Пролог

Занавес опущен. На нем изображен герб сказочного города. Посередине щита, на серебряном поле, гривастый лев сжимает в когтях опутавшую его змею. В верхних углах щита — головы зайца и медведя. Внизу, под ногами у льва, — улитка, высунувшая рога из своей раковины. Из-за занавеса справа выходят лев и медведь. Слева появляются заяц и улитка.
Медведь. Не знаете ли вы, что сегодня будут представлять?
Заяц. Сейчас погляжу. У меня с собой афиша. Ну-ка, что там написано? «Город Мастеров, или Сказка о двух горбунах».
Медведь. О двух горбунах? Значит, о людях. Зачем же, в таком случае, нас сюда позвали?
Лев. Дорогой медведь, вы рассуждаете, как трехмесячный медвежонок! Ну что тут удивительного? Ведь это сказка — не так ли? А какая же сказка обходится без нас, зверей? Вот возьмите меня: я на своем веку перебывал в стольких сказках, что их и перечесть трудно, — по крайней мере в тысяче и одной. Уж верно, и сегодня для меня найдется роль, хоть самая маленькая, да и для вас тоже. Недаром же на занавесе нарисовали нас всех! Вот поглядите сами: это — я, это — вы, а это — улитка и заяц. Может быть, мы здесь и не слишком похожи, но зато еще красивее, чем на самом деле. А это чего-нибудь да стоит!
Заяц. Вы правы. Тут нельзя и требовать полного сходства. Рисунок на гербе — это не портрет и уж во всяком случае — не фотография. Меня, например, нисколько не беспокоит, что в этом изображении у меня одно ухо золотое, а другое — серебряное. Мне это нравится. Я этим горжусь. Согласитесь сами — не каждому зайцу удается попасть на городской герб.
Медведь. Далеко не каждому. За всю свою жизнь я, кажется, ни разу не видал на гербах ни зайцев, ни улиток. Вот орлам, барсам, оленям, медведям — тем иной раз выпадает такая честь. А уж про льва и говорить нечего — для него это дело привычное. На то он и лев!
Лев. Ну, как бы там ни было, все мы занимаем на этом щите достойное место, и надеюсь, что нам найдется местечко в сегодняшнем представлении.
Медведь. Одного только я не могу взять в толк: что будет делать на сцене улитка? В театре поют, играют, пляшут, разговаривают, а, насколько мне известно, улитка не умеет ни плясать, ни петь, ни говорить.
Улитка (высовывает голову из раковины). Всякий говорит по-своему. Умей только слушать.
Медведь. Скажите на милость — заговорила! А почему же ты молчала столько времени?
Улитка. Ждала подходящего случая. В сегодняшнем представлении у меня самая большая роль.
Заяц. Больше моей роли?
Улитка. Больше.
Медведь. И длиннее моей?
Улитка. Гораздо длиннее.
Лев. И важнее моей?
Улитка. Пожалуй. Могу сказать без ложной скромности — в этом представлении у меня главная роль, хотя я вовсе не буду в нем участвовать и даже ни разу не покажусь на сцене.
Медведь. Это как же так?
Улитка (неторопливо и спокойно). Очень просто. Я вам сейчас объясню. Дело в том, что в наших краях улитку зовут Караколь. А от нас это прозвище перешло к тем людям, которые, как и мы, целый век таскают на плечах тяжелую ношу. Вот посчитайте-ка, сколько раз повторят нынче это слово «Караколь», тогда и увидите, кому досталось самое почетное место в сегодняшнем представлении.
Лев. Да за что же тебе столько чести?
Улитка. А за то, что я, такая маленькая, могу поднять тяжесть больше себя самой. Вот попробуйте-ка вы, большие звери, носить на спине дом, который больше вас, и при этом делать свое дело, и никому не жаловаться, и сохранять душевное равновесие.
Лев. Да, до сих пор мне это не приходило в голову.
Улитка. Так оно всегда бывает. Живешь, живешь — и вдруг узнаешь что-нибудь новое.
Медведь. Ну, уж теперь совсем нельзя понять, что это будет за представление, о чем эта сказка! То есть я-то понимаю, я старый театральный медведь, а вот публика, наверно, ничего не понимает.
Улитка. Что ж, мы ей расскажем, а потом и покажем. Слушайте, дорогие гости!
Мы нынче сошли
С городского герба,
Чтоб вам рассказать о том,
Как в городе нашем
Кипела борьба,
Как двух горбунов
Рассудила судьба,
Но первый горбун
Был горбун без горба,
А второй был горбун
С горбом.
Медведь.
Когда это было?
В какой стороне?
Заяц.
Об этом сказать мудрено:
И цифры и буквы
У нас на стене
От времени стерлись давно.
Лев.
Но если от времени
Стерлась резьба,
Года не могли стереть
Рассказа, где есть и любовь и борьба,
Где встретились люди и звери с герба —
И заяц, и лев, и медведь.

Действие первое

Картина первая

Раннее утро. Площадь старинного города. Все окна и двери еще закрыты. Жителей не видно, но по цеховым гербам и вывескам можно угадать, кто здесь живет: над окном башмачника висит огромный башмак, над дверью пирожника красуется крендель; моток золотой пряжи и огромная игла указывают на жилище златошвея. В глубине площади — ворота замка. Перед ними неподвижно стоит латник с алебардой. Против замка возвышается старинная статуя, изображающая основателя города и первого старшину оружейного цеха — Большого Мартина. На поясе у Мартина — меч, в руках — кузнечный молот. На площади, кроме часового, только один человек. Это горбун Жильберт по прозвищу Караколь — метельщик. Он молод, движется легко и стремительно, несмотря на свой горб. Лицо у него веселое и красивое. С горбом он справляется так, как будто это привычная ноша, которая мало мешает ему. В шляпу его воткнуто несколько пестрых перьев. Куртка украшена веткой цветущей яблони. Караколь подметает площадь и поет.
Караколь.
Моя метла в лесу росла,
Росла в лесу зеленом.
Еще вчера она была
Осиной или кленом.
Была вчера на ней роса,
На ней сидели птицы,
Она слыхала голоса
Кукушки и синицы.
Моя метла в лесу росла
Над речкой говорливой.
Еще вчера она была
Березой или ивой…
Словно подхватывая его песню, на дереве щебечет птица. Караколь поднимает голову и прислушивается.
Вот как? Ты говоришь, что знаешь эту иву? На ней было гнездо, в котором ты выросла? Там и теперь есть гнездо, а в гнезде — птенцы, должно быть, твои младшие братья и сестры… Ну да, я сам видел — живы, здоровы!.. Что? Ладно! Завтра я опять буду в лесу и все им передам. Так и скажу. (Заливчато свистит.)
Часовой сердито ударяет в землю алебардой.
Сердится… Видно, нам теперь не только с людьми — и с птицами поговорить по душам нельзя. Ничего не поделаешь, сестричка! Были мы с тобой вольными птицами, а теперь попали в сеть. (Опять берется за метлу. Подметая, доходит до подножия статуи.) Здорово, Большой Мартин! Как дела? Ох, сколько сору накопилось у твоих ног! Площадь и не узнаешь с тех пор, как пожаловали сюда эти чужеземцы!.. Ну да ничего! Все это мы выметем, выметем… И будет у нас опять чисто, хорошо… А пока вот тебе привет из лесу, с гор. (Укрепляет цветущую ветку над щитом Мартина.)
Часовой еще грознее ударяет в землю алебардой.
И этого нельзя? (Соскакивает с пьедестала на землю и снова принимается мести площадь. Шаг за шагом он добирается до часового и подметает у самых его ног.) А не угодно ли вам немного посторониться, почтенный чужеземец?
Часовой замахивается на него алебардой.
Не угодно? Ну, как хотите. Сор — к сору.
Где-то вдалеке бьют часы. Почти одновременно открывается лавка пирожника Ниноша и лавчонки уличных торговок — матушки Марли и тетушки Мимиль. Первая из них торгует овощами и фруктами, вторая — пряжками, лентами, всякими дешевыми украшениями.
В нише отдергивается темная занавеска. Там сидит бабушка Тафаро, старая гадалка. Она тасует карты и что-то варит на жаровне. Около нее стоит клетка с птицей.
Пирожник Нинош. Доброе утро, соседки! А! И Караколь здесь! Вернулся? То-то и на площади у нас чисто, и Большой Мартин такой нарядный.
Тетушка Мимиль. Да и сам Караколь сегодня принарядился. Смотрите-ка: и куртка на нем праздничная, и на шляпе цветные перышки… Что это у тебя за праздник нынче, Караколь?
Караколь. Праздник небольшой, да не будь его, не было бы для меня и других праздников.
Матушка Марли. Это как же так?
Караколь. А как вы думаете, матушка Марли, если бы я не родился сегодня на свет, разве пришлось бы мне справлять какие-нибудь праздники — Масленицу, неделю хлебной Марии или день Большого Мартина — Майский день? Боюсь, что нет.
Пирожник Нинош. Так, значит, сегодня день твоего рождения, Караколь?
Бабушка Тафаро. А то как же? В один день родились они оба, Караколь и этот… как его… Клик-Кляк. Один как родился, так и закричал — звонко, весело, словно молодой петушок. А другой только на третий день голос подал. Уж как мы его ни шлепали, как ни щипали, молчит — да и все тут. Зато потом до того раскричался, что и до сих пор унять нельзя.
Матушка Марли. Это который же три дня молчал, а потом всю жизнь кричал?
Бабушка Тафаро. Да, уж конечно, не Караколь, а тот, другой, ровесник его. Сынок нового бургомистра, Мушерона Старшего.
Пирожник Нинош. Ну, дружок Караколь, живи долго да распевай свои песни как молодой петушок. Дай-ка я тебя угощу первым своим сегодняшним пирогом. Он нынче на славу удался, видно, в твою честь. (Подает Караколю пирог.)
Караколь. Спасибо, дядюшка Нинош! Ну и пирог! Недаром его испек сам старшина пирожного цеха, лучший мастер слойки и сдобы!
Матушка Mapли. А от меня вот тебе ко дню рождения два самых лучших персика. Только что с дерева!
Тетушка Мимиль. А от меня две самые красивые пряжки — на шляпу и на пояс.
Караколь. Спасибо, матушка Марли! Спасибо, тетушка Мимиль!
Бабушка Тафаро. А мне, внучек, нечего тебе подарить. Разве погадать тебе ради твоего рождения?
Караколь. А что мне гадать, бабушка Тафаро! Люди гадают на счастье, а мое счастье всегда при мне, как и горб на спине.
Бабушка Тафаро. Что верно, то верно. Ты хоть и горбат, а в сорочке родился. Да ведь я, кроме гаданья, ничем тебя угостить не могу. Уж позволь мне, старухе, судьбу твою сказать. (Разбрасывает перед Караколем колоду старинных карт.) Выбирай! Каждый сам себе судьбу выбирает.
Караколь берет три карты.
Ну, покажи, какие карты тебе выпали? Что ж! Счастлив будешь, красив будешь, женишься на первой красавице в городе. А ты не смейся! Нельзя смеяться, когда тебе гадают.
Караколь. Да уж лучше мне смеяться, чем плакать, бабушка Тафаро. Так она и пойдет за меня, за горбатого метельщика, первая красавица в городе! (Оглядывается на тот дом, где живет старшина златошвейного цеха.)
В это время на балконе появляется дочь старшины, Вероника.
Бабушка Тафаро. Метла-то у тебя к руке не приросла.
Караколь. Зато горб к спине навсегда прирос.
Бабушка Тафаро. А что горб? Горбы всякие бывают. Вот хоть на птицу мою погляди. Если ей крылья поднять да сложить, сбоку покажется, будто у нее тоже горб за спиной. Как у тебя. А расправит птица крылья — и никакого горба нет.
Караколь. Эх, бабушка Тафаро, я бы и рад расправить свои крылышки, да не умею.
Бабушка Тафаро. Ты-то не умеешь! Ну ладно, погоди. Сам увидишь. Не будет у тебя горба. Хочешь — смейся, хочешь — верь!
Караколь. А когда же это будет, бабушка?
Бабушка Тафаро. Когда твой день придет и час настанет.
Караколь. А когда же он настанет, мой час?
Бабушка Тафаро. Так тебе все и скажи! Да уж ладно — слушай! Когда маленький у большого меч из рук выбьет, когда эта площадь лесом покроется, когда горбатого возьмет могила, тогда и ты и город от горба избавитесь.
Караколь. Вот разве что так! Погоди, горбатый, пока тебя могила не исправит, а до той поры и с горбом походи. Велика ли беда! Улитка целый дом на спине носит, да и то не жалуется. Ну, спасибо тебе, бабушка, на добром слове.
Вероника (с балкона). А ты разве не знаешь, Караколь, — за гаданье нельзя благодарить, а то не сбудется. Подойди-ка сюда! Отчего тебя так давно не было видно? Весь город по тебе скучал: утром никто не поет, вечером никто не смеется. Ты где пропадал?
Караколь. В лесу был, где метелки мои растут. Столько веников нарезал, что весь сор из города можно вымести. А какое дерево я приглядел к Майскому дню! Вот вам с него веточка (понижая голос), а заодно и весточка.
Вероника. Ах, милый Караколь!
Караколь (взбирается на выступ стены, подает Веронике цветущую ветку вместе с какой-то запиской и говорит почти шепотом). В лесу пока что тихо. Цветы уже цветут, а ягодки еще впереди.
В это время под балконом появляется сын нового бургомистра, часовщика Нанасса Мушерона, Нанасс Мушерон Младший по прозвищу Клик-Кляк. Он одет чрезвычайно нарядно. На пальцах — перстни чуть ли не до самых ногтей, на шляпе, на поясе — блестящие пряжки. Из всех карманов тянутся и свешиваются цепочки от часов.
Клик-Кляк. Доброе утро, прекрасная Вероника! Зачем этот горбун вскарабкался под самый ваш балкон? Кажется, он вам что-то принес?
Вероника. Да… Принес… Вот эту веточку.
Клик-Кляк. Гм!.. И ради этой веточки он залез так высоко? Смотри, Караколь, ты сейчас свалишься и у тебя вырастет второй горб.
Караколь. Не бойся за меня, дорогой Клик-Кляк. У меня в горбу спрятаны крылья. Я умею не только взлетать вверх, но и спускаться вниз. (Легко соскакивает с уступа прямо на плечи Клик-Кляка, а потом на землю.)
Клик-Кляк. Ах!.. (Приседает.)
Караколь (заглядывает ему в лицо). Видишь, как это просто. А вот удастся ли так же ловко спрыгнуть на землю твоему папаше, нашему новому бургомистру? Уж больно он высоко забрался.
Клик-Кляк. Молчи, мерзкая улитка! Знаешь, что тебе будет за такие слова?
Вероника. А что будет?
Клик-Кляк. А то же самое, что случилось с вашим братом, Фиреном-младшим. Уж не от него ли весточку принес вам этот бездельник?
Вероника. Я запрещаю тебе, Нанасс Мушерон, даже упоминать имя Фирена! И ты бы хорошо сделал, если бы убрался подальше от нашего дома. А то видишь — у меня тут много горшков с цветами. Они очень тяжелые и могут случайно упасть тебе на голову. Прощай! (Хочет уйти.)
Клик-Кляк (жалобно). Прекрасная Вероника! Куда же вы? Простите меня! У меня сегодня такой большой праздник — день моего рождения.
Бабушка Тафаро (выглядывает из-за своей занавески). Что правда, то правда. Я как сейчас помню: вот в такой же денек, в такой же часок родился этот бедняга.
Клик-Кляк. Как ты смеешь называть меня беднягой, старуха? Кажется, в городе нет никого богаче Мушеронов. Одни эти часы (вынимает из кармана большие золотые часы) стоят больше, чем вся твоя лавка с тобой в придачу! А у меня их вон сколько! (Показывает самые различные часы — большие и маленькие, на длинных и коротких цепочках, с боем и без боя.)
Караколь. И что же, все они у тебя показывают разное время?
Клик-Кляк. Нет, на всех часах у меня без четверти десять.
Караколь. Зачем же ты носишь столько часов, если все они показывают одно и то же время?
Клик-Кляк. Но ведь это мои часы! Кому же их носить, если не мне?
Бабушка Тафаро. Вот я и говорю — бедняга!
Клик-Кляк. Какая глупая старуха!
Вероника. Это старуха-то глупая? Нет, она знает, что говорит. Только не все ее понимают.
Клик-Кляк. А я и не хочу ее понимать. Много чести! (Смотрит на часы.) Ого! Время идет. Мне пора собираться домой — переодеваться к обеду. У нас сегодня обедают гости — все старшины цехов с женами, сыновьями и дочерьми. Но вы, как всегда, будете прекраснее всех девушек, Вероника. Вы, конечно, придете со своим отцом?
Слышен топот тяжелых ног и звон цепей. Из-за угла показываются несколько чужеземных латников. Они ведут двух горожан — старика и молодого. Горожане в цепях. Головы их опущены. Все молча смотрят им вслед.
Клик-Кляк. Так вы придете, Вероника?
Вероника. Нет, благодарю за честь. Мы сейчас никуда не ходим.
Клик-Кляк. Как же так? Весь город будет у нас обедать.
Караколь. Обедать-то он будет, да боюсь, что не у вас.
Клик-Кляк. Не с тобой говорят, нищий горбун. Не беспокойся, тебя с твоей метлой не позовут.
Караколь. А моя метла и не ходит по таким домам, где на первых местах сидят чужие слуги, а хозяева прислуживают им и не смеют при них даже присесть.
Клик-Кляк. А ты откуда все это знаешь? Кто тебе рассказывал? Не слушайте его, Вероника! У нас бывают не только слуги наместника. Три дня назад у нас был его старший егерь, вчера — главный конюший, а сегодня обещал прийти сам господин Гильом.
Вероника. Вот как? Сам господин Гильом! Скажите на милость! А что, Нанасс Мушерон, правду ли говорят люди, будто у этого вашего Гильома какой-то особенный меч?
Клик-Кляк. Ну конечно, особенный. Я сам его видел. У него черная рукоятка, черные ножны, а на клинке золотая надпись, говорят.
Бабушка Тафаро. А что же на нем написано?
Клик-Кляк. Ну, этого я еще не знаю. Пока я видел его только в ножнах. Но говорят, что вся сила в этой самой надписи…
Бабушка Тафаро. Надпись надписью, а меч мечом. Надписью не колют и не рубят.
Клик-Кляк. Да ведь недаром же этот меч зовут «Гайан Непобедимый»!
Бабушка Тафаро. Мало ли кого как зовут! Вот тебя прозвали «Клик-Кляк», а что это значит?
Клик-Кляк. «Клик-Кляк», конечно, ничего не значит, а вот «Гайан Непобедимый» значит кое-что. Подумайте-ка сами: куда они ни придут, они всех побеждают. А почему побеждают? Потому, что у них непобедимый меч.
Бабушка Тафаро. Покуда не победили — непобедимый. И не такие мечи из рук выбивали.
Клик-Кляк. Уж не ты ли, старуха, собираешься воевать с наместником и с Большим Гильомом?
Бабушка Тафаро. И посильней меня найдутся и помоложе.
Клик-Кляк. Это кто же такие?
Бабушка Тафаро. Поживешь — увидишь.
Клик-Кляк. Что, что? Пожуешь — увидишь?.. Вот еще! Стану я жевать всякую дрянь!..
Бабушка Тафаро. Ох-хо-хо! Какое брюхо, такое и ухо.
Все смеются.
Клик-Кляк. Смейтесь, смейтесь! Как бы плакать не пришлось.
Вероника (сдерживая смех). А что, Клик-Кляк, наместник такой же большой, как Гильом? Ты уже видел его?
Клик-Кляк. Тоже в ножнах… То есть в носилках… Носилки у него великолепные — сверху донизу украшены золотом и перламутром. Перед носилками — барабанщики, кругом — телохранители с алебардами, а справа — Большой Гильом со своим волшебным мечом Гайаном.
Бабушка Тафаро. Носилки-то и мы видели…
Матушка Марли. И чего он прячется за занавесками? Хоть бы высунулся когда!
Тетушка Мимиль. На людей бы поглядел, себя бы показал…
Вероника.Неужели он не покажется даже на Майском празднике?
Клик-Кляк. Майского праздника в этом году, пожалуй, не будет.
Вероника. Как — не будет? (Повернувшись к дверям, кричит.) Отец, ты слышишь? Майского праздника не будет!
На площади собирается взволнованный народ. Из дому на балкон выходит отец Вероники, старшина златошвейного цеха Фирен Старший.
Пирожник Нинош. Кто сказал, что Майского праздника не будет?
Матушка Марли. Как это не будет?
Тетушка Мимиль. Неужели не будет?
Бабушка Тафаро. Никогда еще такого не случалось! Всякий год бывала весна, а весною — май, а в мае — Майский день!
Матушка Марли. Мастер Фирен, хоть вы скажите нам, неужели совет старшин отменил нынче Майский праздник?
Фирен Старший. Нет, в совете старшин об этом и разговора не было.
Пирожник Нинош (Клик-Кляку). Так кто же это хочет отменить наш праздник? Уж не твой ли папаша Мушерон, новый бургомистр?
Голоса. Слышали? Это Мушерон отменил праздник! Двести лет праздновали, а теперь нельзя!
Толпа на площади растет.
Клик-Кляк. Да я вовсе не говорил, что Майский праздник отменили. Я только сказал, что его не будет.
Пирожник Нинош. Это еще почему?
Клик-Кляк. Мой отец говорил… Нет, Большой Гильом сказал моему отцу, что его светлость запретил собираться, зажигать цветные фонари и плясать на площади перед замком наместника.
Пирожник Нинош. Это не площадь перед замком наместника, парень, а площадь Большого Мартина! Тебе бы следовало это знать. Ты родился и вырос в этом городе.
Клик-Кляк. Да площадь-то ведь одна… Не все ли равно как сказать!
Пирожник Нинош. Нет, не все равно! Да разве тебе втолкуешь! Легче из соломы сделать слоеный пирог!.. Ну, а больше-то он ничего не говорил, ваш Гильом?
Клик-Кляк. Не помню.
Бабушка Тафаро. Да что вы его спрашиваете? Где ему, бедняге, все запомнить!
Клик-Кляк. Это, может быть, ты, старая, ничего не помнишь, а я все помню. Самого главного вы еще не знаете. Большой Гильом говорит, что за шляпы будут сажать в тюрьму.
Матушка Марли. За шляпы — в тюрьму?
Клик-Кляк. Да, да. За шляпы! Кто не снимет шляпы перед господином наместником, или перед господином Гильомом, или еще перед кем-нибудь из замка, того сразу же посадят за решетку.
Пирожник Нинош. Ну, что вы скажете на это, мастер Фирен?
Фирен Старший. Что же на это скажешь, друзья? Сперва с нас снимут шляпы, а потом и головы.
Пирожник Нинош. Вот так новость! До сих пор мы снимали шляпы только перед теми, кого уважаем, да еще перед покойниками. А ведь эти господа еще не отправились на тот свет.
Караколь. Хорошо нашему Большому Мартину! С него шляпу не снимут, хоть он и стоит перед самим замком.
Один из прохожих. Да, с него-то не снимут. А вот нам как быть?
Караколь. Если у человека голова на плечах, а не только шляпа на макушке, он уж придумает как быть.
(Быстро взбирается на дерево, снимает шляпу и укрепляет ее в развилине ветвей.) Пускай в моей шляпе птица себе гнездо вьет, а я пока что и без шляпы похожу. Ну, что теперь с меня возьмешь? У кого нет шляпы, тот ее ни перед кем не снимает.
Прохожий. Караколь! Караколь! Повесь на ветку и мою шляпу.
Голоса. И мою! И мою! Лови, Караколь!
Со всех сторон к Караколю летят шляпы. Он ловит их и развешивает на ветвях.
Караколь. Вот и отлично! Эту сюда! А эту широкополую — между сучьями. В ней большая птица птенцов выведет — галка или ворона.
Вероника. Отец, принести и твою шляпу?
Фирен Старший. Опомнись, дитя мое! Где же это видано, чтобы в шляпе старшины златошвейного цеха, бывшего бургомистра, галка или ворона вила себе гнездо! Ну, да уж так и быть! Коли на то пошло — принеси обе: и праздничную и будничную!
Голоса на площади. Ай да мастер Фирен!
Вероника быстро убегает и приносит две шляпы: одну — гладкую, черную, другую — всю расшитую золотом.
Вероника. Вот, Караколь! Черную вешай пониже, а золотую — на самый верх. (Бросает обе шляпы Караколю.)
Караколь (подхватывая их на лету). Ну и шляпа! Так и сверкает золотом, смотреть больно! Значит, ваше золото, мастер Фирен, будет теперь блестеть на дереве, а серебро — у вас на голове.
Пирожник Нинош. Верно, Караколь! А вот что будет блестеть у меня на голове, когда я сниму с нее шляпу? (Снимает свою шляпу. Голова у него совсем лысая, без единого волоска.)
Все смеются.
А все-таки повесь и мою шляпу возле почтенных шляп мастера Фирена. Надеюсь, я достоин такой чести — я ведь тоже старшина. (Бросает шляпу Караколю.)
Караколь (ловит шляпу). Ладно. Я найду ей хорошее местечко. (Вешает шляпу на ветку.) Славно мы украсили этот старый каштан — не хуже майского дерева! (Наклоняется и смотрит вниз.) А что же ты, Клик-Кляк? Куда повесить твою шляпу?
Клик-Кляк (придерживая шляпу обеими руками). Я не отдам свою шляпу. Ни за что не отдам! Мало ли что вы тут придумаете, а я за вас отвечай!..
Стук барабана. На площадь выходит барабанщик, потом отряд чужеземных латников. За латниками люди в расшитых золотом кафтанах несут наглухо закрытые носилки. Рядом с ними идет рослый угрюмый человек в темном кафтане и тяжелом плаще. Это Большой Гильом. Большой Гильом поднимает руку. Носилки останавливаются. Барабанщик опускает свои палочки. На площади становится совсем тихо.
Большой Гильом. Что такое? Что здесь происходит?
Молчание.
Почему на дереве шляпы?
Караколь (с дерева). Это наш старый городской обычай, ваша милость, отдавать свои шляпы весенним птицам для их будущих птенцов.
Большой Гильом. Странный обычай! (Наклоняется, чуть раздвигает занавески носилок и что-то тихо говорит наместнику. Потом, выпрямившись, грозно спрашивает.) Как зовут человека, который сидит на дереве?
Караколь. Я — Караколь-метельщик, ваша милость.
Большой Гильом. А если ты метельщик, почему же ты сидишь на дереве?
Караколь. Таков уж обычай у метельщиков, ваша милость. Наши метлы растут на дереве — вот и приходится нам по сучьям лазить. Свяжешь метелку из веток, а потом и метешь улицу.
В толпе сдержанный смех.
Большой Гильом. Ты что, смеешься над нами? Кто позволил тебе ломать ветви на дереве, которое растет перед замком его светлости? Ты ответишь за это! И ты и все, кто толпится на площади.
Клик-Кляк (бросаясь к нему). Ваша милость! Я тут ни при чем!..
Большой Гильом (несколько секунд неподвижно смотрит на него). Взять его!
Солдаты хватают Клик-Кляка.
(Солдатам.) Держите его крепче! Это, видно, главный зачинщик. Все кругом без шляп, а он один осмеливается стоять перед носилками его светлости не снимая шляпы.
Караколь. Видишь, Клик-Кляк, говорили тебе: сними шляпу! А ты не хотел. Вот теперь мы все без шляп, а ты в шляпе.
Клик-Кляк (задыхаясь от страха). Господин Гильом! Я не снял шляпу потому, что я знал, что надо снимать шляпу перед господином наместником и перед вами, господин Гильом. Я хорошо знал, что надо снимать шляпу…
Большой Гильом. Знал и не снял?
Клик-Кляк. Потому и не снял. Уверяю вас. А они сняли шляпы, чтобы не снимать шляп. Только для этого, клянусь вам!..
Большой Гильом. Что такое он болтает, этот человек? Он сумасшедший?
Караколь. Не в себе, ваша милость!
Бабушка Тафаро. Это уж он от рождения такой неудачный. Первые три дня молчал как рыба. Уж мы его шлепали-шлепали, а он молчит и только пузыри пускает…
Клик-Кляк. Какие пузыри? Это все неправда! Они меня совсем запутали. Господин Гильом! Будьте милостивы, посмотрите на меня! Разве вы меня не узнаете? Господин Гильом…
Большой Гильом. Кто ты такой? Как тебя зовут?
Караколь. Клик-Кляк.
Большой Гильом. Что?
Клик-Кляк. Не слушайте его, ваша милость. Меня зовут Мушерон. Нанасс Мушерон Младший.
Большой Гильом. Сын бургомистра Мушерона?
Клик-Кляк. Сын бургомистра Мушерона!
Большой Гильом. Как же вам не стыдно вести себя так на улице! (Наклоняется к носилкам и что-то говорит наместнику, потом громко — латникам.) Отведите его к отцу и скажите, чтобы его никуда не пускали одного.
Клик-Кляка уводят.
А этого шута (показывает на Караколя) сейчас же снимите с дерева!
Латники. Которого? Горбатого?
Носилки вздрагивают.
Большой Гильом. Тс!.. Тише! Делай, что приказывают, и не разговаривай. На дереве только один человек — его и бери!
Пирожник Нинош. Что? Караколя взять?
Голоса. Не дадим Караколя! Прячься, Караколь! Сюда, Караколь! Перебирайся на крышу! Мартин! Где Маленький Мартин! Где оружейники?
Сквозь толпу проталкивается огромный человек, очень похожий на Большого Мартина. За ним — несколько рослых парней.
Мартин. Кто меня звал? Вот я! (Быстро оглядывается.) А ну, Караколь, прыгай сюда! К нам! Уж мы тебя в обиду не дадим!
Караколь соскакивает с дерева. Оружейники его окружают.
Большой Гильом. Рубите их!
Латники замахиваются алебардами. Оружейники хватаются за ножи. В это время из-за занавески высовывается тощая рука. Она касается плаща Большого Гильома.
Стойте!
Латники опускают алебарды.(Опять наклоняется к носилкам, почтительно слушает, потом, выпрямившись, говорит громко.)
На первый раз его светлость отпускает вас всех по домам. Но за дерзкое ослушание город повинен заплатить в казну его светлости триста золотых с каждого цеха. Его светлость приказал мне также предупредить вас, что он не будет щадить ни старых, ни молодых, ни мастеров, ни подмастерьев, ни жен их, ни детей, если они не будут повиноваться ему и оказывать должное почтение его особе. А сейчас мирно разойдитесь по домам и занимайтесь своими обычными делами.
Барабанная дробь. Носилки трогаются. Вдруг из-за занавесок опять высовывается рука. Шествие останавливается. Большой Гильом наклоняется к наместнику.
Погодите! Его светлость желает знать, почему этот человек столь высокого роста называется Маленьким Мартином.
Мартин. Почему? Да, видно, потому, что я еще не дорос до моего деда. Старик на много голов выше меня.
Большой Гильом. Вот как? (Наклоняется к носилкам.) Его светлость спрашивает, жив ли еще твой дед.
Мартин. Еще бы! Он каменный старик и, пожалуй, переживет нас всех. Да разве ваша милость не приметила его? (Показывает на статую.) Вот он, перед вами. Теперь он живет на площади. Вы себе выбрали квартиру как раз против него. А когда-то мой дед жил в том самом доме, где теперь живу я, на улице Оружейников, и учил подмастерьев в той самой мастерской, где нынче я работаю. Только при нем наш город назывался «Вольный Город Мастеров», а теперь он вольность свою потерял.
Большой Гильом. Ну, ты! На вопросы отвечай, а лишнего не говори, а не то вы все потеряете не только вольность, но и головы. Иди своей дорогой и помни, что его светлость шутить не любит…
Опять барабанная дробь. Носилки удаляются. На площади остается несколько латников, разгоняющих людей.
Латники. По домам! По домам!
Взволнованные люди постепенно расходятся.
Фирен Старший (с балкона). Мы-то у себя дома, почтенные чужеземцы!
Вероника. А вот вы — в гостях. Шли бы к себе домой!
Занавес

