негодяев!
Весь день она пролежала здесь, надеясь увидеть негодяев, но, к сожалению, так ни одного и не увидела.
Никто потом ни единым словом не упрекнул Хомсу.

Это случилось еще до обеда.
Эмма не показывалась целый день и даже не явилась к обеду.
– Может быть, она заболела? – спросила Муми-мама.
– Ничего подобного! – сказала Мюмла. – Просто она стащила так много сахару, что теперь питается только им.
– Голубушка, пойди-ка посмотри, не заболела ли она, – устало попросила Муми-мама.
Мюмла заглянула в угол, где спала Эмма, и сказала:
– Муми-мама спрашивает, не болит ли у вас, тетенька, живот? Подумать только, сколько сахару вы стащили!
Эмма ощетинилась.

Но прежде чем она нашлась что ответить, весь дом вздрогнул от сильного толчка и пол встал дыбом.
Хомса увернулся от лавины обеденных тарелок, а все картины разом свалились и погребли под собою зал.
– Мы сели на мель! – закричал Муми-папа придушенным голосом из-под бархатного занавеса.
– Мю! – кричала Мюмла. – Где ты, сестричка? Отзовись!
Но малышка Мю не могла ответить, даже если бы захотела, потому что она скатилась через люк прямехонько в черную воду.
Вдруг послышался отвратительный клохчущий звук. Это смеялась Эмма.
– Ха! – сказала она. – Вот вам за то, что свистели в театре!

Глава 6. О том, как отомстили Сторожу парка

Если бы малышка Мю была чуть побольше, она бы непременно утонула. А она легко, словно пузырек, вынырнула из водоворота и, отфыркиваясь и отплевываясь, показалась на поверхности. Она плыла, как пробочка, и поток быстро уносил ее все дальше и дальше.
«Страсть как забавно, – подумала она. – Вот уж удивится моя сестра!»
Оглядевшись вокруг, она заметила плывшие рядом поднос для пирожков и шкатулку Муми-мамы. После недолгого раздумья (хотя на подносе еще оставалось несколько пирожков) она выбрала шкатулку и залезла туда.
Покопавшись в содержимом шкатулки и спокойненько разрезав несколько клубков ангорской шерсти, она свернулась калачиком в уютной шерстяной ямке и безмятежно заснула.

Шкатулка с нитками плыла и плыла. Ее занесло в заливчик, где дом сел на мель. Покачавшись в прибрежных камышах, шкатулка наконец увязла в иле. Но малышка Мю не проснулась. Она не проснулась даже тогда, когда рыболовный крючок взвился над ней и за… (Дорогой читатель! Приготовься к неожиданности!) …цепился за шкатулку. Крючок дернулся разок-другой, леска натянулась, и шкатулка осторожно поплыла.
Случайности и совпадения творят чудеса. Ничего не зная друг о друге и о приключениях друг друга, семейство муми-троллей и Снусмумрик случайно оказались в одном и том же заливе в самый вечер летнего солнцестояния. Это и в самом деле был Снусмумрик. В своей старой зеленой шляпе он стоял на берегу и таращился на шкатулку.
– Клянусь шляпой, это маленькая мюмла, – сказал он и вынул трубку изо рта. Он коснулся малышки Мю крючком и приветливо сказал: – Не бойся!
– Я даже муравьев не боюсь, – ответила Мю и села в шкатулке.

Они посмотрели друг на друга. В последний раз, когда они виделись, Мю была такой маленькой, что ее едва можно было разглядеть, поэтому нет ничего удивительного, что они не узнали друг друга.
– Агу, детка! – сказал Снусмумрик и почесал за ухом.
– Сам ты «агу»! – ответила Мю.
Снусмумрик вздохнул. Он приехал сюда по важному делу, надеясь хоть немного побыть в одиночестве, прежде чем вернуться в Муми-долину. И вот какая-то растяпа-мюмла посадила своего ребенка в шкатулку с нитками. Ничего себе!
– Где твоя мама? – спросил он.
– Ее съели, – пошутила Мю. – У тебя есть какая-нибудь еда?
Снусмумрик показал трубкой на маленькую кастрюльку с горошком, попыхивающую над костром. Поблизости стояла другая кастрюлька с горячим кофе.
– Но ты небось пьешь только молоко? – спросил он.
Малышка Мю презрительно засмеялась. Не моргнув глазом, она проглотила целых две чайных ложечки кофе, и потом съела в придачу по крайней мере четыре горошины.
Залив огонь водой, Снусмумрик протянул:
– Ну и ну!
– А теперь мне снова хочется спать, – сказала малышка Мю. – Но мне больше нравится спать в карманах.
– Ладно, – сказал Снусмумрик и сунул ее в карман. – Главное, что ты знаешь, чего хочешь.
Клубок ангорской шерсти она прихватила с собой.
А Снусмумрик отправился дальше по прибрежным лугам.

Девятый вал, обессилев, присмирел в бухте. Здесь во всей своей красе царило лето. От извержения вулкана остались лишь облака пепла да чудесные темно-багровые закаты, которыми частенько любовался Снусмумрик. Он не имел ни малейшего представления о том, что случилось с его друзьями в Муми-доле, и полагал, что они все также мирно сидят на своей веранде и празднуют день летнего солнцестояния.
Иногда ему приходила в голову мысль, что, наверное, Муми-тролль заждался его… Но прежде чем возвратиться, Снусмумрик должен был свести счеты со Сторожем парка. И дело это можно было уладить лишь в день летнего солнцестояния. Завтра все уже будет в порядке.

Снусмумрик достал губную гармошку и принялся наигрывать старинную песенку Муми-тролля о том, «как все мелкие зверьки нацепляют бантики на хвосты».
Малышка Мю тотчас проснулась и выглянула из кармана.
– Я тоже знаю эту песенку! – закричала она. И Мю запела своим тоненьким и пронзительным, похожим на комариный писк, голоском:
…бантики, бантики, бантики все на хвосты нацепляют,
хемули в новых коронах и новых венках щеголяют,
скроется месяц, и Хомса запляшет рассветной порой.
Миса, малютка, не нужно печалиться, спой!
Утром, у Мумрика дома, в далеком саду
алые блещут тюльпаны на ярком свету.
Ночь исчезает. Лишь Мюмла в рассветном краю
ищет везде, одинокая, шляпу свою!
– Где ты слышала эту песню? – удивленно спросил Снусмумрик. – Ты спела почти без ошибок. Ты просто чудо-ребенок!
– В этом можешь не сомневаться, – ответила малышка Мю. – Кроме того, у меня есть секрет.
– Секрет?
– Да, секрет. Я знаю грозу, которая совсем не гроза, и знаю зал, который вертится как карусель. Но больше я ничего не скажу!
– У меня тоже есть секрет, – сказал Снусмумрик. – Он спрятан в моем рюкзаке. Скоро ты его увидишь, потому что я сведу старые счеты с этим негодяем!
– Большим или маленьким? – спросила малышка Мю.
– Маленьким, – ответил Снусмумрик.
– Это хорошо, – сказала малышка Мю. – С маленьким негодяем куда легче справиться.

Довольная, она снова залезла в клубок ангорской шерсти, а Снусмумрик осторожно пошел вдоль длинного забора. То тут, то там висели таблички с надписями:
СТРОГО ЗАПРЕЩАЕТСЯ ВХОДИТЬ
НА ТЕРРИТОРИЮ ПАРКА!
Сторож со Сторожихой жили, само собой разумеется, в парке. Они подрезали и подстригали деревья, придавая им форму шара или куба. Дорожки в парке были прямые как стрелы. Не успевала травка подрасти, как ее тут же подстригали, и ей снова приходилось, напрягая все силы, тянуться вверх.
Лужайки с подстриженной травой были обнесены высоким палисадом, и повсюду можно было прочесть надписи, сделанные большими черными буквами: запрещается то-то и то-то.

В этот ужасный парк каждый день приходили двадцать четыре крошечных забитых малютки, которых ли бо забыли по той или иной причине, либо они сами потерялись. Это были мохнатые лесные малютки. Они ненавидели и этот парк, и песочницу, в которой их заставляли играть. Они хотели лазить по деревьям, стоять на голове, бегать по траве…
Но этого не понимали ни Сторож, ни Сторожиха, которые сидели рядом и караулили их.
Что оставалось делать малышам? Охотнее всего они закопали бы Сторожа и Сторожиху в песок, но были слишком малы, чтобы справиться с ними.

И вот теперь в этот самый парк пришел Снусмумрик с малышкой Мю в кармане. Он крался вдоль забора, поглядывая на своего заклятого врага Сторожа.
— Как ты собираешься с ним поступить? — спросила малышка Мю. — Повесить, сварить или набить из него чучело?
— Напугать его, — ответил Снусмумрик и еще крепче закусил трубку. — На свете есть лишь одно-единственное существо, которое я по-настоящему ненавижу: Сторож в этом парке. Я хочу сорвать все его таблички с надписями о том, что запрещено!
Снусмумрик принялся рыться в рюкзаке и вытащил оттуда большой мешок, полный маленьких блестящих белых семян.
— Что это? — спросила Мю.
— Семена хатифнаттов, — ответил Снусмумрик.
— Ну и ну! — удивилась Мю. — Разве хатифнатты появляются на свет из семян?
— Конечно, — сказал Снусмумрик. — Но все дело в том, что сеять эти семена нужно вечером в день летнего солнцестояния.

Глава 7. Об опасностях, которые грозят в ночь летнего солнцестояния

День летнего солнцестояния был на исходе. В половине одиннадцатого вечера Снусмумрик кончил строить шалаш из еловых веток для своих двадцати четырех малышей. В то же самое время на другом конце леса Муми-тролль и фрекен Снорк замерли на месте, прислушиваясь.
Колокольчик, звеневший в тумане, умолк. Лес спал, а маленький домик печально смотрел на них своими черными окошками.
В домике сидела Филифьонка и слушала, как тикали часы; время шло. Иногда она подходила к окну и вглядывалась в светлую ночь, и тогда колокольчик, украшавший кончик ее колпачка, позвякивал. Обычно звон колокольчика подбадривал Филифьонку, но нынешним вечером он только усиливал ее тоску. Она тяжело вздыхала, ходила взад и вперед, садилась и снова вставала.
Она поставила на стол тарелки, три стакана и букет цветов, а на плите стоял кекс, совершенно почерневший от ожидания.
Филифьонка взглянула на часы и гирлянды листьев над дверью, потом посмотрела на себя в зеркало, оперлась руками о стол и заплакала. Колпачок съехал ей на лоб, так что колокольчик звякнул (всего один печальный звук), и слезы медленно закапали в пустую тарелку.
Не всегда легко быть филифьонкой.

И вот тогда кто-то постучал в дверь.
Филифьонка встрепенулась, вытерла слезы и открыла дверь.
– О… – разочарованно протянула она.
– С праздником, с Ивановым днем! – сказала фрекен Снорк.
– Спасибо, – смущенно ответила Филифьонка. – Спасибо, вы очень любезны. Доброго и вам праздника!
– Мы зашли только спросить об одном доме, вернее, не появлялся ли здесь в последнее время некий театр? – спросил Муми-тролль.
– Театр? – подозрительно переспросила Филифьонка. – Нет, наоборот, ничего похожего…
Наступило молчание.
– Ну тогда мы пошли, – сказал Муми-тролль.
Фрекен Снорк взглянула на накрытый стол и на гирлянды над дверью.
– Желаем хорошо отпраздновать сегодняшний день, – доброжелательно сказала она.

Тут лицо Филифьонки сморщилось, и она снова расплакалась.
– Не будет никакого праздника, – всхлипывала она. – Пирог сохнет, цветы увядают, время идет, и никто не приходит. Они и в этом году не придут! У них нет никаких родственных чувств!
– Кто не приходит? – сочувственно спросил Муми-тролль.
– Мой дядюшка и его жена! – воскликнула Филифьонка. – Я каждое лето посылаю им открытки с приглашением на праздник летнего солнцестояния, а они все не приходят и не приходят.
– Тогда пригласи кого-нибудь другого, – предложил Муми-тролль.
– А у меня других родственников нет, – ответила Филифьонка. – И разве это не мой долг – приглашать родных на обед в праздничные дни?
– Значит, сама-то ты не находишь в этом удовольствия? – спросила фрекен Снорк.
– Конечно, нет, – устало ответила Филифьонка, присаживаясь к столу. – Мой дядюшка и его жена вовсе не симпатичные.
Муми-тролль и фрекен Снорк присели возле нее.
– Может, им тоже в этом мало радости? – предположила фрекен Снорк. – А вместо них ты не можешь пригласить нас, ведь мы такие симпатичные?!
– Неужели? – удивилась Филифьонка.
Видно было, что она призадумалась.

Вдруг кисточка на ее колпачке приподнялась, и колокольчик весело зазвенел.
– И верно, – медленно сказала она, – совсем необязательно их приглашать, если никому из нас это не доставляет удовольствия. Не правда ли?
– Конечно, необязательно, – поддержала ее фрекен Снорк.
– И никто не огорчится, если я остаток своей жизни буду праздновать с кем захочется? Пусть они мне даже не родственники?
– Никому и в голову не придет огорчаться, – заверил ее Муми-тролль.
И Филифьонка просияла, словно сбросила с души огромную тяжесть.
– И как же все просто, – сказала она. – И как прекрасно! Теперь мы впервые в моей жизни весело отметим день летнего солнцестояния. И отметим его на славу! Ах, какие вы милые, какие милые, что придумали такой интересный праздник!

День летнего солнцестояния получился настолько интересный, что Филифьонка и мечтать об этом не могла.
– Выпьем за папу и маму! – произнес Муми-тролль и осушил свой стакан. (Как раз в эту минуту Муми-папа на борту плавучего театра предложил тост за своего сына. «За возвращение Муми-тролля! – торжественно произнес он. – За фрекен Снорк и малютку Мю!»)
Все были сыты и довольны.
– А теперь давайте разожжем костер в честь праздника, – предложила Филифьонка.
Она загасила лампу и сунула в карман спички.

Небо было еще такое светлое, что можно было различить каждую былинку на земле. За верхушками елей, куда только что закатилось солнце, замешкалась в ожидании следующего дня алая полоска.
Они побрели через примолкший лес и вышли на заливные луга, где белая ночь была еще светлее.
– Как странно пахнут нынче ночью цветы! – сказала Филифьонка.
Едва ощутимый запах горелой резины тянулся над лугами. Наэлектризованная трава потрескивала.
– Пахнет хатифнаттами, – удивленно сказал Муми-тролль. – Но обычно в это время года они уплывают под парусами в морское путешествие. Правда?
Тут фрекен Снорк обо что-то споткнулась.
– «ЗАПРЕЩАЕТСЯ ПРЫГАТЬ!» – прочитала она.
– Какая ерунда! Глядите, здесь полно табличек, до которых больше никому нет дела.
– Как удивительно, что все разрешается! – воскликнула Филифьонка. – Ну и ночь! А не сжечь ли нам эти таблички? Не устроить ли из них праздничный костер и не поплясать ли вокруг него, пока все не сгорит?

И летний костер запылал! Огонь с ревом набрасывался на таблички с надписями «ЗАПРЕЩАЕТСЯ ПЕТЬ», «ЗАПРЕЩАЕТСЯ СОБИРАТЬ ЦВЕТЫ!», «ЗАПРЕЩАЕТСЯ СИДЕТЬ НА ТРАВЕ!»
Огонь, весело потрескивая, пожирал большие черные буквы, и снопы искр взметались к бледному ночному небу. Густой дым клубами вился над полями и белыми коврами повисал в воздухе. Филифьонка запела. Она разгребала веткой горящие угли и танцевала у костра на своих худущих ногах.
– Никаких дядюшек! Никаких тетушек! Никогда, никогда! Вимбели-бамбели-бю!
Муми-тролль и фрекен Снорк сидели рядом, любуясь костром.
– Как ты думаешь, что делает в эту минуту моя мама? – спросил Муми-тролль.
– Конечно, празднует, – ответила фрекен Снорк.

Таблички горели, и к небу взлетали фейерверки искр, а Филифьонка кричала:
– Ура!
– Я скоро усну, – признался Муми-тролль. – Значит, нужно собрать девять разных цветочков?
– Девять, – подтвердила фрекен Снорк. – И поклянись, что не произнесешь ни слова.
Муми-тролль торжественно кивнул головой. Он сделал несколько выразительных жестов, означавших «спокойной ночи, увидимся завтра утром», и зашлепал по мокрой от росы траве.
– Я тоже хочу собирать цветы, – сказала Филифьонка. Она выскочила прямо из дыма, вся в саже, но довольная. – Я тоже хочу с вами ворожить. Сколько ты знаешь колдовских заклинаний?
– Я знаю одно страшное колдовство, которым занимаются в ночь летнего солнцестояния, – прошептала фрекен Снорк. – Это колдовство такое страшное, что у него даже нет названия.
– Сегодня ночью я способна на что угодно, – заявила Филифьонка и горделиво зазвенела колокольчиком.

Фрекен Снорк огляделась по сторонам.
Затем она наклонилась вперед и прошептала Филифьонке в самое ухо:
– Сначала надо обернуться семь раз вокруг себя, бормоча заклинание и стуча ногами по земле. Затем надо, пятясь, дойти до колодца и заглянуть в него. И тогда можно увидеть в воде своего суженого, ну того, на ком ты женишься!
– А как его оттуда вытащить? – спросила потрясенная Филифьонка.
– Фу ты, там же только его лицо, – пояснила фрекен Снорк. – Лишь его отражение! Но сначала надо собрать девять разных цветочков. Раз, два, три! И если ты скажешь сейчас хоть слово, ты никогда не выйдешь замуж!

Костер медленно угасал, превращаясь в тлеющие угли, над полями начал носиться утренний ветерок, а фрекен Снорк и Филифьонка все собирали свои волшебные букеты. Иногда они посматривали друг на друга и смеялись, потому что это не запрещалось. Вдруг они увидели колодец.
Филифьонка пошевелила ушами.
Фрекен Снорк кивнула. От страха у нее побелела мордочка.
Они принялись что-то бормотать и выписывать круги, притоптывая ногами. Седьмой круг был самым долгим, потому что теперь им стало по-настоящему жутко. Но если ух начал ворожить в ночь на Иванов день, то надо продолжать, а то еще неизвестно, чем все кончится.
С бьющимся сердцем, пятясь, подошли они к колодцу и остановились.
Фрекен Снорк взяла Филифьонку за лапу.
Солнечная полоска на востоке стала шире, а дым от костра окрасился в нежный розовый цвет.
Быстро обернувшись, они поглядели в воду.

Они увидели самих себя, край колодца и посветлевшее небо.
Дрожа, они стали ждать. Они ждали долго.
И вдруг – нет, даже страшно сказать! – вдруг они увидели, как громадная голова вынырнула рядом с их отражением в воде. Голова какого-то хемуля!
То был злой и ужасно уродливый хемуль в полицейской фуражке!

В тот самый миг, когда Муми-тролль срывал свой девятый цветок, он услышал отчаянный крик. Бросившись бежать, он увидел огромного хемуля, который одной лапой тряс фрекен Снорк, а другой – Филифьонку.
– Ну теперь вы все трое угодите в кутузку! – кричал Хемуль. – Поджигатели! Морровы дети! Попробуйте только сказать, что это не вы сорвали все таблички и сожгли их. Попробуйте, если посмеете!
Но этого они, разумеется, не могли сделать. Ведь они поклялись не произносить ни слова!

Глава 8. О том, как пишут пьесу

Страшно подумать, что было бы, если бы Муми-мама, проснувшись в день летнего солнцестояния, узнала, что Муми-тролль сидит в тюрьме! Или если бы кто-нибудь рассказал Мюмле, что ее младшая сестренка, обмотавшись ангорской шерстью, спит в шалаше из еловых веток, который соорудил Снусмумрик.
Ничего этого они не знали, и им оставалось только надеяться на лучшее. Ведь на долю семейства муми-троллей выпадало приключений куда больше, чем на долю любой другой семьи, и разве все не кончалось благополучно?!
– Малышка Мю привыкла сама заботиться о себе. Я больше беспокоюсь о том, кто ненароком окажется рядом с ней, – сказала Мюмла.

Муми-мама выглянула из окна. Шел дождь.
«Только бы они не простудились», – подумала она и осторожно уселась на кровать. Она была вынуждена проявлять осторожность. После того как они сели на мель, пол перекосило, и Муми-папе пришлось прибить мебель к полу гвоздями. Хуже всего приходилось им во время еды, потому что тарелки то и дело скатывались на пол, а когда папа пытался крепко прибить их гвоздями, они раскалывались. У всех было такое чувство, будто они постоянно занимаются альпинизмом и поднимаются в горы, так как они ступали одной ногой чуть выше, а другой – чуть ниже. Муми-папа стал опасаться, что их ноги начнут расти неодинаково. (Правда, Хомса считал, что если ходить немного в противоположном направлении, то ноги выровняются.)

Эмма, как обычно, подметала пол.
Она с трудом карабкалась наверх, подталкивая перед собой мусор. На полпути мусор снова скатывался вниз, и ей приходилось все начинать сначала.
– Разве не лучше мести в другую сторону? – осторожно предложил Муми-папа.
– Здесь я никому не позволю меня учить, как мести, – возмутилась Эмма. – Я так мету сцену с тех пор, как вышла замуж за маэстро Филифьонка, и так буду мести, пока не умру.
– А где же сейчас твой муж, Эмма? – спросила Муми-мама.
– Он умер, – с достоинством ответила Эмма. – Ему на голову упал железный занавес, и им обоим пришел конец.
– О, бедная, бедная Эмма! – воскликнула мама.

Эмма порылась в кармане и вытащила пожелтевшую фотографию.
– Вот как выглядел Филифьонк в молодости, – сказала она.
Муми-мама взглянула на фотографию. Маэстро Филифьонк стоял на фоне картины с изображенными на ней пальмами. На его физиономии выделялись огромные усы, а рядом с ним примостился кто-то ужасно озабоченный, с маленьким колпачком на голове.
– Какой представительный! – воскликнула Муми-мама. – И картину за его спиной я узнаю.
– Это задняя кулиса для «Клеопатры», – холодно заметила Эмма.
– Эту молодую даму зовут Клеопатра? – спросила мама.
Эмма схватилась за голову.
– «Клеопатра» – это название пьесы, – устало пояснила она. – А молодая дама рядом с ним – это дочь его сводной сестры Филифьонка. Удивительно несимпатичная племянница. Она присылает нам каждый год открытки с приглашением на праздник летнего солнцестояния, но я не утруждаю себя ответами. Вероятно, ей просто хочется пристроиться в театр.
– И вы ее не пускаете? – с упреком спросила мама.
Эмма даже бросила метлу.
– Сил моих больше нет! – воскликнула она. – Вы ничего не знаете о театре, ничегошеньки. Меньше чем ничего. И хватит об этом.
– Не могли бы вы, Эмма, немножко просветить меня? – робко попросила Муми-мама.

Эмма заколебалась, но затем решила смилостивиться.
Она села на краешек постели возле Муми-мамы и сказала:
– Театр – это не зал и не палуба парохода. Театр – это самое важное в мире, потому что там показывают, какими все должны быть и какими мечтают быть, – правда, многим не хватает на это смелости, – и какие они в жизни.
– Так это же исправительный дом! – в ужасе воскликнула Муми-мама.
Эмма терпеливо покачала головой. Она взяла клочок бумаги и дрожащей лапкой нарисовала театр для Муми-мамы. Она объяснила что к чему и записала, чтобы Муми-мама ничего не забыла.
Пока Эмма рисовала, подошли все остальные и окружили ее.

– Вот так было в театре, когда мы ставили «Клеопатру», – рассказывала Эмма. – Зрительный зал (а не гостиная) был полон людей, и никто не шелохнулся и слова не вымолвил, пока шла премьера (это значит, что пьесу играют в самый первый раз). Когда зашло солнце, я, как обычно, зажгла огни рампы и три раза стукнула об пол, прежде чем поднялся занавес. Вот так!
– Это зачем? – спросила Мюмла.
– Чтобы было более торжественно, – призналась Эмма, и ее маленькие глазки сверкнули. – Это словно зов судьбы, рок, понятно? Занавес поднимается, красный прожектор освещает Клеопатру, публика затаила дыхание…
– А Реквизит тоже был там? – спросил Хомса.
– Реквизит – это название комнаты, – пояснила Эмма. – Там хранится все, что нужно для спектакля. О, примадонна была необыкновенно красива и трагична…
– Примадонна? – переспросила Миса.
– Ну это самая важная из актрис. Она всегда играет самую лучшую роль и всегда получает то, что хочет. Но упаси меня от этой чести…
– Я хочу быть примадонной, – прервала Эмму Миса. – Только мне бы хотелось сыграть печальную роль, чтобы можно было вскрикивать, рыдать и плакать.
– Тогда тебе надо играть в трагедии или драме, – пояснила Эмма. – И умереть в последнем акте.
– Вот именно! – воскликнула Миса. Щеки ее пылали. Подумать только, стать совсем не той, кто ты есть на самом деле! Никто тогда больше не скажет: «Вот идет Миса», – а будут говорить: «Посмотри на эту трагическую даму в красном бархате… великую примадонну… Видно, она много страдала».
– Ты теперь будешь выступать перед нами? – спросил Хомса.
– Я? Выступать? Перед вами? – прошептала Миса, и на глаза ее навернулись слезы.
– Тогда и я хочу быть примадонной, – сказала Мюмла.
– А что ты будешь играть? – недоверчиво спросила Эмма.

Муми-мама посмотрела на папу.
– Ты, наверное, мог бы написать пьесу, если Эмма тебе поможет, – сказала она. – Ведь ты написал мемуары. Наверное, не так уж трудно писать и стихи?
– Куда там! Не умею я писать пьесы, – сказал папа и покраснел.
– Конечно, ты сумеешь, дорогой, – стояла на своем мама. – А мы выучим твою пьесу наизусть. Все придут смотреть, как мы играем в театре. Много-много разного народу; их будет все больше и больше, и они станут рассказывать своим знакомым, как это замечательно. Наконец слух о театре дойдет до Муми-тролля, и он найдет дорогу к дому. Муми-тролль, фрекен Снорк, малышка Мю вернутся домой, и все кончится благополучно! – закончила свою речь Муми-мама и захлопала в ладоши от радости.
Все с сомнением посмотрели друг на друга, потом взглянули на Эмму. Та развела лапами.
– Наверное, получится что-то ужасное, – сказала она. – Но если вам так хочется потерпеть фиаско, я не откажусь давать вам советы. Иногда, когда у меня найдется свободная минутка. – И продолжала рассказывать, как играют в театре.

Вечером Муми-папа уже закончил пьесу. И прочитал ее всем. Никто не прерывал его, и когда он закончил, воцарилась тишина.
Наконец Эмма сказала:
– Нет, нет и еще раз нет!
– Неужели так уж плохо? – спросил расстроенный папа.
– Хуже некуда, – ответила Эмма. – Послушай только:
Не боюсь я льва,
Убиваю его всегда!
– Ужасно!
– Но я непременно хочу, чтобы был лев, – упрямо возразил папа.
– Нужно писать гекзаметром! Гекзаметром, а не рифмовать.
– А что такое гекзаметр? – спросил папа.
– А вот что: тамтара-тамтара-тамтара-тамтара, тамтара-там-та, – объяснила Эмма.
Папа просиял.

– Перепиши все гекзаметром, – посоветовала Эмма. – И запомни, что в настоящей трагедии, написанной старинным стилем, все должны быть в родстве друг с другом.
– Но как же они могут так злиться друг на друга, если они в родстве? – спросила Муми-мама. – И как можно без принцессы? Без счастливого конца? Ведь так грустно, когда кто-то умирает.
– Это трагедия, дорогая моя, – сказал папа. – И обязательно в конце кто-то должен умереть. Еще лучше, если умрут все, кроме одного, но желательно, чтобы и он тоже. Так посоветовала Эмма.
– Пусть я умру в конце, – пропищала Миса.
– А может, мне убить Мису? – спросила Мюмла.
– Я-то думал, что Муми-папа напишет детектив, – разочарованно протянул Хомса. – Такой, чтобы всех подозревали, и было множество версий, над которыми бы пришлось поломать голову.

Папа обиженно встал и стал собирать свои листки.
– Если вам не нравится моя пьеса, пожалуйста, пишите сами новую, – сказал он.
– Голубчик, – утешала его мама, – мы находим пьесу замечательной. Не правда ли?
– Конечно, – подтвердили все в один голос.
– Вот видишь, она всем нравится, – сказала мама. – Только чуть подправь ее, измени содержание и стиль. Я позабочусь, чтобы никто не мешал тебе. И пока ты работаешь, возле тебя будет стоять вазочка с карамельками.
– Ладно, – согласятся папа. – Но лев должен остаться!
– Разумеется, безо льва не обойтись, – поддакнула мама.

Муми-папа трудился вовсю. Все молчали, боясь произнести хоть слово или шевельнуться. Едва закончив рукопись, папа сразу стал читать вслух. Мама все время подкладывала ему карамельки. Все были возбуждены и полны больших надежд.
Ночью им не спалось.
Эмма почувствовала, как у нее прибавляются силы. Она не думала ни о чем другом, кроме генеральной репетиции.

Глава 9. Об одном несчастном папе

Утром того самого дня, когда Муми-папа писал свою пьесу, а Муми-тролль попал в тюрьму, Снусмумрик проснулся оттого, что сквозь еловые ветки в шалаш стали просачиваться дождевые капли.
Боясь разбудить малышей, он осторожно выглянул из шалаша.
Там, в мокром лесу, на ковре из полевых гвоздик рос прекрасный зеленый папоротник, но Снусмумрик пожалел, что вместо этого цветочного ковра не было поля с репой или брюквой.
«Да, вот так же, наверно, чувствуешь себя, когда становишься отцом, – подумал он. – Чем я буду сегодня кормить малышей? Мю не съест много, но эта орава опустошит весь рюкзак».
Он обернулся и посмотрел на маленький лесной народец, спавший в шалаше прямо на поросшей мхом земле.
«Теперь они еще начнут чихать от дождя, – мрачно подумал он про себя. – Да и это не самое страшное. Просто не знаю, что и придумать, чтобы развлечь их. Курить они не хотят. Мои рассказы их пугают. И времени стоять на голове целый день у меня нет, потому что тогда я не доберусь в долину муми-троллей до самой осени. Как будет хорошо, когда Муми-мама возьмет их всех на свое попечение!
Муми-тролль, – с неожиданной нежностью подумал Снусмумрик. – Мы снова будем плавать вместе при лунном свете, а потом поболтаем в пещере…»

Одному из малышей приснился страшный сон, и он начал кричать. Все остальные проснулись и тоже заорали из солидарности с ним.
– Тсс! – шикнул на малышей Снусмумрик. – Хопетихоп! Титте-рити!
Но это не помогло.
– Им вовсе не смешно, – пояснила малышка Мю. – Ты должен сделать, как моя сестра. Скажи им, что если они не замолчат, ты их убьешь. Потом ты попросишь у них прощения и дашь им карамелек.
– И это помогает?
– Не особенно, – ответила малышка Мю.
Снусмумрик поднял шалаш из еловых веток и бросил его в кусты можжевельника.
– Вот так надо поступать с домом, в котором уже переночевали.

Лесные малыши сразу притихли и наморщили носики, покрытые каплями моросящего дождя.
– Идет дождь, – сказал один.
– Хочу есть, – сказал другой.
Снусмумрик беспомощно посмотрел на малышку Мю.
– Попугай их Моррой! – предложила она. – Так делает моя сестра.
– А ты тогда слушаешься? – спросил Снусмумрик.
– Конечно, нет! – ответила Мю и так расхохоталась, что повалилась на спину.
Снусмумрик вздохнул.
– Ну пошли, – приказал он. – Да побыстрее! Поторапливайтесь, я вам кое-что покажу!
– А что? – заинтересовались малыши.
– Кое-что, – неопределенно протянул Снусмумрик и покрутил в воздухе лапой.
– Так просто ты не отделаешься, – сказала малышка Мю.

Они все шли и шли. А дождь все лил и лил.
Лесные малыши чихали, теряли башмачки и ныли, почему им не дают бутербродов. Некоторые ссорились друг с другом и вступали в драку. Один забил себе нос хвоей, другой укололся об ежа.
Снусмумрик почти пожалел Сторожиху парка. Одного малыша он нес на полях шляпы, двоих – на плечах, двоих – под мышками. Мокрый и несчастный, он пробирался сквозь густой черничник. И когда ему стало уже совсем невмоготу, он увидел перед собой полянку. Посреди полянки стоял домик, его трубу и столбы калитки обвивали гирлянды увядших листьев. Пошатываясь, Снусмумрик добрел до двери, постучал и стал ждать.
Никто не открывал.
Он забарабанил сильнее. Ни звука. Тогда он толкнул дверь и вошел в домик. Там никого не было. Цветы на столе тоже увяли, а часы остановились. Он опустил малышей на пол и подошел к остывшей плите. Там красовался пирог. Снусмумрик прошел в кладовку. Малыши терпеливо ожидали его. Стояла тишина. Но вот Снусмумрик вернулся и поставил на стол горшок с бобами.

– Ешьте, пока не потолстеете. Затем мы немножко передохнем и успокоимся, а я тем временем узнаю, как вас зовут. Дайте мне огонька для трубки!
Все малыши бросились зажигать Снусмумрику трубку, а чуть позже в очаге уже пылал огонь, а все платьица и штанишки сушились на веревке. На столе стояло огромное блюдо дымящихся бобов. За окном с беспросветно-серого неба сплошным потоком лил дождь. Было слышно, как дождь шелестел по крыше и как дрова потрескивали в плите.
– Ну как? – спросил Снусмумрик. – Кто хочет играть в песочнице?
Лесные малыши посмотрели на него, рассмеялись и принялись поедать коричневые бобы Филифьонки.
Но сама Филифьонка и не подозревала, что к ней явились гости. Она сидела в тюрьме за нарушение правил общественного порядка.

