Ёжик потянул за верёвку и спросил:
– Как ты себя чувствуешь, Щука?
Щука плеснула хвостом, разинула пасть и беззвучно закричала:
– Кактысебячувствуешь? Кактысебячувствуешь?.. Плохо! Вот как я себя чувствую!..
– А что с тобой? – спросил Ёжик.
– Чтостобой? Чтостобой?.. – беззвучно передразнила Щука. – Вот посиди целую зиму на привязи, тогда будешь знать, что со мной!..
– А хочешь поехать далеко-далеко? – спросил Ёжик.
– Никуда я не поеду!
– А я тебе лягушку принёс, – сказал Ёжик.
– Лягушку?
– Да. Зелёную и толстую. Я её целую зиму кормил!

Щука выглянула из воды и с подозрением поглядела на зелёный мешочек, который висел у Ёжика через плечо.
Ёжик бережно погладил его, а потом плавно покачал перед самым носом у Щуки.
– Я думал, ты поедешь… – сказал он.
– Ква-а-а! – зелёненьким голоском сказал мешочек.
– За-пря-гай! – крикнула Щука и подплыла к берегу.

Ёжик отвязал верёвку от колышка и привязал её к носу лодки. Сам сел на корме и взял в лапу длинную хворостину.
– Поехали! – крикнул он.
Лодка вышла на середину реки, повернула и понеслась вниз по течению.
– Как ты себя чувствуешь, Щука? – снова спросил Ёжик.
Щука ничего не ответила. Она изо всех сил гребла плавниками и била хвостом, и ей было не до разговоров.

А Ёжик стал думать о том, что далеко-далеко на юге, куда он плывёт, на маленьком островке растёт старый каштан и что у него набухли, наверное, теперь почки… И что он, Ёжик, приплывёт к пустынному островку, привяжет лодку и наломает каштановых веточек, а потом вернётся домой и поставит их в воду. И через неделю у него дома распустятся большие белые свечи. Но они не сразу распустятся, а сначала покажутся пятилапые зелёные листочки, маленькие и нежные, в белом пуху… И он, Ёжик, никуда не будет ходить, ни с кем не станет разговаривать, а запрётся дома, поставит перед собой банку с ветками и будет целыми днями, с утра до вечера, смотреть на них, чтобы всё-всё было у него перед глазами, чтобы ничего-ничего не пропустить…

А потом, когда уже вырастут листья и распустятся свечи, он, Ёжик, вынесет их на поляну и созовёт весь лес… «Сначала, – скажет он, – просто лопнула почка. Потом высунулся зелёный клювик. Потом он вырос и развернулся, как маленькая ладошка. Потом я лёг спать – и распустились свечи!..»
«Это очень интересно», – скажет Медвежонок.
«Это – удивительно!» – скажет Ослик.
«И всё-таки – что это такое?» – спросит Белка.
«Это свечи каштана с маленького острова на юге реки!» – скажет Ёжик…
– Ёж! – беззвучно закричал кто-то. – Покажи лягушку!
Это была Щука. Она устала тащить лодку и хотела посмотреть на лягушку.

Ёжик снял с плеча зелёный мешочек и помахал им над головой.
Щука облизнулась, нырнула ещё глубже и снова принялась бить хвостом и грести плавниками.
А через полчаса они пристали к маленькому острову, на котором рос старый каштан.
– Давай лягушку! – крикнула Щука.
А Ёжик стоял на задних лапах с зелёным мешочком через плечо и не мог вымолвить ни слова.
Перед ним, как снежная гора, сияя сотнями распустившихся белых свечей, стоял старый каштан.
– Опоздал!.. – горько вздохнул Ёжик.
«Ква-а-а!» – радостно крикнул Лягушонок.
Выскользнул из мешочка и плюхнулся в воду.