Действие второе

Картина вторая

Замок наместника. Мрачная и пышная комната. Тяжелые драпировки. У стола — высокое кресло, обращенное к зрителю спинкой. На нем сидит наместник, но его пока не видно. Сбоку у стола стоит Большой Гильом. Он молча подает бумагу за бумагой для подписи. Наместник молча подписывает их и возвращает Гильому. Гильом, кланяясь, принимает. Это длится довольно долго. Зритель видит только сухую руку наместника в кружевном манжете. В комнате очень тихо.
Наместник (отрывисто и негромко). Душно! Открой окно.
Большой Гильом. Слушаю, ваша светлость. (Раздергивает занавески и приоткрывает окно.)
Становится светлее. На столе шелестят бумаги. Наместник и Гильом продолжают свое дело. Снизу, со двора, доносятся различные звуки, напоминающие о будничном дне: стук молотка, топот лошади, окрик конюха, плеск воды. Чей-то голос поет.
Кто от солнышка таится,
Верно, сам себя боится!
Змеи прячутся в земле,
Серый сыч сидит в дупле…
Тра-та, та-та, та-та, та-та…
Серый сыч сидит в дупле…
Наместник. Что это за песня? Кто ее поет?
Большой Гильом. Не знаю, ваша светлость. Сейчас погляжу.
Голос.
Кто от солнышка таится,
Верно, сам себя боится…
Большой Гильом (выглянув в окно). Это наш конюх, ваша светлость.
Наместник. Чтобы больше я не видал этого человека и не слыхал этой песни! А кто выдумал ее — узнать сегодня же!
Большой Гильом молча кланяется.
Бургомистру велено явиться в замок?
Большой Гильом. Он с утра здесь, ваша светлость. Ждет в передней вместе со своим сыном.
Наместник. Позвать обоих!.. Погоди. Закрой окно!
Большой Гильом. Слушаю, ваша светлость. (Закрывает окно и подходит к дверям.) Позвать бургомистра с сыном!
В комнату входят Клик-Кляк с отцом. Они низко кланяются и останавливаются около дверей.
Мушерон. Добрый день, господин Гильом. Осмелюсь спросить, как здоровье его светлости?
Большой Гильом. Благодарю вас, бургомистр. Его светлость пребывает в полном здоровье.
Мушерон. А ваше здоровье, господин Гильом?
Большой Гильом. Как видите, мне не на что жаловаться.
Мушерон. А как здоровье…
Большой Гильом. Все здоровы и благополучны. Вы лучше расскажите мне, что говорят в городе.
Мушерон. О чем, ваша милость?
Большой Гильом. Ну, например, о штрафе, наложенном на цеховых мастеров за ослушание, о казнях мятежников, об изгнании молодых людей, которые дерзнули непочтительно вести себя в присутствии высокой особы наместника. Одним словом, что думают и говорят в городе о благодетельных заботах его светлости?
Мушерон. Все — от мала до велика — благословляют его светлость.
Наместник (со своего места). Не лгите!
Мушерон и Клик-Кляк вздрагивают и со страхом смотрят на спинку кресла, из-за которой донесся голос.
Большой Гильом. Не смейте лгать, бургомистр Мушерон! Не думайте, что вам удастся обмануть нас. Попробуем узнать правду у вашего сына. Надеюсь, молодой лисенок не успел перенять все уловки старой лисы. (Клик-Кляку.) Отвечайте вы: что говорят про нас в городе?
Клик-Кляк. Проклинают, ваша милость!
Большой Гильом. Кто?
Клик-Кляк. Все, ваша милость!
Большой Гильом. Все?
Клик-Кляк. Простите, господин Гильом, я хотел сказать: все, кроме меня, моего отца, наших родных, друзей и знакомых…
Большой Гильом. А много ли у вас знакомых и друзей?
Клик-Кляк. У нас? Почти никого не осталось, ваша милость. С тех пор как моего отца сделали бургомистром, с нами никто и знаться не хочет.
Большой Гильом. Ну, господин Мушерон, ваш сын, как видно, не похож на вас. Если у вас лисий хвост, то у него ослиные уши.
Мушерон. Таков он от рождения, ваша милость.
Клик-Кляк. Простите, господин Гильом, я совсем не то хотел сказать…
Большой Гильом. Вы, кажется, всегда говорите не то. Молчите! Я буду разговаривать с вашим отцом. Скажите, бургомистр, почему на дереве против ратуши висело вчера столько шляп? Правда ли, что у вас такой обычай?
Клик-Кляк. Нет, они повесили шляпы для того, чтобы…
Большой Гильом. Я приказал вам молчать!
Наместник. Пусть говорит.
Большой Гильом. Что вы хотели сказать, молодой человек?
Клик-Кляк. Вот теперь я забыл… Ах, да… Они повесили шляпы, чтобы не снимать их перед его светлостью.
Большой Гильом. Вот как! Кто же это придумал?
Клик-Кляк. Да кто же, как не этот проклятый горбун! Кресло наместника скрипит.
Гильом вздрагивает.
Большой Гильом. Вы хотите сказать — тот метельщик, который сидел на дереве?
Клик-Кляк. Да, да. Горбатый метельщик.
Большой Гильом. Называйте людей по именам.
Клик-Кляк. Ну, этот горбун Караколь, ваша милость.
Большой Гильом. Так и говорите — Караколь! А что это за диковинное имя — Караколь?
Клик-Кляк. Это не имя, ваша милость, а прозвище. Вот меня, например, прозвали Клик-Кляк за то, что у меня в карманах много часов. Сначала меня дразнили: «Тик-так, клик-кляк, тик-так, клик-кляк», а потом осталось только «клик-кляк». Понимаете?
Большой Гильом. Понимаю. Дальше!
Клик-Кляк. Так вот, на самом деле его зовут Жильберт. А «Караколь» — это, по-нашему, «улитка». Если вы видели когда-нибудь улитку, ваша милость, то вы знаете, что у нее на спине раковина, вроде горба. Вот горбатого Караколя и прозвали Караколем за то, что у него на спине горб.
Большой Гильом. Вы сказали, что его зовут Жильберт. Ну и говорите: Жиль-берт!
Клик-Кляк хохочет.
Что с вами?
Клик-Кляк (хохоча). Ой, не могу! Горбатый Караколь — Жильберт! Горбатый Караколь — Жильбет!.. Уж лучше я буду говорить попросту — горбун!
Большой Гильом (бросается к нему и зажимает ему рот). Молчать, щенок!
Мушерон. Молчи, осел! (Замахивается на Клик-Кляка.)
Клик-Кляк в страхе вырывается от них и бежит по комнате.
Большой Гильом. Стой! Куда!
Клик-Кляк, не слушая, добегает до кресла и вдруг, оцепенев, останавливается.
Клик-Кляк. А-ах! (Пятится назад.) Там сидит кто-то вроде Караколя, только очень страшный…
Большой Гильом (в отчаянии опускает руки). Какие дьяволы принесли сюда этого дурака?! Да знаешь ли ты, о ком говоришь? Ведь это…
Кресло наместника медленно отодвигается. Наместник большими шагами выходит на середину комнаты. На спине у него горб, гораздо больше, чем у Караколя. Ноги сухие и тонкие, руки длинные. Лицо изжелта-бледное, как у человека, который живет взаперти.
…его светлость.
Мушерон. А-ах!
Наместник. Рад вас видеть, Мушерон Старший и Мушерон Младший.
Мушерон (дрожащим голосом). Мы тоже счастливы видеть вашу светлость…
Клик-Кляк (бормочет). …счастливы… светлость…
Наместник.Я знаю, что вы оба преданы мне, и поэтому удостоил вас чести видеть меня и беседовать со мною.
Мушерон. Мы постараемся оправдать доверие столь высокой особы.
Клик-Кляк (бормочет). …осокой высобы…
Наместник. Надеюсь. А теперь скажите мне, за что у вас в городе так любят этого метельщика со странным прозвищем?
Мушерон. Ваша светлость, у нас в городе привыкли петь за работой и плясать после работы, а этот метельщик Жильберт знает много песен и даже сам умеет сочинять их. Весь город поет его песни.
Наместник. Так, пожалуй, и песню про сыча он пустил по городу?
Клик-Кляк. Он, он, ваша светлость! Кто же, если не он!
Наместник. А вы знаете, про кого эта песня?
Клик-Кляк. Эта песня…
Отец дергает его за полу.
Мушерон. Нет, мы не знаем, ваша светлость.
Наместник. А песню эту вы знаете?
Мушерон. Нет, ваша светлость.
Наместник. Жаль. Мне очень хотелось бы ее послушать.
Клик-Кляк. А я могу вам спеть ее, ваша светлость. Это очень смешная песня. Вот слушайте!
Отец хватает его за рукав, но он уже поет старательно, с увлечением.
Кто от солнышка таится,
Верно, сам себя боится!
Змеи прячутся в земле,
Серый сыч сидит в дупле,
Скорпион таится в ямке,
А наместник — в нашем замке!..
Мушерон (шепотом). Нанасс!..
Большой Гильом (шепотом). Молчи!
Клик-Кляк (отстраняя их). Постойте, это еще не все. Как там дальше?.. (Напевает вполголоса.)
Скорпион ютится в ямке,
А наместник — в нашем замке.
Громко, во все горло.
До сих пор не знаю я,
Кто он — сыч или змея.
Вот какая дерзкая песня! И сочинил ее этот горбун Караколь! (Пугается собственных слов и зажимает себе рот.) Я хотел сказать — этот горбун Жильберт! Простите, ваша светлость, горбатый Караколь!.. (Вытирает со лба пот.)
Большой Гильом. Ваша светлость, не прикажете ли вы прогнать прочь этого болтуна?
Наместник. Нет. Он оказал и еще окажет нам большие услуги…
Клик-Кляк сразу выпрямляется и гордо поглядывает на отца и на Гильома.
Так, значит, песню сочинил он?
Клик-Кляк. Он, ваша светлость, он.
Наместник. А кто его друзья?
Клик-Кляк. Весь город, ваша светлость. Да что город — все деревни кругом его знают. И говорят даже, будто его знают все звери и птицы в наших лесах.
Наместник. Вот как! Даже звери и птицы? А ты? Ты тоже дружен с этим метельщиком?
Клик-Кляк. Что вы, ваша светлость! Я его ненавижу. Он смеется надо мной! Пока его нет — все хорошо, а как только он появится, сразу всем кажется, будто я дурак. Это очень неприятно, ваша светлость.
Наместник. Я думаю.
Клик-Кляк. А хуже всего, ваша светлость, что он смеется надо мной при Веронике.
Наместник. А кто она такая, эта Вероника?
Клик-Кляк. Кто такая Вероника?! Это первая красавица в нашем городе, ваша светлость, а может, и на всем свете. Если бы вы ее увидели, клянусь вам, — даже вы влюбились бы в нее. (Фыркает в кулак.)
Мушерон (тихо). Придержи язык, Нанасс!
Клик-Кляк. Как это — придержать язык?
Мушерон. Молчи. (Наместнику, громко.) Вероника, ваша светлость, это дочь прежнего бургомистра, старшины златошвейного цеха Фирена Старшего.
Клик-Кляк. И сестра Фирена Младшего, того самого парня, которого вы изгнали из города.
Наместник. А-а! (Клик-Кляку.) Так тебе, значит, нравится дочь прежнего бургомистра? Ты хочешь на ней жениться? А что она? Согласна выйти за тебя замуж?
Клик-Кляк. Нет, ваша светлость. Это очень странная девушка. Мне даже кажется, что она влюблена в кого-то другого.
Наместник. В кого же?
Клик-Кляк. Одно из двух: либо в Маленького Мартина, либо в этого шута Караколя. Но Мартин женат, а Караколь горбат. Поэтому я надеюсь, что она все-таки когда-нибудь согласится выйти замуж за меня.
Наместник. Я тоже надеюсь. Мы сыграем эту свадьбу, Гильом. Будет неплохо, если дочь старого бургомистра выйдет за сына нового бургомистра. Как ты думаешь?
Большой Гильом. Она заслуживает такого наказания, ваша светлость.
Клик-Кляк (в восторге). Благодарю вас, ваша светлость! Благодарю вас, ваша милость!
Мушерон. Ваша светлость! Мастер Фирен не отдаст дочь за моего сына. С тех пор как меня назначили бургомистром, а его сына изгнали из города, он и смотреть на меня не хочет.
Наместник. Пустое! Если предо мною не устояли стены вашего города, то не устоит и прежний его бургомистр. Я сам поговорю с ним.
Клик-Кляк. А когда же будет моя свадьба, ваша светлость?
Наместник. А вот когда ты избавишь город от этого дерзкого метельщика.
Клик-Кляк. От горбатого Караколя?..
Наместник. От метельщика. Пока он ходит по улицам, ни тебе, ни мне не будет покоя.
Клик-Кляк. Это сущая правда, ваша светлость. Но только как же от него избавиться?
По-моему, вам это гораздо легче сделать, чем мне. Прикажите отрубить ему голову — и все тут. Говорят, что ваш господин Гильом делает это очень ловко.
Наместник. Но ты же сам сказал, что весь город стоит за него.
Клик-Кляк. И это правда. Если ему отрубят голову, так уж мне и моему отцу, наверно, несдобровать, а может быть, и вам с господином Гильомом.
Наместник. Обо мне с господином Гильомом можешь не беспокоиться. Мы уж как-нибудь постоим за себя.
Большой Гильом. Береги лучше свою голову.
Клик-Кляк. Понятно, своя голова мне дороже вашей. Поэтому-то я и боюсь подступиться к Караколю.
Наместник. Ну, если ты так боишься этого маленького метельщика, так, верно, он и вправду чего-нибудь да стоит. Может быть, нам женить на Веронике его, как ты полагаешь, Гильом?
Большой Гильом. Это будет прекрасная пара, ваша светлость.
Клик-Кляк. Да что вы, господин Гильом! Что вы, ваша светлость! Вероника и Караколь — пара! Вероника — и несчастный горбун!.. Да ей и на улице нельзя будет показаться рядом с этим горбатым уродом! Ей придется прятаться от людей в носилках, как вашей светлости…
Наместник (в бешенстве хватает его за горло длинными цепкими руками и говорит сдавленным голосом). Если ты скажешь еще хоть одно слово…
Большой Гильом (тоже бросаясь на Клик-Кляка). …мы задавим тебя, как мышь!
Мушерон. Ваша светлость!.. Ваша милость!
Клик-Кляк хрипит.
Наместник (отпускает его и говорит спокойно). Что ты хочешь сказать нам, молодой Мушерон?
Мушерон. Ваша светлость, уж лучше пусть он ничего не говорит.
Наместник. Нет, отчего же? Я слушаю его со вниманием. Так ты говоришь, Мушерон Младший, что берешься избавить нас от метельщика?
Клик-Кляк (сдавленным голосом). Берусь, ваша светлость.
Наместник. Очень хорошо.
Клик-Кляк. Только я не знаю, как это сделать…
Наместник. Ты можешь затеять с ним драку…
Клик-Кляк. Он побьет меня.
Наместник. Ну, так подстереги его где-нибудь ночью…
Клик-Кляк. Его подстережешь! Он и во сне все слышит, и в темноте все видит. А стоит ему закричать, как со всех улиц к нему сбегутся на помощь.
Наместник. А разве он никогда не уходит из города?
Клик-Кляк. Нет, часто. Он ходит в лес чуть ли не каждый день.
Наместник. А ты знаешь, по какой дороге он ходит туда?
Клик-Кляк. Не знаю, ваша светлость. А вот по какой дороге он ходит обратно, это я знаю очень хорошо.
Наместник. Как же это так?
Клик-Кляк. Вам-то, конечно, невдомек, ваша светлость. Но вы подумайте хорошенько. Ведь он кто? Метельщик? Метельщик. А чем метельщик метет улицы? Метлой. Ну, а метла где растет? В лесу, над рекой. Вот он, перед тем как идти домой, непременно и завернет к реке — нарезать себе ивовых прутьев на метелки. Я еще с малых лет знаю это место.
Наместник. Ну, значит, дело твое совсем не трудное. На всякого зверя есть западня. И на двуногого тоже. Если какой-нибудь человек пойдет в лес, а на пути ему попадется яма, хорошо прикрытая ветками, он может провалиться в нее, и никто даже не узнает, что с ним случилось. Никто ни в чем не будет виноват, а человек умрет в яме от голода.
Клик-Кляк. Это верно, ваша светлость. Только там нет такой ямы.
Наместник. Если ее вырыть — будет.
Клик-Кляк. Верно. Если вырыть — будет.
Наместник. Бургомистр Мушерон! Вы старый и умный человек. Научите сына, как надо рыть яму своему ближнему. Вы на это, кажется, мастер. Пусть он ходит по пятам за метельщиком, пусть он видит и слышит его за тысячу шагов — да так, чтобы тот его не видал и не слыхал. А уж вы следите за сыном. Одолжите ему свою голову до той поры, пока метельщик не сломит свою. Но помните: про то, о чем мы здесь говорили, должны знать только четверо — я, Гильом да вы двое.
Мушерон. Слушаю, ваша светлость.
Наместник. Ну, идите!
Мушероны кланяются и уходят. Старший — впереди, младший — позади. На пороге Клик-Кляк останавливается.
Клик-Кляк. Ох, я и забыл! Ваша светлость! Нет, господин Гильом! Правда ли, что ваш меч волшебный?
Большой Гильом. Волшебный.
Клик-Кляк. Непобедимый?
Большой Гильом. Непобедимый.
Клик-Кляк. И на нем есть надпись?
Большой Гильом. Есть.
Клик-Кляк. А можно мне посмотреть надпись на вашем волшебном непобедимом мече?
Большой Гильом. Что? Надпись на моем мече? Ну, если уж я выну из ножен свой меч, так ты, пожалуй, не обрадуешься.
Наместник. Нет, отчего же? Покажи ему меч, Гильом. Пусть он сам посмотрит и другим расскажет.
Гильом вынимает свой меч и протягивает Клик-Кляку.
Клик-Кляк. Я не понимаю, что тут написано. Это не по-нашему.
Большой Гильом. Тут написано: «Прямого — сгибаю, согнутого — выпрямляю, павшего — подымаю». Понял?
Клик-Кляк. Нет, ваша милость, не совсем. А что это значит?
Наместник (улыбаясь). Объясни ему, Гильом!
Гильом стремительным взмахом заносит меч над головой Клик-Кляка. Клик-Кляк сгибается вдвое.
Большой Гильом. Вот что значит «Прямого — сгибаю», а если опущу — ты выпрямишься навсегда… Опустить?
Клик-Кляк. Нет, нет, ваша милость!.. Пожалуйста, не надо! Я и без того понял… А что значит: «Павшего подымаю»?
Большой Гильом. А вот когда ты упадешь, тебя подымут и отнесут в могилу. Хочешь?
Клик-Кляк. Зачем же, ваша милость. Спасибо. Все и так ясно. Спрячьте лучше свой меч в ножны, я очень прошу вас!
Наместник. В самом деле, спрячь свой меч, Гильом. Он, кажется, все понял. А ты, Мушерон Младший, не забудь о деле, которое тебе поручено. Сделаешь — женю, не сделаешь — казню.
Клик-Кляк. Уж я постараюсь, ваша светлость.
Наместник. Хорошо. Ступай. (Отодвигает кресло и садится.)
Клик-Кляк, низко кланяясь, уходит. Наместник и Гильом остаются одни. В комнате так же тихо, как и в начале картины.
Большой Гильом. Ваша светлость!
Наместник. Что ты хочешь сказать, Гильом?
Большой Гильом. Я в большой тревоге, ваша светлость…
Наместник. Что же тебя тревожит?
Большой Гильом. Необычайная глупость молодого Мушерона. Она так велика, что может причинить нам немало бед.
Наместник. Я никогда не боялся и не боюсь человеческой глупости. Она всегда служила мне верой и правдой, мой верный слуга Гильом. Гораздо больше я боюсь ума.
Занавес
Просцениум
Справа выходят медведь и лев слева — улитка и заяц.
Медведь. Послушайте-ка, друзья мои, почему это нас выпускают на сцену только тогда, когда падает занавес?
Лев. Если бы они пустили меня сюда хоть на пять минут раньше, даже на две минуты, уж поверьте: кое-кому не поздоровилось бы…
Улитка. Наверно, потому вас и не выпускают: всему свое время.
Заяц. Признаться, я тоже люблю действие и терпеть не могу толкаться на сцене между действиями. Мы, звери…
Лев. Кто это — мы?
Заяц. Ну, ты… Медведь… Я, скажем… Ведь я тоже зверь, а не человек и не насекомое. Как вы думаете?
Медведь. Да, конечно… Ты не человек, не насекомое, не птица, не гад ползучий. Но все-таки ты и не зверь.
Заяц. Тебе так кажется? Ну ладно, называйте меня как хотите. Я никогда не был честолюбив, но я знаю, чего хочу. Я хочу сыграть свою роль в этом представлении. Иначе я недостоин занимать место в городском гербе.
Улитка. Ты ее сыграешь.
Лев и Медведь. А мы?
Улитка. И вы, разумеется. Всякий, кому однажды довелось ступить на сцену, рано или поздно сыграет свою роль — большую или маленькую, печальную или смешную, скромную или блестящую. А пока что ступайте-ка, друзья, за кулисы.
Заяц. Ну а ты?
Улитка. А мне, как всегда, спешить некуда.
Звери уходят. Улика остается одна и подходит к рампе.
У меня большая роль
В нынешнем спектакле.
Ваш приятель Караколь —
Тезка мой, не так ли?
Но нисколько на меня
Не похож мой тезка.
Бережет меня броня,
Этот панцирь жесткий.
Это мой надежный кров,
Верная защита,
А у тезки для врагов
Грудь всегда открыта.
Не боится никого
Караколь бездомный…
Как бы спрятать мне его
В домик мой укромный?..
(Уходит, задумчиво покачивая головой)