Глава 10. Об одном несчастном папе

Утром того самого дня, когда Муми-папа писал свою пьесу, а Муми-тролль попал в тюрьму, Снусмумрик проснулся оттого, что сквозь еловые ветки в шалаш стали просачиваться дождевые капли.
Боясь разбудить малышей, он осторожно выглянул из шалаша.
Там, в мокром лесу, на ковре из полевых гвоздик рос прекрасный зеленый папоротник, но Снусмумрик пожалел, что вместо этого цветочного ковра не было поля с репой или брюквой.
«Да, вот так же, наверно, чувствуешь себя, когда становишься отцом, – подумал он. – Чем я буду сегодня кормить малышей? Мю не съест много, но эта орава опустошит весь рюкзак».
Он обернулся и посмотрел на маленький лесной народец, спавший в шалаше прямо на поросшей мхом земле.
«Теперь они еще начнут чихать от дождя, – мрачно подумал он про себя. – Да и это не самое страшное. Просто не знаю, что и придумать, чтобы развлечь их. Курить они не хотят. Мои рассказы их пугают. И времени стоять на голове целый день у меня нет, потому что тогда я не доберусь в долину муми-троллей до самой осени. Как будет хорошо, когда Муми-мама возьмет их всех на свое попечение!
Муми-тролль, – с неожиданной нежностью подумал Снусмумрик. – Мы снова будем плавать вместе при лунном свете, а потом поболтаем в пещере…»

Одному из малышей приснился страшный сон, и он начал кричать. Все остальные проснулись и тоже заорали из солидарности с ним.
– Тсс! – шикнул на малышей Снусмумрик. – Хопетихоп! Титте-рити!
Но это не помогло.
– Им вовсе не смешно, – пояснила малышка Мю. – Ты должен сделать, как моя сестра. Скажи им, что если они не замолчат, ты их убьешь. Потом ты попросишь у них прощения и дашь им карамелек.
– И это помогает?
– Не особенно, – ответила малышка Мю.
Снусмумрик поднял шалаш из еловых веток и бросил его в кусты можжевельника.
– Вот так надо поступать с домом, в котором уже переночевали.

Лесные малыши сразу притихли и наморщили носики, покрытые каплями моросящего дождя.
– Идет дождь, – сказал один.
– Хочу есть, – сказал другой.
Снусмумрик беспомощно посмотрел на малышку Мю.
– Попугай их Моррой! – предложила она. – Так делает моя сестра.
– А ты тогда слушаешься? – спросил Снусмумрик.
– Конечно, нет! – ответила Мю и так расхохоталась, что повалилась на спину.
Снусмумрик вздохнул.
– Ну пошли, – приказал он. – Да побыстрее! Поторапливайтесь, я вам кое-что покажу!
– А что? – заинтересовались малыши.
– Кое-что, – неопределенно протянул Снусмумрик и покрутил в воздухе лапой.
– Так просто ты не отделаешься, – сказала малышка Мю.

Они все шли и шли. А дождь все лил и лил.
Лесные малыши чихали, теряли башмачки и ныли, почему им не дают бутербродов. Некоторые ссорились друг с другом и вступали в драку. Один забил себе нос хвоей, другой укололся об ежа.
Снусмумрик почти пожалел Сторожиху парка. Одного малыша он нес на полях шляпы, двоих – на плечах, двоих – под мышками. Мокрый и несчастный, он пробирался сквозь густой черничник. И когда ему стало уже совсем невмоготу, он увидел перед собой полянку. Посреди полянки стоял домик, его трубу и столбы калитки обвивали гирлянды увядших листьев. Пошатываясь, Снусмумрик добрел до двери, постучал и стал ждать.
Никто не открывал.
Он забарабанил сильнее. Ни звука. Тогда он толкнул дверь и вошел в домик. Там никого не было. Цветы на столе тоже увяли, а часы остановились. Он опустил малышей на пол и подошел к остывшей плите. Там красовался пирог. Снусмумрик прошел в кладовку. Малыши терпеливо ожидали его. Стояла тишина. Но вот Снусмумрик вернулся и поставил на стол горшок с бобами.

– Ешьте, пока не потолстеете. Затем мы немножко передохнем и успокоимся, а я тем временем узнаю, как вас зовут. Дайте мне огонька для трубки!
Все малыши бросились зажигать Снусмумрику трубку, а чуть позже в очаге уже пылал огонь, а все платьица и штанишки сушились на веревке. На столе стояло огромное блюдо дымящихся бобов. За окном с беспросветно-серого неба сплошным потоком лил дождь. Было слышно, как дождь шелестел по крыше и как дрова потрескивали в плите.
– Ну как? – спросил Снусмумрик. – Кто хочет играть в песочнице?
Лесные малыши посмотрели на него, рассмеялись и принялись поедать коричневые бобы Филифьонки.
Но сама Филифьонка и не подозревала, что к ней явились гости. Она сидела в тюрьме за нарушение правил общественного порядка.

Глава 11. О том, как обманывают тюремного надзирателя

На следующее утро были разосланы театральные афиши. Птицы летали над заливом и сбрасывали театральные плакатики. Красочные афиши (их нарисовали Хомса и Мюмла) кружились над лесом, над берегом, над лугами, над водой, над крышами домов и садами.
Одна афиша, покружив над тюрьмой, упала к ногам Хемуля. Он сидел и дремал на солнышке, натянув полицейскую фуражку на лоб. Хемуль тотчас заподозрил, что это было тайное послание узникам, и цепко схватил листок.
Как раз сейчас у него под замком сидело не меньше трех узников, а больше у него никогда не бывало с тех пор, как он стал надзирателем тюрьмы. Уже около двух лет ему не доводилось никого стеречь, и понятно, почему он так боялся за своих подопечных.
Итак, Хемуль водрузил на нос очки и вслух прочел афишу.
«Премьера! – читал он. —
НЕВЕСТЫ ЛЬВА,
или
РОДСТВЕННЫЕ УЗЫ
Одноактная драма Муми-папы
Действующие лица:
МУМИ-МАМА,
МУМИ-ПАПА,
МЮМЛА,
МИСА И ХОМСА
Хор: ЭММА
Входная плата – любая еда.
Начало: сегодня вечером, когда зайдет солнце, если не будет дождя и ветра.
Окончание – в тот час, когда детям пора спать.
Представление состоится посреди залива Гранвикен. Лодки можно брать напрокат у хемулей.
Дирекция театра».

– Театр? – задумчиво произнес Хемуль и снял очки. В его очерствевшем сердце затеплилась слабая искорка воспоминаний детства. Верно, тетя однажды водила его в театр. Они смотрели пьесу о какой-то спящей красавице принцессе, которая заснула под кустом роз. Было необычайно красиво, и Хемулю очень понравилось. Внезапно он понял, что ему снова захотелось в театр.
Но кто будет сторожить узников?
Он не помнил, чтобы хоть один хемуль когда-нибудь бездельничал. Бедный надзиратель ломал себе голову – что делать? Он уткнулся носом в прутья железной клетки, стоявшей в тени, и сказал:
– Мне бы так хотелось пойти в театр сегодня вечером.
– В театр? – переспросил Муми-тролль и навострил уши.
– Да, на спектакль «Невесты льва», – заявил Хемуль и сунул афишу в клетку. – Не знаю, кого мне оставить сторожить вас.
Муми-тролль и фрекен Снорк посмотрели на театральную афишу, а потом друг на друга.
– Наверняка что-нибудь о принцессах, – сказал Хемуль печальным голосом. – Сколько лет прошло с тех пор, как я видел маленькую принцессу!
– Тебе надо обязательно пойти и посмотреть на нее, – сказала фрекен Снорк. – Разве у тебя нет на примете какого-нибудь доброго родственника, который тем временем посторожил бы нас?
– Конечно, у меня есть двоюродная сестра, – ответил Хемуль. – Но она слишком добрая и может вас выпустить.

– А когда нас казнят? – внезапно спросила Филифьонка.
– Вот еще, никто не собирается вас казнить, – смущенно ответил Хемуль. – Вы будете сидеть в кутузке, пока не сознаетесь в том, что натворили… А потом вы должны будете сделать новые таблички, и пять тысяч раз написать «запрещается».
– Но ведь мы не виноваты… – начала было Филифьонка.
– Да-да-да! Опять за старое, – прервал ее Хемуль. – Я уже это слышал, так все говорят.
– Послушай-ка, – сказал Муми-тролль. – Ты будешь раскаиваться всю свою жизнь, если не пойдешь в театр. Конечно, там есть принцессы. Невесты льва.
Хемуль пожал плечами и вздохнул.
– Ну не упрямься, – уговаривала его фрекен Снорк. – Веди сюда свою двоюродную сестру, мы хоть на нее посмотрим. Все-таки добрый сторож лучше, чем никакой.
– Да, уж это верно, – угрюмо согласился Хемуль. Он поднялся и засеменил куда-то.

– Вы только подумайте! – воскликнул Муми-тролль.
– Вы помните, что нам приснилось в ночь летнего солнцестояния? О львах! Об огромном льве, которого укусила за ногу малышка Мю! И вот что они там придумали у нас дома!
– А мне приснилось, что у меня будет много-премного новых родственников, – сказала Филифьонка. – Вот был бы кошмар! Это теперь-то, когда я только разделалась со старыми!

Тут вернулся Хемуль.
Он привел с собой маленькую тщедушненькую хемулиху. Она казалась очень испуганной.
– Ну как, сможешь посторожить их за меня? – спросил Хемуль.
– А они не кусаются? – прошептала крохотная Хемулиха, которая резко выделялась среди хемулей.
Хемуль фыркнул и протянул ей ключ от клетки.
– Конечно, – пошутил он. – Они перегрызут тебя пополам, кникс-кнакс, если ты выпустишь их. А я пошел переодеваться перед премьерой. Привет всей компании!
Как только он скрылся из виду, Хемулиха, бросая испуганные взгляды на клетку, принялась вязать.

– Что ты вяжешь? – приветливо спросила фрекен Снорк.
Хемулиха вздрогнула.
– Не знаю, – прошептала она испуганно. – Когда я вяжу, мне всегда спокойнее.
– Может быть, ты свяжешь мне носочки? Цвет шерсти очень для этого подходящий, – сказала фрекен Снорк.
Маленькая Хемулиха в раздумье уставилась на вязанье.
– Разве ни у кого из твоих знакомых не мерзнут ноги зимой? – спросила Филифьонка.
– У моей подруги мерзнут, – призналась Хемулиха.
– И у моей одной знакомой тоже вечно мерзнут ноги, – поддержала разговор Филифьонка. – У жены моего дядюшки, который служит в театре. Говорят, что там жуткие сквозняки. Что за пытка служить в театре!
– Но и здесь сквозняк, – сказал Муми-тролль.
– Об этом моему двоюродному братцу следовало бы подумать, – робко сказала Хемулиха. – Если подождете, я свяжу для вас носочки.
– Пожалуй, мы умрем, прежде чем они будут готовы, – мрачно заметил Муми-тролль.

Маленькая Хемулиха забеспокоилась и осторожно подошла к клетке.
– Может, повесить на клетку одеяло? – предложила она.
Они пожали плечами и еще плотнее прижались друг к дружке, стуча зубами.
– Вы и вправду так замерзли, что простудились? – в ужасе спросила маленькая Хемулиха.
Фрекен Снорк зашлась кашлем.
– Может быть, чашка чаю со смородиновым вареньем могла бы спасти меня, – сказала фрекен Снорк. – Кто знает!
Хемулиха долго колебалась. Уткнувшись носом в вязанье, она поглядывала на узников.
– Если вы умрете… – прошептала она дрожащим голосом, – если вы умрете, моему двоюродному братцу вряд ли будет интересно сторожить вас.
– Едва ли, – согласилась Филифьонка.
– Может, мне все же снять мерку для носочков?
Они усиленно закивали головами.

Тогда Хемулиха открыла клетку и застенчиво спросила:
– Может, вы не откажетесь выпить чашку горячего чая? С вареньем из черной смородины? А носочки получите, как только они будут готовы. Как хорошо, что вы посоветовали мне связать носочки! Когда знаешь, для кого вяжешь, работа становится интересней, наверно, вы поняли, что я хочу сказать.
И вот они отправились домой к маленькой Хемулихе и попили у нее чаю. Она, не дожидаясь их согласия, испекла им целую гору пирожков. Это заняло много времени. За окном уже стемнело. Тут фрекен Снорк поднялась и сказала:
– Нам пора идти. Огромное спасибо за чай!
– Мне очень неприятно, что я вынуждена снова посадить вас в тюрьму, – сказала, как бы извиняясь, Хемулиха и сняла ключ с гвоздя.
– Но мы не собираемся возвращаться в тюрьму, – возразил Муми-тролль. – Мы собираемся идти к себе домой, в театр.
У Хемулихи навернулись слезы на глаза.
– Мой двоюродный брат будет страшно огорчен, – сказала она.
– Но мы ни в чем не виноваты! – воскликнула Филифьонка.
– Почему же вы сразу не сказали об этом? – с облегчением произнесла маленькая Хемулиха. – Тогда, конечно, идите в театр. Хотя, наверно, мне лучше пойти с вами и объяснить все моему братцу самой.

Глава 12. О премьере пьесы

Пока маленькая Хемулиха угощала гостей чаем у себя дома, театральные афиши продолжали кружиться над лесом. Одна из них спланировала на лесную полянку и прилипла к крыше, которую только что просмолили.
В тот же миг двадцать четыре малыша вскарабкались на крышу, чтобы подобрать листок. Каждый из них хотел первым вручить его Снусмумрику. А поскольку афиша была из тонкой бумаги, она тотчас превратилась в двадцать четыре клочка (а все, что осталось от нее, упало в трубу и сгорело).
– Тебе письмо! – визжали лесные малыши, скатываясь, спрыгивая и съезжая с крыши.
– Морровы дети! – ворчал Снусмумрик, который стирал их чулки за домом. – Вы что, забыли, что мы утром просмолили крышу? Может, вы хотите, чтобы я ушел от вас, или бросился в море, или всех вас убил?
– Не хотим! – кричали малыши, дергая его за пиджак. – Прочти лучше письмо!
– Вы хотите сказать – прочти письма? – спросил Снусмумрик и вытер мыльную пену о волосы одного из малышей. – Ладно, ладно! Что там еще за таинственное письмо?

Он разложил на траве смятые клочки бумаги и попытался сложить вместе то, что осталось от афиши.
– Читай вслух! – закричали малыши.
– «Одноактная драма… – читал Снусмумрик. – “Heвесты льва, или…” (здесь, кажется, не хватает кусочка)… входная плата – любая еда (ай-ай!)… сегодня вечером, когда зайдет солнц (солнце)… если не будет дождя и ветра (здесь все ясно)… ание… ать (нет, непонятно)… посреди залива Гранвикен…»
– Ну вот что, – сказал Снусмумрик и поднял глаза от письма. – Это, мои маленькие злодеи, не письмо, а театральная афиша. Ясно, что кто-то дает театральное представление сегодня вечером в заливе Гранвикен. Почему они устраивают спектакль на воде, знает лишь покровитель всех лесных зверюшек, но, может, по ходу действия им нужны волны.
– А малышам вход запрещен? – спросил самый младший.
– А лев всамделишный? – закричали другие. – Мы сразу туда пойдем?
Снусмумрик посмотрел на них и понял, что они непременно должны побывать в театре.
– Наверно, я смогу заплатить за нас горшочком бобов, – озабоченно рассуждал он. – Конечно, если этого будет достаточно… мы уже съели порядком. Лишь бы не подумали, что все двадцать четыре – мои собственные… а не то я засмущаюсь. И чем только я буду кормить их утром?
– Разве ты не рад тому, что пойдешь в театр? – спросил Снусмумрика самый младший и потерся носом о его брючину.
– Ужасно счастлив, шелковистая мордочка, – ответил Снусмумрик. – А сейчас мы попытаемся привести вас в порядок. Во всяком случае сделать почище. Платки у вас есть? Ведь мы идем на спектакль!

Никаких платков у них и в помине не было.
– Ну ничего, в крайнем случае можно сморкаться в подол рубашки или во что придется, – утешил малышей Снусмумрик.
Солнце уже опустилось почти до самого горизонта, когда Снусмумрик наконец справился со всеми платьицами и штанишками. Конечно, на них еще виднелись остатки смолы, но по крайней мере было видно, что он старался вовсю.
Взволнованные и торжественные, отправились они к заливу Гранвикен.
Снусмумрик шел первым, прижав к груди горшочек бобов, а за ним парами следовали его лесные малыши, расчесанные на прямой пробор от бровей до самых хвостиков.
Малышка Мю сидела на шляпе Снусмумрика и распевала. Она завернулась в этикетку от кофе, так как к вечеру могло похолодать. По случаю премьеры у берега царило всеобщее оживление. Залив был битком набит лодками, все они направлялись к театру.
Самодеятельный оркестр хемулей играл на плоту у самой рампы, сиявшей огнями.
Был тихий, чудесный вечер.
За две горсти бобов Снусмумрик взял напрокат лодку и стал грести к театру.

– Мумрик! – окликнул его старший из малышей, когда они уже были на полпути.
– Что? – отозвался Снусмумрик.
– Мы приготовили тебе подарок, – сказал один из малышей, покраснев до корней волос.
Снусмумрик отдыхал на веслах, вынув изо рта трубку.
Старший из малышей, прятавший подарок за спиной, достал что-то скомканное, неопределенного цвета.
– Это кисет для табака, – сказал он чуть слышно. – Мы все понемножку тайно вышивали его!
Снусмумрик взял кисет, заглянул в него (это была одна из старых шляпок Филифьонки), потом принюхался.
– Листья малины! – горделиво крикнул младший. – Их можно курить по воскресеньям!
– Великолепный кисет! – одобрительно сказал Снусмумрик. – И как приятно затянуться таким табачком в воскресенье!
Он пожал каждому малышу лапку и поблагодарил.
– Я не вышивала! – крикнула малышка Мю, сидя на шляпе Снусмумрика. – Но придумала это я!

Гребная лодка подплыла к рампе театра, и Мю удивленно наморщила носик.
– Неужели все театры такие? – спросила она.
– Наверно, – ответил Снусмумрик, – когда поднимается занавес, вы должны молчать. И не свалитесь за борт, если на сцене случится что-нибудь страшное. Когда все закончится, похлопайте лапками, так вы покажете, что спектакль вам понравился.
Малыши сидели не двигаясь и только таращили глазенки.
Снусмумрик с опаской поглядел по сторонам. Никто не смеялся над ним. Все взоры были прикованы к освещенному занавесу. Лишь пожилой хемуль подплыл к ним и сказал:
– Пожалуйста, заплатите за вход.
Снусмумрик протянул ему горшочек бобов.
– Это за всех? – спросил Хемуль и принялся пересчитывать малышей.
– Разве мало? – спросил обеспокоенный Снусмумрик.
– Я даже верну вам немного обратно, – сказал Хемуль и отсыпал плошку бобов Снусмумрику. – Справедливость – прежде всего!

Тут оркестр умолк, и все зааплодировали.
Потом все стихло.
В полной тишине за занавесом раздались три резких удара об пол.
– Мне страшно! – запищал самый маленький и схватил Снусмумрика за рукав пиджака.
– Ну-ну, держись за меня, и все обойдется, – подбодрил его Снусмумрик. – Видишь, они уже поднимают занавес.
Перед бесчисленными зрителями предстал скалистый ландшафт.
Справа сидела Мюмла в тюлевой юбочке, и на голове у нее был венок из бумажных цветов.
Малышка Мю перегнулась через бортик шляпы и сказала:
– Провалиться мне сквозь землю, если это не моя старушка-сестрица!
– Разве ты в родстве с Мюмлой? – удивился Снусмумрик.
– Но я же все время болтала о своей сестре, – сказала Мю с обидой. – Ты, видно, совсем не слушал меня.

Снусмумрик глядел на сцену. Его трубка погасла. Он видел, как слева вышел на сцену Муми-папа и принялся декламировать стихи об уйме всяких родственников и о льве.
Тут вдруг малышка Мю спрыгнула на колени к Снусмумрику и возмущенно закричала:
– Почему Муми-папа злится на мою сестру? Он не смеет ругать мою сестру!
– Тише, тише! Это же пьеса! – рассеянно ответил Снусмумрик.
Он глядел на маленькую толстую дамочку в красном бархате, которая утверждала: она, мол, бесконечно счастлива, – хотя вид у нее был такой, будто у нее что-то болит.
Кто-то, кого он не знал, все время выкрикивал в глубине сцены: «О, роковая ночь!»
Снусмумрик еще более удивился, когда увидел, что на сцену выплыла Муми-мама.
«Что случилось с семейством муми-троллей? – подумал он. – Правда, они всегда что-нибудь придумывали, но это уж слишком! Теперь, чего доброго, выйдет на сцену Муми-тролль и начнет понемножку декламировать».
Но Муми-тролль не вышел. Зато на сцену выскочил лев и зарычал.

Малыши закричали и чуть не свалились за борт.
– Чушь какая-то, – сказал Хемуль в полицейской фуражке, сидевший в соседней лодке. – Это совсем не похоже на ту красивую пьесу, которую я видел в молодости. О принцессе, уснувшей под кустом роз. Я даже не возьму в толк, о чем идет речь.
– Успокойтесь, успокойтесь! – утихомиривал Снусмумрик своих перепуганных малышей. – Ведь лев сделан из старого покрывала, которым застилают кровать!
Они не верили ему. Они видели, как лев гонялся за Мюмлой по всей сцене. Малышка Мю вопила во всю глотку.
– Спасите мою сестру! – кричала она. – Убейте льва!
Внезапно в отчаянии она прыгнула на сцену, подбежала ко льву и вонзила свои маленькие остренькие зубки в его заднюю лапу.
Лев закричал и развалился пополам.

Зрители увидели, как Мюмла подняла малышку Мю и та поцеловала ее в мордочку. И еще заметили, что уже никто больше не декламирует гекзаметром, а все говорят обычно. Против этого, конечно, публика не возражала, потому что наконец поняла, о чем идет речь в пьесе.
В ней говорилось о ком-то, кого унесла громадная волна, и о тех страшных приключениях, которые он пережил, прежде чем снова вернулся домой. И теперь все были вне себя от радости и собирались варить кофе.
– Вот теперь артисты играют гораздо лучше! – сказал Хемуль.
Снусмумрик принялся поднимать своих малышей на сцену.
– Здравствуй, Муми-мама! – весело кричал он. – Ты не можешь позаботиться о них ради меня?
Спектакль становился все веселее. Мало-помалу вся публика перебралась на сцену и приняла участие в спектакле, поедая свою входную плату, которая была расставлена на обеденном столе в гостиной.
Муми-мама, освободившись от обременявших ее юбок, бегала взад и вперед, разнося чашки с кофе.
Оркестр заиграл марш хемулей.
Муми-папа сиял, радуясь шумному успеху, а Миса была так же счастлива, как на генеральной репетиции.

Вдруг Муми-мама застыла посреди сцены и уронила чашку с кофе на пол.
– Он возвращается, – прошептала она.
И все смолкло вокруг.
Слабые удары весел слышались все ближе. Позвякивал маленький колокольчик.
– Мама! – закричал кто-то. – Папа! Я вернулся домой!
– Нет, невероятно, – сказал Хемуль. – Это же мои узники! Скорее хватайте их, пока они не сожгли весь театр.
Муми-мама бросилась к рампе. Она увидела, как Муми-тролль уронил весло в воду, разворачивая лодку. В замешательстве он пытался грести вторым веслом, но лодка кружилась на одном месте. На корме сидела маленькая худенькая Хемулиха с добрым лицом и что-то кричала, но что именно – никто не мог попять.
– Спасайтесь! – закричала Муми-мама. – Спасайтесь! Полиция!
Она не знала, что такое натворил ее сын, но у нее не было сомнений в том, что она бы одобрила его поступок.
– Держите арестантов! – кричал Хемуль. – Они сожгли все таблички в парке и заставили Сторожа светиться!

Зрители сначала немного удивились, но потом поняли, что пьеса продолжается. Оставив кофейные чашки, они уселись на рампу, чтобы смотреть продолжение спектакля.
– Держите их! – в бешенстве кричал Хемуль.
Зрители зааплодировали.
– Погодите-ка, – спокойно прервал Хемуля Снусмумрик. – Здесь какое-то недоразумение. Ведь это я сорвал все таблички. А что, Сторож все еще светится?
Хемуль обернулся и впился глазами в Снусмумрика.
– Подумать только, как подешевела теперь жизнь у Сторожа, – болтал без тени смущения Снусмумрик, приближаясь к рампе. – Никаких тебе счетов за электричество. Теперь он может от себя самого зажигать трубку, а на голове варить яйца всмятку…
Хемуль не произнес ни слова. Он медленно приближался, широко расставив свои огромные лапы, чтобы схватить за волосы Снусмумрика. Вот он все ближе и ближе, вот он бросается вперед, и тут…

Вращающаяся сцена закружилась с невероятной быстротой. Они услышали, как засмеялась Эмма, но на этот раз она смеялась не презрительно, а победно и весело.
Все произошло так быстро, что зрителям было трудно уследить за событиями. Все потеряли равновесие и попадали друг на друга; сцена же продолжала вертеться вместе со всеми. А двадцать четыре лесных малыша набросились на Хемуля и вцепились в его полицейский мундир.
Снусмумрик, словно тигр, перепрыгнул рампу и очутился в одной из пустых лодок. Лодочку Муми-тролля опрокинуло набежавшей волной. Фрекен Снорк, Филифьонка и маленькая Хемулиха поплыли к театру.
– Браво, браво! Дакапо! – кричали зрители.

Как только Муми-тролль высунул мордочку из воды, он огляделся и поплыл в сторону лодки Снусмумрика.
– Эй, привет! – закричал он и схватился за борт лодки. – Я ужасно рад тебя видеть!
– Привет-привет! Забирайся в лодку, сейчас ты увидишь, как надо удирать от полицейских.
Муми-тролль взобрался в лодку, и Снусмумрик принялся грести изо всех сил; вода так и бурлила за бортом.
– Прощайте, детки, спасибо за помощь! – закричал Снусмумрик. – Будьте чисты, опрятны и не лазайте по крыше, пока не высохнет смола.
Хемулю наконец удалось выбраться с вращающейся сцены, высвободиться от лесных малышей и кричащих «ура!» зрителей, которые осыпали его цветами. Ругаясь, он уселся в лодку и пустился вдогонку за Снусмумриком.
Но он опоздал – Снусмумрик исчез в ночи. Все кругом стало тихо.
– Ах, вот оно что! Наконец-то ты явилась, – сдержанно произнесла Эмма и посмотрела на мокрую Филифьонку. – Но не думай, что театральный путь усыпан розами!

Глава 13. О наказании и вознаграждении

Долгое время Снусмумрик греб, не произнося ни слова. Муми-тролль смотрел на привычный силуэт старой шляпы Снусмумрика на фоне ночного неба и колечки дыма от трубки, которые при полном штиле поднимались прямо вверх. «Теперь все будет хорошо», – подумал он.
Возгласы и аплодисменты доносились до них все слабее и слабее, и вот лишь всплески весел нарушают тишину.
Берега превратились в темную полоску.
Собственно, говорить у них не было охоты. До поры до времени. Им некуда было спешить: впереди было долгое лето, которое сулило исполнение всех надежд. А сейчас они были под впечатлением своей драматической встречи, переживаний этой ночи и опасного побега. С них было вполне достаточно, к чему еще разговоры! Лодка стала описывать полукруг, направляясь к берегу.

Муми-тролль понял, что Снусмумрик пытался сбить преследователей со следа. Полицейский свисток Хемуля тревожно разрезал ночь, в ответ ему раздался новый свист.
Когда лодка врезалась в камыши под деревьями, на небе взошла полная луна.
– Теперь послушай внимательно, что я тебе скажу, – начал Снусмумрик.
– Слушаю, – ответил Муми-тролль, почувствовав, что паруса надуваются ветром приключений.
– Поспеши назад к остальным, – продолжал Снусмумрик, – забирай всех, кто хочет вернуться в долину муми-троллей, и плыви с ними сюда. Не надо тащить с собой мебель. Следует поторопиться, пока хемули не выставили сторожей в театре. Я-то их знаю. Не задерживайся в пути и не бойся. Белые ночи в июне никогда не бывают опасны.
– Хорошо, – послушно ответил Муми-тролль.
Он немного подождал, но поскольку Снусмумрик ничего больше не добавил, Муми-тролль вылез из лодки и зашагал берегом назад.
Снусмумрик сел на корму и осторожно выбил пепел из трубки, он наклонился и выглянул из-за камышей. Хемуль уверенно держал курс вперед. Он был отчетливо виден на лунной дорожке. Снусмумрик тихонько рассмеялся и начал набивать свою трубку.

Наконец-то вода стала спадать. Медленно выползали на солнечный свет вымытые штормом берега и долины. Первыми показались деревья. Они качали пробудившимися от сна макушками и расправляли над водой ветки, проверяя, все ли у них цело после катастрофы. Сломанные деревья торопились выпустить новые побеги. Птицы отыскивали свои старые насиженные гнезда, а выше, на склонах холмов, уже избавившихся от воды, сушилось на траве их промокшее постельное белье.
Как только вода начала спадать, все заторопились домой. День и ночь шли обитатели Муми-долины на веслах и под парусами, а когда вода совсем спала, продолжали пешком добираться до тех мест, где жили раньше.
Может быть, они отыскали бы новые, гораздо лучшие места для жилья, раз долина их превратилась в море, но им больше нравились старые, обжитые края.

Когда Муми-мама с палкой в лапах сидела рядом с сыном на корме в лодке, она вовсе не думала о мебельном гарнитуре, который Эмма разрешила ей оставить в театре. Она думала о своем саде и беспокоилась, расчистило ли море песчаные дорожки так же аккуратно, как это делала она сама.
Муми-мама начала узнавать знакомые места. Они гребли вдоль пролива, который вел к Пустынным горам. И она знала, что за следующим поворотом они увидят скалу, охраняющую въезд в долину муми-троллей.
– Мы возвращаемся домой, домой, домой! – напевала малышка Мю, сидевшая на коленях у сестры.
Фрекен Снорк примостилась на носу лодки и любовалась подводным миром. Лодка плыла как раз над лугом, и порою ее дно с шуршанием касалось цветов. Желтые, красные, голубые, они проглядывали сквозь толщу воды и тянули свои стебельки к солнцу.
Муми-папа греб длинными, сильными гребками.
– Вы думаете, наша веранда уже поднялась над водой? – спросил он.
– Только бы нам благополучно туда добраться… – сказал Снусмумрик и испытующе посмотрел назад через плечо.
– Дорогой мой! – ответил папа. – Мы оставили хемулей давным-давно позади!
– Не будь таким самоуверенным, – посоветовал Снусмумрик.

Посреди лодки торчал бугорок, накрытый купальным халатом. Бугорок шевелился. Муми-папа осторожно коснулся его лапой.
– Ты не вылезешь погреться на солнышке? – спросил он.
– Нет, спасибо, здесь так хорошо, – ответил нежный голосок из-под халата.
– Она же совсем без воздуха, бедняжка, – озабоченно добавила мама. – Она сидит там уже целых три дня.
– Маленькие хемулихи страшно боязливы, – шепотом пояснил Муми-тролль. – Я думаю, она вяжет. Тогда она чувствует себя гораздо увереннее.
Но маленькая Хемулиха и не думала вязать. Она упорно продолжала писать в тетради с черной клеенчатой обложкой. «Запрещается, – писала она, – запрещается… запрещается… запрещается…» Пять тысяч раз. Ей доставляло удовольствие заполнять страницу за страницей такими словами. «Все-таки чудесно быть доброй», – думала она умиротворенно.

Мама пожала лапку Муми-троллю.
– О чем ты задумался? – спросила она.
– Я думаю о малышах Снусмумрика, – сказал Муми-тролль. – Неужели все они станут артистами?
– Кто-то из них станет, – рассуждала Муми-мама. – А неспособных усыновит филифьонка. Видишь ли, она не может жить без родни.
– Но они будут скучать по Снусмумрику, – сказал с грустью в голосе Муми-тролль.
– Может, только поначалу, – возразила Муми-мама. – Он будет навещать их раз в год и посылать им поздравительные открытки ко дню рождения. Открытки с картинками.
Муми-тролль кивнул головой.
– Тогда все в порядке, – согласился он. – А Хомса и Миса… Ты видела, с какой радостью Миса осталась в театре?
Муми-мама рассмеялась.
– Верно, Миса счастлива. Она будет играть трагедии всю свою жизнь и каждый раз создавать себе новое лицо. А Хомса стал маэстро, он так же счастлив, как и Миса. Разве не счастье, когда твои друзья находят то, что им по душе?
– Конечно, – поддакнул Муми-тролль. – Это ужасно приятно.

Тут лодка остановилась.
– Мы застряли в траве, – пояснил папа, взглянув за борт. – Теперь надо идти вброд.
Все вылезли из лодки и зашагали по воде.
Маленькая Хемулиха спрятала под платье что-то, чем она очень дорожила, но никто не спросил ее, что это.
Идти было трудно, так как вода доходила им до пояса. Но дно было приятное, поросшее мягкой травой, без камней. Иногда земля выступала над водой, и тогда цветущие кочки плыли им навстречу, словно райские островки.
Снусмумрик шел последним. Он был еще молчаливее, чем обычно. Все время он оглядывался и прислушивался.
– Я готова съесть твою старую шляпу, если они не отстали! – закричала Мюмла.
Снусмумрик лишь покачал головой.

Вот пролив начал сужаться. В теснине между скалистыми берегами уже виднелась нежная зелень Муми-дола. И крыша с весело развевающимся флагом…
Вот показался поворот реки и за ним мост, выкрашенный в синий цвет. Жасмин уже расцвел! Все зашагали так быстро, что вода забурлила вокруг; они шли, оживленно обсуждая, что им предстоит сделать, когда они вернутся домой.
Вдруг резкий свист словно хлыстом рассек воздух. В один миг пролив закипел хемулями, они были впереди, сзади – повсюду.
Фрекен Снорк уткнулась головой в плечо Муми-тролля. Никто не сказал ни слова. Это было ужасно: дойти почти до самого дома и оказаться в лапах полицейских.
Хемуль шел им навстречу и остановился перед Снусмумриком.
– Ну-у? – протянул он.
Никто не ответил.
– Ну-у? – повторил Хемуль.