Ёжик с Медвежонком сидели по своим домам.
Заяц забился в зимнюю нору под летним домом.
Белка спряталась в самый дальний угол дупла.
А Хомячок завалил дверь сундуком, табуреткой, шкафом, потому что дверь скрипела, качалась и вот-вот, как ему казалось, слетит с петель и улетит незнамо куда.
Лес стонал, охал, вздрагивал; тонкие осинки звенели; еловые крепкие шишки стучали по земле; а ветер всё дул, не стихая, и к вечеру выдул в лесу длинную узкую тёмную дыру и дудел в неё, как в трубу, на широкой басовой ноте.
«У! У! У!» – выл лес.

Потихоньку все привыкли к этому вою, и каждый у себя дома стал подбирать мелодию.
– У-у! – пел Медвежонок.
– У-у-у! – за горой, в своём доме, тянул Ёжик.
– У-у, у-у! – пищал Хомячок.
– Уй, уй! – верещал Заяц.
А Белка взяла деревянные ложки и деревянными ложками стала бить в таз.
– Бу-бу-бу! Бу-бу-бу! – бубнила Белка.

Проспав день, к ночи проснулся Филин.
«Что за Филин прилетел в лес? – проворчал он. – Вон как ухает!»
Но только высунул клюв, как ветер затолкал его обратно.
– Ух! Ух! Я – Филин! Я – тоже Филин! – заухал в щёлочку Филин.
Но ветер не выпустил его из дома.

А тучи летели, сосны гудели, шишки падали.
Скоро стемнело совсем.
И тонкому молодому месяцу, скользящему меж облаками, лес, наверное, казался огромным серым волком, лежащим под горою и воющим на луну.

– Осенью мне бывает так грустно, – сказал во сне Ёжик. – Мне кажется, ветер вас уносит с земли.
– Не грусти!
– Ты слышишь, как мы шуршим?
– Это мы смеемся!
– Нам смешно, что какой-то ветер хочет нас сдуть с земли.
– А вас… нельзя?
– Что ты, Ёжик!
– Кто же может листву сдуть с земли?
– Но вас… жгут! – сказал во сне Ёжик.
– Зато как сладок…
– Как горек наш дым!..
– Но вам, же больно!
– Нет!
– Мы сгораем все вместе…
– Тесно прижавшись, друг к другу.
– Страшно, – сказал Ёжик во сне.
– Страшно остаться последним листом.
– Все улетели…
– Все свободны…
– А ты один…
– И видишь, как дружно раскрываются весной новые почки…
– И появляется молодая листва…
– С ними…
– С новыми…
– Не поговорить: о чем?
– Что они видели?
– Что знают?
– А ты, ты помнишь всех своих братьев…
– И думаешь: вот на этой ветке сидел веселый хохотун, грустный ворчун, молчаливый друг…
– И — никого!..

«Какие они удивительные, листья! – подумал во сне Ёжик. – Надо рассказать Медвежонку». И, не просыпаясь, стал думать о том, как это можно радоваться, что после тебя останется горький дым.

А Ёжику вдруг показалось, что он впервые увидел этот лес, этот холм, эту поляну. Что никогда никогда до этого ничего подобного он не видал. «Как же так? — думал Ёжик. — Ведь я столько раз бежал по этой тропинке, столько раз стоял на этом холме».

И деревья были такие необыкновенные — легкие, сквозящие, будто сиреневые, и полны такой внутренней тишиной и покоем, что Ёжик не узнавал знакомые с детства места.
— Что же это? — бормотал Ёжик. — Раньше не видел всего?

И птицы, те немногие птицы, что остались в лесу, казались теперь Ёжику необыкновенными. «Это не Ворона, это какой-то Орел кружит над лесом, — думал Ёжик. — Никогда не видел такой огромной птицы».
— Все стоишь? — спросил Муравей. — Я уже вон какую соломину оттащил, а он все стоит.
— Не мешай ему, — сказала Белка. — Он думает.
— Думает, думает, — проворчал Муравей. — Что бы стало в лесу, если б все думали.
— Подумает, и все, — сказала Белка. — Не мешай.
— Все вы бездельники, — сказал Муравей. — Все вы друг за дружку горой.
И убежал.