Картина третья

Комната в доме мастера Фирена. Большой очаг с черепичным навесом. Высокие окна с разноцветными стеклами. По стенам — резные лари, полки со старинной посудой: радужными стеклянными бокалами, серебряными и медными блюдами. Все очень светло, уютно, домовито.
Вероника и ее подруги Лориана и Маргарита сидят за вышиванием. Девушки работают и поют.
Один стежок, другой стежок, —
Не спи, моя иголка, —
Раскрылся лист, расцвел цветок
Лазоревого шелка.
Скользит игла, вертя хвостом,
Снует проворной мышью.
На этом поле золотом
Цветущий сад я вышью.
К себе я птиц веселых жду, —
Они вернутся к маю.
И это дерево в саду
Для них я вышиваю.
Снизу, с улицы, песню подхватывает мужской голос.
Короной дорожит король,
Швея — своей иголкой.
А я, метельщик Караколь, —
Свободой и метелкой!..
Вероника. Это Караколь! Позови его, Лориана!
Лориана (выглядывая в окно). Да он не один!.. За ним маленький Мушерон тащится.
Вероника. Ну, значит, надо позвать его так, чтобы Мушерон не услыхал.
Лориана. А как же это сделать? Если я крикну, Клик-Кляк непременно услышит.
Вероника. Постой, я сама позову. Дай мне скорее мой веер!
Маргарита подает ей веер. Вероника раскрывает его, стоя перед окном.
Маргарита. А ведь Караколь в самом деле повернул сюда! Что за волшебный веер у тебя, Вероника?
Вероника. Нет, веер самый простой, только видишь — совсем черный. Когда я его раскрываю, Караколь знает, что у меня забота или тревога.
Лориана. Скажите на милость!.. А Клик-Кляк тоже понимает, что говорит твой веер?
Вероника. Что ты! Конечно, нет.
Лориана. А почему же и он повернул сюда?
Вероника. Это за Караколем. Со вчерашнего дня он всюду ходит за ним, точно тень.
Маргарита. Как же нам от него отделаться?
Вероника. Ничего. Что-нибудь придумаем.
Входит Караколь.
Караколь. Вот и я! К вашим услугам, сударыни. Мне показалось, что вы позвали меня.
Лориана. То, что вам показалось, сударь, было на самом деле. Расскажите нам поскорей городские новости.
На пороге появляется Клик-Кляк.
Клик-Кляк. Я вам расскажу новости. (Торжественно и раздельно.) Вчера — мы — с — отцом — были — в — замке — господина — наместника. Он сам вышел к нам и разговаривал со мною целый час.
Караколь. О чем же вы разговаривали?
Клик-Кляк. Мало ли о чем я мог разговаривать с господином наместником! Это мое дело.
Лориана. Значит, ты видел наместника, Клик-Кляк? Ну, расскажи нам про него.
Маргарита. Или, может быть, он и дома сидит за бархатными занавесками?
Клик-Кляк. Нет. Я видел его так же ясно, как вижу сейчас Караколя.
Лориана. Каков же он собой?
Клик-Кляк. Не скажу.
Лориана. Значит, ты его не видел.
Клик-Кляк. Клянусь вам, что видел!
Лориана. Ну так рассказывай, какой он!
Клик-Кляк (растерянно). Да как вам сказать?.. Высокая особа… Вот и все.
Лориана. Выше Гильома?
Клик-Кляк. Выше. Гильом — советник, а наместник — наместник. А больше и не спрашивайте. Я вам все равно ничего не скажу. Мне не велели. Нет, одно могу сказать: господин Гильом показал мне наконец свой непобедимый меч!
Вероника. Тот самый? Волшебный? Ты выдумываешь, Клик-Кляк!
Клик-Кляк. Ну вот еще! Тот самый. Meч «Гайан». На нем написано… Стойте! Как это? О-о, я хорошо запомнил: «Прямого — сгибаю, согнутого — выпрямляю, падающего… нет, павшего — подымаю».
Вероника. Как ты сказал? «Прямого — сгибаю, согнутого — выпрямляю, павшего — подымаю»? Странная надпись!
Клик-Кляк. По-вашему, может быть, и странная, а по-моему, так страшная.
Лориана.А что это значит?
Клик-Кляк. Спросите сами у господина Гильома. Я уже спрашивал.
Маргарита. А больше ты нам ничего не расскажешь, Клик-Кляк?
Клик-Кляк. Ни-че-го! Теперь я хочу послушать, о чем вы тут будете разговаривать.
Вероника. Ах, вот как! Ну, знаешь что, Клик-Кляк, мне не хватило шелку для вышивания. Купи для меня у тетушки Мимиль три мотка: один светло-голубой, другой темно-зеленый, а третий ярко-красный. Вот тебе деньги.
Маргарита. А мне купи мешочек жареного миндаля. У тетушки Марли отличный жареный миндаль…
Лориана. А заодно зайди к бабушке Тафаро и попроси ее сказать, когда я выйду замуж. И пусть ее птица нагадает мне хорошего жениха.
Вероника. Запомнил, Клик-Кляк?
Клик-Кляк (считая деньги). Погодите! Это еще труднее запомнить, чем надпись на мече. Три мотка миндаля для Лорианы, три мешка зеленого и голубого шелка для Маргариты и жениха для вас.
Вероника. Какого еще жениха?
Клик-Кляк. Ах, я и забыл, что у вас уже есть жених!
Вероника. У меня? Кто же это?
Клик-Кляк. Я вам скажу, когда вернусь.
Вероника. Ты немножко перепутал. Но это все равно. Иди скорее.
Клик-Кляк. Вы не успеете оглянуться, как я уже буду здесь.
Караколь. Не спеши, Клик-Кляк, а то еще больше напутаешь. Купишь моток голубого миндаля и три мешка жареных женихов.
Клик-Кляк. О, я-то уж не напутаю! (Уходит.)
Вероника. Скажи, Караколь, когда и где ты видел Фирена?
Караколь. Этой ночью у реки.
Маргарита. Сегодня ночью был такой дождь…
Вероника. И как это они живут там, в лесу, без огня, без крова?..
Лориана. Подумать страшно!
Караколь. Там не страшнее, чем у нас в городе, Лориана. В лесу каждый куст тебя укроет, а здесь самые толстые стены для нас не защита.
Лориана. Но ведь в лесу дикие звери!
Караколь. Нам ли бояться наших зверей! Мы знаем все их повадки, знаем, по каким тропам они ходят, когда им надо уступать дорогу, а когда они сами ее уступят. И для зверей и для нас гораздо опаснее охотники из замка.
Вероника. Неужели наших выследили, Караколь?
Караколь. Всех не выследят. Нас много и с каждым днем становится все больше. Все окрестные деревни опустели, зато в лесу теперь больше людей, чем зверей. Скоро лес подступит к самому нашему городу, Вероника…
Вероника. Слышишь, Лориана? Скоро!.. Караколь, милый, передай Фирену это письмо.
Лориана. И скажи, что мы их ждем не дождемся.
Караколь. Они и сами лишнего дня не пробудут в лесу. (Берет у Вероники письмо.) А что, написали вы ему, Вероника, о том, что выходите замуж?
Вероника. За кого? Пока не вернется Клик-Кляк, я даже не знаю, кто мой жених. Он обещал сказать мне, когда принесет миндаль и шелк.
Караколь. Вам-то он еще не сказал, а по всему городу трубит, что наместник решил женить его на вас.
Вероника. Ты шутишь, Караколь!
Караколь. Нет, мне совсем не до шуток!
Лориана. Первый раз слышу, что Караколю не до шуток! Да и ты, Вероника, кажется, испугалась…
Маргарита. Нашли кому верить! Мало ли что болтает Клик-Кляк. Мастер Фирен ни за что не отдаст дочку за Мушерона.
Караколь. Если бы на то была воля мастера Фирена, он бы и сына не отпустил скитаться по лесам.
Лориана. У нас в городе найдутся люди, которые постоят за Веронику.
Караколь. Наш город не сумел постоять за себя. Ну, прощайте, Вероника, мне пора.
Вероника. Постой, Караколь, я напишу Фирену еще несколько слов. (Садится к столу и пишет.)
Лориана. Скорей пиши. Клик-Кляк идет!
Вероника. Выйди ему навстречу, Лориана. Задержи его.
Лориана. Я не впущу его, пока он не скажет, что нагадала мне птица бабушки Тафаро. (Бежит к лестнице.)
Вероника (сворачивая письмо). Я пишу Фирену, что убегу к нему в лес, если мне не удастся избавиться от Мушеронов. Ты поможешь мне найти туда дорогу, Караколь?
Караколь. Нет в лесу такой дорожки и тропинки, которой бы я не знал. Дайте мне ваше письмо и ни о чем не тревожьтесь. (Прячет письмо.)
Лориана (появляется в дверях и, держась за косяк, загораживает путь Клик-Кляку). Нет, нет, нет! Пока ты не скажешь, что нагадала мне бабушка Тафаро, я тебя не пущу.
Клик-Кляк (выглядывая то из-за одного ее плеча, то из-за другого). Пустите меня! Я сейчас рассыплю миндаль!
Лориана. Нет, а все-таки, что сказала бабушка Тафаро?
Клик-Кляк. Она сказала… Ох, уже сыплется…
Вероника. Впусти его, Лориана. Я хочу, чтобы он рассказал все по порядку.
Клик-Кляк (входит, на пороге роняет мешок и рассыпает миндаль). Ну вот, я так и знал!
Караколь. Я тоже.
Маргарита. Что ты наделал, Клик-Кляк! Подбери сейчас же!
Клик-Кляк ползает по полу и подбирает миндаль.
Лориана. А пока подбираешь, расскажи, что нагадала мне бабушка Тафаро.
Клик-Кляк. Она сказала, что без вас не может гадать про вашего жениха. Для этого ей нужно поглядеть на вашу ладонь.
Лориана. А ты бы ей показал свою.
Клик-Кляк. Я и показал.
Лориана. Ну, и что же она сказала?
Клик-Кляк. Сказала, что я никогда не женюсь…
Маргарита (хлопая в ладоши). Слышишь, Вероника? Уж если бабушка Тафаро говорит, что Клик-Кляк никогда не женится, значит, так тому и быть. Она все знает.
Клик-Кляк. Наместник знает лучше всякой бабушки. А он сказал, что я женюсь, и даже очень скоро. Вы сами это увидите, Вероника.
Караколь. Ну, мне надо торопиться. Прощайте, сударыни. Прощай, Клик-Кляк! (Уходит.)
Клик-Кляк. Мне тоже надо торопиться. Подбирайте сами свой миндаль.
Лориана и Маргарита стараются удержать его.
Лориана. Куда же ты, Клик-Кляк?
Маргарита. Постой!
Клик-Кляк. Пустите меня! Мне до свадьбы нужно сделать одно очень важное дело. (Убегает.)
Маргарита (глядя в окно). И что за дела могут быть у Клик-Кляка?
Лориана. Перед свадьбой даже у такого дурака, как он, дела найдутся. Вы поглядите, как бежит! Только пятки сверкают.
Вероника. Неужели он помешает Караколю отнести в лес мое письмо?
Маргарита. Не бойся, Вероника. Разве ему угнаться за Караколем!
Лориана. Что за парень наш Караколь! Если бы у него не было горба, я бы не пожелала лучшего жениха ни одной из наших девушек. А ты, Вероника?
Вероника. А я, сказать по правде, и не замечаю, что у него горб.
Лориана. Вот как? За чем же дело стало? Он, кажется, тоже с тебя глаз не сводит.
Вероника. Перестаньте шутить! Мне сейчас не до смеха. (Помолчав.) А если уж говорить не шутя, то во всем городе нет человека прямее нашего горбатого Караколя.
Маргарита. Как это — нет человека прямее Караколя?
Вероника. Да, да. Он прямее всех. Ему во всем можно поверить и на нем всех можно проверить. Кто ему друг — тот хорош, кто ему враг — тот плох. Каждое утро я просыпаюсь в тревоге: жив ли он, на свободе ли еще, увидим ли мы его опять… Без него мы жили бы как в тюрьме. Караколь — простой метельщик, он беден, он горбат, но люди в замке хорошо знают цену его шуткам и песням. Да и как же не знать? Когда Караколь шутит, мы смеемся. А когда смеемся, перестаем бояться… Вот и сейчас я больше всего надеюсь на него — уж если он не придумает, как мне выпутаться из этой паутины, так никто не придумает.
Лориана. А ты и в самом деле поверила россказням Клик-Кляка? Пустое! Неужели у наместника нет другого дела, как только думать о женитьбе Мушерона Младшего!
За окном слышится дробь барабана.
Маргарита (выглянув в окно). Смотри! Носилки наместника! Куда это его несут мимо ваших окон?..
Лориана. Остановились… Да нет, не может быть…
Вероника. Вносят к нам во двор…
Лориана (обнимая Веронику). Нет, нет, Вероника, не пугайся! Конечно, он приехал заказывать золотое шитье мастеру Фирену. Ведь наше золотое шитье славится на весь свет.
Маргарита. Постойте, я потихоньку спущусь и узнаю, в чем там дело. Да заодно хоть глазком одним погляжу, какой он, этот наместник. Ведь в доме-то он, наверно, вылезает из своих носилок. (Убегает.)
Лориана. Я думаю, они сюда даже не поднимутся. Мастер Фирен примет его у себя внизу.
Задыхаясь, вбегает Маргарита.
Что с тобой?
Маргарита. Идут! Сюда идут! Только мне кажется, что это не наместник… Он страшный! Вот такой!.. (Показывает рукой рост наместника.)
Дверь открывается. У косяка останавливается, угодливо придерживая дверь, Мушерон Старший. В комнату входят: наместник, Большой Гильом, сзади всех — Фирен Старший.
Наместник. Доброе утро, сударыни!
Девушки растерянно кланяются.
Которая же из них ваша дочь, мастер Фирен? (Оглядывает девушек и останавливается перед Вероникой.) Впрочем, я и сам это вижу. А эти красавицы?..
Фирен Старший. Подруги моей дочери.
Наместник (взглянув на них). Боюсь, что мы помешали этим милым девицам заниматься своим делом. Мне очень жаль лишиться их общества, но я уверен, что шить и болтать где-нибудь в другом месте им будет веселее, чем слушать нашу беседу.
Девушки собирают работу, кланяются и уходят. Вероника хочет идти вслед за ними.
Нет, сударыня, вас я попрошу не покидать нас.
Вероника. Я не хочу мешать беседе старших.
Наместник. То, что я намерен сказать, касается именно вас. Мастер Фирен, не думаете ли вы, что вам пора выдать вашу прекрасную дочь замуж?
Фирен Старший. Я надеюсь, ваша светлость, что вы позволите мне самому позаботиться о судьбе моей дочери?
Наместник. Я не отнимаю у вас ваших отцовских прав, мастер. Но для блага города, который волей или неволей оказался на моем попечении, я бы хотел помирить и даже породнить два почтенных семейства — ваше и семью мастера Мушерона. Что же вы медлите, дорогой Мушерон? Просите руки прекрасной Вероники для своего сына.
Мушерон (вкрадчиво). Мы с вами, дорогой мастер Фирен, знаем друг друга с детства. Наши дома стоят рядом. Ваша дочь выросла у меня на глазах, мой сын — у вас на глазах…
Фирен Старший. Все это верно, мастер Мушерон. Я и в самом деле хорошо знаю вас и нашего сына. Поэтому оставим этот разговор. И если у вас нет ко мне другого дела, то я не смею задерживать вас слишком долго у себя в доме. Прощайте!
Мушерон (растерянно). Я пришел сюда вместе с его светлостью и могу уйти только с его разрешения.
Наместник. В самом деле, Мушерон, можете идти. Я без вас поговорю с мастером Фиреном и его дочерью. Гильом, проводи господина бургомистра до ворот. Надеюсь, и вы окажете эту честь своему гостю, дорогой Фирен.
Фирен, Большой Гильом и Мушерон уходят. Минутное молчание. Наместник пристально смотрит на Веронику.
Вероника. Ваша светлость! Я хотела бы избавить моего отца от печальной и опасной обязанности объяснять вам наш отказ. Я сама все скажу вам. Вы можете изгнать меня из города, как моего брата, вы можете запереть меня в тюрьму или даже казнить, как вы казнили многих наших друзей…
Наместник. О, когда вы сердитесь, прекрасная Вероника, вы становитесь еще лучше!
Вероника. Ваша светлость, если вы человек…
Наместник. А кто же я?
Вероника. Не знаю… Но если у вас есть сердце, позвольте мне остаться с моим отцом. Его единственного сына вы у него отняли… (Голос ее вздрагивает, она закрывает лицо руками.)
Наместник. Опустите руки, Вероника! Я хочу посмотреть, как вы плачете.
Вероника. Не смейтесь надо мной! Вы в моем доме!
Наместник. А вы в моем городе!
Вероника. Я это хорошо знаю. В этом городе нельзя дышать, с тех пор как он у вас в руках. И все же вам не удастся выдать меня замуж за вашего шута Мушерона!
Наместник (смеется). Так вы не хотите за него замуж, Вероника? Ну что ж. Пожалуй, вы правы. Даю вам свое герцогское слово, что за Мушерона вы не выйдете. Я мог думать об этом только до тех пор, пока не увидел вас. Вы достойны лучшей участи. Этот бедняга Мушерон не годится вам даже в конюхи. Ну, не печальтесь больше, улыбнитесь! Ради вашей улыбки я готов сделать многое.
Вероника. Благодарю вас, ваша светлость. Мне от вас ничего не надо.
Наместник. Неужели ничего? А ведь я мог бы ради вас простить вашего брата. Я думаю, вам это было бы приятно? Или, скажем, вернуть вашему почтенному отцу золотую цепь бургомистра… По правде говоря, она ему гораздо больше пристала, чем этой старой лисе Мушерону.
Вероника. Отец мой был бургомистром Вольного Города Мастеров…
Наместник. Ну что ж? Пожалуй, я даже не прочь возвратить вашему городу некоторые из его прежних прав и вольностей. Не все, разумеется, но некоторые… И даже помиловать кое-кого из тех сумасбродов, кто променял свой дом на лесную берлогу… Признаться, я об этом давно подумываю. Вы удивлены, прекрасная Вероника? Вы, кажется, не ждали этого от меня?
Вероника. Не ждала, ваша светлость.
Наместник. Еще бы! Вам, наверно, говорили, что я чудовище, что я никого не жалею и никого не милую?
Вероника. Да, так говорят…
Наместник. Никогда не следует верить людям. Я могу и пожалеть и простить. Я могу сделать человека несчастным и могу его осчастливить. Вас я хотел бы видеть счастливой. В знак моего глубокого расположения к вам примите этот скромный подарок. (Снимает с пальца кольцо и протягивает ей.)
Вероника. Что это?
Наместник. Кольцо. Я ношу на руке всего два перстня. Один, с моей фамильной печатью, достался мне от моего отца, другой — от матери. Это ее обручальное кольцо. Возьмите его. Оно ваше.
Вероника. Зачем оно мне?
Наместник. Вы будете герцогиней де Маликорн.
Вероника. Что вы такое говорите? Вы шутите!..
Наместник. Я никогда не шучу. Вы будете моей женой. Ну, наденьте же, наденьте это колечко! (Пытается надеть кольцо на палец Вероники.)
Вероника. Прочь от меня, мерзкий паук!
Наместник (смеясь). Значит, я вам не нравлюсь? Ну, это не беда! Зато вы мне понравились. А этого достаточно для того, чтобы я взял вас к себе в замок. Будьте же благоразумны, вспомните: горбун, который вам так противен, — это не какой-нибудь метельщик, это герцог, наместник короля, повелитель вашего города. Он мог бы сделать вас своей служанкой, а он просит вашей руки, прелестная златошвейка!
Вероника. Вы просите моей руки? Вот она! (С размаху ударяет его по лицу.)
Наместник отшатывается, на мгновение от ярости теряет дыхание, но потом овладевает собой.
Наместник. За эту маленькую шалость мы успеем рассчитаться. Ведь у нас с вами впереди столько счастливых лет…
Вероника. Ни одного дня! Ни одного часа!..
Наместник. Что же вы собираетесь сделать? Убежать или умереть? Уверяю вас, и то и другое не так просто, как вам кажется. С этой минуты вы никогда не останетесь одна — ни днем, ни ночью. За вами по пятам будут ходить мой Гильом и придворные дамы, а у дверей будет стоять моя стража.
Вероника делает шаг к двери, но он сразу же замечает это и ловит ее за руку.
Постойте! Если вы сейчас или потом попытаетесь искать где-нибудь помощи и защиты, если вы не будете послушны не только моему слову, но даже малейшему движению моей руки, я не пощажу ни вашего отца, ни ваших родных, ни ваших друзей!..
Вероника. Весь город — наши родные и друзья!..
Наместник. Тогда и от вашего города не останется камня на камне. Ох уж этот мне Вольный Город Мастеров! Он стоит на месте только потому, что я слишком терпелив. Но и терпению бывает конец!..
В комнату входят Фирен и Гильом. Вероника в смятении кидается к отцу.
Фирен Старший. Что с тобой, Вероника? Будь спокойна, Мушерон больше не переступит порога нашего дома.
Наместник. Это верно, мастер Фирен. Ему больше незачем приходить сюда. Ваша дочь расскажет вам о моем решении. Через три дня у вас в доме и во всем нашем городе будет большое торжество. А пока и ваш дом, и вашу прекрасную дочь будут надежно охранять. Позаботься об этом, Гильом.
Занавес опускается. Перед занавесом проходит в обычном порядке процессия — барабанщик, латники, потом высокие и мрачные, похожие на катафалк носилки наместника. Рядом с носилками — Большой Гильом в темном плаще.