Тут маленькая Хемулиха проворно шмыгнула вперед к двоюродному брату, поклонилась и протянула ему черную коленкоровую тетрадь.
– Снусмумрик раскаялся и просит прощения, – сказала она застенчиво.
– Это я-то… – начал было Снусмумрик.
Огромный Хемуль, взглядом заставил Снусмумрика умолкнуть, открыл тетрадь и стал считать. Считал он долго, так долго, что вода успела опуститься до его лодыжек. Наконец Хемуль произнес:
– Все верно. Здесь написано «запрещается» пять тысяч раз.
– Ну? Неужели? – удивился Снусмумрик.
– Помолчи, будь добр, – попросила его маленькая Хемулиха. – Мне было так весело, в самом деле так весело!..
– А таблички? – спросил ее брат.
– Может, он развесит их вокруг моего огорода? – предложила Муми-мама. – Например: «Лесных зверюшек просят оставить немного салата, не съедать его под корень».
– Ну, конечно… это вполне допустимо, – растерянно ответил Хемуль. – Тогда, пожалуй, придется вас отпустить. Но чтобы больше этого не было!
– Нет, никогда, – послушно ответили они.

– А ты, пожалуй, поезжай домой, – сказал Хемуль и строго посмотрел на свою маленькую кузину.
– Конечно, если ты не сердишься на меня, – ответила она и, повернувшись к семейству муми-троллей, сказала: – Большое спасибо. Теперь я знаю, что вязать. Вы получите носочки, как только они будут готовы. По какому адресу их отправить?
– Достаточно написать: «Долина муми-троллей», – порекомендовал папа.

Весь оставшийся путь они бежали. Через вершину холма, меж кустов сирени и прямо к крыльцу. Там они остановились, и у них словно гора свалилась с плеч. Они стояли молча, чувствуя, что снова дома.
Все было как прежде. Прекрасные перила на веранде, сделанные вручную, не сломались. По-прежнему красовался подсолнечник. Бочка с водой стояла на своем месте. Гамак от морской воды посветлел и стал приятного цвета. В единственной луже отражалось небо, и она вполне годилась малышке Мю – для купания.
Казалось, будто ничего не произошло и никогда больше им не будет грозить опасность.
На садовых дорожках было полно ракушек и улиток, а вокруг крыльца лежал венок из красных водорослей.

Муми-мама заглянула в окно гостиной.
– Голубушка, не входи еще туда, – посоветовал Муми-папа. – А если войдешь, то закрой глаза. Я сделаю для тебя новую мебель, она будет копией старой, с бахромой, с красным плюшем и всем прочим.
– Мне незачем закрывать глаза, – весело ответила мама. – Мне будет недоставать лишь вращающейся сцены. И я почти уверена, что на этот раз мы купим набивной бархат.

Вечером Муми-тролль пошел в палатку Снусмумрика, чтобы пожелать ему спокойной ночи.
Тот сидел и курил на берегу речки.
– Теперь у тебя есть все, что надо? – спросил Муми-тролль.
– Почти все, – кивнул Снусмумрик.
Муми-тролль понюхал воздух.
– Ты что, куришь табак нового сорта? – спросили он. – По запаху табак напоминает малину. Это хороший табак?
– Совсем нет, – ответил Снусмумрик. – Но я курю его только по воскресеньям.
– Вот как! – удивленно кивнул Муми-тролль. – Да, ведь сегодня воскресенье. Ну, спокойной ночи, я пойду спать.
– Будь здоров! – сказал Снусмумрик.

Муми-тролль отправился к болотцу с прозрачно-рыжеватой водой, возле которого росло дерево с прикрепленным к нему гамаком для папы. Муми-тролль поглядел в воду. Да, украшения лежали на месте.
Тут он принялся искать что-то в траве.
Прошло еще несколько минут, пока он отыскал берестяной кораблик. Задний его штаг запутался в листочке, но был совсем цел. Даже маленькая крышка над трюмом была на своем месте.
Муми-тролль пошел обратно к дому через сад. Вечер был прохладный и тихий, мокрые цветы благоухали сильнее обычного.
Мама сидела на крылечке, поджидая его. Она что-то держала в лапе.
– Угадай, что это? – весело спросила она.
– Это шлюпка! – воскликнул Муми-тролль и засмеялся.
Он смеялся не потому, что ему было очень весело, а потому, что он чувствовал себя бесконечно счастливым.

Поехал старик на ярмарку, купил старшей дочери платье, середней — шалевой платок, а цветочка аленького во всем городе не нашел. Уж на самом выезде попадается ему незнакомый старичок — несет в руках аленький цветочек. «Продай мне, старинушка, твой цветок!» — «Он у меня не продажный, а заветный; буде младшая дочь твоя пойдет за моего сына — Финиста ясна сокола, так отдам тебе цветок даром». Призадумался отец: не взять цветочка — дочку огорчить, а взять — надо будет замуж ее выдать, и Бог знает за кого. Подумал-подумал, да таки взял аленький цветочек. «Что за беда! — думает. — После присватается, да коли нехорош, так и отказать можно!»

Приехал домой, отдал старшей дочери платье, середней шаль, а меньшухе отдает цветочек и говорит: «Не люб мне твой цветочек, дочь моя любезная, больно не люб!» А сам шепчет ей потихоньку на ухо: «Ведь цветочек-то заветный был, а не продажный; взял я его у незнакомого старика с условием отдать тебя замуж за его сына Финиста ясна сокола». — «Не печалься, батюшка, — отвечает дочка, — ведь он такой добрый да ласковый; ясным соколом летает по поднебесью, а как ударится о сырую землю — так и станет молодец молодцом!» — «Да ты разве его знаешь?» — «Знаю, знаю, батюшка! В прошлое воскресенье он у обедни был, все на меня смотрел; я и говорила с ним… ведь он любит меня, батюшка!» Старик покачал головой, посмотрел на дочь таково пристально, перекрестил ее и говорит: «Поди в светелку, дочка моя милая! Уж спать пора; утро вечера мудренее — после рассудим!» А дочка заперлась в светелке, опустила аленький цветочек в воду, отворила окошко, да и смотрит в синюю даль.

Откуда ни возьмись — взвился перед ней Финист ясен сокол, цветные перышки, впорхнул в окошечко, ударился об пол и стал молодцем. Девушка было испугалась; а потом, как заговорил он с нею, и невесть как стало весело и хорошо на сердце. До зари они разговаривали — уж не ведаю о чем; знаю только, что, как начало светать, Финист ясен сокол, цветные перышки, поцеловал ее, да и говорит: «Каждую ночь, как только поставишь ты аленький цветочек на окно, стану прилетать к тебе, моя милая! Да вот тебе перышко из моего крыла; если понадобятся тебе какие наряды, выйди на крылечко да только махни им в правую сторону — и вмиг перед тобой явится все, что душе угодно!» Поцеловал ее еще раз, обернулся ясным соколом и улетел за темный лес. Девушка посмотрела вслед своему суженому, затворила окно и легла почивать. С той поры каждую ночь, лишь поставит она аленький цветочек на растворенное окошечко, прилетает к ней добрый мо́лодец Финист ясен сокол.

Вот наступило воскресенье. Старшие сестры стали к обедне наряжаться. «А ты что наденешь? У тебя и обновок-то нету!» — говорят младшей. Она отвечает: «Ничего, я и дома помолюсь!» Старшие сестры ушли к обедне, а меньшуха сидит у окна вся запачканная да смотрит на православный народ, что идет к церкви божией. Выждала время, вышла на крылечко, махнула цветным перышком в правую сторону, и откуда ни возьмись — явились перед ней и карета хрустальная, и кони заводские, и прислуга в золоте, и платья, и всякие уборы из дорогих самоцветных каменьев.

В минуту оделась красная девица, села в карету и понеслась в церковь. Народ смотрит да красоте ее дивуется. «Видно, какая-нибудь царевна приехала!» — говорят промеж себя люди. Как запели «Достойно», она тотчас вышла из церкви, села в карету и укатила назад. Люд православный вышел было поглазеть, куда она поедет; да не тут-то было! Давно и след простыл. А наша красавица лишь подъехала к своему крылечку, тотчас махнула цветным перышком в левую сторону: вмиг прислуга ее раздела, и карета из глаз пропала. Сидит она по-прежнему как ни в чем не бывало да смотрит в окошечко, как православные из церкви по домам расходятся. Пришли и сестры домой. «Ну, сестрица, — говорят, — какая красавица была нонче у обедни! Просто загляденье, ни в сказке сказать, ни пером написать! Должно быть, царевна из иных земель приезжала — такая пышная, разодетая!»

Наступает другое и третье воскресенье; красная девица знай морочит народ православный, и сестер своих, и отца с матерью. Да в последний раз стала раздеваться и позабыла вынуть из косы бриллиантовую булавку. Приходят из церкви старшие сестры, рассказывают ей про царевну-красавицу да как взглянут на сестру-меньшуху, а бриллиант так и горит у нее в косе. «Ах, сестрица! Что это у тебя? — закричали девушки. — Ведь точь-в-точь этакая булавка была сегодня на голове у царевны. Откуда ты достала ее?» Красная девица ахнула и убежала в свою светелку. Расспросам, догадкам, перешептываньям конца не было; а меньшая сестра молчит себе да потихоньку смеется.

Вот большие сестры стали замечать за нею, стали по ночам у светелки подслушивать, и подслушали один раз разговор ее с Финистом ясным соколом, а на заре своими глазами увидели, как выпорхнул он из окна и полетел за темный лес. Злые, видно, были девушки — большие сестрицы: уговорились они поставить на́ вечер потаенные ножи на окне сестриной светелки, чтобы Финист ясен сокол подрезал свои цветные крылышки. Вздумали — сделали, а меньшая сестра и не догадалась, поставила свой аленький цветочек на окно, прилегла на постель и крепко заснула. Прилетел Финист ясен сокол да как порхнет в окошко и обрезал свою левую ножку, а красная девица ничего не ведает, спит себе так сладко, так спокойно. Сердито взвился ясен сокол в поднебесье и улетел за темный лес.

Поутру проснулась красавица, глядит во все стороны — уж светло, а добра мо́лодца нет как нет! Как взглянет на окно, а на окне крест-накрест торчат ножи острые, и каплет с них алая кровь на цветок. Долго девица заливалась горькими слезами, много бессонных ночей провела у окна своей светелки, пробовала махать цветным перышком — все напрасно! Не летит ни Финист ясен сокол, ни слуг не шлет! Наконец со слезами на глазах пошла она к отцу, выпросила благословение. «Пойду, — говорит, — куда глаза глядят!» Приказала себе сковать три пары железных башмаков, три костыля железные, три колпака железные и три просвиры железные: пару башмаков на ноги, колпак на голову, костыль в руки, и пошла в ту сторону, откуда прилетал к ней Финист ясен сокол.

Идет лесом дремучим, идет через пни-колоды, уж железные башмаки истаптываются, железный колпак изнашивается, костыль ломается, просвира изглодана, а красная девица все идет да идет, а лес все чернее, все чаще. Вдруг видит: стоит перед ней чугунная избушка на курьих ножках и беспрестанно повертывается. Девица говорит: «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, ко мне передом». Избушка повернулась к ней передом. Вошла в избушку, а в ней лежит баба-яга — из угла в угол, губы на грядке, нос в потолок. «Фу-фу-фу! Прежде русского духу видом было не видать, слыхом не слыхать, а нынче русский дух по вольному свету ходит, воочью является, в нос бросается! Куда путь, красная девица, держишь? От дела лытаешь али дела пытаешь?» — «Был у меня, бабуся, Финист ясен сокол, цветные перышки; сестры мои ему зло сделали. Ищу теперь Финиста ясна сокола». — «Далеко ж тебе идти, малютка! Надо пройти еще тридевять земель. Финист ясен сокол, цветные перышки, живет в пятидесятом царстве, в осьмидесятом государстве и уж сосватался на царевне».

Баба-яга накормила-напоила девицу чем Бог послал и спать уложила, а наутро, только свет начал брезжиться, разбудила ее, дала дорогой подарок — золотой молоточек да десять бриллиантовых гвоздиков — и наказывает: «Как придешь к синему морю, невеста Финиста ясна сокола выйдет на берег погулять, а ты возьми золотой молоточек в ручки и поколачивай бриллиантовые гвоздики; станет она их покупать у тебя, ты, красная девица, ничего не бери, только проси посмотреть Финиста ясна сокола. Ну, теперь ступай с Богом к моей середней сестре!»

Опять идет красная девица темным лесом — все дальше и дальше, а лес все чернее и гуще, верхушками в небо вьется. Уж другие башмаки истаптываются, другой колпак изнашивается, железный костыль ломается и железная просвира изгрызена — и вот стоит перед девицей чугунная избушка на курьих ножках и беспрестанно повертывается. «Избушка, избушка! Стань к лесу задом, ко мне передом; мне в тебя лезти — хлеба ести». Избушка повернулась к лесу задом, к девице передом. Входит туда, а в избушке лежит баба-яга — из угла в угол, губы на грядке, нос в потолок. «Фу-фу-фу! Прежде русского духу видом было не видать, слыхом не слыхать, а нынче русский дух по вольному свету стал ходить! Куда, красная девица, путь держишь?» — «Ищу, бабуся, Финиста ясна сокола». — «Уж он жениться хочет. Нонче у них девишник», — сказала баба-яга, накормила-напоила и спать уложила девицу, а наутро чуть свет будит ее, дает золотое блюдечко с бриллиантовым шариком и крепко-накрепко наказывает: «Как придешь на берег синя моря да станешь катать бриллиантовый шарик по золотому блюдечку, выйдет к тебе невеста Финиста ясна сокола, станет покупать блюдечко с шариком; а ты ничего не бери, только проси посмотреть Финиста ясна сокола, цветные перышки. Теперь ступай с Богом к моей старшей сестре!»

Опять идет красна девица темным лесом — все дальше и дальше, а лес все чернее и гуще. Уж третьи башмаки истаптываются, третий колпак изнашивается, последний костыль ломается, и последняя просвира изглодана. Стоит чугунная избушка на курьих ножках — то и дело поворачивается. «Избушка, избушка! Повернись к лесу задом, ко мне передом; мне в тебя лезти — хлеба ести». Избушка повернулась. В избушке опять баба-яга, лежит из угла в угол, губы на грядке, нос в потолок. «Фу-фу-фу! Прежде русского духу видом было не видать, слыхом было не слыхать, а нынче русский дух по вольному свету ходит! Куда, красная девица, путь держишь?» — «Ищу, бабуся, Финиста ясна сокола». — «Ах, красная девица, уж он на царевне женился! Вот тебе мой быстрый конь, садись и поезжай с Богом!» Девица села на коня и помчалась дальше, а лес все реже да реже.

Вот и сине море — широкое и раздольное — разлилось перед нею, а там вдали как жар горят золотые маковки на высоких теремах белокаменных. «Знать, это царство Финиста ясна сокола!» — подумала девица, села на сыпучий песок и поколачивает золотым молоточком бриллиантовые гвоздики. Вдруг идет по берегу царевна с мамками, с няньками, с верными служанками, остановилась и ну торговать бриллиантовые гвоздики с золотым молоточком. «Дай мне, царевна, только посмотреть на Финиста ясна сокола, я тебе их даром уступлю», — отвечает девушка. «Да Финист ясен сокол теперь спит, никого не велел пускать к себе; ну, да отдай мне свои прекрасные гвоздики с молоточком — уж я, так и быть, покажу его тебе».

Взяла молоточек и гвоздики, побежала во дворец, воткнула в платье Финиста ясна сокола волшебную булавку, чтобы он покрепче спал да побольше от сна не вставал; после приказала мамкам проводить красну девицу во дворец к своему мужу, ясну соколу, а сама гулять пошла. Долго девица убивалась, долго плакала над милым; никак не могла разбудить его… Нагулявшись вдоволь, царевна воротилась домой, прогнала ее и вынула булавку. Финист ясен сокол проснулся. «Ух, как я долго спал! Здесь, — говорит, — кто-то был, все надо мной плакал да причитывал; только я никак не мог глаз открыть — так тяжело мне было!» — «Это тебе во сне привиделось, — отвечает царевна, — здесь никто не бывал».

На другой день красная девица опять сидит на берегу синего моря и катает бриллиантовый шарик по золотому блюдечку. Вышла царевна гулять, увидала и просит: «Продай мне!» — «Позволь только посмотреть на Финиста ясна сокола, я тебе и даром уступлю!» Царевна согласилась и опять приколола платье Финиста ясна сокола булавкою. Опять красна девица горько плачет над милым и не может разбудить его. На третий день она сидит на берегу синего моря такая печальная, грустная и кормит своего коня калеными угольями. Увидала царевна, что конь жаром кормится, и стала торговать его. «Позволь только посмотреть на Финиста ясна сокола, я тебе его даром отдам!» Царевна согласилась, прибежала во дворец и говорит: «Финист ясен сокол! Дай я тебе в голове поищу». Села в голове искать и воткнула ему в волосы булавку — он тотчас заснул крепким сном; после посылает своих мамок за красной девицей.

Та пришла, будит своего милого, обнимает, целует, а сама горько-горько плачет; нет, не просыпается! Стала ему в голове искать и выронила нечаянно волшебную булавку, — Финист ясен сокол, цветные перышки, тотчас проснулся, увидел красну девицу и так-то обрадовался! Она ему рассказала все как было: как позавидовали ей злые сестры, как она странствовала и как торговалась с царевною. Он полюбил ее больше прежнего, поцеловал в уста сахарные и велел, не мешкая, созвать бояр и князей и всякого чину людей. Стал у них спрашивать: «Как вы рассудите, с которой женою мне век коротать — с этой ли, что меня продавала, или с этою, что меня выкупала?» Все бояре и князья и всякого чину люди в один голос решили: взять ему ту, которая выкупала, а ту, что его продавала, повесить на воротах и расстрелять. Так и сделал Финист ясен сокол, цветные перышки!

Вот и в третий раз собирается отец в город и спрашивает: «Сказывайте, дочки, что вам купить?» Большие говорят: «Купи нам серьги», а меньшая опять свое: «Купи мне перышко Финиста ясна сокола». Отец искупил золотые серьги, бросился искать перышка — никто такого не ведает; опечалился и поехал из городу. Только за заставу, а навстречу ему старичок несет коробочку. «Что несешь, старина?» — «Перышко Финиста ясна сокола». — «Что за него просишь?» — «Давай тысячу». Отец заплатил деньги и поскакал домой с коробочкой. Встречают его дочери. «Ну, дочь моя любимая, — говорит он меньшой, — наконец и тебе купил подарок; на, возьми!» Меньшая дочь чуть не прыгнула от радости, взяла коробочку, стала ее целовать-миловать, крепко к сердцу прижимать.

После ужина разошлись все спать по своим светелкам; пришла и она в свою горницу, открыла коробочку — перышко Финиста ясна сокола тотчас вылетело, ударилось об пол, и явился перед девицей прекрасный царевич. Повели они меж собой речи сладкие, хорошие. Услыхали сестры и спрашивают: «С кем это, сестрица, ты разговариваешь?» — «Сама с собой», — отвечает красна девица. «А ну, отопрись!» Царевич ударился об пол — и сделался перышком; она взяла, положила перышко в коробочку и отворила дверь. Сестры и туда смотрят и сюда заглядывают — нет никого! Только они ушли, красная девица открыла окно, достала перышко и говорит: «Полетай, мое перышко, во чисто поле; погуляй до поры до времени!» Перышко обратилось ясным соколом и улетело в чистое поле.

На другую ночь прилетает Финист ясный сокол к своей девице; пошли у них разговоры веселые. Сестры услыхали и сейчас к отцу побежали: «Батюшка! У нашей сестры кто-то по ночам бывает; и теперь сидит да с нею разговаривает». Отец встал и пошел к меньшой дочери, входит в ее горницу, а царевич уж давно обратился перышком и лежит в коробочке. «Ах вы, негодные! — накинулся отец на своих больших дочерей. — Что вы на нее понапрасну взводите? Лучше бы за собой присматривали!»

На другой день сестры поднялись на хитрости: вечером, когда на дворе совсем стемнело, подставили лестницу, набрали острых ножей да иголок и натыкали на окне красной девицы.

Ночью прилетел Финист ясный сокол, бился-бился — не мог попасть в горницу, только крылышки себе обрезал. «Прощай, красна девица! — сказал он. — Если вздумаешь искать меня, то ищи за тридевять земель, в тридесятом царстве. Прежде три пары башмаков железных истопчешь, три посоха чугунных изломаешь, три просвиры каменных изгложешь, чем найдешь меня, добра мо́лодца!» А девица спит себе: хоть и слышит сквозь сон эти речи неприветливые, а встать-пробудиться не может.

Утром просыпается, смотрит — на окне ножи да иглы натыканы, а с них кровь так и капает. Всплеснула руками: «Ах, боже мой! Знать, сестрицы сгубили моего друга милого!» В тот же час собралась и ушла из дому. Побежала в кузницу, сковала себе три пары башмаков железных да три посоха чугунных, запаслась тремя каменными просвирами и пустилась в дорогу искать Финиста ясна сокола.

Шла-шла, пару башмаков истоптала, чугунный посох изломала и каменную просвиру изглодала: приходит к избушке и стучится: «Хозяин с хозяюшкой! Укройте от темныя ночи». Отвечает старушка: «Милости просим, красная девица! Куда идешь, голубушка?» — «Ах, бабушка! Ищу Финиста ясна сокола». — «Ну, красна девица, далеко ж тебе искать будет!» Наутро говорит старуха: «Ступай теперь к моей середней сестре, она тебя добру научит; а вот тебе мой подарок: серебряное донце, золотое веретенце; станешь кудель прясть — золотая нитка потянется». Потом взяла клубочек, покатила по дороге и наказала вслед за ним идти, куда клубочек покатится, туда и путь держи! Девица поблагодарила старуху и пошла за клубочком.

Долго ли, коротко ли, другая пара башмаков изношена, другой посох изломан, еще каменная просвира изглодана; наконец прикатился клубочек к избушке. Она постучалась: «Добрые хозяева! Укройте от темной ночи красну девицу». — «Милости просим! — отвечает старушка. — Куда идешь, красная девица?» — «Ищу, бабушка, Финиста ясна сокола». — «Далеко ж тебе искать будет!» Поутру дает ей старушка серебряное блюдо и золотое яичко и посылает к своей старшей сестре: она-де знает, где найти Финиста ясна сокола!

Простилась красна девица со старухою и пошла в путь-дорогу; шла-шла, третья пара башмаков истоптана, третий посох изломан, и последняя просвира изглодана — прикатился клубочек к избушке. Стучится и говорит странница: «Добрые хозяева! Укройте от темной ночи красну девицу». Опять вышла старушка: «Поди, голубушка! Милости просим!

Откудова идешь и куда путь держишь?» — «Ищу, бабушка, Финиста ясна сокола». — «Ох, трудно, трудно отыскать его! Он живет теперь в этаком-то городе, на просвирниной дочери там женился». Наутро говорит старуха красной девице: «Вот тебе подарок: золотое пялечко да иголочка; ты только пялечко держи, а иголочка сама вышивать будет. Ну, теперь ступай с Богом и наймись к просвирне в работницы».

Сказано — сделано. Пришла красная девица на просвирнин двор и нанялась в работницы; дело у ней так и кипит под руками: и печку топит, и воду носит, и обед готовит. Просвирня смотрит да радуется. «Слава Богу! — говорит своей дочке. — Нажили себе работницу и услужливую и добрую: без наряду все делает!» А красная девица, покончив с хозяйскими работами, взяла серебряное донце, золотое веретенце и села прясть: прядет — из кудели нитка тянется, нитка не простая, а чистого золота. Увидала это просвирнина дочь: «Ах, красная девица! Не продашь ли мне свою забаву?» — «Пожалуй, продам!» — «А какая цена?» — «Позволь с твоим мужем ночь перебыть». Просвирнина дочь согласилась. «Не беда! — думает. — Ведь мужа можно сонным зельем опоить, а чрез это веретенце мы с матушкой озолотимся!»

А Финиста ясна сокола дома не было; целый день гулял по поднебесью, только к вечеру воротился. Сели ужинать; красная девица подает на стол кушанья да все на него смотрит, а он, добрый мо́лодец, и не узнает ее. Просвирнина дочь подмешала Финисту ясну соколу сонного зелья в питье, уложила его спать и говорит работнице: «Ступай к нему в горницу да мух отгоняй!» Вот красная девица отгоняет мух, а сама слезно плачет: «Проснись-пробудись, Финист ясный сокол! Я, красна девица, к тебе пришла; три чугунных посоха изломала, три пары башмаков железных истоптала, три просвиры каменных изглодала да все тебя, милого, искала!» А Финист спит, ничего не чует; так и ночь прошла.

На другой день работница взяла серебряное блюдечко и катает по нем золотым яичком: много золотых яиц накатала! Увидала просвирнина дочь. «Продай, — говорит, — мне свою забаву!» — «Пожалуй, купи». — «А как цена?» — «Позволь с твоим мужем еще единую ночь перебыть». — «Хорошо, я согласна!» А Финист ясный сокол опять целый день гулял по поднебесью, домой прилетел только к вечеру. Сели ужинать, красная девица подает кушанья да все на него смотрит, а он словно никогда и не знавал ее. Опять просвирнина дочь опоила его сонным зельем, уложила спать и послала работницу мух отгонять. И на этот раз, как ни плакала, как ни будила его красная девица, он проспал до утра и ничего не слышал.

На третий день сидит красная девица, держит в руках золотое пялечко, а иголочка сама вышивает — да такие узоры чудные! Загляделась просвирнина дочка. «Продай, красная девица, продай, — говорит, — мне свою забаву!» — «Пожалуй, купи!» — «А как цена?» — «Позволь с твоим мужем третью ночь перебыть». — «Хорошо, я согласна!» Вечером прилетел Финист ясный сокол; жена опоила его сонным зельем, уложила спать и посылает работницу мух отгонять. Вот красная девица мух отгоняет, а сама слезно причитывает: «Проснись-пробудись, Финист ясный сокол! Я, красна девица, к тебе пришла; три чугунных посоха изломала, три пары железных башмаков истоптала, три каменных просвиры изглодала — все тебя, милого, искала!» А Финист ясный сокол крепко спит, ничего не чует.

Долго она плакала, долго будила его; вдруг упала ему на щеку слеза красной девицы, и он в ту ж минуту проснулся: «Ах, — говорит, — что-то меня обожгло!» — «Финист ясный сокол! — отвечает ему девица. — Я к тебе пришла; три чугунных посоха изломала, три пары железных башмаков истоптала, три каменных просвиры изглодала — все тебя искала! Вот уж третью ночь над тобою стою, а ты спишь — не пробуждаешься, на мои слова не отзываешься!» Тут только узнал Финист ясный сокол и так обрадовался, что сказать нельзя. Сговорились и ушли от просвирни. Поутру хватилась просвирнина дочь своего мужа: ни его нет, ни работницы! Стала жаловаться матери; просвирня приказала лошадей заложить и погналась в погоню. Ездила-ездила, и к трем старухам заезжала, а Финиста ясна сокола не догнала: его и следов давно не видать!

Очутился Финист ясный сокол со своею суженой возле ее дома родительского; ударился о сыру землю и сделался перышком: красная девица взяла его, спрятала за пазушку и пришла к отцу. «Ах, дочь моя любимая! Я думал, что тебя и на свете нет; где была так долго?» — «Богу ходила молиться». А случилось это как раз около святой недели. Вот отец с старшими дочерьми собираются к заутрене. «Что ж, дочка милая, — спрашивает он меньшую, — собирайся да поедем; нынче день такой радостный». — «Батюшка, мне надеть на себя нечего». — «Надень наши уборы», — говорят старшие сестры. «Ах, сестрицы, мне ваши платья не по кости! Я лучше дома останусь».

Отец с двумя дочерьми уехал к заутрене; в те поры красная девица вынула свое перышко. Оно ударилось об пол и сделалось прекрасным царевичем. Царевич свистнул в окошко — сейчас явились и платья, и уборы, и карета золотая. Нарядились, сели в карету и поехали. Входят они в церковь, становятся впереди всех; народ дивится: какой-такой царевич с царевною пожаловал? На исходе заутрени вышли они раньше всех и уехали домой; карета пропала, платьев и уборов как не бывало, а царевич обратился перышком. Воротилися и отец с дочерьми. «Ах, сестрица! Вот ты с нами не ездила, а в церкви был прекрасный царевич с ненаглядной царевною». — «Ничего, сестрицы! Вы мне рассказали — все равно что сама была». На другой день опять то же; а на третий, как стал царевич с красной девицей в карету садиться, отец вышел из церкви и своими глазами видел, что карета к его дому подъехала и пропала. Воротился отец и стал меньшую дочку допрашивать; она и говорит: «Нечего делать, надо признаться!» Вынула перышко; перышко ударилось об пол и обернулся царевичем. Тут их и обвенчали, и свадьба была богатая! На той свадьбе и я был, вино пил, по усам текло, во рту не было. Надели на меня колпак да и ну толкать; надели на меня кузов: «Ты, детинушка, не гузай [Не мешкай], убирайся-ка поскорей со двора».

Однажды прекрасным летним днём гном Большеух ехал по лесной дорожке на своём красном велосипеде. Он бодро крутил педали, напевал песенки и вертел головой из стороны в сторону, рассматривая птичек, зверюшек, ягоды и цветочки. И вдруг…
БУМ!!!
Велосипед Большеуха врезался в кого-то так, что этот кто-то упал на землю. Сверху на кого-то свалился Большеух, а на Большеуха сверху — красный велосипед.
— Ой! — крикнул Большеух.
— Ой! — крикнул кто-то.
Оба пострадавших уставились друг на друга, потирая ушибленные места.
— Ну и ну! — удивился Большеух, разглядывая удивительного незнакомца. — Какой ты странный! Кто ты такой? Как тебя зовут? Может быть, ты эльф? Или, может быть, гном? Или лесовик?
— Нет! — ответил незнакомец и кивнул головой.
— А может быть, ты игрушка? — спросил Большеух.
— Нет! — сказал удивительный незнакомец и снова кивнул.
— Странно! А почему ты всё время киваешь головой — даже когда говоришь «нет»? — поинтересовался Большеух.

— Потому что я кивающий человечек, — ответил незнакомец. — Моя голова приделана к шее так, что я всегда киваю, когда разговариваю. И не важно, говорю ли я при этом «нет», «но», «да» или «и». Тс-с-с-с! Слышишь? Что это за звук? Похоже, к нам кто-то крадётся! Наверное, он меня выследил и вот-вот догонит…

— Ну что ты! — успокоил человечка Большеух. — Это всего лишь шуршит мышка-полёвка. Она несёт в норку сухие колоски. А почему ты так испугался?
— Потому что я сбежал из мастерской старого плотника, который выстругал меня из деревяшки, — сказал кивающий человечек.
— Правда? Как же это ему удалось? — заинтересовался Большеух.
— Он сделал меня из дерева — сначала ноги, потом руки, потом туловище, потом голову и ещё шею, чтобы соединить голову и туловище, — объяснил деревянный человечек.
— А потом он приделал к туловищу руки и ноги, так? — подхватил Большеух. — А ещё у тебя очень симпатичные глазки и волосы. Из чего они сделаны?
— Глаза плотник сделал мне из синих стеклянных пуговиц. Правда, красивые? А волосы у меня кошачьи. У плотника в мастерской живёт большой пушистый кот, у него мастер и одолжил немножко шёрстки для меня.
— А почему ты убежал от плотника? — спросил Большеух, поднимая с земли велосипед.

— Потому что мне было очень скучно и очень одиноко, — вздохнул деревянный человечек. — Кроме того, вчера плотник решил вырезать из дерева льва, а я очень боюсь хищных зверей. И тогда я решил отправиться на поиски других деревянных человечков. Ты не знаешь, где их найти?
Большеух задумчиво почесал в затылке и ответил:
— Я не знаю, где живут деревянные человечки. Но я дам тебе совет. Я думаю, тебе лучше всего отправиться в Игрушечную страну. Ты не эльф, не гном и не лесовик, поэтому я не могу пригласить тебя с собой. Я не знаю, примут ли тебя игрушки, но мне кажется, что ты всё-таки больше похож на игрушку, чем на лесных жителей.
— Но я не знаю, как пройти в Игрушечную страну, — сказал человечек, печально кивая головой.
— Зато я знаю! — утешил его Большеух. — Если хочешь, я подвезу тебя. Садись на багажник моего велосипеда и держись покрепче. Мы в два счёта домчимся до станции и сядем на поезд, который отвезёт нас в Игрушечную страну.
Деревянный человечек уселся на багажник, а Большеух вскочил на сиденье и поехал так быстро, что его пассажир от страха вцепился ему в мохнатые оттопыренные уши.
— Эй, ты! — закричал Большеух. — Оставь мои уши в покое! — Он притормозил, оглянулся назад и проворчал: — Так дело не пойдёт! Не могу же я в самом деле звать тебя «Эй, ты!». Скажи, как тебя зовут?
— Не знаю, — грустно кивнул человечек. — Плотник не успел придумать мне имя. А как ты думаешь, какое имя могло бы мне подойти?
Большеух задумался.

— Имя нужно для того, чтобы тебя не могли ни с кем перепутать. Меня, например, зовут Большеух — потому что у меня большие острые уши. Давай подумаем, чем ты отличаешься от всех остальных.
С этими словами гном слез с велосипеда, уселся на пригорок, обхватил уши руками и принялся думать. Человечек тоже сел рядом с ним. Так они сидели и думали три минуты, потом ещё две минуты и потом ещё одну минуту. Наконец Большеух закричал:

— Придумал! Придумал! Ты не похож ни на кого потому, что ты всё время киваешь, не важно, говоришь ты при этом «нет», «но», «да» или «и». Так вот, если взять по одной букве у каждого из этих слов, то получится «НОДИ». Но всё-таки слово «да» из них — самое важное, поэтому букву «д» нужно удвоить. И тогда выйдет «НОДДИ». Ну как? Такое имя тебе нравится?
— Очень нравится! — радостно закивал человечек. — Хорошее имя, а главное, редкое! Спасибо, тебе, Большеух. Я согласен, чтобы меня звали Нодди. А что это за свист и пыхтение доносятся оттуда, из-за пригорка?
— Это поезд, который идёт в Игрушечную страну! — крикнул гном, вскакивая на велосипед. — Скорей, Нодди, а то мы опоздаем на станцию!
Друзья скатились с пригорка и вмиг очутились на перроне. Через минуту, фыркая и пыхтя, подошёл игрушечный паровоз. К нему были прицеплены разноцветные вагончики. Кондуктор в форменной фуражке поднял жезл и громко объявил:
— Внимание! Начинается посадка на поезд! Через пять минут поезд отправляется в Игрушечную страну!