А Ёжик про себя поблагодарил Белку, потому что он слышал разговор где-то далеко-далеко, будто говорили на облаках, а он — на дне моря. «Какая она добрая, — подумал о Белке Ёжик. — Почему я раньше никогда ее не встречал?»

Пришел Медвежонок.
— Ну что? — сказал он. — Что делать будем?

Ёжик смотрел на лес, на холм, на Ворону, кружащую за рекой, и вдруг понял, что ему так не хочется отвечать, так не хочется спускаться со своей горы… И он стал благодарно думать о том, по чьей доброте на этой горе оказался.

По снегу прыгают огромные солнечные зайцы.
У солнечного зайца – большие теплые уши и маленький холодный хвост.
Солнце пригрело землю. Земле жарко: подымается от нее пар.
Тает снег. По круглой черной земле сбегают ручьи.
А деревья кругом стоят тощенькие – будто похудели за зиму.
Грязные шкурки снега в глубоких оврагах. Апрель.

Всю зиму ручей был длинной заледеневшей змеей. Никуда не бежал, ни с кем не говорил, ничего не знал. Так и лежал себе, застыв меж елочек и берез. Снегом его засыпало, хвоей припорошило, веточками березовыми да сосновой корой.

Только дятел долбил над ним всю зиму:
– Слушай – не спи! Слушай – не спи! Что ж ты молчишь?

Но вот потеплело, снег растаял, и побежал ручей меж сосен и берез к речке. С горки да по камушкам … забормотал.
– Я и не сплю! Вовсе не сплю! Вовсе не сплю! – бормотал ручей.
– Что ж ты молчал? Ну и молчун! Ну и молчун! – удивлялся дятел.

Кажется, стоит одуванчику подпрыгнуть – и он сразу улетит на небо.
Кузнечик – зеленая пружинка луговых часов.
Вот и дождь сел на землю, как усталая серая цапля на сверкающий луг.

Лето

Потерялось в лесу эхо. Долго где-то плутало, а потом вышло к лесному озеру и притаилось за елочками.

– Кря! – сказала мама-утка утенку.
– Кря-кря! – передразнило эхо.
– Почему «кря-кря!» – спросила мама-утка. – Просто – кря!
– Кря! – тоненько повторил утенок.
– Кря-кря-кря! – передразнило эхо.
– Кря-кря-кря!? – удивилась утка.
– Кря-кря-кря-кря-кря!.. – закричало эхо.

И тогда закрякали все разом: мама-утка, утенок и эхо. Они крякали на все озеро, и скоро кряканье их полетело в лес: и закрякал старый дуб на бугре, и пень в овраге, и рябиновый куст, и даже дятел перестал долбить сук и крякнул…

А вечером, когда утка с утенком уснули, эхо помолчало немного, а потом заухало филином, а к ночи – закричало совой.
И только под утро, когда уснул весь лес, эхо затихло наконец и прикорнуло под елочкой…

Сквозь кустарник и папоротники, по колено в траве и землянике, неся с собой белок и птиц, бредет к озеру лес.

Озеро запрятало в своих камышах столько уток и охотников, в своей глубине – столько рыб и сетей, в своих глазах – столько облаков кучевых, грозовых и перистых, – что само уже не знает, где утки, а где охотники, где рыбы, а где сеть, где небо, а где вода.

Барашки облаков в небе.
Облака барашков на земле.
Жарища, пыль…

Целое лето сидит в лопухах лохматая черная собака и так дышит, будто всю зиму за ней гналась стая волков.

Черная туча, мохнатая туча. Сама по небу плывет – брюхо по холмам волочится. Вышла из-за леса – глазами засверкала, ногами затопала. Собралась уйти, а не может: привязали ее к земле тысячи мокрых веревочек.

Капля дождя сползла по шершавому смородиновому листу за ухо смородиновому кусту.
Капустные кочаны, подперев зелеными ладонями головы, загляделись в небо.
А поросята-кабачки разбежались по грядкам.