Действие третье

Картина четвертая

Лес. Ночь на исходе, но еще совсем темно. На переднем плане — укромная лесная полянка. Вплотную к ней подступают густые заросли деревьев и кустов, перепутанные вьющимися растениями. Постепенно становится светлее. Но только к концу картины наступает утро. Из чащи выходят двое. Один — это Клик-Кляк, другой — одноглазый человек с повязкой, пересекающей лоб наискось. Он в егерской куртке, видавшей виды, в помятой шляпе. В руках у Клик-Кляка — фонарь, у одноглазого — лопата.
Одноглазый. Следовало бы прибавить, ваша милость. Поработали на совесть, честно. Этакую яму за одну ночь вырыли! Да мало что вырыли — так прикрыли, будто ее и нет совсем. Ни человек, ни зверь не заметит, покуда не провалится.
Клик-Кляк. А вылезти оттуда нельзя?
Одноглазый. Никак, ваша милость. Хоть сами попробуйте.
Клик-Кляк. Нет уж, пробовать я не стану, а прибавить — так и быть, прибавлю. Вот тебе, держи.
Одноглазый. Серебро-то получше меди, а золото и подавно.
Клик-Кляк молча мотает головой.
Ну, да если больше не дадите, так и на этом спасибо. Выпьем за того, кто в эту яму угодит.
Клик-Кляк. Вот еще! Зачем же за него пить?
Одноглазый. А ежели вы прибавите, так мы и за ваше здоровье выпьем. Нам все равно. У нас уж такой обычай — пьем за мертвого и за живого, и за повешенного и за веревку. Да вы не скупитесь — прикиньте еще! Ведь богаче вас и в городе-то никого нет.
Клик-Кляк. А разве ты меня знаешь?
Одноглазый. Как не знать, если на улице все пальцами на вас показывают.
Клик-Кляк. Ну если знаешь, так молчи.
Одноглазый. Молчанье-то, говорят, золото, а вы медью платите.
Клик-Кляк. Ладно уж, получишь золотой. Только покажи мне еще раз эту яму, а то я, пожалуй, не найду ее.
Одноглазый (посмеиваясь). Найти-то и вправду мудрено. На то и западня. Да ведь я вам ее только что показывал…
Клик-Кляк. А я забыл.
Одноглазый. Забывчивость в таком деле не годится, ваша милость! Да вот же она, яма-то, вправо, в пяти шагах отсюда… (Показывает через плечо.)
Клик-Кляк (стоя против него). Ага! Да, да… Вправо, в пяти шагах отсюда… Вот от этого вяза, значит… Ну ладно, идем!..
Оба уходят. На сцене несколько мгновений пусто и тихо. Потом из зарослей выходит Караколь с двумя спутниками. Один из них — Фирен Младший, брат Вероники. Другой — мальчик лет тринадцати Тимолле Меньшой.
Караколь. Дальше не ходите. Где начинаются тропинки, там и людей встретить можно. И своих и чужих.
Фирен Младший. Сказать по правде, Караколь, надоело мне оглядываться и при каждом шорохе прятаться в кусты, будто мы не у себя дома, не в том самом лесу, где мальчишками орехи собирали.
Караколь. Что поделаешь, друг Фирен! Недаром у нас в гербе лев, заяц и медведь. Старики говорят: «Будь смел, как лев, силен, как медведь, и осторожен, как заяц».
Тимолле Меньшой. Пока мы только и делаем, что прячемся. Не для того убежал я сюда из дому, чтобы сидеть в кустах, словно заяц!
Караколь. Потерпи. Даже и льву случается иной раз притаиться в кустах, прежде чем прыгнуть. А зато уж если прыгнешь, прыгай как лев, а не как заяц — вперед, а не в кусты.
Тимолле Меньшой. Дали бы мне только прыгнуть!
Фирен Младший. Да, уж за него можно поручиться. Так и скажи его деду, Караколь: Меньшой Тимолле не посрамит славного цеха гранильщиков. Он — моя правая рука, мой оруженосец и помощник. Где мы с ним не побывали за это время! И у пастухов в горах, и у рыбаков на взморье… И домой мы с ним придем вместе. Верно, Тимолле?
Тимолле Меньшой. Как — домой? Домой я не хочу.
Фирен Младший. Слышишь, Караколь? Только одного он и боится: как бы его не отослали домой раньше времени. Да нет! Я не о том говорю. Мы пойдем с тобой вместе освобождать наш город.
Тимолле Меньшой. Хоть сегодня, Фирен! Хоть сейчас!
Фирен Младший. Так и все у нас думают — хоть сегодня, хоть сейчас! Чего бы мы не дали, чтобы поскорее увидеть опять наши улицы, наши дома, наши мастерские! Правду говорят люди: надо потерять свой родной дом, чтобы узнать, как сильно его любишь. Если б не ты, Караколь, он был бы от нас еще дальше, чем теперь. А с тобой к нам в лес приходит весь наш город — с часовой башней, с мостами и переулками, даже с Большим Мартином на площади.
Караколь. А я-то и не замечал, что ношу к вам такой тяжелый груз. Должно быть, он весь помещается в раковине у меня за спиной. А вот письмо, которое я нынче принес тебе, Фирен, показалось мне и вправду тяжелым.
Фирен Младший. Скажи им, Караколь, пусть не тревожатся. Все так и будет, как я сказал. Мы не опоздаем. Ждите нас да получше готовьтесь к Майскому празднику.
Тимолле Меньшой. А когда услышите пастуший рожок, встречайте гостей. (Подносит рожок к губам.)
Фирен Младший. Тише! Еще не время. Этот рожок должен будить друзей, а не врагов… Ну, прощай, Караколь! Уже светает. А мы пока еще боимся света, как ночные птицы.
Тимолле Меньшой. Прощай, Караколь!
Караколь (вслед им). Поторапливайтесь, поторапливайтесь, ночные птицы, а то уже дневные защебетали. Ишь как они разговорились сегодня! Видно, за ночь у них набралось много новостей. (Прислушиваясь.) Э, да тут как будто и моя знакомая — та, у которой сестра живет на площади Большого Мартина. Надо передать ей поклон. (Свистит. Ему отвечает птичий щебет.) Да, она жива и здорова. Говорит, что соскучилась по родным ивам. Беспокойно ей в городе. Раньше было ничего — сытно, весело. А теперь и веселья нет, и корма не хватает. И людям и птицам плохо приходится.
В кустах встревоженный щебет.
Да вы не тревожьтесь! Авось в следующий раз принесу вам новости получше. Занимайтесь своим делом, а я примусь за свое. (Режет ветки и напевает песню. Сначала тихо, без слов, потом все громче, отчетливее.)
Ты видишь льва в гербе у нас,
А в прежние века
Он здесь охотился не раз
И пил из родника.
В гербе ты видишь и змею,
Опутавшую льва.
Она жила в чужом краю,
Когда была жива.
Но вот однажды в львиный дом
Злодейка забралась
И там серебряным клубком
На камне улеглась.
Пришел домой косматый лев
И в яростном бою
Зажал в когтях, рассвирепев,
Трехглавую змею.
С тех самых пор у нас в гербе
На поле огневом
Не знают отдыха в борьбе
Змея с могучим львом.
Во время этой песни из чащи выглядывают звери — заяц, потом медведь и наконец лев. За работой Караколь их не замечает. Потом он поднимает голову и видит своих слушателей.
Ах, вон кто меня слушает! А я-то думал, что я здесь один. Пою себе и не знаю, что весь лесной народ собрался сюда. Даже сам старшина пожаловал — мастер лев! Знал бы — спел бы получше. А не опасно ли вам, друзья, выходить в эту пору из чащи? В прежние-то времена вас никто бы не тронул. Тогда город наш был вольный, лес — заповедный. А теперь на каждом шагу ловушки — и в городе, и в лесу. Глядите в оба, земляки!
Звери прячутся за ветвями.
Хорошо мне с этим лесным народом! Только они одни и не знают, что я горбун. Думают — такой, как надо, а может, и еще лучше. Ну вот, как будто и все. Веток хватит надолго. Можно и домой собираться. Только надо бы захватить чего-нибудь для дедушки Мартина и для Вероники. Кажется, на том берегу шиповник уже расцвел. (Убегает, оставив куртку и нарезанные ветки.)
Несколько мгновений в лесу совсем тихо. Потом издали доносится топот лошадей, лай собак, отзвуки людских голосов. На поляну выскакивает перепуганный заяц. За ним появляются медведь и лев. Пробираясь сквозь заросли кустов, они натыкаются на западню, вырытую для Караколя. Лев и заяц успевают отпрянуть. Медведь проваливается. Через секунду на поляну выходит Клик-Кляк. Он осматривается и замечает нарезанные ветки, куртку и сумку Караколя.
Клик-Кляк. Ветки!.. Сумка!.. И куртка тут!.. О! Значит, и сам он недалеко. Только где же? (Растерянно смотрит по сторонам и вдруг слышит шорох и хруст в яме.) А, вот ты где! Так тебе и надо! (Машет рукой и кричит.) Сюда! Сюда!..
Из чащи выходит наместник в сопровождении двух егерей.
Здесь, ваша светлость!
Наместник. Хорошо. (Егерям.) Дайте господину Мушерону охотничий рог, а сами ступайте на опушку леса — туда, где остались господин Гильом и бургомистр. Вернетесь сюда, когда услышите звук рога, не раньше. До тех пор ждите!
Егеря подают Клик-Кляку большой охотничий рог, кланяются и уходят. Клик-Кляк вешает рог на ветку дерева.
Ты уверен, что дичь попалась?
Клик-Кляк. Уверен, ваша светлость. Поглядите сами — вот его сумка, вот куртка, вот ивовые ветки, которые он только что нарезал. А сам он в яме!..
Наместник. А ты уже заглянул туда?
Клик-Кляк. Нет еще, ваша светлость. Но я хорошо слышал, как он там ворочался и кряхтел.
Наместник. Пойдем посмотрим. Я верю только своим собственным глазам.
Клик-Кляк. Там темно, ваша светлость, вы ничего не увидите. Но, если хотите, посмотрим. Только сначала одно слово. Нет, извините, два! Когда свадьба?
Наместник. Скоро, Мушерон, скоро! Послезавтра!
Клик-Кляк (в восторге). Послезавтра! В самом деле, ваша светлость? А Вероника знает, что у нее послезавтра свадьба?
Наместник. Не беспокойся. Знает.
Клик-Кляк. Ну если так, ваша светлость, идемте скорее к яме. Дайте мне вашу руку. Сюда, за мной! (Внезапно останавливается.) Постойте!.. Где же эта яма? Пять шагов направо…
Наместник. Да ведь ты идешь налево!
Клик-Кляк. Ах да… (Идет в другую сторону.) И тут нет… Забыл…
Наместник. Но ведь ты же сам говорил, что слышал в яме хруст!..
Клик-Кляк. Слышал. Вот только не помню, с какой стороны. Караколь — он хитрый, сидит себе и молчит. Он может так промолчать до самой смерти. Назло!.. Ну хоть бы охнул разок, хоть бы пошевелился, я бы его сразу и нашел! А так, ей-ей, не знаю, где эта чертова яма… Пять шагов… Оттуда сюда или отсюда туда? Хоть убейте, не помню!..
Наместник, ни слова не говоря, в гневе кидается на него. Клик-Кляк в ужасе отскакивает.
Стойте, стойте, ваша светлость! Вспомнил! Вспомнил!.. Пять шагов от этого вяза!.. Идемте! Раз, два, три, четыре… Ах! Держите меня!.. (Падает в яму, увлекая за собой наместника.)
На полянку снова выбегает Караколь. В руках у него несколько веток цветущего шиповника.
Караколь. Что такое? Рычит кто-то… Кряхтит, стонет… Да где же это? Не пойму. (Раздвигает кусты и замечает яму.) Ох, чуть было не оступился!.. Настоящая западня! Кто же и на какого зверя тут охотится? (Наклоняется к яме, прислушивается.) Никак, медведь рычит? Он! Конечно, он! Ну, надо выручать старого приятеля. (Распутывает веревку, которой была стянута вязанка веток, перекидывает ее через толстый сук и спускает конец в яму.) Эх, бурый, бурый! Говорил же я тебе, что здесь на каждом шагу ловушка!.. Ну, вылезай!
Из ямы по веревке вылезает Клик-Кляк.
Клик-Кляк!.. Вот уж этого я никак не ожидал! Ты-то как попал в яму?
Клик-Кляк. Нечаянно…
Караколь. Что же ты сопел, как медведь?
Клик-Кляк. Это не я, это сам медведь сопел, как медведь. Я думал, он меня съест…
Караколь. Что ты! Разве медведь станет есть всякую дрянь! Но скажи мне на милость, как это ты очутился здесь, в лесу, да еще на рассвете?
Клик-Кляк. На охоту пришел, вот и все.
Караколь. Ну, а как же тебя угораздило попасть в яму?
Клик-Кляк. Да я нашел твою сумку, куртку и подумал, что это ты… того… в яму угодил.
Караколь. И полез ко мне в гости? Спасибо.
Клик-Кляк. Не стоит! Ну, прощай, Караколь! Я пойду в город.
Караколь. В город? Зачем? Я думаю, там и без тебя прекрасно обойдутся. А ну-ка, полезай обратно!
Клик-Кляк. Что ты, Караколь! Спятил? Ведь у меня послезавтра свадьба!
Караколь. Вот потому-то тебе и лучше сидеть в яме, чем идти в город. Ну, полезай, полезай!.. (Подталкивает его к яме.)
Клик-Кляк (отбиваясь). Не полезу, горбун проклятый! Я тебя самого туда столкну!
Неожиданно из чащи появляется лев; он трясет гривой и грозно рычит.
Караколь! Караколь! Он разорвет меня!
Караколь. А ты скорей полезай в яму, вот он тебя и не тронет.
Клик-Кляк. Да ведь там медведь!
Караколь. Медведя я вытащу.
Клик-Кляк. Вытащишь? Нет, знаешь, Караколь, лучше отпусти меня домой!
Караколь. Это на свадьбу-то?
Клик-Кляк. Какая там свадьба! Клянусь жизнью, что я не женюсь на Веронике. Да ты только подумай, разве мастер Фирен отдаст ее за меня?..
Караколь. Но ведь ты же сам говорил, что наместник его заставит.
Клик-Кляк. Мало ли что я говорил! Да пропади он совсем, этот наместник!..
Наместник (из ямы). Мушерон!
Клик-Кляк. Ох, я и забыл совсем!..
Караколь. Кто это там, Клик-Кляк?
Клик-Кляк. В яме-то? Н-не знаю… Медведь, наверно…
Караколь. Так это медведь тебя по имени зовет?
Клик-Кляк. А что ж? Я его тоже по имени зову. Он меня «Мушерон», а я его «Медведь»…
Наместник. Помолчи, Мушерон! Слушай, метельщик, я — Бистеколь, хранитель печати его светлости. Вытащи меня отсюда — ты не пожалеешь.
Караколь. Это в самом деле хранитель печати, Клик-Кляк?
Клик-Кляк. Ага… хранитель!..
Караколь. А как же он сюда попал?
Клик-Кляк. Не попал, а упал. Мы с ним вместе.
Наместник. Ну что же, метельщик?.. Брось мне веревку! Я тебе хорошо заплачу.
Караколь. А мне от вас ничего не надо, сударь. Храните свою печать в этой яме. Лучшего места для нее и придумать нельзя.
Наместник. Не смейся над герцогской печатью, метельщик! Она может послать человека на плаху, но она же может избавить тысячи людей от тюрьмы, от изгнания, даже от казни!
Караколь. Даже от казни? Что и говорить — славная печать!
Наместник. Вытащи меня, и я дам тебе эту печать на три дня. Подумай: целых три дня ты будешь править своим городом! За это время можно много успеть.
Караколь. Да, немало… А не обманываете ли вы меня, господин Бистеколь? Печать-то в самом деле при вас?
Наместник. Она всегда при мне. Ну! Спускай веревку!
Караколь. Пожалуй. Только на первый раз я спущу вам не веревку, а веревочку. Печать-то она выдержит, а вот вашу милость вряд ли.
Наместник. А если ты возьмешь мою печать, а меня оставишь в яме?
Караколь. Не верите? Ну что ж, живите себе в этой берлоге, пока живется. Мне-то что?
Наместник. Спускай веревку!
Караколь. Веревочку!.. А ты, Клик-Кляк, сиди смирно. Мой лев шутить не любит.
Клик-Кляк замирает на месте.
Привязали?
Наместник. Тяни!
Караколь (вытягивает перстень и рассматривает его). Верно, перстень с печатью. На печати — змея.
Наместник. Это не змея, а трехглавый дракон с тремя коронами. Фамильный герб наместника.
Караколь. А, все равно, одна порода — что змея, что дракон, что наместник! Ну, если дело идет без обмана, спускаю вам веревку потолще. (Тянет с трудом.) Ох и тяжеленьки же вы, ваша милость!
Из ямы показывается голова медведя.
Вот тебе и на! Это в самом деле ты, бурый! Зачем же ты выдавал себя за хранителя печати? Ну, пойдем, пойдем отсюда!.. Нашему брату лучше держаться подальше от всяких ловушек.
Лев и медведь скрываются в чаще.
Наместник. Стой, обманщик! Ты хочешь одурачить меня? Взял мою печать и уходишь!..
Караколь. Да не тревожьтесь вы, сударь! Караколь еще никогда никого не обманывал. Но вас в яме так много, что мне и не разобраться, кто из вас медведь, а кто хранитель печати… Ну, спускаю опять веревку. Держитесь! Посмотрим, какой зверь вылезет на этот раз.
Из ямы вылезает наместник. Караколь смотрит на него с удивлением.
Вот вы какой, господин Бистеколь! Недаром у нас с вами схожие имена. Мы и сами немножко похожи друг на друга. Только если меня за мой горб прозвали улиткой, то вы — по крайней мере верблюд! Ну, давайте я вам помогу распутать веревку. Она вам больше не нужна.
Наместник. Зато тебе она еще понадобится. Я в этом уверен!..
Караколь. Вот и готово, ваша милость. Вы свободны.
Наместник. Спасибо, метельщик. Ты, видно, честный малый… Ну, Мушерон, бери свой рог.
Клик-Кляк звонко трубит.
Караколь. Что-то не нравится мне эта музыка… Надо уносить ноги! Прощайте, господин Бистеколь!
Наместник. Нет, погоди, погоди, метельщик! Ровно через три дня, час в час, минута в минуту, ты должен явиться на это самое место. Понял?
Караколь. Ладно. Приду.
Наместник. Да смотри не потеряй перстень. Ведь это печать самого наместника.
Караколь. Уж я-то не потеряю. С тех пор как я стал хранителем печати его светлости, я только о ней и думаю.
Наместник. Что же ты собираешься с ней делать?
Караколь. Увидите, господин Бистеколь.
Наместник. Посмотрим, Караколь.
На поляну выбегают егеря, латники, Большой Гильом и Мушерон Старший.
Большой Гильом. Ваша светлость, мы не знали, что и думать!
Караколь. Так вот оно что!.. Ваша светлость!..
Наместник. Думать не о чем, Гильом. Хватайте этого человека! Он украл у меня перстень с печатью.
Клик-Кляк. Украл! Украл!
Стража хватает Караколя.
Караколь. Вы оба лжете!..
Наместник. Бургомистр Мушерон, кто по вашим городским законам судит людей, совершивших кражу, и как их за это наказывают?
Мушерон Старший. Ваша светлость, воров судит у нас совет старшин. За первую кражу вора лишают левой руки и приговаривают к изгнанию из города…
Караколь. Ах, мне следует отрубить обе руки!
Наместник. Вот как?
Караколь. Да, обе! Эти руки вытащили из ямы такую ядовитую гадину.
Большой Гильом. Ваша светлость, не прикажете ли вы повесить его сейчас же на этом дереве?
Наместник. Нет, Гильом! Пусть все будет по законам и обычаям славного Вольного Города Мастеров. Бургомистр Мушерон! Вы видите мое кольцо у него на пальце? Господин Мушерон Младший! Гильом! Егеря! Солдаты! Все видите? Хорошо. Завтра же он предстанет перед судом старшин.
Караколь. Так тебе и надо, Караколь! Ловко тебя поймали в западню…
Занавес
Просцениум
С одной стороны выходят лев, медведь и заяц. С другой появляется улитка.
Лев. Медведь! Ты умеешь говорить?
Медведь. Говорить? Да вот с тобой, зайцем и улиткой разговариваю. А поймут ли меня люди — не знаю. Я их не всегда понимаю.
Заяц. Я тоже.
Лев. Как же быть? Сейчас я завидую пятилетнему ребенку, который может рассказать словами обо всем, что видел. Его тоненький голосок, его детский лепет услышат и поймут, а мое львиное рычание, твой медвежий рев, самый отчаянный, самый жалобный крик зайца — все это для них только лесной шум, и ничего больше. Уж лучше молчать как рыба, как улитка!
Улитка. Говорить можно не только словами.
Медведь. А как же?
Улитка. Словами я этого сказать не могу. Идемте за мной!
Она уходит. За нею — заяц, медведь, лев.