2. Путешествие по Игрушечной стране

Это был очень хорошенький игрушечный поезд. У него были яркие разноцветные деревянные вагончики, а паровозик был красный с синей трубой и жёлтыми колёсами. А сколько в поезде ехало пассажиров! Вагончики были битком набиты разными игрушками.
— Скорей, поезд уже отходит! — крикнул Большеух.
Он влез в вагончик и втащил туда сначала Нодди, а потом свой красный велосипед. В вагоне ехали две куклы, деревянный солдатик и розовая плюшевая кошка.
— Ай! Вы отдавили мне ногу! — крикнула одна из кукол.
— Вы наступили мне на хвост! — сердито прошипела кошка.
— Простите, мы не нарочно, — попросил прощения Большеух. — Если вы, уважаемая кукла, немного подвинетесь, а вы, почтенная кошка, уберёте с дороги свой хвост, то мы сможем сесть. Садись, Нодди!

Нодди, кивая, уселся на сиденье и стал разглядывать попутчиков своими ярко-синими пуговичными глазами.
— Что это он у вас всё время кивает? — недовольно спросил деревянный солдатик. — Послушай, приятель-гном, вели ему держать голову прямо, как положено по уставу. И кто это вообще такой? Как его зовут?
— Его зовут Нодди, — ответил Большеух. — Я встретил его в лесу и решил отвезти в Игрушечную страну. Я, конечно, не уверен, что Нодди — игрушка, но ведь надо же ему где-то жить. Мне кажется, что Игрушечная страна — самое подходящее для него место.
— Похоже, он позабыл одеться, перед тем как утром выйти из дома, — ехидно улыбнулась одна из кукол.
— Нет, я не забыл, — кивнул Нодди. — Мне просто нечего было надеть. Плотник не успел сделать мне одежду. Он только вырезал мне из дерева туловище, голову, руки, ноги и шею.
— Когда мы доберёмся до Игрушечной страны, мы найдём тебе какую-нибудь одежду. У нас не принято разгуливать голышом: во-первых, это некрасиво, а во-вторых, ты можешь простудиться или заболеть, — произнёс озадаченный Большеух.
Тут раздался лязг и скрежет, поезд резко затормозил, и Нодди быстро закивал головой — вверх-вниз, вверх-вниз. Путешественники въехали в Игрушечную страну, и поезд остановился на первой станции. Пассажиры стали выходить на перрон.
— Это станция Обезьянья, — объяснил Большеух. — Смотри, сколько здесь игрушечных обезьян! Они ходят по улицам, сидят на лавочках, играют в мяч.
Действительно на улицах города и на перроне было множество обезьян. Трое из них, отчаянно толкаясь, влезли в вагон, где ехали Большеух и Нодди.

— Вы наступили мне на хвост! — завизжала кошка.
— Ну и что? Подумаешь, какая важность! И вообще, хвост нужно прятать, а не раскладывать его прямо на проходе! — крикнула невоспитанная обезьянка. — Эй, солдат, подвинься и освободи нам местечко!
— А это что за кивающая деревяшка?
— Меня зовут Нодди! — ответил деревянный человечек. — Я первый раз в Игрушечной стране.
Паровоз дал свисток, и поезд тронулся.

— Следующая станция — Лошадиная. Там живут деревянные лошадки, — объяснил Большеух. — Они никогда не ездят на поезде, потому что могут и без поезда доскакать куда угодно.
Нодди очень понравились деревянные лошадки, особенно те, у которых к копытам были приделаны полозья, чтобы они могли качаться взад-вперёд.
— Мне кажется, что эти кони-качалки чем-то похожи на меня. Я киваю — вверх-вниз, а они качаются — взад-вперёд, — сказал он.
— Здорово! — восхитилась обезьянка. — Теперь мы так и будем их звать — «кони-качалки»!
— А какая следующая станция? — спросил Нодди.
— Мышиная, — облизнувшись, промурлыкала розовая кошка. — На этой станции живут заводные мышки. Пусть только попробует какая-нибудь мышь сесть в наш вагон! Я задам ей такую трёпку, что из неё только винтики и шпунтики полетят!
На станции Мышиная в поезд зашли всего две мышки, но, разумеется, ни одна из них не посмела сесть в их вагон. А кошка сошла на следующей станции, которая называлась Кошачья.
— Счастливого пути! — крикнул ей деревянный солдатик. — Наконец-то твой хвост не будет путаться у нас под ногами!
— А какая станция моя? — прошептал Нодди на ухо Большеуху. — Может быть, в Игрушечной стране есть станция Кивающих деревянных человечков?

— Нет такой станции, — ответил Большеух. — Поэтому мы с тобой выйдем на ближайшей остановке. Это станция Игрушечный город — столица Игрушечной страны. Вот мы и приехали! Всем счастливого пути!
Большеух с Нодди сошли с поезда и очутились в Игрушечном городе.

3. Игрушечный город

На станции Игрушечный город царила весёлая толчея. Игрушечные носильщики сновали взад-вперёд со своими тележками, куклы торопились к поезду, игрушечные звери толпились на перроне. Большой надувной мяч чуть не сбил Нодди с ног, и деревянный человечек испуганно вцепился в кафтан Большеуха.
— Ещё и мяч тут! — сердито проворчал гном. — Ему-то что здесь надо! Он никогда не ездит на поезде, потому что прыгает быстрее, чем самый быстрый паровоз. Смотри, смотри — вот он уже допрыгал до края платформы!
Нодди загляделся на мяч и не заметил, что по платформе изо всех сил неслась юла, которая страшно опаздывала на поезд! Она так спешила, что натолкнулась на Нодди, сбила его с ног и, даже не извинившись, влетела в вагон. Едва она устроилась там и перестала вертеться, как паровоз громко свистнул, и поезд отъехал от станции.
Нодди поднялся, отряхивая пыль с коленок. Он огляделся вокруг и сказал, грустно кивая головой:
— Где бы мне раздобыть хоть немножко одежды, Большеух? Все вокруг одеты в красивые платьица и костюмчики. Куклы носят хорошенькие шляпки, и даже у плюшевых мишек на шее повязаны разноцветные атласные ленточки. Один я разгуливаю голышом. Мне нужно как можно скорее одеться!
— Ну что же, давай купим тебе одежду, — ответил Большеух. — Главное, чтобы она была подходящего размера и фасона. Уважаемый плюшевый мишка, не подскажете, где здесь продаётся кукольная одежда?
— Идите прямо по этой улице, а потом поверните за угол и сразу увидите игрушечный универсальный магазин. Но, пожалуй, вам лучше пойти на рынок. Там всё гораздо дешевле, чем в магазинах.
Друзья послушались доброго совета и отправились на рынок. Там было шумно, весело и оживлённо. Громко дудели кукольные автобусы и машинки. Зайчики, мишки и лисята разъезжали на кукольных велосипедах и мотоциклах. Слышались крики продавцов, которые расхваливали свой товар.

— Ну, дружок, выбирай, во что ты хочешь одеться, — сказал Большеух.
Ему всё больше нравился смешной кивающий человечек, и он очень хотел помочь своему новому приятелю. Поэтому добрый гном добавил:

— О деньгах не беспокойся, я тебе одолжу, сколько потребуется.
— А что такое деньги и откуда их берут? — спросил Нодди.
— Деньги — это такие жёлтые металлические кружочки. Если ты как следует потрудишься, то получишь за работу деньги, которые надо спрятать в кошелёк, а кошелёк положить в карман. А потом можно отправиться в магазин или на рынок и купить на деньги всё, что тебе нужно.
— Как только у меня будет одежда, я сразу начну трудиться и получать деньги. Не волнуйся, дорогой Большеух, я сильный и ловкий, я смогу заработать много жёлтых кружочков. Поэтому тебе не придётся долго ждать, пока я верну тебе долг.

— Молодец, Нодди! Ой, смотри скорее, какие симпатичные красные башмачки с синими шнурками! Хочешь, купим их? — спросил Большеух, остановившись напротив обувного прилавка. — У них толстая подошва, так что они отлично будут сидеть на твоих крепких деревянных ногах. А ну-ка померь их!
Нодди надел красные ботинки, завязал синие шнурки и радостно воскликнул:
— Ни малы, ни велики! Точь-в-точь мой размер!

Большеух заплатил за башмачки, и приятели двинулись дальше. У следующего прилавка они купили ярко-синие штаны с широкими штанинами. Нодди они так понравились, что он даже лишился дара речи и только восторженно кивал головой.
— Ну вот, теперь ты становишься похож на приличную игрушку! — довольно сказал Большеух. — Осталось купить тебе рубашку. Думаю, вот эта красная подойдёт, правда?
Нодди нарядился в красную рубашку, к которой были куплены жёлтый пояс и жёлтый галстук. Большеух с трудом увёл его от зеркала: деревянный человечек никак не мог наглядеться на своё отражение.
— Неужели это я? Просто не верится! — приговаривал он, радостно качая головой и поворачиваясь то вправо, то влево.
— Боюсь, что денег на пальто у нас не хватит, — озабоченно пробормотал Большеух, заглянув в кошелёк. — Но шляпу мы всё-таки тебе купим. Вон там шляпный прилавок. Какая тебе нравится, Нодди?
— Я хочу вот эту! — И Нодди показал пальцем на кружевной чепчик.

Большеух громко рассмеялся:
— Ну уж нет! Это носят девчонки, а ты мальчик. Если ты наденешь чепчик, тебя засмеют. Похоже, ты не слишком разбираешься в кукольных модах, дружище!
— Это правда, — смущённо сказал Нодди. — Я ещё только учусь. Пожалуйста, Большеух, выбери для меня что-нибудь подходящее!
— Я думаю, мы возьмём вот это! — решил Большеух и взял с прилавка синий колпачок, у которого вместо помпончика был приделан крошечный колокольчик. Нодди так понравился его серебристый звон, что он нарочно стал часто кивать головой, так что колокольчик звенел не переставая.
— Ну вот, наконец-то ты одет как следует, Нодди! — Большеух хлопнул его по плечу. — А теперь…

Но добрый гном не успел договорить. К друзьям подошёл полицейский, который уже давно подозрительно поглядывал на Нодди.
— Какой странный человечек! — сказал он. — Послушайте, уважаемый, вы уверены, что вы — игрушка?

— Да, я думаю, что я игрушка, — испуганно прошептал Нодди.
— А где доказательства? Вы должны предъявить доказательства, а иначе мне придётся выдворить вас из города. Это Игрушечный город, и здесь могут жить только игрушки!
— У меня нет доказательств, — жалобно сказал Нодди, — но я уверен, что я — игрушка. Я не гном, не эльф, не лесовик. Значит, мне самое место здесь, в Игрушечном городе. Не прогоняйте меня, пожалуйста!
Полицейский продолжал недоверчиво разглядывать человечка. Наконец он с сомнением произнёс:
— Похоже, ты, малыш, из тех, кого называют «безделушки». Знаешь, кто это такие? Это, например, фарфоровые танцовщицы, или гипсовые слоники, или кивающие собачки. Скажи, тебе никогда не доводилось стоять на книжном шкафу или на каминной доске?
— Нет, никогда, — пролепетал бедный Нодди.
— Мммм… А ты никогда не бывал в детской? И дети никогда не играли с тобой?
— Нет… — растерянно кивнул Нодди.
— Ну вот что, — решил полицейский. — Похоже, ты не безделушка и не игрушка, а вообще неизвестно кто. Я подам рапорт городским властям о том, что у нас в городе появилось НЕПОНЯТНОЕ ИЗДЕЛИЕ. Вечером тебе придётся явиться в суд, где будет слушаться твоё дело. Суд решит, кто ты такой и можно ли тебе оставаться среди игрушек!

4. Большеух придумывает план

Как только полицейский ушёл, Нодди схватил Большеуха за руку и испуганно зашептал:
— Что же теперь будет? Как же мне теперь быть?
От волнения он стал так сильно качать головой, что колокольчик на его островерхом колпачке громко зазвенел: дзинь-дзинь-дзинь!
Большеух как мог постарался утешить его.
— Не беспокойся! — сказал он. — Судьи конечно же признают тебя игрушкой и оставят в городе. Поэтому надо заранее позаботиться о жилье. Давай-ка найдём тебе дом. Думаю, что тебе подойдёт даже самый маленький домик — вроде тех кукольных, что стоят на другой стороне улицы. Пойдём посмотрим на них!
И они пошли. Дома были самые разные — большие и маленькие, двух- и одноэтажные. К некоторым домам были пристроены гаражи, а возле других были разбиты садики.
— Смотри, на всех окнах висят шторы, на подоконниках стоят цветы, — печально сказал Нодди. — Похоже, все домики заняты. Боюсь, что тут ни одного ничейного домика, в котором я бы мог поселиться.
Большеух позвонил в один дом, потом в другой, в третий. Везде ему открывали дверь куклы-мамы и куклы-папы, а за ними выглядывали куклы-детишки. Все домики действительно были заняты! Наконец они оказались у последнего дома. Они позвонили, и дверь открыл игрушечный морячок, который жил здесь со своей женой, большой фарфоровой куклой, и тремя детьми — розовыми резиновыми пупсами.

— Доброе утро, уважаемый сэр! — обратился к нему Большеух. — Не подскажете ли вы, нет ли где-нибудь поблизости пустого, ничейного дома, где мог бы поселиться мой друг — вот этот симпатичный кивающий человечек? Его бы устроило самое скромное жилище. Если нет дома, он бы согласился на гараж, на амбар или в крайнем случае на сарай. Лишь бы была крыша над головой, чтобы можно было переночевать. Верно, Нодди?
Деревянный человечек кивнул головой, и колокольчик у него на колпачке мелодично прозвенел: дзинь-дзинь!
Морячок почесал в затылке и сказал:
— Загляните на игрушечную ферму. Она здесь неподалёку. Там наверняка найдётся что-нибудь подходящее.

И Большеух с Нодди отправились на ферму. Они подошли к ограде, но открыть ворота и зайти не решились, испугавшись громкого лая собак, которые сторожили ферму.
— Похоже, мне так и не суждено найти себе дом, — вздохнул Нодди, печально кивая головой в островерхом колпачке. — Наверное, придётся пойти на станцию, сесть в поезд и вернуться к старому плотнику.
— Ни за что! — воскликнул Большеух. — Я тебя не отпущу. Послушай! У меня появилась замечательная идея! Мы сейчас пойдём на склад и возьмём там коробку с кубиками. А знаешь, зачем нам кубики? Кубики — это настоящие игрушечные кирпичики! Мы построим из них дом, где ты будешь жить.
— Это будет самый-самый настоящий игрушечный домик? — спросил Нодди.
— Конечно!
— И в нём будет дверь и будут окна?
— Да! Мы сделаем окошки, и дверь, и трубу на крыше!
Услышав это, Нодди подпрыгнул от радости.
— Ура! — крикнул он. — Давай скорей строить дом!
Друзья, взявшись за руки, поспешили к большому игрушечному складу, где хранились строительные материалы — кубики и конструкторы. Склад охранял деревянный солдат, который строго спросил нежданных посетителей:
— Кто вы такие? И что вам здесь нужно?
— Нам нужна коробка кубиков, чтобы построить дом для Нодди, потому что ему негде жить, — ответил Большеух.
— Какой дом вы хотите? Большой, средний или маленький? — осведомился солдат.

— Малышу Нодди подойдёт маленький дом, — ответил Большеух. — Там будет всего две комнаты — гостиная и спальня. И ещё кухня. И прихожая. Домик будет одноэтажный — на два этажа у нас не хватит денег.
— Я знаю, что вам нужно, — сказал солдат. — Возьмите эту коробку с конструктором. Видите, что на ней написано?
Большеух и Нодди хором прочитали:
— «Построй свой дом».
— Это самый маленький и самый дешёвый набор для самого крошечного игрушечного домика, — объяснил солдат.
— Хорошо! Выписывайте чек, а завтра я принесу вам деньги. Сегодня у меня не осталось ни гроша, потому что мы купили Нодди одежду, — сказал Большеух.
Солдат выписал чек и выдал друзьям коробку с конструктором. Большеух и Нодди с трудом подняли её и отправились искать место для дома.
Они шли и шли, пыхтя и отдуваясь, потому что коробка была очень тяжёлая. Наконец они оказались на хорошенькой зелёной тенистой улочке, вдоль которой стояли весёлые разноцветные домики.
— Смотри, Нодди! — вдруг воскликнул Большеух. — Видишь лужайку между этими двумя домами? Как раз местечко для нас! Здесь прекрасно поместится твой домик.
Приятели опустили коробку на землю и открыли крышку. Внутри было много разноцветных кубиков самой разной формы — прямоугольных, квадратных, треугольных.
— Та-а-а-ак… — задумчиво протянул Большеух. — Я лично никогда раньше не строил домов.
— Я тоже! — кивнул Нодди.
— Поэтому давай-ка сначала почитаем инструкцию, а потом примемся за дело. Ведь это ТАК ИНТЕРЕСНО — построить дом своими руками!

5. Нодди строит дом

Это действительно было интересно — строить дом своими руками, складывая его из кубиков. Правда, поначалу дело у Нодди не слишком ладилось.
— Давай прежде всего поставим крышу, — предложил он. — Тогда, если пойдёт дождь, мы не промокнем и будем делать пол и стены в тепле и сухости.
— Что за глупости! — засмеялся Большеух. — Как можно делать крышу, пока не готов пол и не построены стены? Начинать надо с самого начала! Смотри, вот кубики, из которых мы выложим пол. За работу!

Меньше чем за час пол был готов, и друзья принялись возводить стены. Это оказалось очень легко. Нодди так понравилось быть строителем, что он один сложил целую стену всего за пятнадцать минут!
— Дружок, ты позабыл оставить место для двери! — воскликнул Большеух. — Где же дверной проём? Как же ты собираешься заходить в дом, если у него не будет двери? Может, ты умеешь проходить сквозь стены? Впрочем, я зря смеюсь над тобой — я и сам хорош! Сложил стену, позабыв оставить место для окна!
Наконец стены были готовы — теперь в них имелись и дверной, и оконные проёмы. Большеух и Нодди полюбовались тем, что они сделали своими руками, а потом гном сказал:

— Ну, теперь пора приниматься за крышу! Давай-ка дружно возьмёмся, раз-два!
Друзья подняли красную крышу и водрузили её на стены. Отдышавшись, Нодди спросил:
— А как же мы поставим наверх трубу? Чтобы залезть на крышу, нужна лестница! Где нам её взять?
— Давай-ка попробуем постучать в этот хорошенький домик напротив, — предложил Большеух. — Во-первых, узнаем, кто там живёт, и познакомимся с твоим соседом. А во-вторых, у него, может быть, найдётся лестница.
На стук Большеуха дверь открыл большой плюшевый медведь.
— Меня зовут мистер Табби, — басовитым голосом представился он. — А вы кто такие? Зачем вы стучали в мою дверь?
— Добрый день, мистер Табби! — вежливо ответил Большеух. — Мы строим дом для моего друга Нодди, который будет вашим соседом. Мы почти закончили строительство, нам осталось только установить трубу. Не найдётся у вас надёжной лестницы, чтобы мы могли подняться на крышу?
— Конечно, найдётся, — ответил мистер Табби. — Я охотно одолжу вам её и сам помогу установить трубу. Я — большой мастер по установке труб!
Мишка достал из своего чулана деревянную лесенку, приставил её к стене дома и полез на крышу. Добравшись до самого верха, он крикнул:
— А ну-ка, почтенный гном, подайте мне трубу! А вы, уважаемый Нодди, покрепче держите лестницу!
Мистер Табби закрепил трубу на крыше, а потом помог друзьям вставить два окна и дверь.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал мишка, оглядывая готовый дом. — По-моему, получилось очень красиво! — С этими словами он наступил Нодди на ногу. — Ой! Простите, дорогой сосед! Я, наверное, сделал вам больно?
Нодди часто закивал головой, и медведь очень расстроился. Он решил, что сильно отдавил ногу маленькому деревянному человечку. Мистер Табби не знал, что его новый сосед всегда кивает головой. Поэтому, чтобы загладить свою вину, он пригласил обоих друзей к себе:
— Заходите ко мне на чашку чая! Заодно и познакомимся поближе!
Большеух и Нодди с радостью приняли приглашение.

6. Чаепитие у мистера Табби

Мистер Табби жил в большом двухэтажном доме. Внизу была просторная гостиная, а наверху — несколько комнат. На второй этаж вела широкая лестница. Прямо возле неё была небольшая аккуратная ванная комната.
— Хотите помыть руки? — спросил гостей мистер Табби.
Нодди зашёл в ванную и удивлённо огляделся. Он никогда не видел ничего подобного.
— А что это такое — гладкое и белое? — спросил он, показывая на ванну.
Большеух терпеливо объяснил:
— Это называется ванна. Сюда надо налить тёплую воду, а потом залезть самому и как следует вымыться с мылом. Это очень приятно и полезно.
— Но, если я залезу в тёплую воду и начну мыться с мылом, моя хорошенькая новая одежда испортится! — сказал Нодди, недовольно кивая головой.
Мистер Табби и Большеух громко расхохотались.
— Ну, разумеется, сначала надо снять с себя одежду! — воскликнул гном.

Гости помыли руки, а потом мистер Табби проводил их в гостиную и познакомил со своей женой — миссис Фиби. Она была такая же большая и плюшевая, как он, и симпатично одета: на ней были красная бархатная юбочка и шерстяной зелёный платок. Мистер Табби тоже принарядился к чаепитию — он надел свои парадные жёлтые брюки, а на шею повязал розовую атласную ленточку.
Гости и хозяева уселись за стол, и миссис Фиби стала разливать чай и угощать всех мёдом и пирогом с малиной. Нодди и Большеух изрядно устали и проголодались во время строительства. Поэтому они с удовольствием выпили несколько чашек душистого крепкого чая с мёдом и съели несколько кусков сочного сладкого пирога.
Из окошка гостиной Нодди видел свой новенький разноцветный домик. Он чувствовал себя очень счастливым. Он убежал от плотника и очутился в Игрушечной стране. У него появились друзья, которые помогли ему построить дом.

Он останется жить здесь, его соседями будут славные мишки — мистер Табби и миссис Фиби. Он найдёт себе занятие, вернёт долг Большеуху, а потом попросит его помочь выстругать из дерева мебель для дома: кровать, стол, стулья и комод. Большеух и медвежья семья будут приходить к нему в гости, и он будет угощать их чаем — таким же свежим и душистым, как тот, что налила ему в чашку гостеприимная миссис Фиби.
Нодди мечтал и кивал головой в такт своим мечтам.
— Как мне нравится в Игрушечной стране! И как чудесно у вас дома! — сказал он доброй миссис Фиби, которая положила ему на тарелку третий кусок малинового пирога.
Но Большеух вернул мечтателя с небес на землю.
— Не забудь, что сегодня вечером состоится суд, который решит, можно ли считать тебя игрушкой, — напомнил он. — Если они признают тебя игрушкой, ты станешь полноправным обитателем Игрушечной страны. А если нет — тебе придётся её покинуть.
— А как же мой чудесный разноцветный домик?! — растерянно вскричал Нодди. — Если я уеду из Игрушечной страны, значит, в нём будет жить кто-то другой?
— Боюсь, что так, дружок, — вздохнул мистер Табби.
Услышав это, Нодди отчаянно закивал головой, и его синие стеклянные пуговичные глазки наполнились слезами. Добрая миссис Фиби погладила деревянного человечка по голове.
— Не расстраивайся, Нодди! Я уверена, что всё будет хорошо! А если всё-таки Игрушечный суд решит, что ты не игрушка, и тебе придётся покинуть нашу страну, ты можете переночевать у нас и отправиться в путь завтра, — ласково сказала она.
— Спасибо! — закивал Нодди. — Но если мне скажут, что я не могу жить в Игрушечной стране, то я сразу же уеду. Я не смогу остаться у вас — мне будет грустно смотреть из вашего окошка на мой домик, зная, что мне не суждено в нём жить. Но всё-таки я надеюсь, что мне разрешат остаться.

7. Нодди и Ноев ковчег

После чаепития Нодди решил, что неплохо бы прогуляться по Игрушечному городу. Ведь, если ему не позволят остаться здесь, будет ужасно обидно уехать, так и не осмотрев игрушечные достопримечательности. Конечно же Большеух не захотел расставаться с новым другом и вызвался составить ему компанию.
Игрушечный город был так хорош — просто загляденье! Повсюду стояли разноцветные домики, в которых жили нарядные куклы — фарфоровые, резиновые, тряпичные. Они пили чай в уютных гостиных, развешивали бельё для просушки в зелёных палисадничках, болтали с соседями, гуляли с кукольными собачками или спешили за покупками в кукольные магазины.
— Подумать только, сколько здесь народу! — удивлённо кивал головой Нодди. — Мне кажется, что, проживи я здесь целых сто лет, я бы и то не успел со всеми познакомиться!
— Смотри, вот крепость, в которой живут солдаты! — сказал Большеух.
Прямо перед ними виднелась огромная деревянная крепость с высокими башнями, резными воротами и подъёмным мостом. За толстыми крепостными стенами на плацу маршировали оловянные и деревянные солдатики. Большеух и Нодди подошли поближе и немного посмотрели на ученья. Потом они прогулялись по липовой аллее и вышли к набережной. Тут Нодди вдруг остановился как вкопанный и даже перестал кивать головой.

— Что это там такое?
— Ах, это! Это всего лишь Ноев ковчег! — махнул рукой Большеух. — Ничего особенного. Пойдём лучше дальше, туда, где стоит большой военный корабль, и посмотрим на матросов.
— Хорошо, ты иди к военному кораблю, а я только взгляну на Ноев ковчег и через минуту догоню тебя, ладно? — сказал Нодди и поспешил к странному деревянному сооружению, похожему не то на корабль, не то на плавучий дом. Снизу он был как корабль, но у него были стены и крыша как у дома.

«Интересно, кто там живёт?» — подумал Нодди.
Он подошёл к ковчегу и разглядел узкую входную дверь. Человечек постучал в неё, но никто не отозвался. Он постучал ещё раз. Никакого ответа. Нодди был вежливым деревянным человечком и знал, что в чужой дом не входят без разрешения. Но ему так хотелось заглянуть в ковчег, что он решил немножко приоткрыть дверь и заглянуть вовнутрь. Так он и сделал. Но щёлка получилась очень узкая, а внутри было очень темно, и он ничего не увидел. Тогда он открыл дверь пошире. А потом ещё пошире. А потом совсем широко. А когда дверь оказалась открыта, ему ничего не оставалось, как только войти — хотя ему было очень стыдно, что он оказался в чужом доме без разрешения.
Ну а раз он оказался в доме, то опять же ему ничего не оставалось, как идти вперёд и вперёд. И он прошёл через прихожую и очутился у большой лестницы, которая вела наверх. Нодди поднялся на второй этаж и… Вот так чудо! Кругом были животные. Великое множество самых разных игрушечных животных: лошадки, коровки, овечки, хрюшки, птички, лисички, медвежата, слонята и прочие зверята — каждого вида по паре. Все они страшно обрадовались, увидев, что незваный гость открыл дверь ковчега, и сразу же поползли, поскакали, полетели и побежали к выходу.

В это время хозяева ковчега — старый Ной и его жена — ушли за покупками. Уходя, они, как обычно, плотно закрыли за собой дверь, чтобы животные не вышли. И вот теперь все крылатые, пернатые, рогатые и хвостатые обитатели ковчега бросились на свободу, едва не растоптав деревянного человечка, который отчаянно кричал:
— Назад! Куда вы? На место! Нельзя!
Но что он мог сделать один против целого стада?
Неизвестно, чем кончилось бы дело, если бы в эту минуту на набережной не показались Ной и его жена. Увидев, что творится возле их ковчега, они бросили сумки с покупками и стали загонять животных обратно.

— Вот беда-то! — причитала жена Ноя, заталкивая лошадь и коня в дверь ковчега. — Идите сейчас же домой! Что вы удумали? А от вас, овечки, я этого не ожидала! Вы что же, хотите, чтобы из вас сделали шашлык? А вы, кошечки, туда же? Я ведь сто раз говорила вам, что на набережной полным-полно собак! Домой! Домой! Все домой!
Животные, заслышав голос хозяйки, послушно повернули назад и стали заползать, залетать и забегать обратно в ковчег. И только один зверь не пожелал возвращаться. Это был деревянный игрушечный лев, который ни за что не хотел отказываться от прогулки. Он спрятался в кустах, что росли на газоне возле набережной, и в суматохе никто не заметил его отсутствия. Только игрушечная львица недоумевала, куда же подевался её братец?

Нодди был очень расстроен этим происшествием. Виновато кивая головой, он направился к Ною и его жене, чтобы попросить прощения, но они уже захлопнули дверь ковчега прямо перед его носом. Нодди огорчённо всплеснул руками.
— Ну надо же! — воскликнул он. — Похоже, они очень рассердились. Но ведь я же не нарочно! Откуда мне было знать, что у них здесь настоящий зверинец?
Нодди решил догнать Большеуха, который ушёл любоваться военным кораблем, но не успел он сделать и нескольких шагов, как за спиной у него раздался душераздирающий вопль. Вздрогнув, Нодди обернулся.
Возле ковчега он увидел фарфоровую куклу в красивом розовом платье. Кукла в ужасе смотрела на льва, который вышел из кустов и собрался прогуляться по набережной. Лев сделал шаг вперёд — и кукла снова пронзительно взвизгнула. Лев замер, не зная, как поступить. Он был очень рад, что ему удалось вырваться из Ноева ковчега — ведь там было так скучно! Он надеялся, что все игрушки, увидев его, разбегутся кто куда и никто не помешает ему в своё удовольствие пройтись по городу. Но фарфоровая кукла, вместо того чтобы тихонько сбежать, вдруг разразилась оглушительным криком и визгом. Это очень не понравилось льву, и он сердито зарычал.

Он вовсе не собирался нападать на куклу: во-первых, львы не едят кукол, во-вторых, этому льву очень нравились куклы и он ни за что не стал бы их обижать. Но он терпеть не мог визга и громких криков. Если бы он умел разговаривать, то попросил бы куклу вести себя потише. Но говорить он не умел, поэтому ему оставалось только недовольно рычать.
Нодди не знал, что деревянный лев из Ноева ковчега был совершенно безобидным, добрейшим и милейшим зверем. Он ужасно боялся львов. Услышав львиный рык, он весь затрясся, задрожал и затрепетал, голова его закачалась вниз-вверх, и колокольчик на колпачке испуганно затренькал. Нодди был уверен, что страшный хищник готовится напасть на куклу. Этого нельзя было допустить! Он не позволит, чтобы вырвавшийся из-за него на свободу лев кого-нибудь растерзал! Нодди зажмурился и с отчаянным криком бросился в атаку. На бегу он сорвал с головы колпачок, скинул башмачки и запустил всем этим в ужасного зверя. Дзинь! — и колпачок повис у льва на левом ухе. Шлёп! — и башмачки шмякнули льва прямо по носу! Бедный лев до смерти перепугался и бросился наутёк. В три прыжка он подскочил к двери Ноева ковчега и забарабанил по ней лапами. Он хотел только одного — чтобы его пустили домой, в тёплое и безопасное укрытие, где никто не будет визжать и кидаться в него башмаками.

Нодди подбежал к кукле. Бедняжка вся тряслась от страха. Деревянный человечек взял её за руку и, как смог, постарался успокоить:
— Не бойся! Кажется, мне удалось прогнать его, так что ты в безопасности. Думаю, что лев не вернётся назад. Похоже, он испугался не меньше нашего!
К кукле уже спешили её подруги. Они окружили Нодди и наперебой затараторили:
— Ах, какой храбрец! Он не испугался хищника! Он прогнал опасного зверя! Герой! Рыцарь! Спасибо! Спасибо! Вы спасли нашу подругу!
— Ну что вы, не стоит благодарности! — бормотал Нодди, смущённо кивая головой. — Вообще-то во всём виноват я. Я открыл дверь Ноева ковчега, и лев оказался на воле. Позвольте, я надену колпачок и башмачки!
Наконец куклы успокоились, а Нодди отыскал свой головной убор и обувь, быстро зашнуровал шнурки, нахлобучил на голову колпачок и поспешил к Большеуху.
Ну и приключение! Хорошо, что всё закончилось благополучно!

8. Игрушечный суд

После прогулки по городу Нодди и Большеух вернулись к своему маленькому игрушечному домику. Большеух собрался домой. Он обнял Нодди, пожелал ему удачи, а потом взял свой красный велосипед и направился к выходу. И вдруг…
Тук-тук-тук-тук!
Нодди открыл дверь. На пороге стоял кукольный полицейский.

— Здесь проживает Нодди? — спросил он. — Я пришёл за ним, чтобы проводить в суд!
Нодди взволнованно кивнул головой и ответил:
— Нодди — это я. А это мой дом. Я готов идти с вами и надеюсь, что суд вынесет решение в мою пользу.
— Не думаю, — с сомнением протянул полицейский, разглядывая деревянного человечка. — И мне кажется, что вы с гномом напрасно трудились и строили себе дом. По-моему, ты, уважаемый, совсем не похож на игрушку! Сдаётся мне, что тебе сегодня же придётся покинуть Игрушечный город!
Услышав эти грозные слова, Нодди удручённо закивал головой, и, жалобно всхлипнув, направился вслед за полицейским. Большеух поехал за ним на своём красном велосипеде. Добрый гном очень переживал за друга и не мог бросить его одного в тяжёлую минуту.
Маленькая процессия вскоре оказалась возле полицейского участка. Это было двухэтажное массивное здание из красного кирпича. На втором этаже находился зал заседаний суда. Когда друзья вошли туда, зал был полон игрушек. Все места были заняты, а вдоль стен и у входа стояли полицейские. Возле возвышения, где находилось судейское кресло, несли караул шесть деревянных солдатиков.