Луговая трава, мокрая от росы, пахнет парным молоком и речным туманом. Вечер.
Плетень стоит на голове, упершись в небо крепкими ножками, обутыми в рыжие глиняные сапожки.
Одинокое пугало слушает далекую музыку, и старая его шляпа … трепещет.

Осень

Медвежонок влез на березу и полизал облако.
– Какие сегодня прохладные облака! – сказал Медвежонок. – Наверное, скоро осень…

По осеннему лесу ходит ветер. Ходит ветер, опираясь на сосны. Стонут сосны, роняют шишки…

Грибы лисички – золотые гвоздики осени.
Ими прибивают мягкий мох на опушке, чтобы его не унесло ветром.

Ежик с конца сентября начал готовиться к зиме. Нашел ямку под старой сосной, накрыл ее ветками, засыпал валежником, а дно ямки выстелил желтыми листьями.

«Вот придет зима, завалит мой дом снегом, – думал Ежик, – буду я спать на желтых листьях, будут мне греть брюшко шершавые пятнышки солнышка».

Целое лето скрипел у лесной дороги деревянный журавель, поил из колодца путников чистой ключевой водой.

Наступила осень, подули ветры, посыпались листья. Облепили журавля с головы до ног, и стал он весь в рыжих, желтых и оранжевых пятнах.

Вышел на дорогу лось, удивился: растопырил все четыре ноги.
Потом прибежал заяц. «Хи!» – хохотнул косой и скрылся в кустарнике.

«Кто же я теперь?» – тоскливо думал журавель, разглядывая себя на дне колодца.

И никого не оказалось в лесу, кто бы мог объяснить ему, что превратился он в эту осень в необыкновенного пятнистого жирафа, одиноко застывшего у лесной дороги.

По всему полю бродят задумчивые стога сена. Туман.

Перед отлетом на юг грачи собираются в огромные стаи.
Вороны никуда не полетят: но им приятно покаркать вместе с грачами, попробовать крылья – как будто им и взаправду придется куда-то лететь.

Последнее яблоко во всем саду.
Его даже птицы не клюют – жалеют.
Его даже люди не берут – любуются.

Последние листья, как мыши, тихо шурша, разбегаются по земле.
Пушистый камушек воробья на окаменевшей дороге. Ноябрь.

Зима

Бежал по лесу ручеек: меж сосен вилял, под кустами бузины прошмыгивал. Никто его догнать не мог.
Вот догнал его однажды ноябрьский ветер…
Остановился ручей посреди леса. Недоуменно глядит вокруг серебряными глазами.

Облетело дерево, почернело…
Пробегал мимо заяц, почесался о кору, оставил клочок шерсти.
Прибежал другой, тоже почесался, тоже клочок шерсти оставил.
Пришла зима, задули ветры…
Дерево сидит в снегу, заячьим мехом греется.

Как стало заходить солнце – снег стал розовым. Порозовела елка, порозовела горка, порозовел пенек.
Перебегал заяц поле, окунул розовые лапы в розовый снег.

Прилетел снегирь, сел в снег, выпятил грудку.
– Зимняя земляника, – сказала белка, – где твоя ножка?
– Зимняя земляника, – сказал дятел, – где твой листик?
Встал снегирь на одну ножку, поднял крылышко:
«Вот моя ножка, вот мой листик!»

Тихо-тихо в лесу. Ветка не шелохнется, шишка не упадет. Снегу намело деревьям по грудь.
Кажется, слышишь: пощелкивая о верхушки деревьев, катится красное солнце…
И вдруг: хлоп! хлоп! хлоп! хлоп! – попадали с березы в снег глухари.

Пришла зима.
Старый пень нахлобучил на лоб пушистую меховую шапку.
Бревнышко прижалось к горячей печке и увидело во сне птиц.