Картина пятая

Та же площадь, что и в первой картине. В глубине на высоком помосте, окруженном латниками, — нечто вроде шатра. Темные занавеси опущены, на них блестит герб наместника. Рядом с шатром — кресло Большого Гильома. Над помостом развевается черное знамя завоевателей. Внизу, на площади, разостлан ковер. На нем стоит тяжелый резной стол с весами правосудия. Перед столом — кресло бургомистра. Справа и слева — места обвинителя и защитника. Площадь полна народа. Каждый цех группируется возле своего старшины. В руках у знаменосцев — стяги с вышитыми гербами цехов. На балконе сидит Вероника.
Мушерон. Господа старшины, славные мастера всех искусств, ремесел и рукоделий! Сегодня мы будем судить преступника, нарушившего законы нашего Вольного Города Мастеров. Судите его по своей совести и разумению, строго и нелицеприятно, как судили наши отцы и деды. (Садится в кресло.) Кто потерпевший?
Большой Гильом (поднимаясь с места). Его светлость герцог Филипп Август Юстус де Маликорн, правитель города. А его высокую особу представляю я, первый советник его светлости, Гильом Марцелл Готшальк.
Мушерон. Введите обвиняемого.
Латники вводят Караколя.
Голоса. Бедный Караколь! И за что его судят?
— Говорят, за кражу.
— Какая там кража! Кто поверит, что наш Караколь на руку нечист!
— Дело тут не в руке, а в языке!..
Мушерон. Обвиняемый, назови свое имя и звание.
Караколь. Что с вами, дядюшка Мушерон? Забыли вы меня, что ли? А я-то думал, что вы знаете меня не хуже, чем я вас.
Мушерон. Не говори лишнего, метельщик Жильберт!
Караколь. А если вы знаете, как меня зовут, так зачем же спрашиваете?
Мушерон. Откуда ты родом?
Караколь. Спросите у Большого Мартина, бургомистр. Мы с ним земляки.
Мушерон. Ты не на ярмарке, метельщик, а на суде старшин. И пришел ты сюда не для того, чтобы смешить народ, а для того, чтобы отвечать за свое преступление!
Караколь. О, если речь идет о преступлении, так не сядете ли вы на мое место, господин Мушерон? А уж я найду себе местечко поудобнее.
Голоса. Верно, Караколь!
— Так и быть, уступи ему свое место!
— Пусть поменяется с тобой!..
Мушерон. Соблюдайте тишину, горожане!.. Кто желает защищать подсудимого Жильберта, обвиняемого в краже?
Голоса. Я!
— Я хочу его защищать!
— Нет, я! Я!..
Мартин. Я, Мартин, старшина оружейного цеха, буду защищать метельщика Жильберта.
Мушерон. Займите свое место, старшина оружейного цеха! Кто будет обвинять метельщика Жильберта?
Все молчат.
Кто желает быть обвинителем метельщика Жильберта?
Молчание.
Я, Мушерон, старшина ювелиров и часовщиков, займу место обвинителя. А свое кресло я уступаю старейшему из нас — старшине гранильного цеха мастеру Тимолле. Пожалуйте, мастер Тимолле!
Один из старшин, седой, дряхлый старик, занимает кресло бургомистра. Мушерон и Мартин располагаются справа и слева.
Мастер Тимолле. Господин Гильом Марцелл Готшальк, скажите нам, в чем обвиняет метельщика Жильберта ваш доверитель.
Большой Гильом (поднимаясь). Герцог де Маликорн обвиняет метельщика Жильберта в том, что он похитил у его светлости перстень с фамильной печатью. Герцог требует, чтобы столь дерзкое преступление было наказано со всей строгостью законов и обычаев славного Города Мастеров.
Мастер Тимолле. Что скажет обвинитель?
Мушерон (разворачивая длинный пергаментный свиток). Цеховые старшины и мастера! Все мы, и старые и молодые, родились и выросли в этом славном городе. Здесь, под гробовыми плитами, обтесанными руками наших искусных каменщиков, лежит прах наших отцов и дедов. Честь нашего вольного города нам дороже всего…
Голос из толпы. Да знаешь ли ты, что такое честь, бургомистр Мушерон?
Мушерон (гневно поглядев по сторонам). Но среди жителей Города Мастеров нашелся такой, который запятнал его древний герб…
Голос. Уж не ты ли это, старая лиса?
Мушерон. Это Жильберт, метельщик, прозванный Караколем…
В толпе волнение, ропот.
В темном лесу, с шайкой таких же, как он, воров и бродяг, напал он врасплох на его светлость и сорвал с его пальца драгоценный перстень, гордость старинного герцогского рода. Вот этот перстень, господа судьи, вы все его видите. Воровская рука, дерзнувшая совершить столь тяжкое преступление, должна быть отсечена по самое плечо, а наша честная семья должна отсечь от себя гнилой отпрыск, изгнав преступника из стен города. Здесь нет места для жалости. Кто не хочет осудить вора, тот соучастник его преступления.
Мастер Тимолле. Введите свидетелей!
Входят Клик-Кляк, егеря и солдаты, которые были в лесу.
Господин Нанасс Мушерон Младший, видели ли вы собственными глазами, как метельщик Жильберт похитил у его светлости перстень с печатью?
Клик-Кляк. Да, все, что я видел, я видел собственными глазами.
Мастер Тимолле. Как же это было?
Клик-Кляк. Это было… это было в лесу… во время охоты… То есть нет… То есть да… во время охоты… Я находился в свите его светлости. (Оправившись, начинает говорить гладко, как по заученному.) В погоне за зверем мы с его светлостью углубились в чащу. Неожиданно из-за дерева вышел горбун… то есть метельщик Жильберт в сопровождении нескольких неизвестных лиц, закутанных в плащи до самых глаз… Они… они… они… ну, словом, они напали на нас и отняли перстень.
Мастер Тимолле. Это все?
Клик-Кляк. Это все. Отняли перстень и углубились… (помолчав) в чащу.
Мастер Тимолле. Кто же именно углубился?
Клик-Кляк. Мы с его светлостью. То есть разбойники…
В толпе смех.
Мушерон. Господин Мушерон Младший, видели ли вы перстень его светлости на руке у метельщика?
Клик-Кляк. Еще бы! Конечно, видел. Уж это-то правда!
Голос из толпы. А все остальное ложь?
Клик-Кляк. Почему ложь?
Голос. Потому что вранье!
Мушерон. Прошу соблюдать тишину! Егеря и солдаты, правду ли говорит Мушерон Младший?
Егерь. Сущую правду.
Солдат. Кольцо было на пальце у метельщика.
Мастер Тимолле. Мастер Мартин, что вы можете сказать в защиту Жильберта?
Мартин. Что я могу сказать? Я даю руку на отсечение, что Караколь ни в чем не виноват.
Мушерон. Отсекут руку не у вас, а у вора, мастер Мартин.
Мартин. У вора? Да что же тут делается, старшина Тимолле? Ну, вот скажите мне по совести, как сосед соседу, как мастер мастеру: разве вы не доверили бы Караколю и свои деньги, и свою мастерскую, и все, что у вас есть за душой? А вы, мастер Фирен? А вы, дядюшка Нинош? А вы, все мастера и подмастерья?
Пирожник Нинош. Кто же из нас не знает Караколя!
Голоса. Мы знаем его лучше, чем себя!
Мушерон (усмехаясь и разводя руками). А что говорят улики, мастер Мартин? А что говорят свидетели?
Мартин. Я верю не вашим уликам, не вашим свидетелям, а своему сердцу и рассудку. А сердце и рассудок говорят мне, что мы судим нынче не Караколя, а самих себя.
Голоса. Правильно, Мартин! Себя судим!
— Говори дальше!
Мартин. Что же еще сказать? Все и так ясно! Нынче мы осудим Караколя, завтра — мастера Фирена, потом дядюшку Ниноша, потом меня, а потом очередь дойдет и до дедушки Тимолле и, чего доброго, до Большого Мартина. И все это мы сделаем своими руками, по своей совести и разумению, по законам и обычаям нашего славного Вольного Города Мастеров. А из замка будут смотреть на нас и смеяться над нами!..
Большой Гильом. Господин бургомистр! Подтвердите, что ни его светлость, ни я, скромный представитель его высокой особы, ничем не нарушили свободы и независимости суда старшин.
Мушерон. Я подтверждаю это, господин Гильом.
Мастер Тимолле. Выслушаем обвиняемого. Говори, Жильберт!
Голоса. Говори! Говори, Караколь!
Караколь. Ну что ж, скажу. Свидетели сказали правду. Кольцо украл горбун.
Голоса. Что он говорит?
— Он с ума сошел!
Мушерон. Вы слышите, старшины и мастера? Преступник сознался!
Мастер Тимолле. Не спешите, бургомистр. Это только начало речи. Еще неизвестно, каков будет ее конец. Мы слушаем тебя, Жильберт.
Караколь. Кольцо украл горбун. Если господин Гильом отдернет вон ту расшитую золотом занавеску, я покажу вам его! Он там!
Большой Гильом. Я требую, чтобы этому болтливому метельщику заткнули рот! Разве судьи не видят сами, что он несет всякий вздор, лишь бы выгадать время и отсрочить заслуженную казнь!
Мастер Тимолле. Суд должен выслушать обвиняемого до конца. Продолжай, Караколь.
Караколь. А украдено кольцо у меня… Я только вчера купил его. Мне понравилась печать, которая на нем вырезана. Вы знаете, что это за печать? Если приложить ее к бумаге, бумага становится волшебной. Она может отворить дверь темницы, снять у человека веревку с шеи, вернуть любого из наших друзей в родной дом… Вот для этого-то я и купил перстень у владельца. Купил на целых три дня, но не проносил и трех минут. Покупатель оказался простаком, а продавец — обманщиком.
Мушерон. Кто же из нас поверит этим небылицам! Как мог нищий метельщик купить драгоценный перстень, да еще с фамильной печатью!
Караколь. А все-таки я его купил, бургомистр Мушерон. Да, да, купил! И заплатил слишком дорого: вытащил из ямы того, кто роет яму всем нам!
Шум в толпе.
Большой Гильом. Судьи, вместо того чтобы выслушивать весь этот бред, все эти нелепые и преступные россказни, вы должны были бы задать подсудимому всего один вопрос: есть ли у него свидетели?
Мушерон. Да, да! Есть ли у него свидетели?
Мастер Тимолле. Скажи, Караколь, кто может подтвердить справедливость твоих слов?
Караколь. Боюсь, что никто, дедушка Тимолле. Моих свидетелей здесь нет, они далеко.
Мастер Тимолле. Назови их, Жильберт.
Караколь. Отчего же не назвать? Это славный, честный народ, наши соседи, наши земляки: лев, медведь и заяц из заповедного леса. Они все видели, да не скажут.
Мушерон. Лев, медведь и заяц! Хороши свидетели! Господа старшины, все эти басни годятся только для маленьких детей! По законам нашего города обвинение считается доказанным, если у защиты нет свидетелей. Не так ли, мастер Тимолле?
Мастер Тимолле. Да, по закону это так…
Мушерон. Стало быть, больше не о чем раздумывать и не о чем говорить. Именем закона я требую, чтобы у вора отрубили левую руку и навсегда изгнали из города.
Старшины молчат. На площади становится совсем тихо. Мушерон разворачивает пергаментный свиток.
Приговор ясен. Нам остается только подписать под ним свои имена!
Фирен Старший (поднимаясь с места). Погодите, Мушерон! Мастер Тимолле, вспомните об одном хорошем обычае нашего города.
Мастер Тимолле. О каком, мастер Фирен? Говорите, мы слушаем вас.
Фирен Старший. Если свидетелей защиты нет в суде, их выкликают трижды, перед тем как вынести приговор.
Мастер Тимолле. Вы правы, мастер Фирен. Я совсем забыл об этом обычае. Глашатаи! Трижды призовите свидетелей защиты. Призовите трижды!
Глашатаи с длинными трубами в руках выходят вперед. Все вокруг стоят в напряженном ожидании.
Первый глашатай. Кто может доказать невиновность метельщика Жильберта по прозвищу Караколь, явитесь сюда без страха и сомнения!
На площади тихо. Все замирают.
Второй глашатай (после короткой паузы). Мужчина или женщина, старик или ребенок, лицо, известное всем или неведомое никому, явитесь сюда во имя истины и справедливости!..
Молчание.
Третий глашатай. Жители города и окрестностей, уроженцы наших гор, лесов и полей, явитесь и свидетельствуйте!
Никто не отзывается.
Мушерон (с торжеством). Свидетелей защиты нет!
Мастер Тимолле (беспомощно разводя руками). Свидетелей защиты нет…
Народ на площади молчит, омраченный и подавленный. И вдруг тишину прерывает многоголосый крик. Толпа в смятении раздается, и на площади — под гербом города, изображающим льва, медведя и зайца, — появляются живые лев, медведь и заяц.
Караколь. Это они, мои звери! Мои свидетели!
Клик-Кляк. Не пускайте их сюда! Я сам все расскажу!.. Всю правду расскажу!..
Большой Гильом. Стража! Егеря! Да что вы смотрите? Дикие звери бродят по городу! Окружайте их! Ловите! Бейте!..
Мастер Тимолле. Нет, ваша милость, свидетели по нашим законам неприкосновенны.
Мартин (выступая вперед). Старшины и мастера! Если даже звери наших лесов свидетельствуют за Караколя, можем ли мы сомневаться в его правоте! А если бы звери не пришли, пришли бы деревья! А если бы не деревья — явились бы камни с наших дорог!
В толпе бурно хлопают в ладоши, кричат: «Правильно, Мартин! Правильно, мастер Тимолле!» Звери скрываются.
Мушерон. Звери, деревья и камни не могут быть свидетелями. Свидетели должны владеть человеческой речью.
Мартин. Зато твой сынок владеет человеческой речью. Он все расскажет за них. Ну, говори, Нанасс! Ты обещал сказать правду. Где ты видел этих зверей?
Клик-Кляк. Кого где… Льва — над ямой, а медведя — в яме…
Мартин. В какой такой яме?
Клик-Кляк. Ну, в западне.
Мартин. В западне? А кто ее вырыл?
Клик-Кляк. Одноглазый…
Мартин. Какой еще одноглазый?
Клик-Кляк. А тот, которого я нанял.
Мартин. Вон что!.. А зачем ты полез в свою же западню?
Клик-Кляк. Да я не полез, я упал…
Мартин. А кто тебя вытащил?
Клик-Кляк. Никто. Сам вылез.
Караколь. Как же ты выбрался, Нанасс? По лестнице, что ли?
Клик-Кляк. По какой еще лестнице? По самой обыкновенной веревке!
Караколь. А не скажешь ли ты, Нанасс, за какой конец веревки ты держался — за верхний или за нижний?
Клик-Кляк. Ну конечно, за нижний.
Караколь. Обманываешь, Клик-Кляк!
Клик-Кляк. Нет, нет! Ты не собьешь меня! Я хорошо помню, что за нижний. За верхний держался ты сам!
В толпе смех.
Мартин. Стало быть, Нанасс, тебя вытащил Караколь!
Клик-Кляк. Мало ли что вытащил! Это он нечаянно… Хотел выручить медведя, а сначала по ошибке вытащил меня…
Мартин. А потом?
Клик-Кляк. Потом медведя и его светлость!.. Нет, нет, хранителя печати его светлости!
Мушерон. Я предлагаю прервать допрос свидетеля. Он не в своем уме.
Мастер Тимолле. Нет, господин Мушерон Старший, в своем! Мы так же, как и вы, знаем господина Мушерона Младшего с самого рождения и можем подтвердить, что у него никогда не было больше ума, чем сегодня. Продолжайте, мастер Мартин!
Мартин. Значит, Караколь выручил и тебя, Мушерон Младший, и медведя, и хранителя печати?
Клик-Кляк. Да, и меня, и медведя, и хранителя!
Мартин. Ну, выходит, что звери оказались благодарнее людей: они ему заплатили добром. А вот люди чем заплатили!..
Клик-Кляк. Люди тоже заплатили добром: за самую простую веревку ему дали перстень…
Мартин. Перстень? Какой еще перстень?
Клик-Кляк.Да вон тот, что лежит в ларце!
Мартин. Вот ларчик и открылся! Теперь все яснее ясного.
В толпе радостный шум.
Большой Гильом. Я требую, чтобы допрос был прекращен.
Мастер Тимолле. Ваше желание будет исполнено. Допрос окончен. Старшины и мастера, подойдите к весам правосудия. Левая чаша весов, как всегда, чаша обвинения, правая — оправдания!
Старшины один за другим подходят к весам и кладут медные шары в правую чашу. Только один Мушерон опускает свой шар в левую. Правая низко опускается, перевешивая левую.
Суд старшин славного Города Мастеров, допросив обвиняемого и свидетелей, выслушав потерпевшего, обвинителя и защитника и рассудив дело по древним законам и обычаям, по совести своей и разумению, постановляет: обвиняемого Жильберта-метельщика по прозвищу Караколь считать оправданным!.. Ты свободен, Караколь! Ступай домой!
Караколя сразу окружает ликующая толпа, и он теряется в ней. К судейскому столу подходит Гильом с двумя латниками.
Большой Гильом. Не спешите расходиться, господа старшины! От имени моего высокого доверителя заявляю вам, что решение вашего суда неправильно и незаконно.
Мастер Тимолле. Мы решили это дело по совести и по закону, господин Гильом Готшальк. Если одна из сторон недовольна…
Большой Гильом. Как вы смеете называть его светлость герцога де Маликорн «одной из сторон»?
Мастер Тимолле. Однако его светлость герцог де Маликорн судился с метельщиком Жильбертом.
Большой Гильом. Нет. Вы судили метельщика за кражу!
Мастер Тимолле. И оправдали его! Если его светлость не пожелает сообщить, что именно он считает неправильным и незаконным, решение суда останется в силе.
Занавес отдергивается, и перед толпой появляется наместник.
Наместник. Хорошо же! Я скажу вам, чем я недоволен!
Голоса. Кто это?
— Что за чудовище?
— Да у него горб втрое больше, чем у Караколя!
Большой Гильом. Тише вы, медники и башмачники! Его светлость говорит!
Наместник. Старшины! Я оказал вам честь, разрешив судить преступника Жильберта по вашим старым законам и обычаям. Я хотел испытать благоразумие горожан. Но вижу — меня обманули ваши седые бороды и старческие морщины. Вы не судьи, вы запальчивые юноши, а собравшиеся здесь жители города — неразумные дети, достойные розги. До сих пор я вас щадил. Но если с этой минуты кто-нибудь из вас посмеет нарушить мою волю, весь город поплатится за это. Я не оставлю здесь камня на камне…
Вероника (порывисто поднимаясь с места). Ах, довольно мы берегли камни нашего города. Нам надо беречь его честь!..
Наместник (потрясая жезлом). Прочь!.. Да и вам всем, старшины и мастера, лучше разойтись по своим мастерским — к вашим печам, верстакам и наковальням. Это вам больше пристало, чем сидеть в судейских креслах. С этого дня я буду судить преступников сам, своим судом!.. Господин Гильом, вы знаете, что надо делать… (Исчезает.)
Большой Гильом. Бургомистр Мушерон! Прикажите городской страже отвести преступника Жильберта в тюрьму.
Мушерон. Ваша милость, преступника нигде нет. Он скрылся!..
Занавес

Действие четвертое

Просцениум
Медведь.
Мы, звери, сошли с городского герба
Сегодня в последний раз.
На площади этой решится борьба,
Виновных и правых рассудит судьба…
Улитка.
И это случится сейчас!
Лев.
Недели и месяцы быстро бегут
В лучах театральных огней.
Здесь рушатся стены в пятнадцать минут,
А в жизни их, жертвуя жизнью, берут…
Улитка.
И это гораздо трудней!
Заяц.
Вчера мы пришли из дремучих лесов,
Узнав, что в плену Караколь.
В беде мы явились на дружеский зов,
И пусть наша роль оказалась без слов…
Улитка.
Но это прекрасная роль!
Лев.
Теперь мы достойное место займем
Над сводами древних ворот,
В старинном гербе, что покрыт серебром,
Наш город мы будем хранить вчетвером.
Улитка.
И это высокий почет!