— Эти солдаты — конвой. Они проведут тебя до станции и посадят в поезд, если суд решит, что ты не игрушка, — прошептал гном на ухо Нодди.
Услышав это, деревянный человечек чуть не заплакал. Неужели всё кончено и ему придётся покинуть этот чудесный город и только что построенный уютный разноцветный домик?
Вдруг все в зале встали: на возвышение поднялся судья и с важным видом уселся в судейское кресло. Он выглядел очень внушительно: в длинной чёрной мантии и белом напудренном парике. От испуга Нодди принялся отчаянно кивать головой, и колокольчик на его колпачке громко зазвонил: дзинь-дзинь-дзинь!
Тут послышался голос судьи:
— Нодди! Подойди сюда и встань на возвышение, чтобы всем было хорошо видно тебя!
Нодди поднялся на возвышение и встал рядом с судейским креслом. Все игрушки, сидящие в зале, принялись разглядывать его и громко перешёптываться.
— Итак, мы должны решить, кто такой Нодди. Игрушка он или нет? Это важнейший вопрос! От этого решения зависит, будет ли Нодди нашим соседом или ему придётся покинуть Игрушечную страну. Нодди, тебе предоставляется первое слово. Расскажи нам о себе. Кто ты такой?

— Мне кажется, что я игрушка… — пролепетал Нодди. — Я чувствую, что я игрушка. Или, во всяком случае, что я мог бы быть игрушкой…
Тут он вконец запутался и умолк.
Большеух решил прийти на помощь другу.
— Смотрите, как он кивает головой! — крикнул он со своего места. — Точь-в-точь как самая настоящая игрушка! Есть игрушки, которые пищат или рычат, если нажать им на живот. Есть игрушки, которые поворачивают голову, скачут, ползают или ходят, если повернуть у них в спине ключик. Есть игрушки, которые закрывают глаза, если положить их на спину. А Нодди — игрушка, которая кивает головой!
— Так, значит, он игрушка! — хором закричали все в зале.
— Тишина! — провозгласил судья, постучав по столу молоточком. — Допустим, он действительно может считаться игрушкой. Но нужно доказать, что он хорошая игрушка! Игрушка, которая сделана на совесть! В нашем городе не место бракованным игрушкам! — С этими словами он обернулся к Нодди и строго спросил его: — Чем ты докажешь, что ты — хорошая игрушка? А ну-ка расскажи нам, хорошо ли ты себя вёл, оказавшись в нашем городе? Может быть, ты совершил какой-нибудь плохой поступок?
Нодди открыл рот, чтобы сказать «нет», но не успел: судья, глядя, как он кивает головой, решил, что Нодди хочет сказать «да». И он грозно спросил:
— Какой плохой поступок ты совершил? Говори всё начистоту! Мы всё равно узнаем правду!
Услышав это, Нодди растерялся. Что же он сделал плохого? И тут он вспомнил про Ноев ковчег. Ну конечно! Должно быть, это и есть тот самый плохой поступок, о котором спрашивает его судья.
Нодди глубоко вздохнул и сказал:
— Ваша честь, я открыл дверь Ноева ковчега и выпустил на улицу животных. Но я сделал это нечаянно! Я не знал, что там живёт столько зверей!
— Очень плохо! — покачал головой судья. — Это действительно очень плохой поступок! Боюсь, что я вынужден принять решение…
Но он не успел закончить, потому что из зала на возвышение выбежала фарфоровая кукла в розовом платье. Она была так взволнована, что сразу бросилась к судье и замахала на него кружевным платочком.
— Ваша честь, вы ничего не знаете! Но вы сейчас всё узнаете! Пожалуйста, выслушайте меня, потому что я, знаете… Ой, знаете, это просто невероятно! Нодди, он, вы знаете…

Тут судья, нахмурившись, прервал куклу:
— Что это такое «знаете — не знаете»? Успокойтесь, свидетель, и расскажите всё по порядку — всё, что знаете!
Кукла снова замахала на судью своим кружевным платочком и начала рассказ, задыхаясь от волнения:
— Ваша честь, этот маленький деревянный человечек — храбрец и отважный рыцарь! Он спас меня от опасного хищника! Лев хотел напасть на меня, но Нодди загнал его обратно в Ноев ковчег. Нодди — настоящий игрушечный герой! Он — самый бесстрашный из всех игрушек, потому что он не побоялся дикого зверя и заступился за бедную беззащитную куклу! Это могут подтвердить все мои подружки!
Услышав это, игрушки дружно принялись аплодировать. В зале послышались крики:
— Браво, Нодди! Молодец, Нодди!
Это самый настоящий игрушечный подвиг! Слава нашему игрушечному герою!
Судья снова постучал молоточком по столу. Когда шум стих, он улыбнулся и сказал:
— Итак, суд вынес решение! Мы можем считать Нодди игрушкой. Это раз. Нодди может считаться хорошей игрушкой, потому что он совершил подвиг и защитил куклу от опасного зверя. Это два. Нодди, ты можешь остаться в Игрушечном городе и поселиться в своём игрушечном домике. Это три!

Все игрушки очень обрадовались, услышав решение судьи! Но больше всех был рад добрый гном Большеух. Он пустился в пляс, напевая весёлую бестолковую песенку, которую только что сочинил на радостях:
— Игрушкой! Игрушкой!
Нодди стал игрушкой!
А гном — большие ушки,
В кармане ни полушки,
Ни пирога горбушки!
Спасибо вам, девчушки,
Куклы-подружки,
Что помогли нам сделать
Нодди игрушкой!
Нодди подбежал к Большеуху и крепко обнял его.
— Спасибо тебе, друг! Ты привёл меня в Игрушечный город, ты купил мне одежду и помог построить дом! Ты с самого начала верил, что я игрушка, что я останусь в Игрушечной стране и всё закончится хорошо!
— Добро пожаловать в Игрушечный город, Нодди! — хором сказали куклы.
Полицейские отдали Нодди честь, а деревянные солдатики проводили его до дверей его разноцветного домика. Гостеприимные мишки вышли поздравить нового соседа. Мистер Табби пожал Нодди руку и наступил на ногу, а добрая миссис Фиби отдала человечку последний кусок малинового пирога.
— Я снова дома! Я остаюсь жить в этом чудесном городе рядом с моими милыми соседями — мистером Табби и миссис Фиби! Я найду себе работу, получу много денег и верну долг моему лучшему другу Большеуху! А ещё я куплю большой букет цветов кукле в розовом платье! А потом я приглашу всех друзей, соседей и знакомых на обед в честь моего новоселья!
Нодди так замечтался, что не заметил, как наступила ночь. Большеух уехал домой на своём красном велосипеде, солдаты вернулись в крепость, и деревянный человечек остался один. Ему совсем не хотелось спать, и он ещё долго сидел у окна, задумчиво кивая головой и думая о том, как чудесно он заживёт в этом прекрасном городе. Наконец он снял свой колпачок, скинул красные башмачки и отправился спать.
— Меня ждут новые знакомства и невероятные приключения! — прошептал он, закрывая свои пуговичные глазки. — Много-много приключений — удивительных, неожиданных и невероятных!
Нодди действительно ждут невероятные приключения и встречи со старыми и новыми друзьями. Но всё это начнётся завтра. А пока он крепко спит, отдыхая от волнений, которые принёс ему этот долгий-долгий день. И спят все усталые игрушки — куклы, птички и зверюшки. Спят все жители Игрушечного города.

I. Иван Федорович Шпонька

Уже четыре года, как Иван Федорович Шпонька в отставке и живет в хуторе своем Вытребеньках. Когда был он еще Ванюшею, то обучался в гадячском поветовом училище, и надобно сказать, что был преблагонравный и престарательный мальчик. Учитель российской грамматики, Никифор Тимофеевич Деепричастие, говаривал, что если бы все у него были так старательны, как Шпонька, то он не носил бы с собою в класс кленовой линейки, которою, как сам он признавался, уставал бить по рукам ленивцев и шалунов. Тетрадка у него всегда была чистенькая, кругом облинеенная, нигде ни пятнышка. Сидел он всегда смирно, сложив руки и уставив глаза на учителя, и никогда не привешивал сидевшему впереди его товарищу на спину бумажек, не резал скамьи и не играл до прихода учителя в тесной бабы. Когда кому нужда была в ножике очинить перо, то он немедленно обращался к Ивану Федоровичу, зная, что у него всегда водился ножик; и Иван Федорович, тогда еще просто Ванюша, вынимал его из небольшого кожаного чехольчика, привязанного к петле своего серенького сюртука, и просил только не скоблить пера острием ножика, уверяя, что для этого есть тупая сторона. Такое благонравие скоро привлекло на него внимание даже самого учителя латинского языка, которого один кашель в сенях, прежде нежели высовывалась в дверь его фризовая шинель и лицо, изукрашенное оспою, наводил страх на весь класс. Этот страшный учитель, у которого на кафедре всегда лежало два пучка розг и половина слушателей стояла на коленях, сделал Ивана Федоровича аудитором, несмотря на то что в классе было много с гораздо лучшими способностями.
Тут не можно пропустить одного случая, сделавшего влияние на всю его жизнь. Один из вверенных ему учеников, чтобы склонить своего аудитора написать ему в списке scit [знает], тогда как он своего урока в зуб не знал, принес в класс завернутый в бумагу, облитый маслом блин. Иван Федорович, хотя и держался справедливости, но на эту пору был голоден и не мог противиться обольщению: взял блин, поставил перед собою книгу и начал есть. И так был занят этим, что даже не заметил, как в классе сделалась вдруг мертвая тишина. Тогда только с ужасом очнулся он, когда страшная рука, протянувшись из фризовой шинели, ухватила его за ухо и вытащила на средину класса. «Подай сюда блин! Подай, говорят тебе, негодяй!» — сказал грозный учитель, схватил пальцами масляный блин и выбросил его за окно, строго запретив бегавшим по двору школьникам поднимать его. После этого тут же высек он пребольно Ивана Федоровича по рукам. И дело: руки виноваты, зачем брали, а не другая часть тела. Как бы то ни было, только с этих пор робость, и без того неразлучная с ним, увеличилась еще более. Может быть, это самое происшествие было причиною того, что он не имел никогда желания вступить в штатскую службу, видя на опыте, что не всегда удается хоронить концы.
Было уже ему без малого пятнадцать лет, когда перешел он во второй класс, где вместо сокращенного катехизиса и четырех правил арифметики принялся он за пространный, за книгу о должностях человека и за дроби. Но, увидевши, что чем дальше в лес, тем больше дров, и получивши известие, что батюшка приказал долго жить, пробыл еще два года и, с согласия матушки, вступил потом в П*** пехотный полк.
П*** пехотный полк был совсем не такого сорта, к какому принадлежат многие пехотные полки; и, несмотря на то, что он большею частию стоял по деревням, однако ж был на такой ноге, что не уступал иным и кавалерийским. Большая часть офицеров пила выморозки и умела таскать жидов за пейсики не хуже гусаров; несколько человек даже танцевали мазурку, и полковник П*** полка никогда не упускал случая заметить об этом, разговаривая с кем-нибудь в обществе. «У меня-с, — говорил он обыкновенно, трепля себя по брюху после каждого слова, — многие пляшут-с мазурку; весьма многие-с; очень многие-с». Чтоб еще более показать читателям образованность П*** пехотного полка, мы прибавим, что двое из офицеров были страшные игроки в банк и проигрывали мундир, фуражку, шинель, темляк и даже исподнее платье, что не везде и между кавалеристами можно сыскать.
Обхождение с такими товарищами, однако же, ничуть не уменьшило робости Ивана Федоровича. И так как он не пил выморозок, предпочитая им рюмку водки пред обедом и ужином, не танцевал мазурки и не играл в банк, то, натурально, должен был всегда оставаться один. Таким образом, когда другие разъезжали на обывательских по мелким помещикам, он, сидя на своей квартире, упражнялся в занятиях, сродных одной кроткой и доброй душе: то чистил пуговицы, то читал гадательную книгу, то ставил мышеловки по углам своей комнаты, то, наконец, скинувши мундир, лежал на постеле. Зато не было никого исправнее Ивана Федоровича в полку. И взводом своим он так командовал, что ротный командир всегда ставил его в образец. Зато в скором времени, спустя одиннадцать лет после получения прапорщичьего чина, произведен он был в подпоручики.
В продолжение этого времени он получил известие, что матушка скончалась; а тетушка, родная сестра матушки, которую он знал только потому, что она привозила ему в детстве и посылала даже в Гадяч сушеные груши и деланные ею самою превкусные пряники (с матушкой она была в ссоре, и потому Иван Федорович после не видал ее), — эта тетушка, по своему добродушию, взялась управлять небольшим его имением, о чем известила его в свое время письмом. Иван Федорович, будучи совершенно уверен в благоразумии тетушки, начал по-прежнему исполнять свою службу. Иной на его месте, получивши такой чин, возгордился бы; но гордость совершенно была ему неизвестна, и, сделавшись подпоручиком, он был тот же самый Иван Федорович, каким был некогда и в прапорщичьем чине. Пробыв четыре года после этого замечательного для него события, он готовился выступить вместе с полком из Могилевской губернии в Великороссию, как получил письмо такого содержания:
«Любезный племянник,
Иван Федорович!
Посылаю тебе белье: пять пар нитяных карпеток и четыре рубашки тонкого холста; да еще хочу поговорить с тобою о деле: так как ты уже имеешь чин немаловажный, что, думаю, тебе известно, и пришел в такие лета, что пора и хозяйством позаняться, то в воинской службе тебе незачем более служить. Я уже стара и не могу всего присмотреть в твоем хозяйстве; да и действительно, многое притом имею тебе открыть лично. Приезжай, Ванюша; в ожидании подлинного удовольствия тебя видеть, остаюсь многолюбящая твоя тетка.
Василиса Цупчевська.
Чудная в огороде у нас выросла репа: больше похожа на картофель, чем на репу».
Через неделю после получения этого письма Иван Федорович написал такой ответ:
«Милостивая государыня, тетушка
Василиса Кашпоровна!
Много благодарю вас за присылку белья. Особенно карпетки у меня очень старые, что даже денщик штопал их четыре раза и очень оттого стали узкие. Насчет вашего мнения о моей службе я совершенно согласен с вами и третьего дня подал в отставку. А как только получу увольнение, то найму извозчика. Прежней вашей комиссии, насчет семян пшеницы, сибирской арнаутки, не мог исполнить: во всей Могилевской губернии нет такой. Свиней же здесь кормят большею частию брагой, подмешивая немного выигравшегося пива.
С совершенным почтением, милостивая государыня тетушка, пребываю племянником
Иваном Шпонькою».
Наконец Иван Федорович получил отставку с чином поручика, нанял за сорок рублей жида от Могилева до Гадяча и сел в кибитку в то самое время, когда деревья оделись молодыми, еще редкими листьями, вся земля ярко зазеленела свежею зеленью и по всему полю пахло весною.

II. Дорога

В дороге ничего не случилось слишком замечательного. Ехали с небольшим две недели. Может быть, еще и этого скорее приехал бы Иван Федорович, но набожный жид шабашовал по субботам и, накрывшись своею попоной, молился весь день. Впрочем, Иван Федорович, как уже имел я случай заметить прежде, был такой человек, который не допускал к себе скуки. В то время развязывал он чемодан, вынимал белье, рассматривал его хорошенько: так ли вымыто, так ли сложено, снимал осторожно пушок с нового мундира, сшитого уже без погончиков, и снова все это укладывал наилучшим образом. Книг он, вообще сказать, не любил читать; а если заглядывал иногда в гадательную книгу, так это потому, что любил встречать там знакомое, читанное уже несколько раз. Так городской житель отправляется каждый день в клуб, не для того, чтобы услышать там что-нибудь новое, но чтобы встретить тех приятелей, с которыми он уже с незапамятных времен привык болтать в клубе. Так чиновник с большим наслаждением читает адрес-календарь по нескольку раз в день, не для каких-нибудь дипломатических затей, но его тешит до крайности печатная роспись имен. «А! Иван Гаврилович такой-то! — повторяет он глухо про себя. — А! вот и я! гм!..» И на следующий раз снова перечитывает его с теми же восклицаниями.
После двухнедельной езды Иван Федорович достигнул деревушки, находившейся в ста верстах от Гадяча. Это было в пятницу. Солнце давно уже зашло, когда он въехал с кибиткою и с жидом на постоялый двор.
Этот постоялый двор ничем не отличался от других, выстроенных по небольшим деревушкам. В них обыкновенно с большим усердием потчуют путешественника сеном и овсом, как будто бы он был почтовая лошадь. Но если бы он захотел позавтракать, как обыкновенно завтракают порядочные люди, то сохранил бы в ненарушимости свой аппетит до другого случая. Иван Федорович, зная все это, заблаговременно запасся двумя вязками бубликов и колбасою и, спросивши рюмку водки, в которой не бывает недостатка ни в одном постоялом дворе, начал свой ужин, усевшись на лавке перед дубовым столом, неподвижно вкопанным в глиняный пол.
В продолжение этого времени послышался стук брички. Ворота заскрыпели; но бричка долго не въезжала на двор. Громкий голос бранился со старухою, содержавшею трактир. «Я взъеду, — услышал Иван Федорович, — но если хоть один клоп укусит меня в твоей хате, то прибью, ей-богу, прибью, старая колдунья! и за сено ничего не дам!»
Минуту спустя дверь отворилась, и вошел, или, лучше сказать, влез толстый человек в зеленом сюртуке. Голова его неподвижно покоилась на короткой шее, казавшейся еще толще от двухэтажного подбородка. Казалось, и с виду он принадлежал к числу тех людей, которые не ломали никогда головы над пустяками и которых вся жизнь катилась по маслу.
— Желаю здравствовать, милостивый государь! — проговорил он, увидевши Ивана Федоровича.
Иван Федорович безмолвно поклонился.
— А позвольте спросить, с кем имею честь говорить? — продолжал толстый приезжий.
При таком допросе Иван Федорович невольно поднялся с места и стал ввытяжку, что обыкновенно он делывал, когда спрашивал его о чем полковник.
— Отставной поручик, Иван Федоров Шпонька, — отвечал он.
— А смею ли спросить, в какие места изволите ехать?
— В собственный хутор-с, Вытребеньки.
— Вытребеньки! — воскликнул строгий допросчик. — Позвольте, милостивый государь, позвольте! — говорил он, подступая к нему и размахивая руками, как будто бы кто-нибудь его не допускал или он продирался сквозь толпу, и, приблизившись, принял Ивана Федоровича в объятия и облобызал сначала в правую, потом в левую и потом снова в правую щеку. Ивану Федоровичу очень понравилось это лобызание, потому что губы его приняли большие щеки незнакомца за мягкие подушки.
— Позвольте, милостивый государь, познакомиться! — продолжал толстяк. — Я помещик того же Гадячского повета и ваш сосед. Живу от хутора вашего Вытребеньки не дальше пяти верст, в селе Хортыще; а фамилия моя Григорий Григорьевич Сторченко. Непременно, непременно, милостивый государь, и знать вас не хочу, если не приедете в гости в село Хортыще. Я теперь спешу по надобности… А что это? — проговорил он кротким голосом вошедшему своему лакею, мальчику в козацкой свитке с заплатанными локтями, с недоумевающею миною ставившему на стол узлы и ящики. — Что это? что? — и голос Григория Григорьевича незаметно делался грознее и грознее. — Разве я это сюда велел ставить тебе, любезный ? разве я это сюда говорил ставить тебе, подлец! Разве я не говорил тебе наперед разогреть курицу, мошенник? Пошел! — вскрикнул он, топнув ногою. — Постой, рожа! где погребец со штофиками? Иван Федорович! — говорил он, наливая в рюмку настойки, — прошу покорно лекарственной!
— Ей-богу-с, не могу… я уже имел случай… — проговорил Иван Федорович с запинкою.
— И слушать не хочу, милостивый государь! — возвысил голос помещик, — и слушать не хочу! С места не сойду, покамест не выкушаете…
Иван Федорович, увидевши, что нельзя отказаться, не без удовольствия выпил.
— Это курица, милостивый государь, — продолжал толстый Григорий Григорьевич, разрезывая ее ножом в деревянном ящике. — Надобно вам сказать, что повариха моя Явдоха иногда любит куликнуть и оттого часто пересушивает. Эй, хлопче! — тут оборотился он к мальчику в козацкой свитке, принесшему перину и подушки, — постели постель мне на полу посереди хаты! Смотри же, сена повыше наклади под подушку! да выдерни у бабы из мычки клочок пеньки, заткнуть мне уши на ночь! Надобно вам знать, милостивый государь, что я имею обыкновение затыкать на ночь уши с того проклятого случая, когда в одной русской корчме залез мне в левое ухо таракан. Проклятые кацапы, как я после узнал, едят даже щи с тараканами. Невозможно описать, что происходило со мною: в ухе так и щекочет, так и щекочет… ну, хоть на стену! Мне помогла уже в наших местах простая старуха. И чем бы вы думали? просто зашептыванием. Что вы скажете, милостивый государь, о лекарях? Я думаю, что они просто морочат и дурачат нас. Иная старуха в двадцать раз лучше знает всех этих лекарей.
— Действительно, вы изволите говорить совершенную-с правду. Иная точно бывает… — Тут он остановился, как бы не прибирая далее приличного слова.
Не мешает здесь и мне сказать, что он вообще не был щедр на слова. Может быть, это происходило от робости, а может, и от желания выразиться красивее.
— Хорошенько, хорошенько перетряси сено! — говорил Григорий Григорьевич своему лакею. — Тут сено такое гадкое, что, того и гляди, как-нибудь попадет сучок. Позвольте, милостивый государь, пожелать спокойной ночи! Завтра уже не увидимся: я выезжаю до зари. Ваш жид будет шабашовать, потому что завтра суббота, и потому вам нечего вставать рано. Не забудьте же моей просьбы; и знать вас не хочу, когда не приедете в село Хортыще.
Тут камердинер Григория Григорьевича стащил с него сюртук и сапоги и натянул вместо того халат, и Григорий Григорьевич повалился на постель, и казалось, огромная перина легла на другую.
— Эй, хлопче! куда же ты, подлец? Подь сюда, поправь мне одеяло! Эй, хлопче, подмости под голову сена! да что, коней уже напоили? Еще сена! сюда, под этот бок! да поправь, подлец, хорошенько одеяло! Вот так, еще! ох!..
Тут Григорий Григорьевич еще вздохнул раза два и пустил страшный носовой свист по всей комнате, всхрапывая по временам так, что дремавшая на лежанке старуха, пробудившись, вдруг смотрела в оба глаза на все стороны, но, не видя ничего, успокоивалась и засыпала снова.
На другой день, когда проснулся Иван Федорович, уже толстого помещика не было. Это было одно только замечательное происшествие, случившееся с ним на дороге. На третий день после этого приближался он к своему хуторку.
Тут почувствовал он, что сердце в нем сильно забилось, когда выглянула, махая крыльями, ветряная мельница и когда, по мере того как жид гнал своих кляч на гору, показывался внизу ряд верб. Живо и ярко блестел сквозь них пруд и дышал свежестью. Здесь когда-то он купался, в этом самом пруде он когда-то с ребятишками брел по шею в воде за раками. Кибитка взъехала на греблю, и Иван Федорович увидел тот же самый старинный домик, покрытый очеретом; те же самые яблони и черешни, по которым он когда-то украдкою лазил. Только что въехал он на двор, как сбежались со всех сторон собаки всех сортов: бурые, черные, серые, пегие. Некоторые с лаем кидались под ноги лошадям, другие бежали сзади, заметив, что ось вымазана салом; один, стоя возле кухни и накрыв лапою кость, заливался во все горло; другой лаял издали и бегал взад и вперед, помахивая хвостом и как бы приговаривая: «Посмотрите, люди крещеные, какой я прекрасный молодой человек!» Мальчишки в запачканных рубашках бежали глядеть. Свинья, прохаживавшаяся по двору с шестнадцатью поросенками, подняла вверх с испытующим видом свое рыло и хрюкнула громче обыкновенного. На дворе лежало на земле множество ряден с пшеницею, просом и ячменем, сушившихся на солнце. На крыше тоже немало сушилось разного рода трав: петровых батогов, нечуй-ветра и других.
Иван Федорович так был занят рассматриванием этого, что очнулся тогда только, когда пегая собака укусила слазившего с козел жида за икру. Сбежавшаяся дворня, состоявшая из поварихи, одной бабы и двух девок в шерстяных исподницах, после первых восклицаний: «Та се ж паныч наш!» — объявила, что тетушка садила в огороде пшеничку, вместе с девкою Палашкою и кучером Ом ельком, исправлявшим часто должность огородника и сторожа. Но тетушка, которая еще издали завидела рогожную кибитку, была уже здесь. И Иван Федорович изумился, когда она почти подняла его на руках, как бы не доверяя, та ли это тетушка, которая писала к нему о своей дряхлости и болезни.

III. Тетушка

Тетушка Василиса Кашпоровна в это время имела лет около пятидесяти. Замужем она никогда не была и обыкновенно говорила, что жизнь девическая для нее дороже всего. Впрочем, сколько мне помнится, никто и не сватал ее. Это происходило оттого, что все мужчины чувствовали при ней какую-то робость и никак не имели духу сделать ей признание. «Весьма с большим характером Василиса Кашпоровна!» — говорили женихи, и были совершенно правы, потому что Василиса Кашпоровна хоть кого умела сделать тише травы. Пьяницу мельника, который совершенно был ни к чему не годен, она, собственною своею мужественною рукою дергая каждый день за чуб, без всякого постороннего средства умела сделать золотом, а не человеком. Рост она имела почти исполинский, дородность и силу совершенно соразмерную. Казалось, что природа сделала непростительную ошибку, определив ей носить темно-коричневый по будням капот с мелкими оборками и красную кашемировую шаль в день светлого воскресенья и своих именин, тогда как ей более всего шли бы драгунские усы и длинные ботфорты. Зато занятия ее совершенно соответствовали ее виду: она каталась сама на лодке, гребя веслом искуснее всякого рыболова; стреляла дичь; стояла неотлучно над косарями; знала наперечет число дынь и арбузов на баштане; брала пошлину по пяти копеек с воза, проезжавшего через ее греблю; взлезала на дерево и трусила груши, била ленивых вассалов своею страшною рукою и подносила достойным рюмку водки из той же грозной руки. Почти в одно время она бранилась, красила пряжу, бегала на кухню, делала квас, варила медовое варенье и хлопотала весь день и везде поспевала. Следствием этого было то, что маленькое именьице Ивана Федоровича, состоявшее из осьмнадцати душ по последней ревизии, процветало в полном смысле сего слова. К тому ж она слишком горячо любила своего племянника и тщательно собирала для него копейку.
По приезде домой жизнь Ивана Федоровича решительно изменилась и пошла совершенно другою дорогою. Казалось, натура именно создала его для управления осьмнадцатидушным имением. Сама тетушка заметила, что он будет хорошим хозяином, хотя, впрочем, не во все еще отрасли хозяйства позволяла ему вмешиваться. «Воно ще молода дытына, — обыкновенно она говаривала, несмотря на то что Ивану Федоровичу было без малого сорок лет, — где ему все знать!»
Однако ж он неотлучно бывал в поле при жнецах и косарях, и это доставляло наслаждение неизъяснимое его кроткой душе. Единодушный взмах десятка и более блестящих кос; шум падающей стройными рядами травы; изредка заливающиеся песни жниц, то веселые, как встреча гостей, то заунывные, как разлука; спокойный, чистый вечер, и что за вечер! как волен и свеж воздух! как тогда оживлено все: степь краснеет, синеет и горит цветами; перепелы, дрофы, чайки, кузнечики, тысячи насекомых, и от них свист, жужжание, треск, крик и вдруг стройный хор; и все не молчит ни на минуту. А солнце садится и кроется. У! как свежо и хорошо! По полю, то там, то там, раскладываются огни и ставят котлы, и вкруг котлов садятся усатые косари; пар от галушек несется. Сумерки сереют… Трудно рассказать, что делалось тогда с Иваном Федоровичем. Он забывал, присоединяясь к косарям, отведать их галушек, которые очень любил, и стоял недвижимо на одном месте, следя глазами пропадавшую в небе чайку или считая копы нажитого хлеба, унизывавшие поле.
В непродолжительном времени об Иване Федоровиче везде пошли речи как о великом хозяине. Тетушка не могла нарадоваться своим племянником и никогда не упускала случая им похвастаться. В один день, — это было уже по окончании жатвы, и именно в конце июля, — Василиса Кашпоровна, взявши Ивана Федоровича с таинственным видом за руку, сказала, что она теперь хочет поговорить с ним о деле, которое с давних пор уже ее занимает.
— Тебе, любезный Иван Федорович, — так она начала, — известно, что в твоем хуторе осьмнадцать душ; впрочем, это по ревизии, а без того, может, наберется больше, может, будет до двадцати четырех. Но не об этом дело. Ты знаешь тот лесок, что за нашею левадою, и, верно, знаешь за тем же лесом широкий луг: в нем двадцать без малого десятин; а травы столько, что можно каждый год продавать больше чем на сто рублей, особенно если, как говорят, в Гадяче будет конный полк.
— Как же-с, тетушка, знаю: трава очень хорошая.
— Это я сама знаю, что очень хорошая; но знаешь ли ты, что вся эта земля по-настоящему твоя? Что ж ты так выпучил глаза? Слушай, Иван Федорович! Ты помнишь Степана Кузьмича? Что я говорю: помнишь! Ты тогда был таким маленьким, что не мог выговорить даже его имени; куда ж! Я помню, когда приехала на самое пущенье, перед филипповкою, и взяла было тебя на руки, то ты чуть не испортил мне всего платья; к счастию, что успела передать тебя мамке Матрене. Такой ты тогда был гадкий!.. Но не об этом дело. Вся земля, которая за нашим хутором, и самое село Хортыще было Степана Кузьмича. Он, надобно тебе объявить, еще тебя не было на свете, как начал ездить к твоей матушке; правда, в такое время, когда отца твоего не бывало дома. Но я, однако ж, это не в укор ей говорю. Упокой господи ее душу! — хотя покойница была всегда неправа против меня. Но не об этом дело. Как бы то ни было, только Степан Кузьмич сделал тебе дарственную запись на то самое имение, об котором я тебе говорила. Но покойница твоя матушка, между нами будь сказано, была пречудного нрава. Сам черт, господи прости меня за это гадкое слово, не мог бы понять ее. Куда она дела эту запись — один бог знает. Я думаю, просто, что она в руках этого старого холостяка Григория Григорьевича Сторченка. Этой пузатой шельме досталось все его имение. Я готова ставить бог знает что, если он не утаил записи.
— Позвольте-с доложить, тетушка: не тот ли это Сторченко, с которым я познакомился на станции?
Тут Иван Федорович рассказал про свою встречу.
— Кто его знает! — отвечала, немного подумав, тетушка. — Может быть, он и не негодяй. Правда, он всего только полгода как переехал к нам жить; в такое время человека не узнаешь. Старуха-то, матушка его, я слышала, очень разумная женщина и, говорят, большая мастерица солить огурцы. Ковры собственные девки ее умеют отлично хорошо выделывать. Но так как ты говоришь, что он тебя хорошо принял, то поезжай к нему! Может быть, старый грешник послушается совести и отдаст, что принадлежит не ему. Пожалуй, можешь поехать и в бричке, только проклятая дитвора повыдергивала сзади все гвозди. Нужно будет сказать кучеру Омельке, чтобы прибил везде получше кожу.
— Для чего, тетушка? Я возьму повозку, в которой вы ездите иногда стрелять дичь.
Этим окончился разговор.