Но снежинки были заколдованные: они не таяли и продолжали оставаться такими же пушистыми у Медвежонка в животе.
«Ах, здравствуйте, голубушка! — сказали шесть снежинок своей подруге, когда она очутилась рядом с ними. — В лесу так же безветренно? Медвежонок по-прежнему сидит на пеньке? Ах какой смешной Медвежонок!»
Медвежонок слышал, что кто-то в животе у него разговаривает, но не обращал внимания.

А снег все падал и падал. Снежинки все чаще опускались Медвежонку на нос, приседали и, улыбаясь, говорили: «Здравствуй, Медвежонок!»
«Очень приятно, — говорил Медвежонок. — Вы — шестьдесят восьмая». И облизывался.

К вечеру он съел триста снежинок, и ему стало так холодно, что он едва добрался до берлоги и сразу уснул. И ему приснилось, что он — пушистая, мягкая снежинка… И что он опустился на нос какому-то Медвежонку и сказал: «Здравствуй, Медвежонок!» — а в ответ услышал: «Очень приятно, вы — триста двадцатая…»

«Лам-па-ра-пам!» — заиграла музыка. И Медвежонок закружился в сладком, волшебном танце, и триста снежинок закружились вместе с ним. Они мелькали впереди, сзади, сбоку и, когда он уставал, подхватывали его, и он кружился, кружился, кружился…

Всю зиму Медвежонок болел. Нос у него был сухой и горячий, а в животе плясали снежинки. И только весной, когда по всему лесу зазвенела капель и прилетели птицы, он открыл глаза и увидел на табуретке Ёжика. Ёжик улыбался и шевелил иголками.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Медвежонок.
— Жду, когда ты выздоровеешь, — ответил Ёжик.
— Долго?
— Всю зиму. Я, как узнал, что ты объелся снегом — сразу перетащил все свои припасы к тебе…
— И всю зиму ты сидел возле меня на табуретке?
— Да, я поил тебя еловым отваром и прикладывал к животу сушеную травку…
— Не помню, — сказал Медвежонок.
— Еще бы! — вздохнул Ёжик. — Ты всю зиму говорил, что ты — снежинка. Я так боялся, что ты растаешь к весне…

Они подошли к холму.
— Смотри, — сказал Медвежонок. — Ну что это, а?
Весь холм был изрыт от основания до макушки.
— И когда он успел? — сказал Ёжик. — Я еще недавно здесь проходил: холм как холм.
— Не «холм как холм», — сказал Медвежонок, — а очень красивый наш холм. Эй, Крот! — крикнул он.
— Крот! — позвал Ёжик.

Высунулся Крот.
— Чего? — сказал он.
— Не «чего», а что ты наделал? — сказал Медвежонок.
— А что я наделал?
— А ты иди сюда, — сказал Медвежонок. — И погляди отсюда.

Крот вылез из норы и спустился с холма.
— Чего? — спросил он.
— Гляди! — сказал Медвежонок.

Крот невидящими глазами оглядел холм и остался очень доволен.
— Я люблю, когда у меня много квартир, — сказал Крот. — В верхних я живу, когда мокро, а в нижних — когда холодно.
— Ты посмотри, как ты исковырял наш холм, — сказал Медвежонок.
— Не ваш, а мой, — сказал Крот. — Это мой холм. На этом холме всегда жили кроты. И бабка, и дед — все жили тут.

— Послушай, — сказал Ёжик. — Ну что мы будем спорить, чей холм. Твой, наш — он же не посреди неба.
— А где же? — удивился Крот.
— В лесу, — сказал Медвежонок.
— А лес — общий, — сказал Ёжик.
— Это вам кажется, — сказал Крот. — Лес — ваш, холм — мой.

И полез в нору.
— Нет, погоди, — сказал Медвежонок. И схватил Крота.
— Что ты хватаешься? Что ты хватаешься? — завопил Крот.
— А я не только схвачу, я и поколочу, — сказал Медвежонок. — Чтобы к завтрашнему дню холм был, как вчера.
— А где же я буду жить? — спросил Крот.
— Где хочешь, там и живи. Построй себе хоть тыщу квартир, — сказал Медвежонок. — Но чтобы все было красиво.