Картина шестая

Площадь Большого Мартина. Раннее утро. У ворот замка и у дверей дома мастера Фирена — часовые.
Матушка Марли и тетушка Мимиль почти одновременно появляются в своих нишах.
Матушка Марли. Смотрите-ка, соседка, а старуха Тафаро все-таки готовится к празднику — и коврик разостлала, и цветов припасла. Бабушка Тафаро, а бабушка Тафаро! Что это вы нынче праздновать собрались? Майский день или, чего доброго, свадьбу?
Бабушка Тафаро. Может, и то, может, и другое.
Матушка Марли. Да что вы, бабушка Тафаро! Неужто вам не жалко Вероники? Плакать надо, а не праздновать.
Бабушка Тафаро. Раньше времени плакать-то не стоит.
Тетушка Мимиль. Где там раньше времени! Ей, бедняжке, всего часа три на воле жить осталось. Да и то — какая это воля! Ведь она и сейчас под замком, наша Вероника, хоть еще из дома родного не выходила.
На пороге своей пекарни показывается дядюшка Нинош.
Матушка Марли. Добрый день, дядюшка Нинош!
Нинош. Нечего сказать — добрый! Я и не помню дня хуже этого. Мне и тесто месить неохота, и миндаль толочь невмоготу… Все из рук валится. Куда ни погляжу, только его и вижу…
Бабушка Тафаро. Это кого же?
Нинош. Да все его, этого… сыча из замка. Вот и сейчас — во сне или наяву, — а чудится мне, будто там, из-за угла, носилки его показались…
Из-за угла появляются наглухо закрытые носилки, окруженные латниками. Впереди — маленький барабанщик. Сбоку, как всегда, — высокий человек в темном плаще. Капюшон надвинут на глаза.
Матушка Марли. Какое там — чудится! Он самый! К дому мастера Фирена идут…
Тетушка Мимиль. За Вероникой…
По мере приближения носилок разговор становится все тише.
Матушка Марли. Что же он теперь с ней сделает — к венцу поведет или в тюрьму посадит?
Нинош. Одно другого стоит.
Тетушка Мимиль. У ворот остановились…
Нинош. Лучше и не глядеть! (Уходит к себе.)
Матушка Mapли. Да и на глаза им лучше не попадаться!.. (Тоже прячется.)
Носилки скрываются в доме Фирена.
Тетушка Мимиль. Голубушка Вероника, что-то с ней будет! Ох! Смотрите! Уже назад идут!.. (Всплеснув руками, бросается к одному окошку, потом к другому и стучит в ставни.) Дядюшка Нинош! Матушка Марли!.. Уносят!.. Бабушка Тафаро! Да что же это?..
Носилки двинулись от дома Фирена. В это время из ворот замка появляются другие носилки. Они также окружены латниками. Возле них тоже человек в темном плаще. Лицо его открыто, и все видят, что это Большой Гильом. Происходит мгновенное замешательство. Потом Гильом кричит: «Стойте!», и с несколькими латниками бросается наперерез первым носилкам.
Большой Гильом. Остановите этих людей! Это обманщики! Задержите их носилки!
Двойник Гильома. Попробуйте только! Там его светлость! Герцог!
Большой Гильом. Вы лжете! Его светлость в этих носилках! В моих!
Латники Гильома. Ни с места!
Латники другого отряда. С дороги!
Происходит короткая схватка. Латники Гильома пытаются задержать первые носилки, но в это время из-за занавесей показывается рука, которая останавливает их знакомым повелительным жестом.
Латники (отступая). Герцог!
Двойник Гильома. Теперь видели? Прочь!
Даже Большой Гильом на мгновение теряется. Тогда из своих носилок выскакивает сам наместник.
Наместник. Что вы смотрите? Хватайте этого человека! Законный правитель города я!
Из первых носилок навстречу ему кидается другой горбун, в таком же плаще и такой же шляпе. Это Караколь.
Караколь. Лжешь! Не по закону, а силой захватил ты наш город. А на всякую силу есть сила!
Двойник Гильома. Ко мне, горожане! Сюда! Гоните чужеземцев! (Сбрасывает плащ.) Я — Мартин-оружейник!
Караколь (тоже открывая лицо). А я — Караколь!
Герцог бросается на него с кинжалом. Но Караколь предупреждает его удар, и наместник падает мертвым.
Большой Гильом. Ваша светлость!.. Герцог!.. Он убил герцога… Ну, не уйдешь ты от меня!.. (Замахивается своим волшебным мечом.)
Вероника (откидывая занавес носилок и соскакивая на землю). Берегись, Караколь!
Большой Гильом (со всего размаху опускает меч на плечи Караколя). Вот я тебя выпрямлю!..
Караколь падает.
Нинош. Он ударил Караколя своим волшебным мечом!
Вероника. Он убил Караколя!..
Мартин. Друзья! Горожане! Караколь убит! Наш Караколь! Рубите чужеземцев! Пусть они запомнят этот день! Оружейники, ко мне!
Большой Гильом. Латники, ко мне! Бейте бунтовщиков!
К маленькому Мартину со всех сторон сбегаются горожане, вооруженные чем попало. Большого Гильома окружают латники. Вероника и женщины переносят тело Караколя к подножию статуи Большого Мартина и оттуда в слезах и тревоге следят за всеми перипетиями боя.
Мартин. Смелей, горожане! Умирать, так умирать с честью!
Гранильщик. Вот вам, грабители, объедалы, опивалы!
Оружейник. Прочь с нашей земли, воры медноголовые!
Нинош. За Большого Мартина! За Караколя!
Большой Гильом. Окружайте этих башмачников! Не выпускайте живыми!.. А-а, побежали!..
Горожанам приходится все труднее. Одетые в железо латники теснят их.
Мартин. Остановитесь! Нам некуда отступать…
Издалека слышны пастушеский рожок и песня, которая словно плывет к городу.
Вероника. Мартин! Горожане! Слушайте! Лес идет к нам на помощь!..
Песня звучит все ближе, громче, все грозней и веселей.
В горах снега лежат зимой,
Весной бегут с вершин.
Мы из лесов идем домой,
К тебе, Большой Мартин!
Мартин. Лес идет к нам на помощь! Держитесь, мастера!
Горожане. Помощь, помощь идет! Держитесь!
А песня уже заливает улицы.
Мы навсегда вернулись вновь
К старинным очагам.
Родному городу — любовь
И смерть — его врагам!
Из боковых улиц и переулков па площадь выбегают люди, вооруженные мечами, копьями, самострелами. На шляпах у них, за поясами и перевязями — зеленые ветки.
Впереди — Фирен Младший и Тимолле Меньшой.
Фирен Младший. Мы дома, братья! Гоните чужеземцев!
Тимолле Меньшой. Гоните их! Бейте! Нас много — не пересчитать! Мы заняли всю дорогу — от леса до городских ворот!
Мартин. Вовремя подоспели, друзья!.. Вперед, внуки и правнуки Большого Мартина! За мной! Да здравствует Город Мастеров!
В рядах чужеземцев смятение. Латники в растерянности отступают к замку.
Большой Гильом. Ни шагу назад! Стыдно солдатам бояться кузнецов и пирожников! Смотрите, у меня в руке мой славный меч «Гайан», мой волшебный меч. Мы непобедимы!
Мартин (пробиваясь к нему). Оружейника мечом не испугаешь. А ну держись, господин Гильом!
Мартин бросается на Большого Гильома, но Гильом выбивает оружие у него из рук и заносит над самой головой Мартина свой волшебный меч.
Большой Гильом. А вот тебе и последний удар!
Тимолле Меньшой (неожиданно вынырнув из толпы, с размаху ударяет Гильома по руке толстой палкой.) А вот тебе — мой первый!
Гильом роняет меч. Мартин подхватывает его.
Латники. Меч!.. Волшебный меч!.. Мальчишка выбил меч из рук Гильома…
Большой Гильом. В замок! За мной! Им не прорваться сюда… Запирайте ворота!
Гильом и латники бегут к замку. Горожане преследуют их. На площади возле тела Караколя остаются только Вероника и бабушка Тафаро. Они прислушиваются к шуму боя. Из замка доносятся шум голосов, звон оружия, тяжелые удары и треск дверей, которые подаются под этими ударами.
Вероника. Слышишь, бабушка? Наши уже ломают двери замка. А Караколь этого не знает. Нет у нас больше Караколя!
Бабушка Тафаро. Он еще тут, милая. Он возле тебя.
Вероника. Мертвый, бабушка Тафаро! (Плачет.) А ты еще говорила, что он расправит крылья, будет красив, будет счастлив…
Бабушка Тафаро. А разве он не расправил крылья? Вон какого коршуна подбил!
Вероника. Уж очень дорого заплатил он за это, бабушка, — своей жизнью. Да и моей тоже.
Бабушка Тафаро. Кто хочет дешево платить, тот хорошего не купит. Можно и целую жизнь прожить, а жизни не увидеть. (Накланяется над Караколем.) Сынок, а сынок, знаешь ли ты, какие у нас новости? Горбатого могила взяла, лес на городскую площадь пришел, маленький из рук большого меч выбил. Все — как я говорила… Слышишь, Караколь? А?
Вероника. Разве мертвые слышат, бабушка?
Бабушка Тафаро. Иной раз смерть на сон похожа, а сон — на смерть…
Вероника. Ты думаешь, он не умер, бабушка? Отвечай же! Ты думаешь, он не умер?
Бабушка Тафаро. Если проснется — значит, не умер. А заглядится на свои сны, так и не вернется к нам. Меч-то ведь волшебный, говорят…
Из ворот дома выбегают Лориана и Маргарита.
Маргарита. Вероника! Уйдем скорей отсюда. Бой еще не кончен.
Лориана. Надо унести Караколя. Не лежать же ему здесь, на площади…
Вероника. Нет, пусть он остается здесь, пока не решилась судьба нашего города. Разве может Караколь, даже мертвый, быть в четырех стенах, когда все на улице!
Грохот в замке еще сильней. С шумом мешаются голоса.
Бабушка Тафаро. От такого веселого стука и мертвый проснется. Долго мы ждали этого дня!
Вероника. Если бы не горе — было бы счастье!
Лориана. Слушайте! В замке что-то тихо стало.
Бабушка Тафаро. А ведь верно.
Маргарита. Смотрите! Большой Гильом идет!
Лориана. Нет, это наши ведут Большого Гильома!
Из ворот замка выходят толпой горожане, усталые, разгоряченные боем, счастливые. На площади собирается толпа.
Мартин. Горожане! Мастера и подмастерья! Мы свободны! В замке — наши, и замок наш! Вот его вчерашние хозяева — один валяется на площади рядом со своими раззолоченными носилками, другого мы привели сюда, на ваш суд. Все чужеземцы до единого сдались. Наемники бросают оружие, когда перестают бояться хозяйских угроз и не ждут платы.
Голоса. Да здравствует Вольный Город Мастеров!
— Конец чужеземцам!
— Смерть предателям!
Мартин. Унесите отсюда того, кто еще сегодня называл себя правителем нашего города. А его верного слугу Гильома подведите поближе.
Тело наместника уносят. Гильома подводят к статуе Большого Мартина.
Пирожник Нинош. А Мушероны где? Неужто убежали?
Голоса из толпы. Тут они, тут! Хотели улизнуть, да не удалось. У городских ворот поймали!
Мушеронов выталкивают вперед.
Голоса. А, попались, изменники! Что, небось стыдно, Мушерон? Смотрите, смотрите, цепь-то еще на нем! Цепь бургомистра!..
Мушерон. Горожане! Мастера и подмастерья! Выслушайте меня! (Снимает с себя цепь.) Вот вам цепь Большого Мартина! Наконец-то я дождался того счастливого дня, когда могу отдать ее законному бургомистру, вашему достойному избраннику! Возьмите ее. (Передает цепь Мартину.) Тяжелым бременем лежала она на моих старых плечах. Я нес ее вам, когда эти добрые люди остановили меня.
Голоса. А как же ты очутился у городских ворот, старый Мушерон? Неужто забыл дорогу на площадь Большого Мартина?
Мушерон. Радость, как и горе, может помутить рассудок. Я и сам не знал, куда иду.
Смех.
Мартин. А ты куда шел, Мушерон Младший?
Клик-Кляк. Я — за отцом.
Мартин. А отец куда?
Клик-Кляк. Он сказал: все равно куда, лишь бы подальше от вас.
Мартин. Значит, он хотел бежать из города с цепью Большого Мартина?
Клик-Кляк. Ну конечно, хотел. Ведь вы ему, чего доброго, голову свернете. А заодно и мне.
В толпе опять смеются.
Мартин. Пожалуй, что и так. Ты стал догадлив, Мушерон Младший.
Мушерон. Не слушайте этого дурака, мастер Мартин!
Мартин. Нет, видно, он не так глуп, как мы думали до сих пор.
Клик-Кляк. Вот и его светлость господин наместник говорил то же самое!
Смех.
Мушерон. Вы сами видите, мастер Мартин, судьба наказала меня, наградив таким сыном. И когда только я от него избавлюсь!
Клик-Кляк. Нет, когда я наконец избавлюсь от такого отца! Ему бургомистром быть захотелось, а я за него отвечай!
Мартин. Скоро вы оба избавитесь друг от друга. Лису выдал хвост, осла — уши.
Голоса. Да что с ними разговаривать! Удавить их! Сбросить с крыши замка! Утопить в колодце!
Мартин. Все в свое время. Завтра в ратуше соберется суд старшин и будет судить предателей. А пока уведите их и заприте в подземелье замка.
Оружейники ведут Мушеронов.
Клик-Кляк. Мастер Мартин! Мастер Мартин! Я не хочу сидеть вместе с отцом! Посадите меня отдельно! Он только что показал мне кулак! Вы не видели!..
Все смеются. Мушеронов уводят.
Мартин. Ну а вы, господин Гильом, тоже хотите сидеть отдельно или проведете последнюю ночь вместе с вашими приятелями Мушеронами?
Большой Гильом. Я хочу, чтобы меня казнили сейчас.
Голоса. Ишь как торопится!
— Не желает, чтобы его судили.
Большой Гильом. Я солдат, а солдат умирает без разговоров.
Мартин. Что вы скажете, старшины и мастера?
Пирожник Нинош. Отчего же? Можно и сейчас, если уж ему так не терпится.
Большой Гильом. Перед смертью я прошу только об одном.
Все насторожились. Становится тихо.
Мартин. О чем же?
Большой Гильом. Пусть меня убьют моим мечом, а не чужим, и пусть этот меч вложат в мои мертвые руки прежде, чем они окоченеют.
Тимолле Меньшой. Да как же это можно — отдать ему волшебный меч? Пусть он теперь нам послужит.
Большой Гильом. Сегодня мой «Гайан» потерял свою волшебную силу. Его выбил из моих рук ребенок. Вы сами это видели.
Тимолле Меньшой. Тот, кто выбил у тебя из рук меч, перестал быть ребенком!
Голоса. Верно, верно, маленький Тимолле! Да здравствует мастер Тимолле Младший!
Большой Гильом. Дослушайте меня до конца. Пускай мой меч изменил мне — я не изменю ему. Он перестал быть грозным, непобедимым «Гайаном». Он больше никому не принесет удачи, но в моих руках он будет памятью прежних побед…
Мартин. Согласны вы исполнить его просьбу, горожане?
Старый гранильщик. Всякому мастеру свой инструмент дорог. Кому резец, кому молоток, а ему — меч…
Большой Гильом. Он был мне дороже жизни!
Вероника. Горожане! Мастера! Позвольте и мне сказать слово.
Голоса. Послушаем дочь мастера Фирена!
— Пусть говорит!
Вероника. Горожане! Мастера! Этим мечом убит Караколь! Его кровь еще не засохла на клинке. Неужели мы смешаем кровь нашего Караколя с волчьей кровью Гильома?!
Голоса. Верно! Она хорошо говорит! Слушайте ее!
Вероника. Караколь купил этот меч своей жизнью. Это наш меч. Если мертвые руки должны держать его рукоятку, то это руки Караколя.
Голоса. Правда! Это наш меч! Не отдадим меча! Пусть он без него ложится в могилу!
Большой Гильом. Горожане! Я у вас в плену. Мой конец близок. Эти часы на башне отсчитывают мои последние минуты. Исполните же мою предсмертную просьбу!..
Вероника. Ты и смерть хочешь обмануть, Гильом? Что написано на твоем волшебном мече?
Гильом молчит.
Пусть он ответит мне!
Мартин. Отвечай!
Большой Гильом. Там написано: «Прямого — сгибаю. Согнутого — выпрямляю».
Вероника. Это все?
Большой Гильом. Все.
Вероника. Плохо же ты знаешь надпись на своем мече! Дочитай уж ее до конца, а не то я за тебя дочитаю.
Мартин вытаскивает меч из ножен и протягивает Гильому.
Большой Гильом. Павшего — подымаю.
Вероника. Вложите этот меч в руки Караколя!
Бабушка Тафаро. Вложите скорей, пока его руки не окоченели.
Фирен Младший и Тимолле Меньшой поднимаются на ступеньки, где лежит Караколь. Фирен наклоняется и вкладывает ему в руки меч. На площади становится совсем тихо. Караколь приподнимается и садится, прислонившись к щиту Большого Мартина.
Голоса. Караколь!
— Смотрите, Караколь очнулся!
— Он жив!
Мартин. Тише, горожане!
Караколь. Что это? Сколько народу на площади! Разве нынче праздник?
Голоса. Праздник, Караколь!
— Майский день!
Караколь. А ведь верно! Я совсем забыл… Как же это я заснул посреди площади, под ногами у Большого Мартина?
Фирен Младший. Видно, ты нынче сильно устал, Караколь.
Караколь. Да. У меня и сейчас еще в глазах мутится и в ушах звенит. (Проводит рукой по глазам.) Фирен! Ты здесь! И маленький Тимолле! Да когда же вы пришли? А я-то думал, что мне это приснилось…
Мартин. Сегодня все наши сны сбылись, Караколь! Смотри, ворота замка открыты! Мы свободны!
Караколь. А где наместник?
Вероника. Разве ты не помнишь, Караколь?
Караколь. Помнить-то помню, да не знаю, что было во сне, а что наяву. Что это за меч у меня в руках?
Вероника. Это волшебный меч Гильома.
Караколь. А где же сам Гильом?
Тимолле Меньшой. Он у нас в плену!
Караколь. В плену? Так что же вы его не стережете? Вон он бежит, ваш Гильом! За угол заворачивает.
Голоса. Бегите за ним!
— Закрывайте все двери! Ворота!
Несколько человек гонятся за Гильомом и приводят его назад — к статуе Большого Мартина.
Мартин (Гильому). Не удалось обмануть — так наутек пустился?
Фирен Старший. Где же твоя солдатская честь, Гильом Готшальк? «Солдат умирает без разговоров…»
Голоса. Какой он солдат? Он вор! Палач!
— Снесите ему голову, да не мечом, а дубиной! Топором!..
— Пусть умирает без разговоров!
Большой Гильом (падая на колени). Пощадите меня! Моя жизнь еще может вам пригодиться!
Мартин. Твоя смерть нам нужнее! Отведите его к Мушеронам. Да не спускайте с него глаз, покуда он жив.
Гильома уводят.
Недаром этот волк столько лет служил своему хозяину — научился он у него змеиным уверткам. Если бы не Вероника, он бы, чего доброго, остался живым, а Караколь — мертвым.
Голоса. Да здравствует Вероника!
Тимолле Меньшой. А если бы не Караколь, ему, пожалуй, удалось бы убежать от нас!
Голоса. Да здравствует Караколь!
Караколь (поднимаясь на ноги). Да здравствует Вольный Город Мастеров!
Голоса. Смотрите! Смотрите!
— Это не он!
— Это не Караколь!
Караколь. А кто же? Вы что, не узнаете меня?
Пирожник Нинош. Караколь, а где же твой горб?
Караколь. До сих пор был при мне… А сейчас…
Лориана. А сейчас его нет, как не бывало! Посмотри, Вероника, какой он стал красивый, наш Караколь!
Маргарита. Прямой, статный!.. Как он переменился!
Вероника. Разве? А по-моему, он всегда был такой.
Бабушка Тафаро. Правда, Вероника! Он всегда был такой, да не все это видели. Ну что, Караколь? Все вышло по-моему! И горба у тебя нет, и красив ты, и счастлив, и женишься на первой красавице в городе.
Караколь. А пойдет ли она за меня, первая красавица?
Бабушка Тафаро. Уж если я говорю, что пойдет, так пойдет. Тут и гадать нечего. Правда, Вероника?
Вероника. Не знаю, пойдет ли за него первая красавица, а я бы пошла.
Бабушка Тафаро. Ну, теперь за вами слово, мастер Фирен.
Фирен Старший. Караколь заменял мне сына в печальные дни, когда мой сын был в изгнании. Я рад назвать его сыном в счастливый день.
Фирен Младший. А я уже давно считаю его своим братом.
Мартин. Пусть же день нашего освобождения будет днем свадьбы Караколя и Вероники!
Голоса. Да здравствует Вольный Город Мастеров!
— Да здравствуют Караколь и Вероника!
Пирожник Нинош. Такого Майского дня у нас еще никогда не было. Верно, мастер Фирен? Верно, дедушка Тимолле?
Мастер Тимолле. Верно, мастер Нинош. Сколько лет я на свете живу, а еще ни разу не бывало, чтобы три праздника пришлись на один день!
Мартин. Ну что ж! Если так, мы сумеем как следует отпраздновать все три праздника разом. Жаль только, что не запаслись мы в этом году Майским деревом. Не до того было.
Тимолле Меньшой.Как — не запаслись? Мы принесли его с собой из леса. Такого дерева у нас еще никогда не было — оно все в цвету. Мы шли с ним домой как со знаменем!
Мартин. Где же оно? Давайте его сюда! Гранильщики! Башмачники! Ткачи! Злотошвеи! Оружейники! Стекольщики! Пирожники! Несите подарки моему старому каменному деду — нынче его день! А вы, мастер Фирен, наденьте опять золотую цепь бургомистра, цепь Большого Мартина. Она принадлежит вам по праву.
Голоса. Привет бургомистру Вольного Города Мастеров!
На площади устанавливают кудрявую цветущую яблоню. Со всех сторон несут цеховые знамена и эмблемы цехов: меч в рост человека, граненый хрустальный фонарь на высоком шесте — эмблему гранильщиков, огромный башмак, пирог величиной с ладью, цветные ковры, кружевные шали. Площадь становится пестрой и веселой, как во время карнавала.
Фирен Старший. Мастера и подмастерья! Три дня тому назад запретили зажигать фонари перед этим замком и плясать под музыку на этой площади.
Пирожник Нинош. Тот, кто это запретил, лежит в могиле…
Фирен Старший. Это судьба всякого, кто захочет отнять у нас свободу и честь. Берегите их, друзья. Дороже их нет ничего на свете. А теперь зажигайте фонари, факелы, светильники и плошки! Все, что может гореть и светить, пусть горит и светит! Пускай наши скрипачи, трубачи и барабанщики не жалеют сегодня ни своих рук, ни щек, ни струн…
Мартин. А Караколь пусть споет сам. Ты споешь, Караколь? Хоть и говорят, что покойники на своих похоронах не плачут, а плясуны на своей свадьбе не пляшут, но без твоей песни нам и праздник не праздник.
Караколь. Я бы спел, да боюсь — не разучился ли…
Вероника. Разве может Караколь разучиться петь? Ты пел тогда, когда весь город молчал, неужели же ты будешь молчать, когда весь город поет?
Голоса. Спой, Караколь! Большой Мартин тебя слушает.
— Майское дерево без тебя не цветет!
Караколь. Что ж, попробую! Спою о вас, о себе и о своем вчерашнем горбе. Слушайте!
Двенадцать месяцев в году,
Считай иль не считай,
Но самый радостный в году —
Прекрасный месяц май.
В прекрасном мае много дней —
Их тридцать и один.
Но лучший день из майских дней
Твой день, Большой Мартин.
Пускай наш город до утра
Поет и веселится.
Трубите в трубы, мастера,
Пляшите, мастерицы!
Одна счастливая судьба
У вас и Караколя —
И он избавлен от горба,
И вы, друзья, на воле.
Когда-то двое горбунов
На этом свете жили.
Один, как видите, здоров,
Другой горбун — в могиле.
Пряма, как трость, моя спина,
Ее ничто не давит.
Зато другого горбуна
Могила не исправит.
Он, как полено, глух и нем,
Не страшен добрым людям,
И мы теперь ни перед кем
Сгибать спины не будем.
Двенадцать месяцев в году,
Считай иль не считай,
Но самый радостный в году —
Веселый месяц май!..

Музыка становится все тише и тише. Занавес медленно опускается. Перед занавесом появляется улитка.
Улитка.
Когда это было, в какой стороне,
Об этом сказать мудрено:
И цифры и буквы у нас на стене
От времени стерлись давно.
Но были улитки во все времена,
Медведи, и зайцы, и львы.
А может быть, были и два горбуна,
Которых увидели вы.
Занавес.

Глава первая. В дорогу!