IV. Обед

В обеденную пору Иван Федорович въехал в село Хортыще и немного оробел, когда стал приближаться к господскому дому. Дом этот был длинный и не под очеретяною, как у многих окружных помещиков, но под деревянною крышею. Два амбара в дворе тоже под деревянною крышею; ворота дубовые. Иван Федорович похож был на того франта, который, заехав на бал, видит всех, куда ни оглянется, одетых щеголеватее его. Из почтения он остановил свой возок возле амбара и подошел пешком к крыльцу.
— А! Иван Федорович! — закричал толстый Григорий Григорьевич, ходивший по двору в сюртуке, но без галстука, жилета и подтяжек. Однако ж и этот наряд, казалось, обременял его тучную ширину, потому что пот катился с него градом. — Что же вы говорили, что сейчас, как только увидитесь с тетушкой, приедете, да и не приехали? — После сих слов губы Ивана Федоровича встретили те же самые знакомые подушки.
— Большею частию занятия по хозяйству… Я-с приехал к вам на минутку, собственно по делу…
— На минутку? Вот этого-то не будет. Эй, хлопче! — закричал толстый хозяин, и тот же самый мальчик в козацкой свитке выбежал из кухни. — Скажи Касьяну, чтобы ворота сейчас запер, слышишь, запер крепче! А коней вот этого пана распряг бы сию минуту! Прошу в комнату; здесь такая жара, что у меня вся рубашка мокра.
Иван Федорович, вошедши в комнату, решился не терять напрасно времени и, несмотря на свою робость, наступать решительно.
— Тетушка имела честь… сказывала мне, что дарственная запись покойного Степана Кузьмича…
Трудно изобразить, какую неприятную мину сделало при этих словах обширное лицо Григория Григорьевича.
— Ей-богу, ничего не слышу! — отвечал он. — Надобно вам сказать, что у меня в левом ухе сидел таракан. В русских избах проклятые кацапы везде поразводили тараканов. Невозможно описать никаким пером, что за мучение было. Так вот и щекочет, так и щекочет. Мне помогла уже одна старуха самым простым средством…
— Я хотел сказать… — осмелился прервать Иван Федорович, видя, что Григорий Григорьевич с умыслом хочет поворотить речь на другое, — что в завещании покойного Степана Кузьмича упоминается, так сказать, о дарственной записи… по ней следует-с мне…
— Я знаю, это вам тетушка успела наговорить. Это ложь, ей-богу, ложь! Никакой дарственной записи дядюшка не делал. Хотя, правда, в завещании и упоминается о какой-то записи; но где же она? никто не представил ее. Я вам это говорю потому, что искренно желаю вам добра. Ей-богу, это ложь!
Иван Федорович замолчал, рассуждая, что, может быть, и в самом деле тетушке так только показалось.
— А вот идет сюда матушка с сестрами! — сказал Григорий Григорьевич, — следовательно, обед готов. Пойдемте! — При сем он потащил Ивана Федоровича за руку в комнату, в которой стояла на столе водка и закуски.
В то самое время вошла старушка, низенькая, совершенный кофейник в чепчике, с двумя барышнями — белокурой и черноволосой. Иван Федорович, как воспитанный кавалер, подошел сначала к старушкиной ручке, а после к ручкам обеих барышень.
— Это, матушка, наш сосед, Иван Федорович Шпонька! — сказал Григорий Григорьевич.
Старушка смотрела пристально на Ивана Федоровича, или, может быть, только казалась смотревшею. Впрочем, это была совершенная доброта. Казалось, она так и хотела спросить Ивана Федоровича: сколько вы на зиму насоливаете огурцов?
— Вы водку пили? — спросила старушка.
— Вы, матушка, верно, не выспались, — сказал Григорий Григорьевич, — кто ж спрашивает гостя, пил ли он? Вы потчуйте только; а пили ли мы или нет, это наше дело. Иван Федорович! прошу, золототысячниковой или трохимовской сивушки, какой вы лучше любите? Иван Иванович, а ты что стоишь? — произнес Григорий Григорьевич, оборотившись назад, и Иван Федорович увидел подходившего к водке Ивана Ивановича, в долгополом сюртуке с огромным стоячим воротником, закрывавшим весь его затылок, так что голова его сидела в воротнике, как будто в бричке.
Иван Иванович подошел к водке, потер руки, рассмотрел хорошенько рюмку, налил, поднес к свету, вылил разом из рюмки всю водку в рот, но, не проглатывая, пополоскал ею хорошенько во рту, после чего уже проглотил; и, закусивши хлебом с солеными опенками, оборотился к Ивану Федоровичу.
— Не с Иваном ли Федоровичем, господином Шпонькою, имею честь говорить?
— Так точно-с, — отвечал Иван Федорович.
— Очень много изволили перемениться с того времени, как я вас знаю. Как же, — продолжал Иван Иванович, — я еще помню вас вот какими! — При этом поднял он ладонь на аршин от пола. — Покойный батюшка ваш, дай боже ему царствие небесное, редкий был человек. Арбузы и дыни всегда бывали у него такие, какие теперь нигде не найдете. Вот хоть бы и тут, — продолжал он, отводя его в сторону, — подадут вам за столом дыни. Что это за дыни? — смотреть не хочется! Верите ли, милостивый государь, что у него были арбузы, — произнес он с таинственным видом, расставляя руки, как будто бы хотел обхватить толстое дерево, — ей-богу, вот какие!
— Пойдемте за стол! — сказал Григорий Григорьевич, взявши Ивана Федоровича за руку.
Все вышли в столовую. Григорий Григорьевич сел на обыкновенном своем месте, в конце стола, завесившись огромною салфеткою и походя в этом виде на тех героев, которых рисуют цирюльники на своих вывесках. Иван Федорович, краснея, сел на указанное ему место против двух барышень; а Иван Иванович не преминул поместиться возле него, радуясь душевно, что будет кому сообщать свои познания.
— Вы напрасно взяли куприк, Иван Федорович! Это индейка! — сказала старушка, обратившись к Ивану Федоровичу, которому в это время поднес блюдо деревенский официант в сером фраке с черною заплатою. — Возьмите спинку!
— Матушка! ведь вас никто не просит мешаться! — произнес Григорий Григорьевич. — Будьте уверены, что гость сам знает, что ему взять! Иван Федорович, возьмите крылышко, вон другое, с пупком! Да что ж вы так мало взяли? Возьмите стегнушко! Ты что разинул рот с блюдом? Проси! Становись, подлец, на колени! Говори сейчас: «Иван Федорович, возьмите стегнушко!»
— Иван Федорович, возьмите стегнушко! — проревел, став на коленку официант с блюдом.
— Гм, что это за индейка! — сказал вполголоса Иван Иванович с видом пренебрежения, оборотившись к своему соседу. — Такие ли должны быть индейки! Если бы вы увидели у меня индеек! Я вас уверяю, что жиру в одной больше, чем в десятке таких, как эти. Верите ли, государь мой, что даже противно смотреть, когда ходят они у меня по двору, так жирны!..
— Иван Иванович, ты лжешь! — произнес Григорий Григорьевич, вслушавшись в его речь.
— Я вам скажу, — продолжал все так же своему соседу Иван Иванович, показывая вид, будто бы он не слышал слов Григория Григорьевича, — что прошлый год, когда я отправлял их в Гадяч, давали по пятидесяти копеек за штуку. И то еще не хотел брать.
— Иван Иванович, я тебе говорю, что ты лжешь! — произнес Григорий Григорьевич, для лучшей ясности — по складам и громче прежнего.
Но Иван Иванович, показывая вид, будто это совершенно относилось не к нему, продолжал так же, но только гораздо тише.
— Именно, государь мой, не хотел брать. В Гадяче ни у одного помещика…
— Иван Иванович! ведь ты глуп, и больше ничего, — громко сказал Григорий Григорьевич. — Ведь Иван Федорович знает все это лучше тебя и, верно, не поверит тебе.
Тут Иван Иванович совершенно обиделся, замолчал и принялся убирать индейку, несмотря на то что она не так была жирна, как те, на которые противно смотреть.
Стук ножей, ложек и тарелок заменил на время разговор; но громче всего слышалось высмактывание Григорием Григорьевичем мозгу из бараньей кости.
— Читали ли вы, — спросил Иван Иванович после некоторого молчания, высовывая голову из своей брички к Ивану Федоровичу, — книгу «Путешествие Коробейникова ко святым местам»? Истинное услаждение души и сердца! Теперь таких книг не печатают. Очень сожалетельно, что не посмотрел, которого году.
Иван Федорович, услышавши, что дело идет о книге, прилежно начал набирать себе соусу.
— Истинно удивительно, государь мой, как подумаешь, что простой мещанин прошел все места эти. Более трех тысяч верст, государь мой! Более трех тысяч верст. Подлинно, его сам господь сподобил побывать в Палестине и Иерусалиме.
— Так вы говорите, что он, — связал Иван Федорович, который много наслышался о Иерусалиме еще от своего денщика, — был и в Иерусалиме?..
— О чем вы говорите, Иван Федорович? — произнес с конца стола Григорий Григорьевич.
— Я, то есть, имел случай заметить, что какие есть на свете далекие страны! — сказал Иван Федорович, будучи сердечно доволен тем, что выговорил столь длинную и трудную фразу.
— Не верьте ему, Иван Федорович! — сказал Григорий Григорьевич, не вслушавшись хорошенько, — все врет!
Между тем обед кончился. Григорий Григорьевич отправился в свою комнату, но обыкновению, немножко всхрапнуть; а гости пошли вслед за старушкою хозяйкою и барышнями в гостиную, где тот самый стол, на котором оставили они, выходя обедать, водку, как бы превращением какие, покрылся блюдечками с вареньем разных сортов и блюдами с арбузами, вишнями и дынями.
Отсутствие Григория Григорьевича заметно было во всем. Хозяйка сделалась словоохотнее и открывала сама, без просьбы, множество секретов насчет делания пастилы и сушения груш. Даже барышни стали говорить; но белокурая, которая казалась моложе шестью годами своей сестры и которой по виду было около двадцати пяти лет, была молчаливее.
Но более всех говорил и действовал Иван Иванович. Будучи уверен, что его теперь никто не собьет и не смешает, он говорил и об огурцах, и о посеве картофеля, и о том, какие в старину были разумные люди — куда против теперешних! — и о том, как всё, чем далее, умнеет и доходит к выдумыванию мудрейших вещей. Словом, это был один из числа тех людей, которые с величайшим удовольствием любят позаняться услаждающим душу разговором и будут говорить обо всем, о чем только можно говорить. Если разговор касался важных и благочестивых предметов, то Иван Иванович вздыхал после каждого слова, кивая слегка головою; ежели до хозяйственных, то высовывал голову из своей брички и делал такие мины, глядя на которые, кажется, можно было прочитать, как нужно делать грушевый квас, как велики те дыни, о которых он говорил, и как жирны те гуси, которые бегают у него по двору.
Наконец с великим трудом, уже ввечеру, удалось Ивану Федоровичу распрощаться; и, несмотря на свою сговорчивость и на то, что его насильно оставляли ночевать, он устоял-таки в своем намерении ехать, и уехал.

V. Новый замысел тетушки

— Ну что? выманил у старого лиходея запись? — Таким вопросом встретила Ивана Федоровича тетушка, которая с нетерпением дожидалась его уже несколько часов на крыльце и не вытерпела наконец, чтоб не выбежать за ворота.
— Нет, тетушка! — сказал Иван Федорович, слезая с повозки, — у Григория Григорьевича нет никакой записи.
— И ты поверил ему! Врет он, проклятый! Когда-нибудь попаду, право, поколочу его собственными руками. О, я ему поспущу жиру! Впрочем, нужно наперед поговорить с нашим подсудком, нельзя ли судом с него стребовать… Но не об этом теперь дело. Ну, что ж, обед был хороший?
— Очень… да, весьма, тетушка.
— Ну, какие ж были кушанья, расскажи? Старуха-то, я знаю, мастерица присматривать за кухней.
— Сырники были во сметаною, тетушка. Соус с голубями, начищенными…
— А индейка со сливами была? — спросила тетушка, потому что сама была большая искусница приготовлять это блюдо.
— Была и индейца!.. Весьма красивые барышни, сестрицы Григория Григорьевича, особенно белокурая!
— А! — сказала тетушка и посмотрела пристально на Ивана Федоровича, который, покраснев, потупил глаза в землю. Новая мысль быстро промелькнула в ее голове. — Ну, что ж? — спросила она с любопытством и живо, какие у ней брови?
Не мешает заметить, что тетушка всегда поставляла первую красоту женщины в бровях.
— Брови, тетушка, совершенно-с такие, какие, вы рассказывали, в молодости были у вас. И по всему лицу небольшие веснушки.
— А! — сказала тетушка, будучи довольна замечанием Ивана Федоровича, который, однако ж, не имел и в мыслях сказать этим комплимент. — Какое ж было на ней платье? хотя, впрочем, теперь трудно найти таких плотных материй, какая вот хоть бы, например, у меня на этом капоте. Но не об этом дело. Ну, что ж, ты говорил о чем-нибудь с нею?
— То есть как?.. я-с, тетушка? Вы, может быть, уже думаете…
— А что ж? что тут диковинного? так богу угодно! Может быть, тебе с нею на роду написано жить парочкою.
— Я не знаю, тетушка, как вы можете это говорить. Это доказывает, что вы совершенно не знаете меня…
— Ну вот, уже и обиделся! — сказала тетушка. «Ще молода дытына, — подумала она про себя, — ничего не знает! нужно их свести вместе, пусть познакомятся!»
Тут тетушка пошла заглянуть в кухню и оставила Ивана Федоровича. Но с этого времени она только и думала о том, как увидеть скорее своего племянника женатым и понянчить маленьких внучков. В голове ее громоздились одни только приготовления к свадьбе, и заметно было, что она во всех делах суетилась гораздо более, нежели прежде, хотя, впрочем, эти дела более шли хуже, нежели лучше. Часто, делая какое-нибудь пирожное, которое вообще она никогда не доверяла кухарке, она, позабывшись и воображая, что возле нее стоит маленький внучек, просящий пирога, рассеянно протягивала к нему руку с лучшим куском, а дворовая собака, пользуясь этим, схватывала лакомый кусок и своим громким чваканьем выводила ее из задумчивости, за что и бывала всегда бита кочергою. Даже оставила она любимые свои занятия и не ездила на охоту, особливо когда вместо куропатки застрелила ворону, чего никогда прежде с нею не бывало.
Наконец, спустя дня четыре после этого, все увидели выкаченную из сарая на двор бричку. Кучер Омелько, он же и огородник и сторож, еще с раннего утра стучал молотком и приколачивал кожу, отгоняя беспрестанно собак, лизавших колеса. Долгом почитаю предуведомить читателей, что это была именно та самая бричка, в которой еще ездил Адам; и потому, если кто будет выдавать другую за адамовскую, то это сущая ложь и бричка непременно поддельная. Совершенно неизвестно, каким образом спаслась она от потопа. Должно думать, что в Ноевом ковчеге был особенный для нее сарай. Жаль очень, что читателям нельзя описать живо ее фигуры. Довольно сказать, что Василиса Кашпоровна была очень довольна ее архитектурою и всегда изъявляла сожаление, что вывелись из моды старинные экипажи. Самое устройство брички, немного набок, то есть так, что правая сторона ее была гораздо выше левой, ей очень нравилось, потому что с одной стороны может, как она говорила, влезать малорослый, а с другой — великорослый. Впрочем, внутри брички могло поместиться штук пять малорослых и трое таких, как тетушка.
Около полудня Омелько, управившись около брички, вывел из конюшни тройку лошадей, немного чем моложе брички, и начал привязывать их веревкою к величественному экипажу. Иван Федорович и тетушка, один с левой стороны, другая с правой, влезли в бричку, и она тронулась. Попадавшиеся на дороге мужики, видя такой богатый экипаж (тетушка очень редко выезжала в нем), почтительно останавливались, снимали шапки и кланялись в пояс. Часа через два кибитка остановилась пред крыльцом, — думаю, не нужно говорить: пред крыльцом дома Сторченка. Григория Григорьевича не было дома. Старушка с барышнями вышла встретить гостей в столовую. Тетушка подошла величественным шагом, с большою ловкостию отставила одну ногу вперед и сказала громко:
— Очень рада, государыня моя, что имею честь лично доложить вам мое почтение. А вместе с решпектом позвольте поблагодарить за хлебосольство ваше к племяннику моему Ивану Федоровичу, который много им хвалится. Прекрасная у вас гречиха, сударыня! я видела ее, подъезжая к селу. А позвольте узнать, сколько коп вы получаете с десятины?
После сего последовало всеобщее лобызание. Когда же уселись в гостиной, то старушка хозяйка начала:
— Насчет гречихи я не могу вам сказать: это часть Григория Григорьевича. Я уже давно не занимаюсь этим; да и не могу: уже стара! В старину у нас, бывало, я помню, гречиха была по пояс, теперь бог знает что. Хотя, впрочем, и говорят, что теперь все лучше. — Тут старушка вздохнула; и какому-нибудь наблюдателю послышался бы в этом вздохе вздох старинного осьмнадцатого столетия.
— Я слушала, моя государыня, что у вас собственные ваши девки отличные умеют выделывать ковры, — сказала Василиса Кашпоровна и этим задела старушку за самую чувствительную струну. При этих словах она как будто оживилась, и речи у ней полилися о том, как должно красить пряжу, как приготовлять для этого нитку. С ковров быстро съехал разговор на соление огурцов и сушение груш. Словом, не прошло часу, как обе дамы так разговорились между собою, будто век были знакомы. Василиса Кашпоровна многое уже начала говорить с нею таким тихим голосом, что Иван Федорович ничего не мог расслушать.
— Да не угодно ли посмотреть? — сказала, вставая, старушка хозяйка.
За нею встали барышни и Василиса Кашпоровна, и все потянулись в девичью. Тетушка, однако ж, дала знак Ивану Федоровичу остаться и сказала что-то тихо старушке.
— Машенька! — сказала старушка, обращаясь к белокурой барышне, — останься с гостем да поговори с ним, чтобы гостю не было скучно!
Белокурая барышня осталась и села на диван. Иван Федорович сидел на своем стуле как на иголках, краснел и потуплял глаза; но барышня, казалось, вовсе этого не замечала и равнодушно сидела на диване, рассматривая прилежно окна и стены или следуя глазами за кошкою, трусливо пробегавшею под стульями.
Иван Федорович немного ободрился и хотел было начать разговор; но казалось, что все слова свои растерял он на дороге. Ни одна мысль не приходила на ум.
Молчание продолжалось около четверти часа. Барышня все так же сидела.
Наконец Иван Федорович собрался духом.
— Летом очень много мух, сударыня! — произнес он полудрожащим голосом.
— Чрезвычайно много! — отвечала барышня. — Братец нарочно сделал хлопушку из старого маменькиного башмака; но все еще очень много.
Тут разговор опять прекратился. И Иван Федорович никаким образом уже не находил речи.
Наконец хозяйка с тетушкою и чернявою барышнею возвратились. Поговоривши еще немного, Василиса Кашпоровна распростилась с старушкою и барышнями, несмотря на все приглашения остаться ночевать. Старушка и барышни вышли на крыльцо проводить гостей и долго еще кланялись выглядывавшим из брички тетушке и племяннику.
— Ну, Иван Федорович! о чем же вы говорили вдвоем с барышней? — спросила дорогою тетушка.
— Весьма скромная и благонравная девица Марья Григорьевна! — сказал Иван Федорович.
— Слушай, Иван Федорович! я хочу поговорить с тобою сурьезно. Ведь тебе, слава богу, тридцать осьмой год. Чин ты уже имеешь хороший. Пора подумать и об детях! Тебе непременно нужна жена…
— Как, тетушка! — вскричал, испугавшись, Иван Федорович. — Как жена! Нет-с, тетушка, сделайте милость… Вы совершенно в стыд меня приводите… я еще никогда не был женат… Я совершенно не знаю, что с нею делать!
— Узнаешь, Иван Федорович, узнаешь, — промолвила, улыбаясь, тетушка и подумала про себя: — «Куды ж! ще зовсим молода дытына, ничего не знает!» — Да, Иван Федорович! — продолжала она вслух, — лучшей жены нельзя сыскать тебе, как Марья Григорьевна. Тебе же она притом очень понравилась. Мы уже насчет этого много переговорили с старухою: она очень рада видеть тебя своим зятем; еще неизвестно, правда, что скажет этот греходей Григорьевич. Но мы не посмотрим на него, и пусть только он вздумает не отдать приданого, мы его судом…
В это время бричка подъехала к двору, и древние клячи ожили, чуя близкое стойло.
— Слушай, Омелько! коням дай прежде отдохнуть хорошенько, а не веди тотчас, распрягши, к водопою! они лошади горячие. Ну, Иван Федорович, — продолжала, вылезая, тетушка, — я советую тебе хорошенько подумать об этом. Мне еще нужно забежать в кухню, я позабыла Солохе заказать ужин, а она негодная, я думаю, сама и не подумала об этом.
Но Иван Федорович стоял, как будто громом оглушенный. Правда, Марья Григорьевна очень недурная барышня; но жениться!.. это казалось ему так странно, так чудно, что он никак не мог подумать без страха. Жить с женою!.. непонятно! Он не один будет в своей комнате, но их должно быть везде двое!.. Пот проступал у него на лице, по мере того чем более углублялся он в размышление.
Ранее обыкновенного лег он в постель, но, несмотря на все старания, никак не мог заснуть. Наконец желанный сон, этот всеобщий успокоитель, посетил его; но какой сон! еще несвязнее сновидений он никогда на видывал. То снилось ему, что вокруг него все шумит, вертится, а он бежит, бежит, не чувствует под собою ног… вот уже выбивается из сил… Вдруг кто-то хватает его за ухо. «Ай! кто это?» — «Это я, твоя жена!» — с шумом говорил ему какой-то голос. И он вдруг пробуждался. То представлялось ему, что он уже женат, что все в домике их так чудно, так странно: в его комнате стоил вместо одинокой — двойная кровать. На стуле сидит жена. Ему странно; он не знает, как подойти к ней, что говорить с нею, и замечает, что у нее гусиное лицо. Нечаянно поворачивается он в сторону и видит другую жену, тоже с гусиным лицом. Поворачивается в другую сторону — стоит третья жена. Назад — еще одна жена. Тут его берет тоска. Он бросился бежать в сад; но в саду жарко. Он снял шляпу, видит: и в шляпе сидит жена. Пот выступил у него на лице. Полез в карман за платком — и в кармане жена; вынул из уха хлопчатую бумагу — и там сидит жена… То вдруг он прыгал на одной ноге, а тетушка, глядя на него, говорила с важным видом: «Да, ты должен прыгать, потому что ты теперь уже женатый человек». Он к ней — но тетушка уже не тетушка, а колокольня. И чувствует, что его кто-то тащит веревкою на колокольню. «Кто это тащит меня?» — жалобно проговорил Иван Федорович. «Это я, жена твоя, тащу тебя, потому что ты колокол». — «Нет, я не колокол, я Иван Федорович!» — кричал он. «Да, ты колокол», — говорил, проходя мимо, полковник П*** пехотного полка. То вдруг снилось ему, что жена вовсе не человек, а какая-то шерстяная материя; что он в Могилеве приходит в лавку к купцу. «Какой прикажете материи? — говорит купец. — Вы возьмите жены, это самая модная материя! очень добротная! из нее все теперь шьют себе сюртуки». Купец меряет и режет жену. Иван Федорович берет под мышку, идет к жиду, портному. «Нет, — говорит жид, — это дурная материя! Из нее никто не шьет себе сюртука…»
В страхе и беспамятстве просыпался Иван Федорович. Холодный пот лился с него градом.
Как только встал он поутру, тотчас обратился к гадательной книге, в конце которой один добродетельный книгопродавец, по своей редкой доброте и бескорыстию, поместил сокращенный снотолкователь. Но там совершенно не было ничего, даже хотя немного похожего на такой бессвязный сон.
Между тем в голове тетушки созрел совершенно новый замысел, о котором узнаете в следующей главе.

Путешествие первое. Исчезающий остров

Когда я был совсем молодым, мой отец умер и оставил мне всё состояние. Долгое время я жил в своё удовольствие. Однако пришёл день, когда я понял, что деньги заканчиваются, и мне надо было что-то предпринимать.
Я подумал: «До сих пор я ничего не делал, только тратил отцовские деньги. Это скучно! Я должен придумать, чем мне заняться, и отправиться на поиски приключений!»
В тот же день я продал всё, что у меня оставалось, купил несколько отрезов прекрасного шёлка и пошёл в порт. Там я нашёл торговое судно, отправлявшееся в дальние страны, заплатил капитану, и меня взяли на борт.
Вместо со мной на корабле было ещё шесть купцов. Мы плыли через море, останавливаясь в каждом порту.
Там мы продавали свои товары и покупали что-то новое на продажу. Мне нравилась такая жизнь – я встречался с новыми людьми и видел незнакомые страны.
Мы отплывали всё дальше и дальше от родных мест, и целую неделю на горизонте не показывалась земля. Потом, в одно прекрасное утро, посередине спокойного синего моря мы увидели остров.
Он выглядел странно – большой чёрный холм, на котором росло всего несколько пальм, а берег был покрыт песком, мелким, как пыль.
Решив высадиться на этом острове, капитан приказал бросить якорь, и мы поплыли к берегу на маленьких шлюпках.
Некоторые из моих попутчиков хотели постирать одежду и захватили с корабля большое деревянное корыто. Наполнив его водой, они стали собирать ветки, чтобы разжечь костёр. Я же пошёл в одиночку исследовать остров.
Я не успел отойти далеко, как вдруг земля под моими ногами накренилась, и весь остров пришёл в движение. Я услышал, как капитан закричал:
– Обратно на корабль! Скорее!
Все бросились к шлюпкам, но я оказался дальше всех от берега. Я поспешил было вдогонку за своими товарищами, но волны уже захлестывали берег. Мгновение – и вода дошла мне до колен. Остров целиком погружался в море!
Вода залила костёр, который разожгли мои спутники, и оставленное ими корыто подплыло ко мне. Я поспешил забраться в него – и вовремя, потому что остров уже скрывался под водой.
Пальмы, песок, берег – всё исчезло буквально за минуту. Я потрясённо смотрел на безбрежное море, не в силах вымолвить ни слова, как вдруг из воды показался огромный хвост кита. Он на миг застыл в воздухе, а потом с силой обрушился вниз, и от него во все стороны разбежались пенящиеся волны. Я до смерти перепугался и в ужасе стал цепляться за края корыта, пока вода не успокоилась. Только тогда я понял, в чём было дело. Остров был не чем иным, как спиной гигантского кита! Судя по всему, он так долго плавал на поверхности моря, что на его спине успели вырасти деревья.
Когда мои спутники разожгли огонь, кит решил нырнуть, чтобы охладить в воде обожжённую спину. Ничего подобного я не видел никогда в жизни! Впрочем, восторг от увиденного быстро уступил место леденящему душу ужасу, когда я увидел, что мой корабль уплывает без меня. Я кричал и размахивал руками, но было уже слишком поздно. Корабль исчез из виду, и я остался один, болтаясь в деревянном корыте на волнах в открытом море.
В воде вокруг меня плавало много разных предметов, оставленных моими спутниками, так что я стал вылавливать то, что могло мне пригодиться. Я нашёл бочонок с пресной водой, а также несколько кусков дерева, которые мог использовать как весла.
Семь дней и семь ночей я плыл в одиночестве по морю, стараясь грести как можно сильнее и пить как можно меньше, чтобы растянуть запас воды. Я не знал, суждено ли мне снова увидеть землю. Днём жаркое солнце нещадно обжигало меня, а по ночам дул ледяной ветер, и вскоре я почувствовал, что заболел.
И вот на седьмую ночь, когда я метался в лихорадке и вглядывался в темноту, размышляя о том, что меня ждёт, моё корыто внезапно врезалось в землю. Я выбрался на берег и упал на колени. При свете луны я погрузил пальцы в холодный песок, чтобы удостовериться, что подо мной настоящая земля, а не очередной уснувший кит.
Вдруг в ночном мраке послышался пронзительный визг. Я похолодел от ужаса. А потом услышал фырканье, ржание и топот копыт. Я сел и стал всматриваться в темноту. На берегу стояли семь чёрных кобылиц. Они встряхивали гривами и вглядывались в морские волны. У меня на глазах к берегу подкатились семь волн, увенчанных шапками белой пены. Волны набежали на берег, и вдруг я увидел, что на гребне каждой из них пляшут чистокровные белые жеребцы.
Чёрные кобылицы возбуждённо ржали и били копытами. Волны набегали на берег и разбивались об их спины. Внезапно чёрные кобылицы и белые жеребцы вместе встали на дыбы. Потом белые жеребцы снова бросились в воду и исчезли в морских волнах.
Сразу после ухода жеребцов на берег прибежали семеро мужчин. Они поймали кобылиц и куда-то повели их. Опомнившись, я побежал за ними, крича:
– Подождите! Подождите!
Мужчины очень удивились, увидев меня, но я объяснил, что стал жертвой кораблекрушения, и тогда они любезно предложили мне следовать за ними.
– Мы отведём тебя к нашему королю, – сказал один из них.
– Тебе повезло, что ты набрёл на нас, – продолжил другой. – Мы приходим сюда раз в год, и на целые мили кругом здесь нет живой души.
– А что вы делали здесь, и что это были за белые кони, которые вышли из моря? – спросил я.
– Это морские жеребцы, – объяснил один из мужчин. – Теперь наши кобылицы принесут от них жеребят. Каждый год мы приводим их сюда, и каждый год у них рождаются серебряные жеребята изумительной красоты. Они настолько быстры, что могут бежать по морским волнам и не тонут.
– Нет предела чудесам! – воскликнул я.
Мужчины отвели меня в свой город, где я предстал перед королём. Я рассказал ему о своём путешествии и приключениях, и он дал мне еду, одежду и немного денег.
– Что ты будешь делать теперь? – спросил он.
– Больше всего на свете я хотел бы вернуться домой, в Багдад, – ответил я.
– Куда? – переспросил король. Он никогда не слышал о таком городе. Он не знал о существовании моей страны и даже не слышал названия тех мест, в которых я побывал.
Я переночевал во дворце, а на следующее утро отправился в порт, чтобы узнать у какого-нибудь моряка, как мне вернуться домой. Но ни одному моряку, ни одному купцу из всех, кого я расспрашивал, не было знакомо название моей страны.
И вдруг я увидел, как в порт заходит корабль, показавшийся мне знакомым. Люди, находившиеся на его борту, стали разгружать товары, чтобы везти их на рынок. Там были пряности и травы, а также отрезы красивого шёлка, которые сразу привлекли моё внимание.
– Постой-ка! – крикнул я человеку, разгружавшему эти отрезы. – Это же мой шёлк!
Человек грустно покачал головой.
– Вряд ли, – сказал он. – Этот шёлк принадлежал купцу, который утонул в море.
– Его звали Синдбад? – спросил я.
Человек вытаращил на меня глаза.
– Присмотрись внимательно, – сказал я ему. – Я не утонул в море, я стою здесь, прямо перед тобой.
– Синдбад! – радостно вскричал он. – Это и впрямь ты!
Трудно описать счастье, которое я испытал! Я взял несколько отрезов шёлка и преподнёс их королю и мужчинам, которых встретил ночью на берегу. А остальной шёлк я продал на рынке.
Король пригласил всех нас на ужин. Он и его семья жадно слушали рассказы о наших путешествиях и о странах, откуда мы были родом, и предложили нам провести ночь во дворце. На следующее утро все мы получили множество подарков для своих семей. И в тот же день мы отплыли на родину.
Дорога домой была долгой, и мне довелось увидеть много удивительного и замечательного: я видел острова, где горы были так высоки, что доставали до неба, я видел стаи серебристых дельфинов и крохотных лошадок, плавающих под водой. Но самое большое счастье я испытал, увидев родную страну.
Я поклялся оставаться дома до конца своих дней. Однако через какое-то время мне захотелось испытать новые приключения. И тогда я стал планировать следующее путешествие…
Шахерезада закончила свою историю и замолчала.
– И что же случилось во время следующего путешествия? – нетерпеливо спросил султан.
Шахерезада улыбнулась.
– Тот же вопрос задали и гости Синдбада, – сказала она. – Он ответил им, что уже поздно, но обещал, что они услышат обо всём на следующий вечер. И ты тоже можешь это услышать, но, конечно, при условии, что оставишь меня в живых.
– Хорошо, – смилостивился султан, – я сохраню тебе жизнь ещё на один день.
На следующую ночь, когда султан лёг в постель, Шахерезада начала новую сказку…