— Да вы поглядите, какие серебряные горы рассыпаны по всему холму! — завопил Крот. — Придут неизвестные и скажут: какие богатые звери живут в этом лесу — одно серебро!
— Ты мне зубы не заговаривай, — сказал Медвежонок. — Иней растает, будет земля. Где твое серебро?
— Иней растает, выпадет снег, — не сдавался Крот. — Весна придет — все зарастет травой. А у меня там, внутри, — сто квартир.

— Что с ним делать? — тихо спросил у Ёжика Медвежонок.
— А что с ним сделаешь? — сказал Ёжик. — Скоро зима, а потом — весна, и всё зарастет травой.
— Нет, — сказал Медвежонок. — Поколотить его надо.
— Оставь его, — сказал Ёжик. — Мне еще бабушка говорила: как осень, кроты обязательно испакостят весь холм.

— Вот что, — громко сказал Медвежонок Кроту. — Скажи спасибо Ёжику: если б не он, я бы… не знаю, что с тобой сделал.
— Спасибо, Ёжик, — поклонился Ёжику Крот. — Моя бабушка дружила с твоим дедушкой и говорила, что твой дедушка всегда заступался за кротов.
— Да ладно уж, — сказал Ёжик. — Только Медвежонок прав: уж больно противно глядеть, как ты исковырял холм.

Тут солнце, которое было скрылось за облаками, вспыхнуло вновь, и весь холм засверкал грудами нежного серебра.
Осинки трепетали на синеве, трава сияла, и эти серебряные груды свежей земли вдруг сделали холм таким красивым, что Ёжик удивился, как это он сразу не увидел всей красоты.

«Уродство, а красиво, — подумал Ёжик. — Как же это может быть?»
А вслух сказал:
— А ведь красиво, а, Медвежонок?
— Всегда так, — ворчал Крот, залезая в нору. — Сперва чуть не убьют, а потом — красиво!…

Они сидели на крылечке медвежачьего домика и смотрели на одинокую березу посреди поляны.
— Вот если бы на мне весной вырастали листья? — сказал Ёжик. — Я бы осенью сидел у печки, и они бы ни за что не облетели.
— А какие бы ты хотел листья? — спросил Медвежонок. — Березовые или ясеневые?

— Как у клена? Тогда бы я осенью был рыжий-рыжий, и ты бы меня принял за маленького Лисенка. Ты бы мне сказал: «Маленький Лисенок, как поживает твоя мама?» А я бы сказал: «Мою маму убили охотники, а я теперь живу у Ёжика. Приходи к нам в гости?» И ты бы пришел. «А где же Ёжик?» — спросил бы ты. А потом, наконец, догадался, и мы бы долго-долго смеялись, до самой весны…
— Нет, — сказал Медвежонок. — Лучше, если бы я не догадался, а спросил: «А что. Ёжик пошел за водой?» — «Нет?» — сказал бы ты. «За дровами?» — «Нет?» — сказал бы ты. «Может, он пошел к Медвежонку в гости?» И тут бы ты кивнул головой. А я бы пожелал тебе спокойной ночи и побежал к себе, потому что ты ведь не знаешь, где я теперь прячу ключ, и тебе пришлось бы сидеть на крыльце.
— Но я же ведь остался бы у себя дома! — сказал Ёжик.
— Ну, так что ж! — сказал Медвежонок. — Ты бы сидел у себя дома и думал: «Интересно, это Медвежонок притворяется или по-настоящему не узнал меня?» А я бы пока сбегал домой, взял маленькую баночку меда, вернулся к тебе и спросил: «А что. Ёжик еще не возвращался?» А ты бы сказал…
— А я бы сказал, что я и есть Ёжик! — сказал Ёжик.
— Нет, — сказал Медвежонок. — Лучше бы ты ничего такого не говорил. А сказал так…