Разгром в комнате был ужасный. Паддингтон, впрочем, особо не удивился, потому что давно привык, что с ним вечно что-нибудь случается, – однако, встав с пола и окинув комнату взглядом, он вынужден был признать, что такого разгрома ему ещё не доводилось видеть.
Пол был усеян картами и клочками бумаги, не говоря уж о безобразных пятнах мармелада и длинной цепочке отпечатков грязных медвежьих лап. Цепочка начиналась с большой карты, которая была разложена на кровати поверх одеяла. Это был подробный план Лондона. В самой его середине, рядом с первым отпечатком, находился дом номер тридцать два по улице Виндзорский Сад, который был помечен кружочком.
От дома Браунов следы вели на юг, по всей кровати, и дальше на пол. На полу лежала ещё одна карта. Но следы не обрывались и здесь, они шли дальше к югу, до самого пролива Ла-Манш, а потом к подоконнику, где лежала третья карта, изображающая северный берег Франции[1]. Там след заканчивался неопрятной кляксой, состоявшей из раскрошенного печенья, лужицы мармелада и чернильного пятна.
Глубоко вздохнув, Паддингтон рассеянно окунул лапу в эту смесь. Потом встал на четвереньки, сощурился и попробовал посмотреть на комнату от самого пола, но от этого разгром показался только хуже, потому что снизу стали видны все бугры и вмятины на ковре.
Только медвежонок собрался снова лечь на пол и поразмыслить, что же теперь делать, как вдруг позвякивание тарелок и шаги на лестнице мигом вернули его к действительности.
Паддингтон вскочил и с виноватым видом принялся без разбора запихивать все бумажки и карты под кровать. Хотя он и успел заготовить очень обстоятельное объяснение устроенному разгрому, у него не было ни малейшей уверенности в том, что миссис Браун и миссис Бёрд станут это объяснение слушать – тем более во время завтрака, когда всем всегда некогда.
– Ты проснулся, Паддингтон? – окликнула его миссис Браун, постучав в дверь.
– Нет ещё, миссис Браун! – отозвался медвежонок глухим голосом, пытаясь затолкать банку с мармеладом под шкаф. – У меня, кажется, глаза слиплись!
Для пущей правдоподобности Паддингтон зажмурился и несколько раз всхрапнул, не переставая сгребать в кучу свои вещички. Отыскав на ощупь перо и чернильницу, он, недолго думая, засунул их в шляпу, шляпу нахлобучил на голову до самых глаз, а потом, подобрав оставшиеся карты, вслепую заковылял к шкафу.
– Да что тут такое происходит, Паддингтон? – воскликнула миссис Браун, когда дверь перед ней внезапно распахнулась и на пороге появился медвежонок.
Увидев миссис Браун с завтраком на подносе, Паддингтон едва не сел на пол от удивления.
– Я подумал, что вы – шкаф, – пояснил он, поспешно спрятав лапу с картами за спину и отступая к кровати. – Я, наверное, пошёл не в ту сторону.
– Оно и видно, – кивнула миссис Браун, входя в комнату. – В жизни не слышала такого грохота и скрежета!
Миссис Браун обвела комнату подозрительным взглядом, но всё вроде бы стояло на своих местах. Тогда она снова посмотрела на медвежонка, который уже забрался обратно в кроватку и сидел там с очень странным выражением на мордочке.
– У тебя всё в порядке? – на всякий случай уточнила миссис Браун, ставя перед Паддингтоном поднос.
На одну ужасную секунду ей показалось, что по левому уху медвежонка стекает красная струйка, но он тут же нахлобучил шляпу до самого носа, так что как следует приглядеться миссис Браун не успела. Тем не менее вид их любимца миссис Браун совсем не понравился, и она помедлила у двери, пытаясь догадаться, что же всё-таки стряслось.
Паддингтон же, со своей стороны, только и ждал, чтобы миссис Браун поскорее ушла. Впопыхах он забыл завинтить колпачок чернильницы, и под шляпой уже стало довольно сыро.
Миссис Браун со вздохом закрыла дверь. Она прекрасно знала из прошлого опыта, что, когда на Паддингтона находит, вытянуть из него хоть что-либо совершенно невозможно.
– Если хотите знать моё мнение, – прокомментировала миссис Бёрд, когда миссис Браун пришла к ней на кухню и рассказала о подозрительном поведении медвежонка, – так должна заметить, что не он один ведёт себя странно. В этом доме все точно с ума посходили. И вы не хуже моего знаете почему!
На это миссис Браун нечего было возразить. Накануне вечером всё в их доме действительно перевернулось с ног на голову.
А началось с того, что мистер Браун вернулся с работы с целым ворохом карт и ярких брошюрок и громким голосом оповестил, что этим летом они едут отдыхать во Францию!
И с той самой секунды привычные мир и покой дома номер тридцать два по улице Виндзорский Сад были утрачены безвозвратно.
До самой поздней ночи в семье только и разговоров было что о поездке. Из ящиков со всяким хламом извлекли старые надувные мячи и купальные костюмы; миссис Бёрд принялась стирать и гладить целый ворох одежды, необходимой в дальней дороге, а все остальные горячо обсуждали планы предстоящего путешествия.
Больше всех неожиданная новость взволновала медвежонка. С тех пор как он поселился у Браунов, его не раз брали в однодневные поездки, и это ему очень нравилось, но в настоящее, длинное путешествие он ещё никогда не ездил, и ему не терпелось попробовать. А в довершение всего мистер Браун в порыве великодушия назначил его ответственным за все карты и ещё за какую-то штуку, называемую «маршрут»!
Поначалу Паддингтон засомневался, справится ли он – очень уж значительно звучало слово «маршрут», но, когда Джуди объяснила, что он просто должен будет написать, какие места они хотят посетить и что там посмотреть, он успокоился. Паддингтон очень любил составлять списки, а «маршрутный» список обещал быть особенно интересным.
– Да уж, – хмуро проговорила миссис Бёрд, когда за мытьём посуды они вернулись к разговору о предстоящей поездке, – если за карты будет отвечать медведь, меньше чем в две недели мы никак не уложимся. Это называется «будить лихо, пока оно тихо». Вот увидите, добром эта затея не кончится.
Миссис Браун тоже вздохнула.
– Ладно, ничего не поделаешь, – сказала она с нарочитой беспечностью. – По крайней мере, Паддингтону это доставит кучу удовольствия. Он так любит разные списки!
– Гм… – хмыкнула миссис Бёрд. – Опять все простыни перемажет, уж я-то знаю. Кому маршрут, а кому стирка.
Она пробурчала ещё что-то и бросила сумрачный взгляд на потолок, туда, где на втором этаже находилась комната медвежонка. Богатый опыт отстирывания простыней и наволочек говорил миссис Бёрд, что Паддингтона и чернильницу лучше держать подальше друг от друга. Однако на сей раз беспокоилась она зря, потому что Паддингтон уже покончил с писанием. Он сидел в своей кроватке, держа в лапах большущий лист бумаги, и внимательно его рассматривал.
В верхней части листа крупными красными буквами был написан заголовок:
МОРЖРУД ПАДИНКТУНА
а рядом стоял отпечаток лапы, чтобы сразу было видно, что маршрут не поддельный.
Паддингтон был не вполне уверен, что правильно написал слово «маршрут», но хотя накануне он просмотрел в словаре мистера Брауна все слова на «мо», «маршрута» там не оказалось. Надо сказать, Паддингтон не удивился. Он уже давно перестал полагаться на словари, потому что всякий раз, как ему случалось встретить особенно заковыристое слово, в словаре такого не оказывалось.
Под номером один в списке значилось:
7ем часов утра – Зафтрок
(очинь бальшой)
Затем:
8ем часов – уезд из дома
(Винзорский Сад 32)
9ять часов – Перикус
11ать часов – Послизафтрок
Паддингтон ещё разок перечитал список, дописал:
12ать часов – Обет на барту самалёта
сложил бумагу и спрятал в потайной кармашек своего чемодана. Составлять план поездки, тем более за границу, оказалось куда сложнее, чем он думал, и Паддингтон понял, что ему остаётся только одно: пойти посоветоваться со своим другом мистером Крубером.
Через несколько минут, наскоро умывшись, он спустился вниз, записал под диктовку миссис Бёрд, что надо купить из продуктов, подхватил свою хозяйственную сумку на колёсиках и с решительным блеском в глазах выскочил из дому.
Забрав из булочной обычную утреннюю порцию горячих булочек, Паддингтон свернул на улицу Портобелло и отправился знакомой дорогой к антикварной лавке мистера Крубера, которая, как всегда, была так забита всякими древностями и диковинками, что они едва не вываливались из витрин.
Узнав о предстоящей поездке Браунов за границу, мистер Крубер взволновался не меньше медвежонка и поспешно отвёл его в заднюю комнату, где на диванчике из конского волоса они обычно обсуждали самые серьёзные проблемы.
– Какая приятная новость, мистер Браун! – начал мистер Крубер, ставя на плитку ковшик с молоком. – Подумайте сами, много ли на свете медведей, которым выпадает счастье провести лето за границей! Так что вам надо, как говорится, брать быка за рога. И если я могу вам чем-нибудь помочь, спрашивайте, не стесняйтесь.
Помешивая какао, мистер Крубер внимательно слушал Паддингтоновы объяснения, а выражение его лица становилось всё серьёзнее и серьёзнее.
– Да, нелёгкая это задача для медведя ваших лет быть ответственным за маршрут, – признал он, передавая Паддингтону чашку какао в обмен на булочку. – Давайте-ка посмотрим, чем я могу вам пособить.
И, не откладывая дела в долгий ящик, мистер Крубер встал на четвереньки и начал перебирать старые книги, лежавшие в коробке за диваном.
– Этим летом, похоже, все решили отдыхать за границей, – заметил он, по одной передавая Паддингтону нужные книжки. – У меня расхватали почти всё, что было про Францию, но, думаю, вот это вам вполне подойдёт.
Стопка всё росла, Паддингтоновы глаза всё округлялись, а под конец, когда мистер Крубер внезапно извлёк из-под книжек поношенный чёрный берет, медвежонок чуть не свалился с дивана от удивления.
– Боюсь, он будет вам великоват, – извиняющимся тоном проговорил мистер Крубер, поднимая берет к свету. – Да местами его моль проела. Зато это настоящий французский головной убор, и он в полном вашем распоряжении.
– Спасибо большое, мистер Крубер, – поблагодарил Паддингтон. – А дырки, они очень даже кстати – я в них уши просуну. Медвежьи уши в шляпы плохо влезают.
– Надеюсь, всё остальное вам тоже придётся кстати, – продолжал мистер Крубер, явно польщённый довольным выражением на мордочке медвежонка. – Чтобы составить маршрут, требуется не одна книга, и вообще, лучше всё предусмотреть заранее. За границей, мистер Браун, чего только не бывает!
Мистер Крубер принялся рассказывать про Францию, и прошло немало времени, прежде чем Паддингтон смахнул с мордочки последние капли какао и поднялся, чтобы идти домой. В гостях у мистера Крубера время всегда летело очень быстро, потому что он умел рассказывать куда интереснее, чем все остальные.
– А в вашем дневнике, мистер Браун, наверняка появится немало интересных записей, – добавил мистер Крубер на прощание, помогая Паддингтону погрузить книги в сумку. – Я потом с удовольствием почитаю.
Паддингтон, которому не терпелось полистать новые книжки, попрощался и зашагал по улице Портобелло, с усилием толкая перед собой сумку на колёсиках. Со всеми книжками и покупками она сделалась такой увесистой и неповоротливой, что медвежонок несколько раз едва не врезался в тележки торговцев, стоявшие вдоль улицы.
А кроме того, в голову ему набилось столько мыслей, что он даже не знал, какую думать первой. Больше всего ему хотелось примерить берет, да и книги мистера Крубера выглядели очень заманчиво. В конце концов Паддингтон решил, что стоит присесть передохнуть и получше рассмотреть и то и другое.
Он положил свою старую шляпу на землю, нацепил берет и начал по одной вытаскивать книжки из сумки.
На самом верху лежал словарь. Потом – французская поваренная книга со множеством рецептов и ярких фотографий, от которых у Паддингтона даже слюнки потекли. Дальше ему попался путеводитель, в котором были карты и указания, куда надо обязательно съездить и что посмотреть, а потом ещё несколько книжек с картинками.
На самом же дне лежал очень солидного вида том в кожаном переплёте, на котором было вытиснено золотыми буквами: РАЗГОВОРНИК ДЛЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ.
Прежде чем вытащить из сумки эту книгу, Паддингтон перебежал через улицу и обмакнул лапы в ближайшую водосточную канаву. Мистер Крубер предупредил, что разговорник очень старинный, и просил обращаться с ним особенно аккуратно.
Усевшись на прежнее место, Паддингтон принялся листать разговорник. Такой книги ему ещё никогда не попадалось. На обратной стороне обложки оказалась картинка, на которой четыре белые лошади тащили какую-то штуковину вроде очень старомодного автомобиля, а дальше шли разные французские фразы с английским переводом, да ещё и рисунки для пущей понятности.
Вскоре Паддингтон так увлёкся, что совсем позабыл, где он и куда идёт. В разделе, который назывался «Путешествия», ему попалась одна в особенности любопытная фраза, от которой он долго не мог оторваться. Звучала она так: «Моя бабушка упала из дилижанса, вызовите карету милосердия».
Паддингтон сразу понял, что эта фраза может очень пригодиться, если миссис Бёрд вдруг случайно упадёт из машины, и он повторил её несколько раз, изо всех сил жестикулируя, как и дяденьки на картинке.
К его вящему удивлению, когда он поднял глаза, выяснилось, что вокруг собралась небольшая кучка прохожих, которые глазели на него с нескрываемым любопытством.
– Знаете чего? – сказал дяденька с велосипедом, окинув медвежонка проницательным взглядом. – Это небось луковичный медведь[2]. – Тут он повернулся к слушателям и авторитетно добавил: – Они каждый год из Бретани[3] приплывают.
У них луковицы на шее висят на верёвочке, на манер ожерельев. Ну, видели небось. Ишь как лопочет по-французски.
– Чепуха, – оборвал его другой дяденька. – Вовсе не по-французски. С ним, по-моему, просто припадок какой-то приключился. Махал лапами как оглашенный. И потом, – добавил он торжествующе, – если это луковичный медведь, где же, скажите на милость, его луковицы?
– Потерял, надо думать, – предположил кто-то ещё. – Поэтому и вид у него такой разнесчастный. Я так думаю, у него, горемыки, верёвочка порвалась.
– Тут любого припадок хватит, – посочувствовала какая-то тётенька. – Подумать только, приехать в такую даль и растерять все свои луковицы!
– Так ведь я что и говорю, – снова встрял дяденька с велосипедом. – У него был французский припадок.
А уж это хуже некуда. Они вообще все того, эти иностранцы.
– Не вздумай трогать его, сынок, – вставила ещё одна тётенька, поворачиваясь к своему малышу, которому явно очень понравился Пад-дингтонов берет. – Мало ли где он валялся!
Пока зрители переговаривались, глаза у медвежонка становились всё больше и больше, а последнее замечание окончательно вывело его из себя.
– Луковичный медведь?! – не выдержал он. – Вовсе я не луковичный медведь! Я медведь, который собрался за границу, и я нигде не валялся, а просто иду домой от мистера Крубера!
С этими словами он сгрёб свои книжки и зашагал дальше, оставив зевак в полном недоумении.
Сворачивая на свою улицу, Паддингтон бросил через плечо несколько очень суровых взглядов, но вот он оказался у знакомой зелёной двери дома номер тридцать два и рассудил, что на самом-то деле всё не так уж и плохо.
Он стоял на пороге, прислушиваясь к шагам миссис Бёрд в прихожей, и думал о том, что этим утром он славно потрудился.
Это, пожалуй, очень даже и здорово, когда тебя принимают за французского медведя, пусть даже и луковичного! Чем больше Паддингтон об этом размышлял, тем выше он задирал нос, и под конец у него не осталось никаких сомнений, что уж теперь-то, с помощью карт, путеводителей и книг мистера Крубера, он сумеет составить для Браунов самый что ни на есть замечательный «моржруд».

Глава вторая. Деньги в банке

– Что-то наш мишутка сегодня при полном параде, – заметила миссис Бёрд.
– Правда? – сразу же встревожилась миссис Браун. – О господи! Надеюсь, ничего страшного не случится.
Она встала рядом с миссис Бёрд у окна, и они проводили глазами фигурку в синем пальтишке, которая деловито вышагивала по тротуару.
Да, миссис Бёрд не ошиблась, Паддингтон действительно принарядился. Даже на расстоянии было заметно, что мех его тщательно расчёсан, а ветхая шляпа не надвинута, как обычно, до самого носа, а лихо заломлена назад и один край молодцевато загнут кверху. Старый чемодан и тот имел такой вид, будто накануне его пытались почистить.
– Кроме всего прочего, он пошёл не в ту сторону, – добавила миссис Браун, когда Паддингтон, дойдя до угла, украдкой оглянулся через плечо, а потом свернул направо и вскоре скрылся из виду. – Обычно он поворачивает налево.
– Если вам угодно знать моё мнение, наш медведь опять что-то удумал, – мрачно предрекла миссис Бёрд. – Он и за завтраком вёл себя очень подозрительно. Отказался от добавки, всё время таращился мистеру Брауну через плечо, пока тот читал газету, и вид у него при этом был какой-то озадаченный.
– Ну, это-то как раз неудивительно, если Генри читал свою всегдашнюю газету, – заметила миссис Браун. – Я в ней и сама отродясь ничего понять не могла.
Мистер Браун работал в лондонском Сити[4] и каждое утро за завтраком просматривал очень серьёзную газету, в которой писали про акции, ценные бумаги и другие денежные дела; остальные Брауны считали её ужасно скучной.
– И всё равно, – продолжала миссис Браун, возвращаясь на кухню, – мне это совсем не нравится. Боюсь, у него появилась очередная Идея. Вчера он весь вечер подсчитывал свои доходы и расходы, а это дурной знак.
Из–за предстоящего путешествия у миссис Браун и миссис Бёрд и так был хлопот полон рот. До отъезда оставалось всего несколько дней, а ещё надо было переделать тысячу дел. Не будь они так заняты, наверняка сопоставили бы вчерашние и сегодняшние события и поняли бы, что к чему, но скоро хозяйственные заботы поглотили их с головой, и они напрочь позабыли о странном поведении медвежонка.
А Паддингтон, который и не подозревал, какую загадку загадал своим домашним, шагал по улице, проходившей неподалёку от рынка Портобелло, в сторону громадного здания – оно стояло чуть поодаль от всех остальных. Высокая, окованная бронзой дверь была наглухо закрыта, а над нею красовались крупные золотые буквы:
БАНК ФЛОЙДА
Убедившись, что никто за ним не подглядывает, Паддингтон вытащил из шляпы маленькую книжечку в твёрдой картонной корочке и уселся на чемодан – дожидаться, когда же в банке начнётся рабочий день. На книжечке, как и на дверях, стояли слова «Банк Флойда», а на первой странице было вписано чернилами: «П. Браун, эск.»[5].
Кроме Браунов и мистера Крубера, почти никто не знал, что у медвежонка есть свой банковский счёт, потому что это держалось в строжайшем секрете. А началось всё несколько месяцев тому назад, когда Паддингтон, листая газеты мистера Брауна, наткнулся на рекламную картинку, которая так его заинтересовала, что он вырезал её и сохранил. На картинке благодушного вида дяденька по имени мистер Флойд, попыхивая трубкой, объяснял, что если отдать деньги на хранение в его банк, к ним потом прибавится какая-то штука, называемая «процент», и чем дольше будут деньги у него лежать, тем больше можно будет получить прибыли.
Паддингтон не привык упускать собственную выгоду, а уж что может быть выгоднее, чем увеличить свои сбережения, просто отдав их кому-то на некоторое время.
Брауны очень одобрительно отнеслись к его затее, и мистер Браун даже добавил три шиллинга к деньгам, которые Паддингтон получил в подарок на Рождество и на день рождения, а сам Паддингтон, крепко поразмыслив, выделил ещё шесть пенсов, которые сэкономил из еженедельных «булочных» денег. Когда всё сложили вместе, сумма получилась внушительная – один фунт три шиллинга шесть пенсов, и вот настал день, когда миссис Бёрд повела медвежонка в банк открывать счёт.
После этого Паддингтон почти целую неделю торчал в дверях магазина напротив, бросая подозрительные взгляды на всех входящих и выходящих. И только когда дежурный полицейский, проходя мимо, отогнал его прочь, медвежонку пришлось оставить банк в покое.
С тех пор Паддингтон ещё ни разу не входил в здание банка, хотя несколько раз проверял для пущей надёжности запись в своей сберегательной книжке. Честно признаться, среди всех этих мраморных плит и полированных панелей он чувствовал себя не очень уверенно и поэтому страшно обрадовался, когда часы на ближайшей церкви наконец-то начали отбивать десять, а он всё ещё был единственным, кто дожидался открытия.
Едва стих последний удар, изнутри донёсся скрежет отодвигаемых засовов, и Паддингтон тут же подбежал поближе и прижался носом к щёлке для писем.
– Эй, ты, там, – буркнул швейцар, разглядев сквозь щёлку Паддингтонову шляпу, – а ну проваливай. Это тебе не работный дом, а солидный банк. Всяким проходимцам тут делать нечего.
– Проходимцам? – переспросил медвежонок, отпустив от изумления планку, которая прикрывала щель.
– Во-во, – ворчливо подтвердил швейцар, распахивая створки. – Смотри-ка, ещё и на ручку мне надышал. Ходят тут всякие, а я потом драй эту распроклятую медяшку!
– Я никакой не проходимец, а приходимец. Я пришёл узнать у мистера Флойда, как поживают мои деньги, – с достоинством ответствовал Паддингтон, помахивая своей сберегательной книжкой. – И вообще, я медведь.
– Ах ты господи! – смутился швейцар, разглядев Паддингтона поближе. – Извините, сэр, обознался. Я как увидел ваш мохнатый нос в щёлке, так подумал, что вы из тех бородатых джентльменов, что шляются по дорогам.
– Ничего страшного, – грустно отозвался медвежонок. – Меня часто принимают за кого-то не того.
Швейцар почтительно распахнул двери, и Паддингтон, вежливо приподняв шляпу, вошёл внутрь.
Миссис Бёрд уже несколько раз растолковывала ему, что предусмотрительные медведи всегда откладывают деньги на чёрный день и что деньги эти всегда могут понадобиться для какого-нибудь важного и неотложного дела. Вчера вечером, лёжа в кроватке, Паддингтон твёрдо решил для себя, что поездка за границу – очень даже важное дело, и, ещё раз внимательно перечитав рекламное объявление, придумал, как сделать так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Ночью идея показалась ему просто замечательной, но, как и все «пододеяльные» идеи, в ярком свете дня как-то полиняла и выцвела.
Теперь, когда отступать было уже поздно, Паддингтону вдруг стало очень неловко, и он пожалел, что не посоветовался сначала с мистером Крубером: миссис Бёрд ведь наверняка будет недовольна, что он снял деньги со счёта, не спросив её разрешения.
Паддингтон подошёл к одному из окошечек, взобрался на чемодан и заглянул внутрь. Дяденька, сидевший по ту сторону за стеклом, похоже, не на шутку перепугался, когда в окошечке внезапно появилась Паддингтонова шляпа, и судорожно потянулся к чернильнице.
– Я бы хотел забрать все свои деньги для важного дела, – объявил Паддингтон, изо всех сил стараясь выглядеть солидно, и подал дяденьке свою сберегательную книжку.
Дяденька, оправившись от испуга, взял книжечку, поднял её к свету и неодобрительно вздёрнул бровь. Вся обложка была испещрена красными чернильными вычислениями, неопрятными кляксами и липкими пятнами мармелада.
– У меня просто банка вчера случайно перевернулась под одеялом, – поспешил объяснить Паддингтон, поймав недоумевающий дяденькин взгляд.
– Банка перевернулась? – повторил дяденька. – Под одеялом?
– Ну да, – кивнул Паддингтон. – Я высчитывал свои проценты и случайно попал в неё лапой. Понимаете, просто под одеялом темно и места мало.
– Оно и видно, – проговорил дяденька брезгливо. – Мармеладные пятна! На сберегательной книжке Флойда! Фу, гадость какая!
Он не так давно поступил в этот банк на работу, и хотя управляющий предупреждал его, что иногда приходится иметь дело с довольно странными клиентами, о вкладчиках-медведях не было сказано ни слова.
– И как же вы желаете распорядиться своими сбережениями? – осведомился он не очень уверенным голосом.
– Я хотел бы, если можно, оставить на счету проценты, – объяснил Паддингтон. – На чёрный день.
– Боюсь, – довольно надменно сказал дяденька, подсчитав что-то на листочке бумаги, – что много светлее он от этого не станет. Ваши проценты составляют всего три пенса.
– Что?! – возмущённо воскликнул Паддингтон. – Три пенса?! Знал бы я, как оно у вас тут в банке, держал бы деньги в своей собственной банке. Из-под мармелада…
– Банк и банка – совсем разные вещи, – строго возразил дяденька. – Совершенно разные вещи.
Он попытался придумать, как бы получше объяснить, что такое проценты, но он никогда раньше не имел дела с медведями и сильно опасался, что Паддингтон окажется очень несговорчивым клиентом.
– Процент – это… это такая штука, которую мы вам даём за то, что вы разрешаете нам пользоваться своими деньгами, – нашёлся он наконец. – Чем дольше мы ими пользуемся, тем больше вы получаете.
– Моими деньгами вы пользуетесь уже почти полгода! – запальчиво отозвался медвежонок. – С самого Рождества!
– Три пенса, – непререкаемо повторил дяденька.
Не обращая внимания на смятенный вид медвежонка, он сделал какую-то пометку в его книжке, а потом выложил на прилавок фунтовую банкноту и несколько серебряных монеток.
– Прошу вас, – проговорил он отрывисто. – Один фунт три шиллинга шесть пенсов.
Паддингтон недоверчиво покосился на банкноту, а потом сверился с бумажкой, которую держал в лапе. После этого глаза у него стали совсем круглыми.
– Боюсь, вы ошиблись, – заявил он твёрдо. – Это не мой фунт.
– Ошибся? – недовольным голосом переспросил дяденька. – В банке Флойда не ошибаются.
– Но тут не тот номер! – стоял на своём Паддингтон.
– Не тот номер? – повторил дяденька.
– Совсем не тот, – подтвердил медвежонок. – А у меня в сберегательной книжке написано, что вы обязуетесь вернуть каждому в лапочку его деньги по первому требованию.
– Не «в лапочку», а «вкладчику», – поправил дяденька. – Так вот я и возвращаю ваши деньги. Совершенно необязательно, что вам выдадут ту же самую банкноту, которую вы в банк вложили. Ваш фунт за это время мог попасть куда угодно. Если он был старый, может быть, его даже сожгли. Истрепавшиеся банкноты часто сжигают.
– Сожгли? – вконец опешил медвежонок. – Вы сожгли мой фунт?
– Я не сказал – сожгли, – поправил дяденька. – Я сказал: может быть, сожгли.
Паддингтон засопел и устремил на дяденьку суровый взгляд – один из тех, которые он перенял от тёти Люси и приберегал для самых тяжёлых ситуаций.
– Я хотел бы поговорить с мистером Флойдом, – заявил он решительно.
– С мистером Флойдом? – повторил дяденька.
Он судорожно провёл платком по мокрому лбу и встревоженно покосился через Паддингтоново плечо на успевшую скопиться очередь. Заждавшиеся клиенты тихонько бурчали, и ему это вовсе не понравилось.
– Беда в том, что никакого мистера Флойда на самом деле не существует[6], – сознался он наконец. – Зато у нас есть мистер Тримбл, – поспешил он добавить, когда Паддингтон пронзил его ещё более суровым взглядом. – Это наш заведующий. Пожалуй, лучше действительно его позвать – уж он разберётся, что к чему.
И дяденька чуть ли не бегом кинулся к двери с надписью «Заведующий». Паддингтон проводил его негодующим взглядом. Мало того что ему пытались всучить какой-то чужой фунт, но и монетки, как он только что заметил, были не те – совсем другого года выпуска! К тому же его монетки были новенькие и начищенные до блеска, а возвращали ему какие-то старые и тусклые.
Паддингтон слез с чемодана и начал решительно проталкиваться к выходу. Хотя он и был всего лишь маленьким медвежонком, он прекрасно разбирался, что справедливо, а что нет, особенно если речь шла о деньгах, и ему было ясно как день, что пора брать дело в собственные лапы.
Выбравшись из банка, медвежонок торопливо зашагал по улице к маячившей неподалёку красной будке. В потайном кармашке его чемодана всегда лежала специальная бумажка, на которой миссис Бёрд написала инструкции на случай, если он попадёт в серьёзную переделку; в тот же кармашек она положила четыре монетки по одному пенсу. По дороге Паддингтон ещё раз обдумал ситуацию и окончательно уверился, что иначе как серьёзной переделкой её не назовёшь. Строго говоря, переделки серьёзнее с ним ещё не случалось, поэтому он страшно обрадовался, когда наконец дотопал до телефонной будки и убедился, что та свободна.
* * *
– Не могу понять, что происходит в нашем банке, – сказала миссис Браун, затворяя входную дверь. – Когда я проходила мимо, у входа стояла огромная толпа.
– Ограбление, наверное, – предположила миссис Бёрд. – Сейчас вокруг такое творится, хоть газеты не читай.
– На ограбление не похоже, – покачала головой миссис Браун. – Скорее, какой-то несчастный случай. Там были и полиция, и «скорая помощь», и пожарная машина!
– Гм… – призадумалась миссис Бёрд. – Надеюсь, ничего серьёзного. Я, между прочим, не столько за банк беспокоюсь, сколько за нас самих.
В этом банке лежат все Паддингтоновы сбережения, и, если его ограбят, переживаниям конца-краю не будет.
Тут миссис Бёрд прервала свою горячую речь, и на лице её появилось задумчивое выражение.
– Кстати, о Паддингтоне, – добавила она. – Вы давно его не видели?
– С тех пор, как он ушёл утром… – Тут миссис Браун в свою очередь встревожилась. – Господи! Уж не думаете ли вы…
– Пойду-ка я надену шляпу, – ответствовала миссис Бёрд. – И если окажется, что виновник этой заварухи не наш медведь, обещаю съесть её по дороге домой.
Миссис Браун и миссис Бёрд не сразу удалось протолкаться сквозь толпу у входа, а когда они наконец пробились внутрь, оправдались самые худшие их опасения: посреди вестибюля, окружённый целой толпой банковских служащих и полицейских, потерянно сидел на чемодане их мишутка.
– Господи, что тут происходит? – ахнула миссис Браун, протиснувшись наконец в первый ряд.
Увидев её, Паддингтон несколько воспрял духом. Вообще же, с тех пор как он вернулся из телефонной будки, дела шли хуже некуда.
– Я, кажется, случайно перепутал цифры, миссис Браун, – не очень понятно объяснил он.
– Отнимают у бедного медведя его кровные денежки, заработанные честным трудом, вот что здесь происходит, – высказался какой-то сердобольный зритель из заднего ряда.
– Подожгли его банкноты, негодники, – посетовал кто-то ещё.
– Говорят, сотни фунтов сгорели дотла, – доложил один из торговцев с рынка, который знал Паддингтона в лицо и зашёл разобраться, что стряслось.
– О господи! – вконец растерявшись, повторила миссис Браун. – Мне кажется, здесь какая-то ошибка. В банке Флойда не могли ничего такого сделать.
– Никогда в жизни, мадам! – подтвердил, выступая вперёд, заведующий. – Меня зовут Тримбл, – представился он. – Вы можете поручиться за этого юного медведя?
– Поручиться? – отозвалась миссис Бёрд. – Ну ещё бы, ведь это я его к вам и привела. И прошу вас принять к сведению, что он достойный член почтенного семейства и всегда соблюдает законы.
– Почтенный-то почтенный, – вмешался дородный полицейский, который стоял рядом, покусывая карандаш, – но вот насчёт соблюдения законов – я бы не торопился это утверждать. Набрал три девятки, поднял всех по тревоге – и полицию, и пожарных, и «скорую помощь»[7]. Придётся во всём этом хорошенько разобраться.
Все замолчали и уставились на медвежонка.
– Я просто пытался позвонить миссис Бёрд, – пояснил Паддингтон.
– Позвонить миссис Бёрд? – с расстановкой повторил полицейский, записывая эти слова в блокнот.
– Ну да, – кивнул медвежонок. – И так получилось, что у меня лапа застряла в девятке, я пытался её вытащить, а кто-то всё время спрашивал, что у меня случилось. Ну, я и стал кричать: «Помогите!»
Мистер Тримбл прочистил горло.
– Думаю, нам лучше пройти в мой кабинет, – предложил он. – Дело, похоже, мудрёное, а там всё же поспокойнее.
С этим все немедленно согласились. А охотнее всех Паддингтон. Он тут же вскочил с чемодана и засеменил вслед за мистером Тримблом. Держать деньги в банке и правда оказалось мудрёным занятием, мудрёнее некуда.
Прошло немало времени, прежде чем Паддингтон сумел растолковать что и как, но, когда ситуация наконец прояснилась, все вздохнули с облегчением – всё-таки ничего страшного не произошло! Даже полицейский перестал хмуриться.
– Побольше бы таких медведей, и порядка было бы больше, – заявил он, пожимая Паддингтону лапу. – Если бы каждый, завидев что-нибудь подозрительное, устраивал такой тарарам, у нас, в конечном итоге, было бы куда меньше работы.
Когда все разошлись, мистер Тримбл отвёл Паддингтона, миссис Браун и миссис Бёрд в хранилище и показал, в каком надёжном месте они держат деньги, а напоследок подарил Паддингтону книжку с инструкциями, чтобы тот знал, что делать, когда придёт в банк в следующий раз.
– Я надеюсь, мистер Браун, вы не станете закрывать счёт, – добавил он. – Банк Флойда не хотел бы потерять такого ценного клиента. Если вы согласитесь оставить у нас свои три с половиной шиллинга, я обещаю выдать вам совершенно новенький фунт для расходов за границей.
Паддингтон поблагодарил мистера Тримбла за любезность, но принимать его предложение не спешил.
– Если можно, – сказал он наконец, – дайте мне лучше какой-нибудь старенький фунтик, которым уже пользовались.
Паддингтон был из тех медведей, которые любят всё делать наверняка, и, хотя новенькая хрустящая бумажка на столе заведующего выглядела очень соблазнительно, он решил, что всё-таки будет куда надёжнее взять старенькую и проверенную, ту, которая уже походила по рукам.