Путешествие второе. Сказочная птица

Прожив спокойно несколько лет, я заскучал по приключениям. И тогда я купил ткани на продажу, нашёл корабль и заплатил капитану, чтобы он взял меня на борт.
Мы поплыли от одного порта к другому, от одного острова к другому, всё дальше и дальше удаляясь от дома.
Целую неделю мы плыли по безбрежному морю. Потом вдали показался остров. Капитан бросил якорь, и мы все сошли на берег. Остров был очень красивым, там росло множество деревьев и цветов, источавших дивный аромат. В море сбегал небольшой ручеёк, и я решил пойти вверх по его течению, подальше от берега, чтобы осмотреть окрестности.
По берегам ручья росли кусты, покрытые мягкими оранжевыми плодами, и стайки быстрых маленьких птичек клевали их. Я сорвал один плод и уселся под деревом, чтобы полакомиться.
Плод оказался сочным и очень вкусным. Я съел его, и мне захотелось спать. Тогда я улёгся в тени и вскоре уснул. А когда проснулся, тени от деревьев стали длиннее, солнце уже садилось. Видимо, сон мой длился пару часов. Я поспешил обратно на берег, но там уже никого не было.
Я посмотрел на море и увидел у горизонта мой корабль, он золотился в лучах заката и казался совсем крошечным. Он уплыл без меня! Я кричал и махал руками, но напрасно. Корабль ушёл.
Не было никакого смысла сидеть на берегу и жалеть самого себя, поэтому я решил залезть на самое высокое дерево и осмотреться по сторонам.
Так я и сделал, и, когда добрался до самых верхних веток, перед моим взором предстал весь остров. В самой его середине я увидел огромный белый купол, возвышавшийся над верхушками деревьев. Никогда прежде мне не доводилось видеть такое огромное здание.
«Там должны быть люди!» – пришла мне в голову радостная мысль.
Я слез с дерева и отправился на поиски купола. Вблизи он выглядел ещё более внушительно. Поверхность была белой и гладкой, причём мне не удалось разглядеть никаких следов кирпичной кладки, а стены мягко изгибались и не имели ни углов, ни краёв.
«Какой-то очень умелый строитель возвёл этот купол», – решил я.
Ни окон, ни дверей не было видно, поэтому я отправился вокруг купола, чтобы найти вход. Однако, обойдя его целиком, я так ничего и не обнаружил.
«Может быть, дверь искусно спрятана, а возможно, здесь вообще нет входа?» – гадал я.
Вдруг всё вокруг потемнело. Я взглянул вверх и увидел в небе над собой гигантскую тень, заслонившую солнце. Тень увеличивалась и увеличивалась и наконец закрыла всё небо. Это была самая огромная птица, какую мне доводилось увидеть, и она спускалась на землю.
Я поспешил найти укрытие. От взмахов гигантских крыльев сгибались стволы деревьев, а с земли поднимались клубы пыли. Птица опустилась и, поставив лапы с чудовищными когтями по обе стороны купола, уселась на него.
Несколько мгновений чудовищное создание озиралось по сторонам, а я согнулся в тени дерева, чувствуя, как колотится от страха моё сердце. Судя по всему, птица не заметила меня, так как её глаза закрылись, и она заснула.
Я никак не мог прийти в себя от потрясения. В детстве я слышал рассказы о сказочной птице Рух, которая якобы была больше, чем самый большой корабль, но никогда не думал, что это правда.
И вот теперь я стоял рядом с этой птицей и прекрасно понимал, что чувствует самый крохотный муравей, оказавшись по соседству с коршуном.
Конечно, огромный белый купол, на котором сидела птица Рух, был вовсе не произведением искусного строителя, а яйцом!
Пока чудовище спало, я пытался сообразить, что мне делать.
«Нет никакого смысла оставаться одному на этом острове, – рассуждал я. – Могут пройти годы, прежде чем к берегу пристанет какой-нибудь корабль. А эта птица наверняка летает по всему свету. Если мне удастся с её помощью выбраться отсюда, я сумею найти дорогу домой».
К тому времени, как я придумал план, уже спустилась ночь. Я размотал свой тюрбан и обвязал один конец полотнища вокруг груди. Подобравшись поближе к птице, я привязал второй конец к её толстой чешуйчатой лапе. Потом сел рядом и стал ждать.
На рассвете меня разбудил пронзительный хриплый визг.
Птица встала, взмахнула огромными крыльями и взмыла в воздух. Полотнище, обмотанное вокруг моей груди, натянулось, и через мгновение я уже летел высоко над землёй. Мы поднимались всё выше и выше, направляясь в сторону сверкающей морской глади. Свисая с птичьей лапы, я мог видеть всё, что находилось до горизонта. Нигде не было ни единого кусочка суши.
Я пришёл в ужас.
«Это была глупая затея, – думал я. – Если птица опустится на воду, то можно будет утонуть!»
Над головой хлопали огромные крылья. Я был полностью во власти этого чудовища. Закрыв глаза, ваш покорный слуга стал молиться о том, чтобы выжить.
Вдруг птица оглушительно крикнула и стала снижаться. Я открыл глаза и понял, что мы летим к какому-то острову и всхлипнул:
– Я сейчас умру!
Впрочем, птица мягко приземлилась на песчаный берег, и я не пострадал.
Дрожащими пальцами я поспешил развязать тюрбан и отполз подальше от птицы. Однако, обернувшись, я увидел перед собой огромное тело, покрытое чешуёй.
– ХЩ-Щ-Щ-Щ-Щ-Щ-Щ-Щ, – зашипело непонятное существо.
Два холодных жёлтых глаза уставились на меня, а из страшных челюстей высунулся раздвоенный язык. Я оказался лицом к лицу с огромной змеёй.
Не успел я опомниться, как птица Рух вытянула шею над моей головой, схватила змею своим ужасным клювом и улетела прочь.
Я смотрел, как змея извивается в клюве страшной птицы, уносившей её с острова. Потом, с облегчением переведя дух, я огляделся по сторонам, чтобы понять, где оказался.
Я стоял на крутом песчаном склоне, спускавшемся в пропасть, дна которой не было видно. Нигде не было никакой растительности, только песок и камни. А вокруг меня вздымались отвесные скалистые горы, на которые не сумел бы подняться ни один человек.
– Лучше бы я остался там, где были вода и еда, – вздохнул я. Мне не оставалось ничего другого, кроме как спуститься по склону, что я и сделал, цепляясь за камни и пытаясь найти что-то пригодное для еды.
Спускаясь, я заметил, что со дна пропасти поднимается какой-то странный свет. Постепенно стало понятно, откуда он исходит.
Дно пропасти было усыпано алмазами. Они сверкали и переливались на солнце. Их было так много, и они так ярко блестели, что на них с трудом можно было смотреть. Я хотел было подбежать к ним поближе, но резко остановился. По россыпи алмазов ползали змеи невероятных размеров, и их было такое множество, что и сосчитать нельзя.
– Вверх я идти не могу, вниз – тоже, – сказал я себе. – Что же мне делать?
Я уселся на большой камень и задумался.
Присмотревшись, я заметил, что змеи ползут в тёмные ямы и расщелины по обе стороны пропасти.
– Они боятся солнечного света! – понял я.
Когда все змеи попрятались, я осторожно спустился на дно пропасти.
Алмазы хрустели под моими ногами и вспыхивали всеми цветами радуги. Я не мог себе представить ничего прекраснее этого зрелища. Я встал на колени, зарылся руками в алмазы и стал их рассматривать.
«Быть может, мне не суждено выбраться отсюда живым, – думал я, – но кто знает…»
И я поспешил набить карманы драгоценными камнями.
Солнце палило, меня терзали голод и жажда. В одном из карманов я обнаружил плод, сорванный на первом острове, и с жадностью съел его.
И вот начался поиск пути из пропасти. Я осторожно карабкался по крутым склонам, вглядываясь в тёмные расщелины. В каждой из них притаились огромные змеи, и от их сонного шипения у меня волосы вставали дыбом. Мне непременно надо было выбраться из пропасти до наступления ночи, иначе я был обречён на гибель.
Прошло несколько часов, и я в отчаянии упал на землю, покрытую алмазами. Я лежал, глядя на мерцающие камни, и уже утратил всякую надежду, как вдруг совсем близко от меня что-то глухо упало на землю. Я присмотрелся и увидел огромный кусок мяса, размером с целого барана.
Я только начал подниматься, как рядом приземлился ещё один кусок мяса, а потом с гор посыпались новые и новые мясные туши. Что это могло значить?
Вдруг воздух наполнился криками, и в небе над моей головой появились огромные орлы и коршуны. Они были меньше, чем птица Рух, но всё же превосходили размерами всех птиц, которых я видел раньше.
Один за другим гигантские орлы пикировали в пропасть. Они хватали куски мяса когтями и улетали с ними. И каждый кусок, который они уносили, был покрыт драгоценными камнями.
Когда стая перелетела через горную гряду, раздались громкие выстрелы. Перепуганные птицы бросали мясо вместе с алмазами и улетали прочь. Но вскоре после этого они возвращались в пропасть за новыми кусками мяса.
Я решил воспользоваться случаем и снова обвязал один конец своего тюрбана вокруг груди, а второй привязал к куску мяса, а потом стал ждать.
И вот орёл устрашающего размера подлетел ко мне, ухватил когтями мясо и взлетел. Полотнище туго затянулось на моей груди, и я поднялся в воздух.
Орёл нёс меня через горные вершины, и я увидел внизу группу людей с ружьями. Раздались выстрелы, и моя птица с громким криком выпустила мясо из когтей. Я полетел вниз, и алмазы сыпались вокруг, подобно дождю, а потом я упал вместе с мясом, и от удара о землю перестал дышать.
Вооружённые люди бросились собирать драгоценные камни. При виде меня они были настолько потрясены, что попадали друг на друга.
– Откуда ты тут взялся? – удивились они.
– Это долгая история, – прохрипел я.
– Почему бы тебе не отправиться вместе с нами домой? – предложил один из них. – Там и расскажешь.
Позже, оказавшись в маленькой горной деревушке, я рассказал им обо всём. Все собравшиеся признали, что более удивительной истории они никогда не слышали.
Утром я отправился в ближайший порт. Я расспрашивал всех встречных моряков, но никто из них не знал, где находится моя страна. Тогда, продав один из алмазов, я купил себе корабль и нанял капитана и команду, чтобы они помогли мне добраться домой.
Плавание было долгим, и по пути я повидал много удивительных и замечательных вещей: летающих рыб с забавными мордами, острова, поросшие гигантскими деревьями, золотых птиц, летающих под водой. Но самое большое счастье я испытал, увидев свою родную страну.
Я поклялся оставаться дома до конца своих дней. Однако через какое-то время мне снова захотелось приключений. И тогда я стал планировать следующее путешествие…
Шахерезада закончила свою историю и замолчала.
– И что же случилось во время следующего путешествия? – нетерпеливо спросил султан.
– Тот же вопрос задали и гости Синдбада, – улыбнулась девушка. – Он сказал им, что уже поздно, но обещал, что они узнают обо всём на следующий вечер. И ты тоже можешь это услышать, но, конечно, при условии, что оставишь меня в живых.
– Хорошо, – согласился султан, – я сохраню тебе жизнь ещё на один день.
На следующую ночь, когда султан лёг в постель, Шахерезада начала новую сказку…

Путешествие третье. Остров Великанов

Прожив спокойно несколько лет, я заскучал по приключениям. Тогда ваш покорный слуга купил ткани на продажу, нашёл корабль и заплатил капитану, чтобы он взял меня на борт.
Мы плыли от одного порта к другому, от одного острова к другому, всё больше и больше удаляясь от дома.
В один прекрасный день корабль подошёл к острову, заросшему лесом, и капитан вдруг закричал:
– Мы сбились с курса! Всё пропало!
– В чём дело? – спросил я.
– Это остров Великанов, – с ужасом ответил капитан. – Ещё никому не удавалось уйти отсюда живым.
– Тогда разверните корабль! – предложил я.
– Слишком поздно, – капитан указал на воду. К нам плыли сотни чёрных волосатых существ. Мы не успели и пальцем пошевелить, как они облепили борта корабля и быстро вскарабкались на палубу.
Постепенно весь корабль заполнился странными существами, они окружали нас со всех сторон. У них были ярко-жёлтые глаза и маленькие зубы, острые, как бритва. Угрожающе шипя, они согнали нас к краю палубы и стали по одному сталкивать в воду. К нашему изумлению и ужасу, они отогнали наш корабль куда-то в сторону от острова.
Нам пришлось добираться до берега вплавь. Промокшие и несчастные, мы уселись на песке.
– Что же нам теперь делать? – прошептал капитан.
– Могло быть хуже, – ободрил его я. – Мы пока ещё живы. Надо обследовать остров и найти пищу и пресную воду, а потом придумаем, что делать дальше.
Команда отправилась вдоль берега и наконец набрела на речку. Утолив жажду, мы стали забираться вглубь острова и увидели кусты с красными ягодами. Я осторожно попробовал одну ягоду.
– Вкусно!
Все бросились собирать ягоды, и вдруг один из моих спутников закричал:
– Смотрите! Там дом!
Действительно, сквозь листья деревьев возвышался какой-то замок. Мощные чёрные башни сверкали на солнце, а когда мы вышли из-за деревьев и подошли поближе, то увидели большие ворота. Они были распахнуты настежь.
– Кто-нибудь дома? – с тревогой крикнул я.
Ответа не последовало, и мы вошли. Перед нами простирался пустой двор, посередине которого были сложены большие поленья, будто для костра, а над ними находился помост. Вокруг были разложены огромные мягкие подушки.
– Давайте сядем и подождём возвращения хозяев, – предложил капитан.
Мы удобно расположились на подушках… Ждать пришлось долго, очень долго, и постепенно все уснули.
Проснулись мы от страшного грохота. Солнце уже садилось, и небо окрасилось в кроваво-красный цвет. В распахнутых воротах замка стоял великан.
Он злобно посмотрел на нас, его глаза горели красным огнём, как солнце на закате. Он был огромен и чрезвычайно уродлив. Длинные, покрытые щетиной уши свисали до плеч, а обвисшие губы обнажали клыки, длинные и острые, как у льва.
– Извините, что зашли без приглашения, – сказал я.
Великан повернулся и закрыл ворота. Потом он нагнулся, поднял меня и пощупал пальцем мои рёбра.
– Слишком костлявый, – пробормотал он.
Швырнув меня на землю, он взял кого-то другого.
– Слишком тощий, – проворчал он и тоже отшвырнул его.
Великан уставился на остальных людей, сидевших вокруг костра. Капитан, который был довольно-таки полным, вытолкнул вперёд одного из команды.
– Попробуй его, – взмолился он.
На эти слова великан ответил злобно усмехнулся. Не обращая внимания на предложенную ему жертву, он нагнулся и поднял самого капитана.
– Хм-м-м… – сказал он и сунул беднягу в рот.
Тщательно пережевав несчастного капитана, великан проглотил его, а мы, глядя на это, тряслись от страха.
– Следующего лучше поджарить, – заявил великан.
Потом он улёгся на подушки и захрапел.
Все отбежали в другой конец двора, прижались друг к другу и заплакали.
– Мы обречены, – всхлипывал один из купцов.
– Что может быть хуже такой смерти! – рыдал другой.
– Успокойтесь, – сказал я им. – Мы должны что-то придумать.
– Давайте убьём великана во сне, – предложил один из моряков.
– Нет, послушай, – остановил я его, – засов на воротах расположен слишком высоко, мы не сможем до него добраться, так что если мы убьём великана, то убежать отсюда не получится.
– Неужели нам не удастся выбраться отсюда живыми? – горько воскликнул один из матросов.
В этот момент великан пошевелился, и мы все похолодели от страха. Но он просто повернулся на бок и продолжил храпеть.
– Ш-ш-ш! – прошептал я. – Не будите его! Я кое-что придумал. Но пока что прекратите панику. Нам надо построить плот и сделать несколько вёсел из этих брёвен. Отсюда нужно не просто сбежать, но и умудриться как можно скорее уплыть с острова.
Купцы подкрались к кострищу и принесли несколько брёвен, которые связали своими рубахами, чтобы сделать плот. Я же взял два ствола и остро заточил их концы. Когда всё было закончено, я разделил людей на две группы.
Каждая группа взяла заточенный ствол.
– На счёт «три», – сказал я, – надо будет подбежать к великану и воткнуть эти колья ему в глаза.
– Но… но… – испуганно залепетали мои спутники.
– Не размышляйте, просто делайте, что я вам говорю, – приказал я. – Один, два, три…Вперёд!
Мы побежали, подняв над головой острые колья и, собрав все силы, всадили их в глазницы спящего великана.
Это было ужасно. Великан испустил такой громкий вопль, что от него задрожали стены дворца, а мы попадали наземь. С кольями, торчащими из глазниц, он вслепую шарил по земле, пытаясь схватить нас, но команда разбежалась в стороны.
И вот великан, передумав ловить нас, открыл засов на воротах и выбежал в предрассветные сумерки, не переставая кричать:
– На помощь!
– Хватайте плот и бегите! – скомандовал я.
Мы бросились к берегу и поспешно спустили наш плот на воду. В слабом утреннем свете был виден великан, который не переставая кричал.
На его крик откликнулись и другие, и, оглянувшись, мы увидели целое семейство великанов, собравшихся на прибрежных скалах. Они кидали в нас камни, но мы гребли изо всех сил и совсем скоро отплыли так далеко, что они не могли достать нас.
Мы выдохнули, улеглись на плоту и поплыли в открытое море. Впрочем, на этом испытания не закончились.
Ближе к полудню на небе вдруг заклубились тёмные облака, поднялся сильный ветер и разразился ужасный шторм. Бурлящие волны бросали хрупкий плот то вверх, то вниз. В конце концов он развалился, и мы оказались в воде.
Выл ветер, лил проливной дождь, а я, вцепившись в бревно, просил всех богов о том, чтобы остаться в живых. Штормовые волны вздымались, бурлили и относили меня всё дальше от команды.
Постепенно ветер утих. Тучи рассеялись, очистившееся небо порозовело в лучах заката. Я огляделся и понял, что остался совсем один в безбрежном пустынном море.
Я совершенно обессилел и провёл всю ночь вцепившись в бревно. К тому времени, когда взошло солнце, я уже почти ничего не соображал. Однако, бросив взгляд на горизонт, я испытал огромную радость. Вдали показался корабль!
Я махал руками и кричал во весь голос. К счастью, меня заметили, и корабль поплыл в мою сторону.
Меня подняли на борт, и когда я увидел дружелюбное лицо капитана, то чуть не упал в обморок от удивления. Это оказался тот самый капитан, с которым я ходил в своё второе путешествие!
Я рассказал, что случилось со мной за то время, что мы не виделись, и на глазах доброго капитана выступили слёзы. Он ужаснулся, узнав, что случайно оставил меня одного на каменном острове, и поклялся, что теперь совершенно точно доставит домой.
Плавание было долгим, и по пути я повидал много удивительных и замечательных вещей: плавучие острова, чернильных рыб, окрашивавших воду в красный и синий цвет, закаты, от которых море, казалось, вспыхивало огнём. Но самое большое счастье я испытал, увидев родную страну.
Я поклялся оставаться дома до конца своих дней. Однако через какое-то время мне снова захотелось приключений.
И тогда я стал планировать следующее путешествие…
Шахерезада закончила историю и замолчала.
– И что же случилось во время следующего путешествия? – с любопытством спросил султан.
Шахерезада улыбнулась.
– Тот же вопрос задали и гости Синдбада, – сказала она. – Он сказал им, что уже поздно, но обещал, что они узнают обо всём на следующий вечер. И ты тоже можешь это услышать, но, конечно, при условии, что оставишь меня в живых.
– Хорошо, – согласился султан, – я сохраню тебе жизнь ещё на один день.
На следующую ночь, когда султан лёг в постель, Шахерезада начала новую сказку…

Путешествие четвёртое. Король-людоед

Прожив спокойно несколько лет, я заскучал по приключениям. Тогда я купил ткани на продажу, нашёл корабль и заплатил капитану, чтобы он взял меня на борт.
Мы поплыли от одного порта к другому, от одного острова к другому, всё дальше и дальше удаляясь от дома.
В первые дни нам везло с попутным ветром, и корабль стремительно летел по пенящимся волнам. Однако потом разразился сильный шторм. Корабль отчаянно раскачивался, и мы, словно тряпичные куклы, летали от одного борта к другому. Когда волны стали ещё выше и опаснее, капитан приказал бросить якорь и молить богов, чтобы они оставили нас в живых.
Потом порыв ветра чудовищной силы разорвал парус в клочья и переломил мачту, как спичку. Зелёная волна высотой с гору надвинулась на корабль, и мы стали цепляться за то, что оказывалось под рукой. Когда же водяная гора обрушилась на палубу, всё вокруг окрасилось в зелёный цвет, и меня выбросило в открытое море.
Придя в себя, я увидел, что плаваю среди обломков дерева, и до моего слуха долетели стоны нескольких уцелевших моряков. Корабль разнесло в щепки.
Выжившие поплыли к самому большому куску дерева, плавающему на поверхности воды – чудом не сломавшейся балке с корабля. Мы забрались на неё и стали грести руками. Мы гребли целый день и в сумерках наконец достигли земли. Выбравшись на берег, мы легли и тут же уснули.
Утром мы чувствовали себя безмерно счастливыми, потому что удалось выжить, но в то же время нас терзал волчий голод. Мы решили отойти от берега и поискать какую-то еду.
Пройдя через освещённый солнцем перелесок, мы оказались в зелёной долине и увидели дворец. На первый взгляд он казался совершенно безопасным. Когда мы подошли поближе, тяжёлые двери распахнулись, и навстречу нам вышли четверо хорошо одетых мужчин. Не говоря ни слова, они окружили нас и торжественно провели внутрь дворца.
В зале на золотом троне сидел король. Он улыбнулся и протянул нам руки в знак приветствия.
– Наш корабль потерпел крушение, – не задумываясь выпалил один из моих спутников. – Мы умираем от голода и жажды и не знаем, что делать.
– В таком случае, может быть, вы разделите со мной трапезу, – тут же предложил король.
Он приказал открыть двери в соседний зал, где стоял длинный стол, заставленный аппетитными яствами.
Мои товарищи бросились к столу, поспешно расселись и принялись за еду. Однако я, несмотря на терзавший меня голод, колебался. Что-то настораживало меня, поэтому я просто сел к столу и стал наблюдать за происходящим.
Мои спутники никак не могли насытиться. Они запихивали еду в рот, пыхтели и повизгивали от жадности и ели… ели… ели… И вдруг у меня на глазах их облик начал меняться. Они становились всё толще и толще и вскоре уже не могли дотянуться руками до еды. Тогда, чтобы не упустить ни кусочка, они стали есть прямо с блюд, уткнувшись в них лицами. Под конец их тела раздулись и стали совершенно круглыми.
По обе стороны их туловищ свисали бесполезные руки и ноги. Глаза их затуманились, и казалось, что они пребывают в каком-то странном сне.
– Достаточно, – резко сказал король.
Я взглянул на него и увидел, что улыбка на его лице уступила место злобной усмешке. Он хлопнул в ладоши, и в зал вбежали слуги, вооружённые палками. Они оттащили моих товарищей от стола, а я поспешил затеряться между ними.
Нас отвели в какой-то загон возле дворца и оставили там на ночь. Дрожа от страха, я жался к своим товарищам. Когда я попытался заговорить с ними, то в ужасе понял, что они не понимают ни слова. Они тупо посмотрели на меня, а потом улеглись и уснули, словно всё происходящее было совершенно нормальным. А я так и не сомкнул глаз всю ночь.
Утром король в сопровождении одного из слуг пришёл в загон. Облизываясь, он внимательно осмотрел нас. Потом, выбрав самого толстого, он ткнул в него пальцем и сказал:
– Вот этого – на обед!
Слуга схватил несчастного, не оказавшего ни малейшего сопротивления, и поволок его прочь. А нас всех повели на поле.
Оказавшись там, мои товарищи начали рыться в траве и фыркать, как свиньи. Я сел поодаль и расплакался от отчаяния.
Подняв голову, я увидел, что пастух пристально смотрит на меня, сердце моё так и упало. Пастух поманил, чтобы я подошёл поближе. От страха дрожали колени, а кожа покрылась холодным потом, но я всё же приблизился к нему.
Пастух показал мне на вершину холма и прошептал:
– Беги сию же минуту, если хочешь остаться в живых. Беги вон туда!
Я испытал одновременно и ужас, и облегчение. Не в силах произнести ни слова, я кивнул и побежал что было сил.
Семь дней и семь ночей я бежал, чтобы уйти как можно дальше от этого страшного места. Я ел какие-то ягоды и корешки, которые удавалось найти, и пил воду из ручьёв, встречавшихся на моём пути. Я взбирался по каменистым тропинкам в горах, карабкался по скалам, прыгал через расщелины и в конце концов оказался по другую сторону горной гряды.
Воздух был чистым, небо сияло синевой, а внизу подо мной простиралась совершенно другая земля. Вдали я видел море, сверкавшее, словно драгоценные камни.
Я решил идти к берегу. На поле внизу какие-то мужчины собирали пряные травы. Когда я подходил к ним, живот так и сводило от страха. Вдруг и они окажутся людоедами? Но ноги сами несли меня к этим людям. Я был не в силах вернуться обратно.
Один мужчина добродушно улыбнулся, и меня охватило головокружительное чувство облегчения.
– Привет, – сказал он. – Откуда ты идёшь?
Я вкратце объяснил ему, где я побывал.
– Ах ты бедняга, – посочувствовал он. – Боюсь, твоим друзьям уже не помочь, но ты должен пойти с нами.
Добрые люди перевезли меня на лодке на свой остров, дорога заняла несколько часов. Когда мы вошли в порт, я преисполнился восхищением – город с высокими колоннами, башнями и куполами тянулся от берега до склонов холмов. Красивые здания были украшены изящной резьбой. Наконец-то я оказался в таком месте, где всё было мне по душе.
Сборщики пряностей объяснили, что каждого человека, приезжающего на остров, обязательно ведут к королю, который приветствует гостя. Так поступили и со мной.
Новые друзья дали монетку какому-то юноше, чтобы тот побежал во дворец и оповестил о нашем приходе. Потом меня повели по широким улицам, заполненным толпами приветливых людей, одни из которых везли тележки с пряностями, овощами и диковинными фруктами, а другие ехали верхом на красивых лошадях.
Я обратил внимание, что всадники не пользовались сёдлами. Мне показалось странным, что в таком богатом городе люди ездят на неосёдланных лошадях.
Королевский дворец поражал своей красотой. Его стены украшали причудливые узоры, выложенные крохотными, блестящими изразцами всех цветов – бирюзовыми, рубиново-красными, изумрудно-зелёными и ярко-жёлтыми.
Король стоял перед дворцом в окружении придворных, и при нашем приближении они заулыбались. Всех нас пригласили поужинать с королём.
Я рассказал новым знакомым о своих приключениях. Король был потрясён, узнав, что мне пришлось пережить.
Я также сказал ему, как мне понравилось его королевство, но не преминул упомянуть о том, что меня удивило.
– Почему, – поинтересовался я, – у вас в стране никто не пользуется седлом?
Король очень удивился.
– Седлом? – переспросил он. – Никогда не слышал такого слова. Что это?
Я объяснил ему, что такое седло и как оно выглядит.
– В седле ездить гораздо удобнее, чем на неосёдланных лошадях, – добавил я. – Думаю, что мог бы изготовить для вас седло, если, конечно, найду нужные материалы.
Король с восторгом принял моё предложение. Он направил меня к лучшим ремесленникам в городе и пообещал, что оплатит все расходы.
Я сделал несколько рисунков и договорился с плотником, который помог мне изготовить деревянную раму. Потом я нашёл подходящую кожу и натянул её на раму. По моей просьбе кузнец смастерил стремена, а ткач сделал длинное полотнище, с помощью которого я прикрепил стремена к седлу. После этого седло расшили богатыми узорами, достойными короля. И наконец, я надел седло на королевского коня и подвёл его к хозяину.
Сначала при виде седла король очень удивился. Потом он вскочил в стремена и проехал по саду вокруг дворца. Вернувшись, он широко улыбнулся.
– Мне нравится! – заявил он.
В награду за седло король подарил мне сундук, полный рубинов, а кроме того, приказал изготовить сёдла для всех его придворных. Я снял маленькую мастерскую, на втором этаже дома устроил себе спальню и принялся за работу.
После того как все придворные получили сёдла, ко мне посыпались заказы от богатейших людей города. За свою работу я всегда получал драгоценные камни – на острове было принято расплачиваться ими, а не золотом или серебром. Я делал всё новые и новые сёдла и сколотил на этом целое состояние.
Раз в неделю король приглашал меня на ужин и, судя по всему, был очень доволен моими успехами. Я завёл друзей среди придворных и познакомился с племянницей короля – самой очаровательной девушкой из всех, каких я когда-либо встречал.
Как-то вечером король сказал мне:
– Теперь почти у всех людей на острове есть сёдла. Что же ты будешь делать, когда у тебя не станет заказов?
– Куплю корабль, – радостно ответил я, – и найму команду, чтобы добраться до дома. Я полюбил вашу страну и ваш народ. Но слишком давно не был на родине.
Король изменился в лице. Его племянница, как я заметил, очень расстроилась.
– Как мы можем убедить тебя остаться? – с надеждой спросил король. – Может быть, если кому-то удастся завоевать твоё сердце, ты подумаешь над тем, чтобы обосноваться здесь?
Я внимательно следил за выражением лица королевской племянницы. Услышав слова своего дяди, она опустила глаза и покраснела.
– Может быть, я мог бы остаться, если бы и мне удалось завоевать чьё-то сердце? – осторожно спросил я.
Девушка подняла на меня сверкающие радостью глаза, и я понял её ответ.
Король проследил за моим взглядом и улыбнулся.
– Всё улажено! – воскликнул он. – Ты женишься на моей племяннице!
Он немедленно соединил наши руки и провёл церемонию, связавшую нас до конца жизни.
Поверьте, никогда ещё я не испытывал такого счастья. Я был настолько влюблён, что всерьёз думал о том, что мне уже никогда не захочется снова выйти в море. Я купил небольшой домик с прекрасным садом, и мы счастливо прожили в нём несколько месяцев. А потом случилось нечто ужасное.
Сестра моей жены вдруг тяжело заболела. Она была замужем за королевским советником и жила неподалёку от нас. Моя жена ухаживала за ней, а врач давал лекарства, но ей становилось всё хуже и хуже, и через неделю она умерла.
Её муж был убит горем.
– Никогда не думал, что моя жизнь закончится так рано! – рыдал он.
Я знал, что он очень любил свою покойную жену, но всё же его слова показались мне очень странными.
– Это её жизнь закончилась, а не твоя, – мягко сказал я. – Конечно, какое-то время тебе будет очень тяжело, но у тебя вся жизнь впереди, и надо найти в себе силы, чтобы жить дальше.
Мой свояк покачал головой.
– Ты не понимаешь, – ответил он. – В нашей стране есть обычай, согласно которому, если у человека умирает жена, его хоронят вместе с ней. Так что мне тоже предстоит умереть.
Эти слова настолько потрясли меня, что я не нашёлся что ответить.
На следующий день состоялись похороны, и на них пришли все, кого я знал. Мы отправились на кладбище, находившееся высоко на холмах. Откатив камень, закрывавший вход в могилу, туда опустили тело умершей женщины. Затем собравшиеся произнесли молитву и туда же отправили её мужа. С собой ему дали лампу, все его ценные вещи и миску с едой, чтобы он поужинал в последний раз.
Из-под камня, которым снова закрыли могилу, доносились рыдания. По лицам людей можно было понять, что все они сочувствуют несчастному, но, судя по всему, никому и в голову не приходило, что можно поступить иначе.
Через несколько дней после похорон моя жена сказала, что ей нездоровится. Вскоре она совсем разболелась. Я протёр ей лоб влажным полотенцем, сварил бульон и вызвал врача, чтобы тот дал ей лекарства. Однако не прошло и недели, как и моя дорогая жена скончалась.
Несколько горестных дней прошли, словно в тумане, а потом, прежде чем я опомнился, меня вслед за женой опустили в могилу на холме.
Когда тяжёлый камень перекрыл выход из могилы, я дал себе клятву, что сумею выбраться. Держа в руке единственную свечу, которую мне дали с собой, я огляделся по сторонам. Вместе со мной в могилу опустили драгоценные камни, которыми жители города когда-то расплачивались за сёдла.
«Если я не придумаю, как убежать, ничего из этого мне не понадобится», – подумалось мне.
Я пробирался вдоль стен пещеры, стараясь не обращать внимания на лежавшие вокруг скелеты и завёрнутые в саваны тела.
Выхода так нигде и не было видно, а вскоре огонёк свечи замигал и погас. Я оказался в кромешной темноте.
И вот когда я уже совсем отчаялся, то вдруг увидел в дальнем конце пещеры тонкий лучик света. Солнечный свет! Я бросился туда и начал что было сил копать руками землю и расшвыривать камни. Постепенно отверстие стало увеличиваться и наконец достигло такой величины, что я мог протиснуться через него.
Я высунул голову наружу. Оказалось, что прокопанное отверстие выходило на отвесный склон горы, возвышавшейся над бурным морем. Я понял, что, спрыгнув с такой высоты, остаться в живых невозможно. Поэтому забрался обратно в пещеру, осмотрел все вещи, похороненные вместе с покойниками, и придумал план действий.
Я вылил из двух бочонков вино и положил в них свои драгоценности, потом снова закупорил бочки и связал их вместе.
Потом связал друг с другом несколько полотнищ ткани, так, что у меня получилась длинная верёвка. Один её конец я привязал к бочонкам, а второй обмотал вокруг большого камня в пещере.
Когда всё было готово, я сел и съел всю пищу, которую мне оставили. Я не испытывал большого аппетита, сидя среди мертвецов, но не знал, сколько ещё времени пройдёт, прежде чем я смогу найти хоть какую-то еду.
Сказав последнее «прости» моей несчастной любимой жене, я протолкнул бочонки через дыру. Они полетели вниз и упали в морские волны. Потом я спустился по верёвке вслед за ними.
Оказавшись прямо над бочонками, я отпустил верёвку и прыгнул в море. Я понимал, что не смогу уплыть достаточно далеко на самодельном плоту, но изо всех сил грёб руками и всматривался в морскую даль в поисках проходящих кораблей.
Мне повезло, и на второй день плавания на пути встретился спасительный корабль. Команда сильно удивилась, обнаружив живого человека в таком безлюдном месте. Меня подняли на борт, накормили и дали чистую сухую одежду. Придя в себя, я рассказал им всё, что со мной случилось, и они хором сказали, что никогда не слышали ничего подобного.
Я хотел было расплатиться с командой драгоценными камнями, но эти добрые люди отказались взять их.
– Мы уже достаточно вознаграждены тем, что спасли человека, – сказали они и пообещали доставить меня домой.
Плавание было долгим, и по пути я повидал много удивительных и замечательных вещей: плавучие луга, усеянные цветами, плывущих под водой русалок, падающие звёзды с длинными хвостами, озаряющими небо. Но самое большое счастье я испытал, увидев родную страну.
Я поклялся оставаться дома до конца своих дней. Однако через какое-то время мне захотелось испытать новые приключения. И тогда я стал планировать следующее путешествие…
Шахерезада закончила историю и замолчала.
– И что же случилось во время следующего путешествия? – с нетерпением спросил султан.
– Тот же вопрос задали и гости Синдбада, – улыбнулась девушка. – Он сказал им, что уже поздно, но обещал, что они услышат обо всём на следующий вечер. И ты тоже можешь узнать, что было дальше, но, конечно, при условии, что ты оставишь меня в живых.
– Хорошо, – согласился султан, – я сохраню тебе жизнь ещё на один день.
На следующую ночь, когда султан лёг в постель, Шахерезада начала новую сказку…