Тут Медвежонок запнулся, потому что с березы посреди поляны вдруг сорвалось сразу три листика. Они немного покружились в воздухе, а потом мягко опустились в порыжевшую траву.
— Нет, лучше бы ты ничего такого не говорил, — повторял Медвежонок. — А мы бы просто попили с тобой чай и легли спать. И тогда бы я во сне обо всем догадался.
— А почему во сне?
— Самые лучшие мысли ко мне приходят во сне, — сказал Медвежонок. — Вон видишь: на березе осталось двенадцать листиков. Они уже никогда не упадут. Потому что вчера ночью я во сне догадался, что сегодня утром их надо пришить к веточке.
— И пришил? — спросил Ёжик.
— Конечно, — сказал Медвежонок. — Той самой иголкой, которую ты мне подарил в прошлом году.

Сначала цвели голубые подснежники. И пока они цвели, Ежику казалось, будто вокруг его дома — море, и что стоит ему сойти с крыльца — и он сразу утонет. И поэтому он целую неделю сидел на крыльце, пил чай и пел песенки.

Потом зацвели одуванчики. Они раскачивались на своих тоненьких ножках и были такие желтые, что, проснувшись однажды утром и выбежав на крыльцо, Ежик подумал, что он очутился в желтой-прежелтой Африке.
«Не может быть! — подумал тогда Ежик. — Ведь если бы это была Африка, я бы обязательно увидел Льва!»
И тут же юркнул в дом и захлопнул дверь, потому что прямо против крыльца сидел настоящий Лев. У него была зеленая грива и тоненький зеленый хвост.
— Что же это? — бормотал Ежик, разглядывая Льва через замочную скважину.
А потом догадался, что это старый пень выпустил зеленые побеги и расцвел за одну ночь.

— Все цветет! — выходя на крыльцо, запел Ежик.
И взял свою старую табуретку и поставил ее в чан с водой. А когда на следующее утро проснулся, увидел, что его старая табуретка зацвела клейкими березовыми листочками.

— А это?
— Это — Колокольчик! Вот послушай! — И Ёжик лёг рядом с Колокольчиком на траву и позвонил. — Слышишь?
— Давай я попробую! — сказал Медвежонок. — Я его сорву и побегу по поляне, а ты слушай!
— Нет, — сказал Ёжик, — если Колокольчик сорвать, он не звенит. Попробуй!
— Тогда я так позвоню, — сказал Медвежонок. Лёг рядом с Ёжиком и позвонил в Колокольчик.
— Как хорошо он звенит!.. — сказал Медвежонок. — А это кто?
— Не знаю… — сказал Ёжик.

— Травка, — обратился к неизвестному цветку Медвежонок, — ты кто?
— Я — Зверобой, — важно сказал Зверобой.
— Кто-кто?
— Зверобой обыкновенный.
— Слушай, — шепнул Ёжику Медвежонок, — он зверей бьёт. Бежим отсюда!
— И никого я не бью, — сказал Зверобой. — Я — полезный. Я травка от девяноста девяти болезней. Заболит живот или сердце или кашлять начнёте, а я — тут как тут.
— Мы здоровые, — сказал Медвежонок.
— А как со мной хорошо чай пить!.. — И Зверобой от удовольствия даже закрыл глаза.
— А мы только что позавтракали, — сказал Ёжик.

— Со мной хорошо зимой чай пить, — сказал Зверобой. — Вот наметёт снегу, тогда…
— А как же мы с тобой будем чай пить, если тебя заметёт снегом?
— А вы возьмите меня с собой, посадите на печку, стану я к зиме сухонький… Тогда с мёдом…
— Мёд я люблю, — сказал Медвежонок. — Давай его возьмём с собой, а? — обратился он к Ёжику. — А зимой, когда ты придёшь ко мне в гости, я тебе скажу: «А помнишь, Ёжик, мы с тобой летом бегали по поляне, по-омнишь, встретили Зверобоя, а он — вот он, на печке!» И нам сразу станет тепло и весело, как будто вернулось лето.