Путешествие пятое. Морской старец

Я спокойно прожил несколько лет и совершенно забыл обо всех ужасах, связанных с королём-людоедом и могилой на склоне холма. Но в какой-то момент я соскучился по морским путешествиям. Поэтому, взяв немного денег из своих сундуков, купил несколько отрезов красивого дорогого шёлка и отправился в порт, чтобы подыскать себе корабль.
На верфи я увидел новый фрегат с блестящей палубой, высокими мачтами и красивыми белыми парусами. Я тут же купил его и нанял капитана и команду, чтобы отправиться плавание. Шесть купцов заплатили мне, чтобы я взял их с собой в путешествие.
В тот день, когда мы отплыли, стояла чудесная погода, дул попутный ветер, и несколько недель мы спокойно плыли от одного порта к другому, от одного острова к другому, продавая товары и закупая новые.
В один прекрасный день наш корабль встал возле маленького островка. Бросив якорь, мы сошли на берег, чтобы отдохнуть и собрать фрукты в дорогу. Мы пошли в лес и заметили вдали, за деревьями, какое-то строение белого цвета. Один из купцов залез на дерево и крикнул:
– Тут какой-то купол. Пойдёмте посмотрим, может быть, там кто-то живёт.
Прокладывая путь среди густых деревьев, мы дошли до поляны, на которой стоял купол. Мои спутники с интересом обежали его, ощупали стены и воскликнули:
– Где же дверь?
Я сразу понял, с чем мы имеем дело.
– Это не здание, – сказал я. – Это яйцо гигантской птицы Рух. Я видел такое во время своего второго путешествия.
– Птичье яйцо? – недоверчиво переспросил один из купцов. Он поднял с земли камень и что было сил швырнул его в яйцо. – Если это и вправду яйцо, значит, его можно разбить.
К моему ужасу, все остальные тоже стали кидать камни.
– Остановитесь! – умолял я.
Вдруг раздался громкий треск – КР-Р-РАК! – и по стенке яйца пробежала тёмная извилистая трещина.
Мне стало очень страшно.
– Если птица Рух увидит, что мы разбили яйцо, она убьёт нас всех! – закричал я.
Однако, услышав мои слова, купцы только засмеялись.
– Это всего лишь птица, – презрительно сказал один из них. – Неужели она настолько злобная?
В этот самый момент огромная тень заслонила солнце над нашими головами. К нам стремительно приближалась не одна, а целых две птицы Рух. Мои спутники побледнели, а их глаза расширились от ужаса и стали размером почти с тарелку.
Птицы испустили пронзительные крики, и мы, дрожа от страха, зажали уши руками.
– Бегите, спасайтесь! – закричал я и бросился наутёк.
Птицы пикировали на нас, и люди разбегались в разные стороны, ища укрытия под деревьями. Мы что было сил бросились бежать к кораблю, поспешно забрались на него и отплыли от берега.
Оглянувшись, мы увидели, что птицы преследуют корабль, причём каждая из них несла в когтях огромный камень. Вот первая птица догнала корабль и сбросила на палубу обломок скалы размером со слона.
Капитан резко повернул штурвал, и корабль развернулся, опасно накренившись на борт. Камень, чудом не задев нас, упал в воду.
Огромная волна, вызванная его падением, завалила корабль на бок, и палуба поднялась почти вертикально. Беспомощные пассажиры срывались в воду.
– Люди за бортом! – кричал капитан, безуспешно пытаясь выровнять корабль.
Как раз в этот момент и вторая птица сбросила на нас камень величиной с дом. Он пробил насквозь палубу и разнес её в щепки. В дыру хлынула вода, и корабль начал тонуть.
А тем временем первая птица швырнула на нос тонущего судна очередной камень, который по размерами напоминал дворец. Последнее, что я услышал перед тем, как погрузился в воду, были торжествующие крики птиц Рух.
Когда мне удалось выплыть на поверхность моря, я увидел, что остался один среди обломков корабля. Увы, морская пучина поглотила всех моих спутников.
Я уцепился за две разбитые доски, кое-как подтянул к себе ещё два куска дерева поменьше и начал грести. К счастью, вскоре мне удалось доплыть до другого острова. Я выбрался на берег и возблагодарил богов за то, что они спасли мне жизнь.
Красивый остров зарос тропическими деревьями, среди которых летали птицы с ярким оперением. Я нашёл чистую речку с берегами, покрытыми множеством фруктовых деревьев, на ветках которых росли всевозможные ароматные красные и жёлтые плоды. Я нарвал их и наелся досыта.
Потом мне пришло в голову пойти вдоль реки, чтобы добраться до середины острова, и вдруг за поворотом я увидел сидевшего под деревом старика. Удивившись этой встрече, я воскликнул:
– Добрый день, сударь!
У старика были длинные седые волосы и всклокоченная борода, в которой запутались раковины и морские звёзды. Он сидел, мрачно вглядываясь в воду, и ничего не ответил на моё приветствие.
– Вы хорошо себя чувствуете? Я могу вам чем-то помочь?
Старик поднял на меня глаза и кивнул. Он показал пальцем на другой берег реки, потом на меня, потом на себя.
– Вы хотите, чтобы я перенёс вас на другой берег? – спросил я.
Глаза старика оживились, и он снова кивнул. Я усадил его себе на плечи и вошёл в воду.
Старик оказался куда тяжелее, чем я ожидал, он крепко обхватил ногами мою шею.
Дойдя до противоположного берега реки, я опустился на колени, чтобы старик мог сойти на землю, но старый негодяй лишь крепче сжал колени.
– Ну, в чём дело? – спросил я.
Он ударил меня пятками по бокам, словно пришпорил осла, и показал на ближайшее фруктовое дерево.
– Вы хотите набрать фруктов? – спросил я.
Старик сорвал несколько плодов и начал жадно есть. Капавший из них сок заливал мне голову.
– Позвольте-ка, – сказал я уже не так любезно. С этими словами я вновь попытался спустить его со своих плеч на землю, но старик так крепко сдавил мою голову своими коленями, что мой череп чуть не треснул.
– И как долго вы намереваетесь на мне ездить? – раздражённо воскликнул я.
Ещё один удар по бокам заставил меня двинуться вперёд. Я бегал от одного дерева к другому, а старик рвал фрукты и лакомился ими в своё удовольствие.
В конце концов я потерял терпение.
– Хорошенького понемножку! Слезай! – завопил я. Встав на четвереньки, я попытался столкнуть с плеч старика, но он только крепче сжимал мою шею, так, что я уже с трудом дышал. В отчаянии я попытался раздвинуть его ноги, но он продолжал стискивать их, и в конце концов у меня закружилась голова. Я рухнул на землю и потерял сознание.
Придя в себя через какое-то время, я с ужасом понял, что старик по-прежнему сидит у меня на плечах. Увидев, что я очнулся, он что-то пробурчал и ударил меня пятками по бокам, чтобы я поднимался.
Целый день я возил старика по острову. Он направил меня на поле, заросшее оранжевыми тыквами с толстой кожурой. Сорвав одну из них, он погнал меня к реке, дно которой было усеяно острыми камнями. Там он показал мне на камни, и я, повинуясь его указаниям, поднял два из них. С помощью одного камня старик разрезал кожуру тыквы. Пока он этим занимался, я потихоньку спрятал второй камень в карман, решив, что позже смогу им воспользоваться.
Старик протянул мне кусок тыквы. Вначале я обрадовался и подумал, что теперь он станет ко мне добрее. Но очень скоро стало понятно, что дело было вовсе не в доброте – просто старик понимал, что я не смогу возить его, если упаду в обморок от голода. Впрочем, тыква была очень вкусной – мягкая, сладкая, с хрустящими белыми семечками. Старик подгонял меня, нетерпеливо стуча пятками по моим бокам, пока я поспешно заканчивал свою трапезу.
К этому времени солнце уже стало клониться к закату. Старик погнал меня в лес, где мы нашли заросли мягкого мха, на котором можно было спать. Я лёг, но старик по-прежнему крепко цеплялся за меня, и я с тоской размышлял о том, стану ли когда-нибудь снова свободным.
В ту ночь я не сомкнул глаз. Глядя в небо, усыпанное мерцающими звёздами, я напрягал свой усталый мозг, пытаясь придумать план побега.
Утром мы снова отправились за фруктами. Пока старик жадно ел, я воспользовался припрятанным камнем, чтобы срезать верхушку с одной тыквы и выскоблить её сердцевину. Когда старик погнал меня дальше, я забрал полую тыкву с собой.
Вечером, когда старик уснул, я сорвал несколько длинных стеблей травы, до которых сумел дотянуться, и сплёл их вместе, чтобы получилась верёвка. Потом я проделал дырку в тыкве и привязал к ней верёвку.
На следующее утро мы остановились под пальмой, чтобы нарвать бананов. Я быстро привязал свою тыкву к дереву и сделал надрез на стволе над ней. Сок, капавший из разреза, стекал в тыкву.
Спустя два дня, когда мы снова проходили мимо этого дерева, я снял с него тыкву, понюхал её содержимое и радостно улыбнулся. Всё случилось так, как я и планировал: сок превратился в пальмовое вино.
Увидев, что я делаю, старик начал бить меня по голове. Я отдал ему тыкву. Он отпил глоток и радостно засмеялся. Вино пришлось ему по вкусу! Он запрокинул голову и жадно выпил всё до последней капли. Конечно, он сразу опьянел. Старик раскачивался на моих плечах, распевая хриплым голосом песню на непонятном для меня языке. Я с трудом удерживал равновесие, стараясь не упасть.
Песня становилась всё более неразборчивой, и наконец он всем телом навалился на мою голову и захрапел. Постепенно его ноги разжались, освободив мою шею. Я осторожно уложил его на траву и отбежал подальше. Наконец-то я был свободен!
Растирая ноющие плечи, я устремился к берегу. Несколько часов я просидел на песке, вглядываясь в горизонт. Наконец я увидел вдали белый парус. Это был корабль, и он направлялся прямо к острову.
Корабль бросил якорь, и несколько моряков сошли на берег, чтобы набрать свежей воды. Я подбежал и радостно приветствовал их. Они оказались очень дружелюбными и предложили мне отправиться в плавание вместе с ними.
Мы отплыли довольно далеко от берега, и только после этого я рассказал им о странном старике.
– Так это же был Морской Старец! – воскликнул капитан. – Я слышал разговоры о том, что ему понравилось жить на суше. Однако он не умеет ходить, поэтому ездит на тех, кто, по своей глупости или доброте, подойдёт к нему достаточно близко, пока они не умрут от истощения. Вам повезло, что вы сумели уцелеть и сбежать от него!
Мы причалили к другому острову, и меня попросили помочь команде набрать камешки на берегу. После этого мы двинулись вглубь острова, где на деревьях резвились сотни мартышек.
Матросы стали кидать камешками в мартышек. Вначале я удивился такой жестокости, но потом понял, что они задумали. Разозлившиеся мартышки с громкими криками стали в ответ бросать в людей кокосы. Очень скоро земля вокруг нас оказалась усеяна вкусными плодами.
Мы подобрали кокосы и поплыли к другому острову, где в порту был большой базар.
Там мы продали кокосы и заработали немного денег.
Я заметил, что почти все женщины, пришедшие на рынок, носили украшения из жемчуга – ожерелья, кольца и пуговицы; даже корзины для покупок были изукрашены жемчугом. Я поинтересовался у одной из женщин, откуда у жителей острова берутся деньги, чтобы покупать столько драгоценностей.
– О, жемчуг здесь почти ничего не стоит, – ответила она. – В прибрежных водах так много жемчужных раковин, что мы делаем из него почти всё.
В тот же вечер я потратил практически все деньги, вырученные от продажи кокосов на то, чтобы купить четыре мешка жемчуга. Оставшимися монетами я оплатил место на корабле, который доставил меня домой.
Плавание было долгим, и по пути я повидал много удивительных и замечательных вещей: китов, выбрасывающих радужные фонтаны, выдр, плавающих на спине, цветы, растущие прямо из моря. Но самое большое счастье я испытал, увидев родную страну.
Я поклялся оставаться дома до конца своих дней. Однако через какое-то время мне захотелось испытать новые приключения. И тогда я стал планировать следующее путешествие…
Шахерезада закончила историю и замолчала.
– И что же случилось во время следующего путешествия? – стал допытываться султан.
Шахерезада улыбнулась:
– Тот же вопрос задали и гости Синдбада. Он сказал им, что уже поздно, но обещал, что они услышат обо всём на следующий вечер. И ты тоже можешь это узнать, но, конечно, при условии, что ты оставишь меня в живых.
– Хорошо, – ответил султан, – я сохраню тебе жизнь ещё на один день.
На следующую ночь, когда султан лёг в постель, Шахерезада начала новую сказку…

Путешествие шестое. Земля сокровищ

К этому времени я уже стал богатым человеком, так что спокойно и счастливо прожил дома несколько лет. Однако как-то вечером ко мне в гости пожаловали несколько друзей-купцов. Они наперебой рассказывали о своём недавнем путешествии в дальние страны. После их ухода я почувствовал острое желание снова отправиться в плавание…
Я закупил шёлк, снова купил корабль, нанял капитана и команду, взял на борт ещё несколько купцов, и мы отплыли. На протяжении нескольких недель мы спокойно плыли от одного порта к другому и от одного острова к другому, продавая товары и закупая новые.
Потом, в один прекрасный день, когда море казалось спокойным и гладким, как зеркало, неизвестно откуда налетел ураган. Страшный порыв ветра сбил нас всех с ног и повалил на палубу. Паруса надулись, и корабль полетел вперёд с невероятной скоростью.
Мы лежали, прижимаясь к палубе, словно придавленные к ней рукой какого-то великана, и не могли ничего поделать. Корабль всё быстрее и быстрее нёсся по волнам. И внезапно, прежде чем мы успели понять, что происходит, его выбросило на берег.
Острые скалы пробили палубу насквозь, и корабль перевернулся вверх дном. Все мы посыпались с палубы, как горох. И в тот же момент ветер стих так же внезапно, как и налетел. От наступившей тишины зазвенело в ушах, и мы с трудом поднялись на ноги, пытаясь разглядеть что-то через обломки разбитого судна.
Мы находились на каменистом берегу, усеянном обломками других кораблей. Вокруг громоздились изорванные паруса, сломанные мачты, разбитые бочки, ржавые якоря и прочие куски и осколки. А ещё здесь было множество скелетов – выбеленные солнцем кости моряков, которые потерпели кораблекрушение ещё раньше.
– То же самое ждёт и нас, – уныло сказал капитан.
– Нет, если мы сумеем что-то предпринять, – возразил я, стараясь казаться храбрее, чем чувствовал себя на самом деле.
Имевшейся у нас еды и воды хватило бы только на неделю, поэтому мы стали обшаривать берег в поисках источника пресной воды и какого-то пропитания. Ничего найти не удалось.
– Мы могли бы наловить рыбы, – предложил я, – но без пресной воды нам не выжить.
На небе не было ни облачка, и сам остров выглядел так, словно бы на нём никогда не шли дожди. Пыльные скалы сменялись каменистыми горами, на которых ничего не росло.
– Ну, где-то же должна быть река, – обнадёжил я товарищей. – Давайте поищем подальше от берега.
Мои спутники, сидевшие на берегу среди обломков корабля, мрачно посмотрели на меня.
– А вдруг, когда мы уйдём, мимо проплывёт какой-нибудь корабль? – сказал один из них.
– Кто-то один может остаться, пока остальные пойдут искать воду, – предложил я.
– У нас мало еды. Нам надо беречь силы, – запротестовал другой.
– Но без воды мы точно умрём! – возразил я. – Капитан, вы пойдёте со мной?
Капитан покачал головой.
– Если мне суждено умереть, – ответил он, – то я предпочту это сделать рядом со своим кораблём.
Я пытался спорить с ними, но ни один из моих спутников не захотел уходить с берега. Тогда я взял свою долю пищи и воды, прихватил с собой несколько пустых бутылок и в одиночку отправился в горы.
Я шёл несколько дней подряд, останавливаясь на ночлег там, где меня заставала темнота. Я ел и пил совсем понемногу, чтобы моих запасов хватило как можно дольше. На восьмой день я проглотил последнюю каплю воды. Я понимал, что, если мне не удастся найти источник, я смогу прожить ещё день или два, не больше.
День выдался жарким, я шёл, едва передвигая ноги, и в горле у меня пересохло. В полдень я лёг в тени большой скалы и закрыл глаза. Стояла такая тишина, что я слышал только собственное дыхание.
Потом постепенно в воздухе стало можно различить ещё какой-то звук, что-то вроде «Трль-ль-ль-ль». Звук нежно шелестел и убаюкивал, и я почти заснул, как вдруг до меня дошло – это журчала вода!
Вскарабкавшись по скале, я увидел огромный, блистающий водопад. Вода сверкала, словно поток драгоценных камней, а капельки тумана вокруг водопада переливались всеми цветами радуги. Ещё ни одно зрелище не вызывало у меня такого восторга. Вода!
Я подставил ладони под гремящий поток и поднёс воду к губам. Холодная пресная вода вернула меня к жизни. Я пил и пил, пока не почувствовал, что больше не могу сделать ни одного глотка.
Только после этого я обратил внимание, что водопад был не совсем обычным. Падающий со скал поток не впадал в озеро или реку, а уходил в пропасть и исчезал под землёй. Кроме того, берега вокруг водопада были усеяны мерцающими изумрудами, рубинами и сапфирами.
Впрочем, драгоценности волновали меня куда меньше, чем судьба моих товарищей, оставшихся на берегу. Я наполнил водой принесённые с собой бутылки и отправился в обратный путь.
Дорога снова заняла несколько дней. Я выбежал на берег с криком:
– Вода! Я нашёл воду!
Мне никто не ответил.
Я до сих пор с ужасом вспоминаю зрелище, представшее перед глазами.
Мои спутники, все до одного, лежали на берегу мёртвыми. Думаю, они умерли от жажды. Я похоронил их в песке, и моё сердце разрывалось от горя. Потом, ослабев от голода и потрясений, я потерял сознание.
Очнувшись на рассвете, я сразу же твёрдо решил, что не хочу разделить участь своих товарищей. Я отыскал среди обломков немного сухарей и стал грызть их, размышляя над тем, что же мне делать дальше. Надеяться на то, что меня подберёт какой-нибудь корабль, не приходилось. Любое судно, осмелившееся подойти близко к этим берегам, неизбежно разбилось бы о скалы. Единственной надеждой оставалась подземная река. Я решил следовать по её течению – это было опасно, но в таком отчаянном положении я не смог придумать ничего другого.
Я взял бутылки с водой, верёвки, мешки, нож и последние сухари и пошёл обратно к водопаду.
Добравшись до него, я наломал ветки со стоявшего неподалёку дерева и связал их вместе наподобие плота. Наполнив мешки драгоценными камнями, разбросанными вокруг водопада, я привязал их к плоту. Потом, прошептав слова молитвы, поднял свой плот и бросился вместе с ним в водопад.
Под рёв воды я провалился в чёрную бездну. Ледяная вода сомкнулась над головой. Я вынырнул на поверхность, забрался на плот, и поток стремительно понёс меня под землёй. Вцепившись в плот изо всех сил, я безнадёжно вглядывался в непроницаемый мрак.
Плот бился о стенки узкого прохода, мой тюрбан то и дело задевал низкий свод. Потом проход сузился ещё больше. Мне пришлось пригибаться всё ниже и ниже, но вскоре стало так тесно, что я мог продвигаться вперёд, только лёжа на животе. Только бы плот не уткнулся в глухую стену.
В какой-то момент я почувствовал, что поток воды устремился куда-то вниз. Я покрепче ухватился за верёвки, связывавшие плот, и полетел в темноту.
Внезапно меня ослепил яркий свет. Подземная река вышла наружу, и я очутился на краю скалы, окружённой белым облаком водяных брызг. Вместе с плотом я погрузился глубоко в ледяную воду. Потом меня выбросило на поверхность, и тут же на мою голову обрушился поток воды такой силы, что показалось, будто меня ударили железным молотом.
Всё это случилось так быстро, что я только потом сообразил, что попал в новый водопад и лишь чудом остался в живых.
Я подтолкнул плот в сторону спокойной реки, отходившей от водопада, и поплыл по течению. Страна, где я очутился, совершенно не походила на мою родину. По обоим берегам реки раскинулись поля, усеянные весенними цветами. Я не видел никаких деревьев или кустов – только густую траву, из которой местами выглядывали сверкающие скалы.
Вдали показался город, причём крыши домов и купола сверкали так же ярко, как и все скалы. Подплыв поближе, я понял, в чём дело: камни, служившие для строительства, были сплошь усыпаны драгоценностями. Город сиял блеском изумрудов, сапфиров и алмазов.
Река несла меня к центру города. Не успел я и глазом моргнуть, как проплыл под сверкающим мостом и оказался в центре рыночной площади. Каждый кусочек стен домов, даже самых маленьких, был покрыт драгоценными камнями. Это зрелище так потрясло меня, что я не сразу заметил, как удивились горожане моему появлению.
Люди бежали к берегу, чтобы посмотреть на меня.
– Привет! – кричали они. – Откуда ты взялся?
Река в этом месте была широкая и спокойная, так что мне удалось причалить к берегу. Люди помогли мне вытащить плот, с которым они обращались с большой осторожностью. Какой-то старик любезно приветствовал меня:
– Добро пожаловать, чужеземец! Согрейся у моего очага, и я накормлю тебя. Ты, судя по всему, голоден.
Несколько мужчин из толпы отнесли мой плот к дому старика и аккуратно поставили его около двери.
– Благодарю, вы очень добры, – сказал я, немного удивившись тому, с какой заботой они отнеслись к моему потрёпанному средству передвижения.
Завернувшись в тёплое одеяло и съев немного горячего супа, я рассказал старику о своих приключениях. Закончив, я развязал один из своих мешков, достал оттуда сапфир и протянул его хозяину со словами:
– Я хотел бы каким-то образом отблагодарить вас за гостеприимство!
Старик улыбнулся, но выглядел он при этом озадаченным, словно бы я предложил ему какой-то булыжник.
– Все вокруг настолько богаты, – сказал я нерешительно. – Наверное, здесь неплохо живётся.
Старик, казалось, смутился. Потом, посмотрев на мой плот, он сказал
– Здесь нет никого, кто мог бы сравниться по богатству с тобой!
– Но вы же просто утопаете в драгоценностях! – воскликнул я.
Старик пожал плечами.
– Здесь, в Серендибе, драгоценные камни не стоят ровным счётом ничего. Десяток на грош! А у тебя есть дерево! Вот что у нас действительно дорого и очень редко встречается.
Я посмотрел на свой побитый плот, а потом оглядел комнату. Только теперь я заметил, что в ней совсем не было ничего, сделанного из дерева, – даже спичек! Камин топился сухим торфом. Стол и стулья были вырезаны из камня. Ложка, которой я ел, все тарелки и горшки оказались сделаны из металла.
– Неужели у вас в стране не растут деревья? – спросил я.
Старик покачал головой, и его глаза заблестели.
– Нет, но я слышал рассказы о них. Ты знаешь, есть страны, где деревья растут сотнями, одно рядом с другим! Как же, должно быть, богаты люди в этих странах!
Я с трудом сдерживал улыбку, глядя на его дом, сплошь усыпанный драгоценными камнями.
– Я хотел бы кое-что предложить тебе, – сказал старик. – Ты говоришь, что потерпел кораблекрушение и остался ни с чем. Но ты мог бы выручить небольшое состояние за свой плот. Хочешь, я помогу тебе продать его?
– Разумеется! – воскликнул я.
К тому времени, как мы со стариком дошли до рыночной площади, вести обо мне распространились по всему городу, и целые толпы сбежались посмотреть на меня, а главное, на мой плот.
На площадь пришли и несколько почтенных господ, которые сразу же подошли поближе, как только старик объявил, что плот выставлен на продажу.
– Я даю за него сундук золота! – закричал один из них.
Потрясённый, я уже открыл было рот, чтобы дать согласие, но старик положил руку мне на плечо, словно говоря: «Подожди!»
– Два сундука! – закричал другой господин.
– Три!
– Пять!
Я остолбенел. Неужели несколько кусков старого дерева могли представлять такую ценность для этих людей?
Вдруг позади толпы началось какое-то движение, а потом властный голос произнёс:
– Я дам тебе двадцать сундуков золота за твой плот!
Толпа расступилась, пропуская высокого человека в пурпурном одеянии и в золотой короне на голове. Все опустились перед ним на колени.
– Продано королю! – провозгласил старик.
Король подошёл и поздоровался со мной.
– Я также буду рад пригласить тебя в гости, – сказал он. – Думаю, ты можешь поведать мне много интересного.
В тот вечер я ужинал с королём. Он расспрашивал меня о путешествиях и о родной стране, а сам рассказывал о своём королевстве. К концу вечера мы подружились.
– Наверное, ты скучаешь по дому, – заметил король. – Поэтому завтра же я отправлю тебя обратно на прекрасном золотом корабле, загруженном подарками и для тебя, и для правителя твоей страны.
Плавание было долгим, и по пути я повидал много удивительных и невероятных вещей: странных людей с крыльями на спине, летучих рыб, огромные стада коров, живущих под водой. Но самое большое счастье я испытал, увидев родную страну.
Вернувшись домой, в Багдад, я нанёс визит халифу, правившему моей страной, и вручил ему подарки. Он с интересом выслушал рассказ о короле Серендиба, который ценил дерево больше, чем изумруды и рубины.
– Я должен послать ему кое-что в ответ, – сказал он. – И именно ты, Синдбад, отвезёшь мои подарки!
Я уже был сыт по горло своими приключениями, поэтому мне вовсе не хотелось отправляться в новое плавание. Но, несмотря на это, я стал планировать седьмое и последнее путешествие…
Шахерезада закончила историю и замолчала.
– И что же случилось во время следующего путешествия? – спросил султан.
Шахерезада улыбнулась:
– Тот же вопрос задали и гости Синдбада. Он сказал им, что уже поздно, но обещал, что они услышат обо всём на следующий вечер. И ты тоже можешь это услышать, но, конечно, при условии, что оставишь меня в живых.
– Хорошо, – ответил султан, – я сохраню тебе жизнь ещё на один день.
На следующую ночь, когда султан лёг в постель, Шахерезада начала новую сказку…

Путешествие седьмое. Остров слонов

Когда халиф сказал мне, что я должен отвезти какие-то подарки королю, с которым познакомился в предыдущем путешествии, я понял, что у меня не остаётся выбора, и мне придётся снова отправиться в плавание. Боги послали нам попутный ветер и спокойное море, и мы без всяких затруднений добрались до страны сокровищ – Серендиба.
Король очень обрадовался, увидев меня, а подарки так понравились ему, что он приказал погрузить на мой корабль ещё больше драгоценностей, предназначавшихся халифу.
К сожалению, на пути домой нас ждали неприятности. На третий день плавания мы увидели вдали другой корабль.
– Пираты! Пираты!
Мы поспешно развернули корабль и поплыли в обратную сторону так быстро, как только могли. Увы, корабль, тяжело нагруженный сокровищами, не мог развить большую скорость. Пираты быстро настигли нас, взяли судно на абордаж и высадились на него.
Угрожая блестящими острыми ножами и грубыми окриками, они согнали нас в центр палубы и связали вместе. Потом они перегрузили драгоценности с нашего корабля на свой, перетащили туда же и нас и бросили в трюм.
Весь день и всю ночь мы жались друг к другу в темноте, умирая от страха и гадая, что с нами станется. Утром корабль зашёл в шумный порт. Люк распахнулся, и нас, ослеплённых ярким светом, выволокли наружу.
Пираты отвели нас на рынок, чтобы продать в рабство. Мы стояли, закованные в цепи, а люди глазели на нас, тыкали пальцами и спорили с пиратами относительно того, сколько мы можем стоить.
Некий туземец, важного вида, с ожерельем из слоновой кости на шее, купил меня за одну золотую монету.
Потом он отвёл меня к своей тележке, велел сесть сзади и привязал. Мы отправились в путь по ухабистой дороге и вскоре добрались до деревушки, состоявшей из глиняных домов с соломенными крышами.
Все люди, мимо которых мы проезжали, останавливались и кланялись моему новому хозяину. Я понял, что он, наверное, был главным в этой деревне.
Мы остановились у самой большой хижины. Хозяин завёл меня во двор, развязал и дал миску с едой и немного воды. Когда я поел, он наклонился и сказал:
– Слушайся меня, и я буду хорошо с тобой обращаться. А не будешь слушаться – я тебя убью.
На ночь хозяин запер меня в маленькой хижине. На следующее утро он открыл дверь и сказал:
– Выходи.
Я позавтракал во дворе, а хозяин в это время точил стрелы.
– Всё, что от тебя требуется, – сказал он мне, – это убивать слонов и приносить мне их бивни. Ты когда-нибудь раньше убивал слонов?
Я грустно покачал головой.
Хозяин заметил выражение моего лица.
– Слоны плохие, – сказал он. – Как только им представляется случай, они убивают людей. Слоны приходят в деревню, разрушают наши дома и даже топчут наших детей. Нам не остаётся ничего иного, кроме как убивать их.
Он отвёл меня в лес, находившийся за деревней.
По дороге я увидел множество раздавленных домов, главным образом возле леса. Жители пытались восстановить свои жилища, и я обратил внимание, что многие из них носили ожерелья из резной слоновой кости.
Мой хозяин завёл меня в лес и остановился возле огромного дерева.
– Забирайся повыше, – приказал он строго. – Когда слон приблизится, убей его прежде, чем он убьёт тебя. А когда зайдёт солнце, возвращайся домой. И принеси бивни, не то тебе будет плохо.
Хозяин ушёл обратно в деревню, а я залез на дерево и стал ждать.
Вскоре я услышал, как захрустели ветки, и понял, что ко мне приближается слон. Я поднял лук, натянул тетиву и стал напряжённо ждать.
Этот слон оказался самым великолепным из всех виденных мною животных. Он был огромным, широколобым и с длинными, блестящими бивнями. Пройдя между деревьями, он заметил меня. Не спуская с меня глаз, он злобно заревел, и от этого рёва листья посыпались с деревьев.
Дрожа от ужаса, я нацелил кончик стрелы на разъярённого слона. Он мог бы без труда скинуть меня с дерева, как какой-нибудь плод, и растоптать ногами.
«Надо убить его, – подумал я, – прежде, чем он убьёт меня».
Однако что-то в глазах слона заставило меня остановиться.
Я медленно опустил лук и стал ждать. Слон поднял хобот и вырвал у меня из рук лук и стрелу. Потом он совершенно спокойно разломал их, словно это были спички, и швырнул обломки на землю.
Он обвил свой хобот вокруг моего тела. Посадив меня на спину, слон побежал куда-то через лес. Я сидел верхом на его огромной могучей спине, и при мысли о том, что меня ожидает, сердце колотилось всё сильнее.
Слон громко затрубил, и от этого звука словно задрожала земля. Из чащи леса донёсся ответный трубный звук. Один за другим из леса вышли остальные слоны и выстроились в цепочку за нами.
Там было примерно пятнадцать слонов, в том числе два детёныша с мохнатыми головами, которые поднимали вверх свои короткие хоботы и забавно повизгивали, семеня рядом со своими матерями.
Мы уходили всё дальше и дальше в лес и наконец достигли солнечной поляны. Слоны остановились. От открывшегося зрелища у меня захватило дух.
На поляне лежали голые кости, некогда принадлежавшие, должно быть, сотням слонов. Они были аккуратно сложены, а вокруг и между ними росли цветы. Более старые кости были обвиты плющом; вокруг свежих скелетов лежали цветы. Это было слоновье кладбище.
Всё стадо стояло и молча смотрело на останки своих родичей. Пара слонов хоботами уложила кости поровнее и стряхнула с них засохшие листья.
Рассматривая кладбище, я заметил, что ни у одного из скелетов не было бивней. Были там и скелеты маленьких слонов – не больше, чем те слонята, которые сейчас забились под брюхо своих матерей.
Я вдруг поймал себя на том, что стал думать о слонах совсем по-другому. Они платили своими жизнями за эти бивни. И им приходилось защищаться. Я должен был сделать что-то, чтобы остановить эту кровавую бойню.
Я не представлял, каким образом слон может понять меня, но тем не менее я обратился к нему:
– Меня послали, чтобы убить тебя и забрать твои бивни. Я хочу рассказать людям, пославшим меня, о том, что я здесь увидел, и попросить их, чтобы они больше не нападали на вас. Ты хочешь пойти со мной и показать, что ты способен быть добрым и мирным?
Слон затрубил и тронулся с места. Он повёл своё стадо через лес, прошёл мимо дерева, под которым валялись мои сломанные лук и стрелы, и вошёл в деревню.
Увидев, как слоны идут мимо наполовину восстановленных домов, люди в ужасе бросились бежать. Жители деревни стояли с оружием в руках в дверях своих домов, однако торжественное шествие целого стада слонов производило такое впечатление, что никто не решался выстрелить.
Мы остановились перед домом моего хозяина.
– Я принёс тебе бивни, как ты и просил, – сказал я. – Но оставил их на слоне.
Хозяин вышел из дома.
– Т-ты что, демон? Ты умеешь приручать слонов? – заикаясь от страха, произнёс он.
– Я не приручал их, – ответил я. – Думаю, скорее, это они приручили меня. В любом случае они пришли сюда, чтобы показать тебе, что человек и слон могут жить в мире. Слоны нападают на вас, потому что вы убиваете их ради бивней!
– Это звери! – возмущённо закричал мой хозяин. – Они не могут рассуждать так, как ты!
– Сегодня они показали мне слоновье кладбище, – сказал я. – Они оплакивают гибель своих родичей, точно так же, как и вы.
– Откуда ты знаешь, что они перестанут досаждать нам, если мы перестанем оборонять свою деревню? – раздался голос за моей спиной, и, повернувшись, я увидел жителей деревни, робко толпившихся вокруг стада слонов.
– Если вы позволите им спокойно уйти из деревни и прекратите истреблять их, они оставят вас в покое, – ответил я, надеясь, что мои слова окажутся правдой.
– Очень хорошо, – сказал мой хозяин, – мы попробуем.
Жители деревни расступились, чтобы дать дорогу слонам. Слон-предводитель осторожно обхватил меня хоботом, снял со своей спины и опустил на землю перед хозяином.
Потом, едва заметно кивнув мне головой, исполинское животное повернулось и повело своё стадо прочь из деревни. Люди выстроились вдоль дороги и смотрели на них, вытаращив глаза от изумления.
Мой хозяин нахмурился.
– Ты ведёшь себя не так, как подобает рабу, – сказал он.
– Ни один человек не рождён, чтобы быть рабом, – ответил я.
– Ну, коль скоро ты уговариваешь нас отказаться от привычного нам образа жизни, подскажи, как, по-твоему, жители деревни смогут заработать деньги? – спросил хозяин. – Обычно мы продавали украшения из слоновой кости купцам с проплывающих кораблей. А теперь нам будет нечего продавать.
Я на мгновение задумался. Потом я вспомнил о своём предыдущем путешествии и о королевстве, которое я посетил.
– Я сам занимаюсь торговлей, и мне посчастливилось найти страну, в которой дерево ценится гораздо больше, чем драгоценные камни, – сказал я. – Вы умелые мастера – так используйте своё умение, чтобы вырезать разные изделия из дерева, и продавайте их в ту страну. С вашего разрешения, я даже могу отвезти вас туда и представить королю.
Обсудив моё предложение со старейшими жителями деревни, мой хозяин согласился поехать со мной в страну сокровищ. Мы отправились в порт, и он заплатил за наш проезд на корабле, который как раз отплывал в том направлении.
Когда мы с хозяином сошли на берег, король Серендиба встретил меня с распростёртыми объятиями. Мой хозяин очень удивился, увидев, что король обнимает его раба.
Я рассказал королю Серендиба обо всём, что со мной приключилось, и он обратил гневный взор на моего хозяина. Однако я объяснил ему, что не держу зла, а потом рассказал и о том, какая идея пришла мне в голову. Король очень заинтересовался моим предложением.
Обсудив все условия предстоящей торговли, король и мой хозяин ударили по рукам. Они договорились, что через месяц король отправит отряд кораблей с оплатой за первую поставку дерева. А я наконец получил свободу и мог отправляться домой.
Мой хозяин подтвердил, что считает меня свободным человеком, и мы расстались друзьями. Я отплыл домой на новом корабле, также нагруженном подарками. Плавание, к моей великой радости, прошло спокойно, без каких-либо происшествий.
Никогда прежде я не испытывал такого счастья, оказавшись дома. Приключений, которые выпали на мою долю, хватит мне до конца жизни. Я зажил мирно и счастливо и должен честно признаться, что никогда с тех пор не испытывал желания снова выйти в море.
Синдбад-мореход откинулся на спинку кресла.
– Это было моё самое последнее плавание, – произнёс он. – Когда я рассказал халифу обо всём, что случилось, он настоял на том, чтобы я поведал ему обо всех семи путешествиях.
– И ему понравились ваши рассказы? – спросил Синдбад-носильщик.
– О да! – улыбнулся Синдбад-мореход. – Он сказал мне, что все люди должны узнать о моих приключениях, и приказал своим писцам записать эти рассказы золотыми чернилами. Записи хранятся в личной библиотеке халифа, и с тех пор многие посетители уже читали и пересказывали их.
Синдбад на минуту замолчал, а потом продолжал:
– Я, конечно, не уверен, но думаю, что писцы и рассказчики могли что-то добавить от себя в эти истории… Впрочем, истории – это всего лишь истории, и предназначены они для того, чтобы рассказчик мог их рассказывать, а слушатели получали удовольствие от услышанного.