Глава третья. Переполох в аэропорту

До отъезда оставалось всего несколько дней, и волнение в доме Браунов росло с каждым часом. Больше всего хлопот было у Паддингтона, и он то и дело бегал на улицу Портобелло, чтобы обсудить с мистером Крубером очередную неотложную проблему.
Всякий раз они подолгу беседовали, сидя в шезлонгах у входа в антикварную лавку; в результате у них даже кончилось какао, и мистеру Круберу пришлось купить лишнюю банку.
Теперь, если надо было извиниться, Брауны вместо «простите меня» говорили друг другу «пардон»[8]; миссис Бёрд, потратив несколько вечеров, смастерила специальную бирку, которую решено было повесить Паддингтону на шею. Бирка была большая, в чехле из самой лучшей кожи, и на ней крупными печатными буквами написали адрес Браунов, а также слова
«ПРОСЬБА ВЕРНУТЬ ЗА ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ»
на нескольких языках. Миссис Бёрд довольно насторожённо относилась к заграничным путешествиям и старалась всё предусмотреть заранее.
И вот наконец настал долгожданный день, и с самого раннего утра все окна дома номер тридцать два по улице Виндзорский Сад засветились ярким светом.
Паддингтон встал раньше всех, чтобы уложить вещи, до которых лапы не дошли накануне. Вещей у него за предыдущие поездки накопилось немало, и он намеревался забрать их с собой все до единой – на случай, если в дом залезут воры.
Кроме неизменной шляпы, которую он надел на голову, и старого чемодана, который он держал в лапе, надо было захватить: синее пальтишко, ведёрко и лопатку – чисто вымытые и до блеска начищенные после последней поездки к морю, – набор «Знаменитый сыщик», волшебную палочку для проделывания фокусов, большую банку мармелада на всякий пожарный случай – мистер Крубер предупредил, что, возможно, во Франции трудно будет достать его любимый мармелад, – «моржруд» и другие важные бумаги, а также дневник, клей, чернила, все до единой французские книжки мистера Крубера, английский флаг на палочке и старенькое кухонное полотенце с картой Франции, которое он несколько дней тому назад спас из мусорного ведра.
Вскоре Паддингтонова возня, топот и шуршание обёрточной бумаги разбудили всё остальное семейство, и вот уже из кухни потянуло запахом жареной ветчины, а к общему шуму добавилось позвякивание тарелок и чашек.
– Ох, батюшки! – не удержавшись, ахнула миссис Бёрд. Она пошла кликнуть остальных к завтраку и натолкнулась на огромную груду свёртков, спускавшуюся по лестнице. – Это ещё что за безобразие?
– Это не безобразие, – пропыхтел Паддингтон из-под огромной дорожной сумки. – Это я. Просто у меня, кажется, волшебная палочка в перилах застряла.
– Волшебная палочка? – переспросил мистер Браун, появляясь наверху лестницы. – Она-то тебе зачем? Мы же не собираемся переселяться во Францию!
Паддингтон с убитым видом уставился на свои пожитки, а остальные тем временем высвободили из перил его волшебную палочку и помогли ему спуститься вниз. Да, наверное, мистер Браун прав – вещей действительно набралось многовато.
– Пожалуй, кое-что можно запереть в шкафу под лестницей, – решил Паддингтон наконец, и все дружно с ним согласились.
Но, даже несмотря на это разумное решение, когда мистер Браун погрузил в машину все чемоданы, надувные мячи, удочки, палатку и ещё тысячу всяких мелочей, машина так осела, что казалось, не доедет даже до конца улицы, не говоря уж ни о какой Франции.
– Я почему-то всегда считала, что люди ездят за границу отдыхать, – вздохнула миссис Бёрд, втискиваясь на заднее сиденье между Джонатаном и Джуди. – Пока же я только устала до полусмерти.
– Ничего страшного, – солидно объявил с переднего сиденья Паддингтон, сверившись со своим «моржрудом». – Мы скоро остановимся и перекусим.
– Остановимся и перекусим? – удивился мистер Браун. – Помилуй, да мы ещё даже никуда не уехали!
Миссис Браун вздохнула и вытащила Паддингтонов флажок из своего левого уха. Она была твёрдо убеждена, что только в их семье с отъездом за границу связано столько мороки.
Но, несмотря на эти мелкие неурядицы, настроение у всех было приподнятое, и в машине, катившей по Лондону в сторону побережья, всю дорогу царило буйное веселье.
Вскоре за окнами поплыли засаженные хмелем поля и фруктовые плантации Кента[9], и не успели они оглянуться, как мистер Браун уже свернул с шоссе и машина вкатилась в ворота аэропорта.
Паддингтон впервые в жизни попал в аэропорт; правда, ему и раньше случалось видеть и слышать самолёты, пролетавшие над их домом, но он не обращал на них особого внимания. Поэтому, едва мистер Браун остановил машину и все вылезли, медвежонок с любопытством уставился на металлических птиц, которые выстроились шеренгой вдоль взлётной полосы, готовые подняться в воздух.
На вид они оказались куда меньше, чем Паддингтон предполагал. Он попробовал посмотреть в бинокль, но много больше они от этого не стали. Поэтому, когда мистер Браун сказал, что не только они все полетят в одном самолёте, но с ними ещё и их автомобиль, Паддингтон не на шутку встревожился.
– Давайте-давайте, некогда зевать, – торопил мистер Браун, направляясь к зданию аэровокзала. – Времени у нас в обрез.
Брауны гуськом вошли внутрь и зашагали в дальний конец зала, к стойке с надписью «Регистрация».
– Наша фамилия Браун, мы летим на Континент, – сказал мистер Браун, подавая барышне за стойкой сложенные в стопочку билеты.
– Сюда, пожалуйста, – пригласила барышня и повела их по коридору к двери с надписью «Паспортный контроль». За дверью маячил дяденька в тёмно-синей форме.
– Приготовьте, пожалуйста, паспорта.
При этих словах миссис Бёрд вдруг остановилась как вкопанная и судорожно схватила миссис Браун за руку.
– Господи, ну мы и недотёпы! – вскричала она.
– Что случилось, миссис Бёрд? – всполошилась миссис Браун. – Почему вы так побледнели?
– Паспорта! – воскликнула миссис Бёрд. – А ведь у Паддингтона нет паспорта![10]
– У Паддингтона? – эхом отозвалась миссис Браун, в свою очередь бледнея.
Брауны в отчаянии поглядели друг на друга. Они так захлопотались, строя планы поездки и заполняя всякие бланки, что напрочь позабыли о том, что медвежонку может понадобиться паспорт.
– А медведям полагаются паспорта? – растерянно спросил мистер Браун. – Может, и бирка сойдёт?
– Насчёт «полагаются» я ничего не могу сказать, – отозвалась миссис Бёрд, – а вот в том, что никакого паспорта ему не дадут, даже если попросить, я совершенно уверена. Вы ведь знаете Паддингтона!
И потом, если вспомнить, как он к нам попал…
Когда до остальных дошёл смысл этих слов, они растерянно примолкли. Ведь Паддингтон действительно попал к ним, мягко говоря, не совсем обычным образом. Он, как вы помните, припутешествовал в Англию в спасательной шлюпке, и, хотя места он занимал совсем немного и ел по дороге свой собственный мармелад, да и было это давно, Брауны не сомневались, что если владельцы того самого судна, не говоря уже о таможенниках и всяких прочих чиновниках, проведают об этом, они будут очень недовольны.
Словно угадав эти мысли, чиновник в синей форме прислушался к их разговору, и лицо его сразу стало очень суровым.
– Эт-то ещё что такое? – начал он. – Я не ослышался? Тут кто-то без паспорта? Боюсь, мы не сможем допустить его в самолёт. Ехать за границу без паспорта – это противозаконно. Попросите его подойти сюда.
– Ну конечно!.. – простонала Джуди, когда Брауны заозирались и обнаружили, что Паддингтона и след простыл. – Куда он на этот раз запропастился?
– Полундра! – подхватил Джонатан. – С этим медведем всегда так: пропадает в самую ответственную минуту.
– Как его имя? – осведомился чиновник, беря ручку и листок бумаги.
– Гм… – замялся мистер Браун. – Ну, вообще-то, Браун. Паддингтон Браун, в определённом смысле…
– Что значит «в определённом смысле»? – недовольно перебил чиновник. – В каком это «определённом»?
– Мы его так назвали, потому что нашли на Паддингтонском вокзале, – пустилась в объяснения миссис Браун. – Видите ли, он медведь, приехал из Дремучего Перу, и он…
Тут она заметила, какое суровое у чиновника лицо, и мигом смолкла.
– Медведь без паспорта, – отрубил чиновник. – Да ещё и путешествует под чужим именем. Дело серьёзное.
Но не успел он объяснить Браунам, почему это такое уж серьёзное дело, как дверь в дальнем конце комнаты распахнулась и на пороге появился Паддингтон с очень встревоженным выражением на мордочке; следом, чуть не наступая ему на пятки, вошёл багровый, как свёкла, носильщик.
– Поймал этого вон, – проговорил носильщик, отдуваясь, – глазел на самолёты в этот вон бинокль.
А ещё, – тут он совсем насупился и подал чиновнику Паддингтонов дневник, – писал чего-то в этой вон книжке.
– Это мой дневник, – удручённо пояснил медвежонок.
– Гм… – буркнул носильщик. – Другим рассказывай. Видели мы такие дневники: что ни день, то какая-нибудь каверза. А в придачу он ещё этот вон маскарад тащил под мышкой! – добавил носильщик, кладя на стол набор «Знаменитый сыщик», завёрнутый в коричневую бумагу.
– Я так и знала, что добром это не кончится! – вздохнула миссис Браун. – Говорила я тебе – оставь его дома!
– Какую-то он пакость затеял, вот что я вам скажу, – не унимался носильщик. – Очень уж у него вид подозрительный.
– Ну, медведь, – обратился к Паддингтону чиновник, – что скажешь?
Паддингтон глубоко вздохнул и приподнял шляпу.
– Я просто записывал свои впечатления, для мистера Крубера, – пояснил он.
Повисла напряжённая пауза, во время которой что-то белое и липкое мягко шмякнулось на пол. Носильщик поднял непонятный предмет двумя пальцами и уставился на него в недоумении.
– Похоже на булку с мармеладом, – не очень уверенно определил чиновник, почему-то поглядев на потолок.
– Это и есть булка с мармеладом, – подтвердил Паддингтон. – Она, наверное, из моей шляпы выпала. Я там всегда держу кусок на всякий пожарный случай.
– Что-то я не слышал, чтобы кто-нибудь пытался провезти контрабандой булку с мармеладом, – покачал головой чиновник. – Пусть этим займётся таможня.
– Это ещё не всё, – снова вклинился носильщик, водрузив Паддингтонов чемодан на стойку и охлопав его опытной рукой. – Глядите-ка, он внутри почти пустой, а снаружи вон какой пухлый, – понимаете, о чём я?
– Наблюдение за самолётами в бинокль, – начал перечислять чиновник, берясь за телефон. – Непонятные записи в тетради. Попытка провезти контрабандой булку с мармеладом… Да, придётся с этим как следует разобраться.
– Он небось медведь-контрабандист, – радостно подхватил носильщик. – А контрабанда вся у него в мех запрятана. И вообще, хотите знать правду, так это наверняка никакой не мармелад.
– Придётся отдать эту гадость на экспертизу, – заключил чиновник, вешая трубку.
Паддингтон подумал, что ослышался.
– Какая же это гадость! – воскликнул он возмущённо. – Это мой самый любимый мармелад из «Уценённых товаров»!
И Паддингтон бросил на чиновника несколько очень суровых взглядов. Тот принялся судорожно поправлять воротник и успокоился, только когда дверь за его спиной распахнулась и вошёл другой чиновник, ещё более суровый и важный.
– Вот этот, – сказал первый чиновник, указывая на Паддингтона. – Этот, маленький, мохнатый, в шляпе.
– Бумажки у него не в порядке, – тут же влез носильщик.
– Бумажки? – ошарашенно переспросил Паддингтон. – Нет, бумажки у меня все на месте. Вот карта, вот маршрут…
– Он имеет в виду твои документы, мишка-медведь, – пояснила миссис Браун, бросив на носильщика сердитый взгляд.
– Послушайте, ведь… – начал было мистер Браун.
– Прошу прощения, сэр, – осадил его важный чиновник, – к сожалению, я вынужден попросить вас не вмешиваться, пока мы не закончим допрашивать этого… кхм… джентльмена.
Он решительно оттеснил Браунов в сторону, поднял перегородку в стойке, чтобы медвежонок мог пройти, и направился к дверям своего кабинета.
Паддингтон подхватил бумажный свёрток и чемодан и с понурым видом побрёл вслед за чиновником.
– Ой-ой, – сказал он напоследок, горестно оглянувшись через плечо. – И что же это с моими бумажками?
– Бедняга Паддингтон, – посочувствовал Джонатан, когда за медвежонком закрылась дверь.
– Он иногда и правда выглядит немного подозрительно, – вздохнула Джуди. – Особенно если видишь его в первый раз…
Миссис Бёрд воинственно взмахнула зонтиком.
– Если они обидят нашего мишку, им придётся иметь дело со мной, – посулила она. – И вот увидите, я тут всё переверну вверх дном!
– Только бы они не нашли этот его потайной кармашек в чемодане, – заметила Джуди. – Вот уж что, должно быть, выглядит подозрительно!
– Не найдут, – успокоил её Джонатан. – Туда ещё ни один человек никогда не заглядывал. Хороший кармашек, что и говорить.
– Это ты во всём виноват, Генри, – напустилась миссис Браун на мужа. – Это ты придумал поехать за границу.
– Ничего себе! – возмутился мистер Браун. – Что-то вы до сих пор не очень возражали!
Но минуты шли, а Паддингтон всё не появлялся, и даже мистер Браун постепенно начал терять присутствие духа.
– Вы ведь не думаете… – Миссис Браун решилась высказать вслух то, что было у всех на уме. – Вы ведь не думаете, что они отправят его обратно в Перу?
– Пусть только попробуют! – сквозь зубы проговорила миссис Бёрд, пронзая взглядом закрытую дверь. – Пусть только попробуют!
Однако, когда дверь наконец-то отворилась и старший чиновник пригласил их войти, Брауны, откровенно говоря, были готовы к самому худшему.
* * *
– Ну вот, – проговорил мистер Браун, устраиваясь поудобней и защёлкивая пряжку привязного ремня, – всё хорошо, что хорошо кончается. Но, честно говоря, полчаса назад я был почти уверен, что мы так никуда и не улетим. Кто бы мог подумать, что у Паддингтона окажется паспорт!
– Он лежал у меня в чемодане, в потайном кармашке, мистер Браун, – пояснил медвежонок. – Как и все другие важные документы.
– Ну, – заметила миссис Бёрд, – я, честно говоря, и не думала, что тётя Люси отпустит Паддингтона в такую дальнюю дорогу без паспорта. Судя по тому, что я о ней знаю, она очень мудрая и предусмотрительная медведица и никак не могла упустить из виду такой важной вещи.
– Да и в любом случае, – добавила она, – как приятно слышать, что бумажки у нашего медведя всё-таки в порядке.
– Одного я не могу понять, Паддингтон, – вмешался мистер Браун, – почему ты сразу не сказал, что у тебя есть паспорт? И не было бы всего этого переполоха.
Паддингтон кинул на него обиженный взгляд.
– Так меня никто не спрашивал, мистер Браун, – пояснил он. – Все говорили о каких-то бумажках, а паспорт разве бумажка?
Мистер Браун кашлянул, а все остальные переглянулись. Но тут, по счастью, громко взревели двигатели, и самолёт побежал по взлётной полосе, так что неприятный разговор оборвался сам собой.
– Ну вот, все приключения позади, и теперь нас ждёт приятный отдых, – сказала миссис Бёрд через несколько минут, когда самолёт набрал высоту и пассажиры начали отстёгивать ремни.
И на это Брауны, глядя в иллюминаторы на сверкающее далеко внизу синее море, дружно отозвались:
– Верно! Верно!
Промолчал один только Паддингтон, который с головой ушёл в свой «моржруд». Он как раз обнаружил, что из–за неразберихи в аэропорту они забыли пообедать. Утешало лишь то, что следующим пунктом в его плане значилось:
ПРЕБЫТЕЕ ВО ФРАНЦИЮ – ПИРЕКУС
– Вот и замечательно, – одобрил мистер Браун, когда Паддингтон показал ему тетрадку. – Ничто так не возбуждает аппетит, как переполох с медвежьими бумажками!

Глава четвёртая. Паддингтон спасает положение

– Кто бы мог подумать, – проговорила миссис Браун, бросив на мужа недовольный взгляд, – что мы так быстро сумеем заблудиться? Всего-то и пробыли во Франции несколько часов!
– А ты уверен, что не знаешь, где мы, Паддингтон? – в сотый раз спросил мистер Браун.
Медвежонок грустно покачал головой.
– Мы, наверное, случайно не туда свернули, – предположил он.
Брауны уныло переглянулись. Начался их первый день во Франции очень весело и приятно. Вокруг было столько всего нового и интересного, что время летело как на крыльях, особенно для Паддингтона: ему ведь надо было успевать следить за маршрутом – а для этого приходилось водить лапой по карте – и записывать все впечатления в дневник.
Пока дорога шла по побережью, им то и дело попадались маленькие городки, и Паддингтон во все глаза смотрел на машины, непрерывным потоком мчавшиеся по неправильной стороне улицы[11], и на людей, сидевших за столиками, которые стояли прямо на тротуаре перед входом в каждое кафе.
А между городами на долгие мили тянулись поля и перелески, и дорога, прямая как стрела, была обсажена тополями[12]. Время от времени на пути попадались крошечные деревушки, где по улицам деловито шагали мужчины в синих комбинезонах и сновали женщины с длинными батонами в руках[13].
А самое замечательное, что время от времени, когда машина огибала поворот, вдалеке вдруг вспыхивала на миг голубая гладь моря и слышался приглушённый шорох волн, разбивающихся о берег.
Но вот они въехали в Бретань: местность стала куда более дикой, а главное, дела сразу же пошли куда менее гладко.
Началось всё с того, что широкая асфальтированная дорога вдруг превратилась в узенький просёлок, усыпанный битым камнем. Потом от просёлка остались лишь две неприметные колеи.
Наконец, посреди какого-то пустыря, исчезли и они, а в довершение всего у автомобиля лопнуло заднее колесо.
Паддингтон, как ответственный за маршрут, расстроился сильнее других и озадаченно уткнулся носом в карту. Остальные уныло сгрудились вокруг.
– Как называлась последняя деревня, через которую мы проезжали, Паддингтон? – допытывался мистер Браун. – Там мы, наверное, и сбились с дороги.
– Кажется, Гравильон, – припомнил медвежонок. – Только её почему-то нет ни на одной карте.
– Гравильон… – повторил мистер Браун. – Занятно… Кажется, я тоже видел такую надпись. Так на карте её точно нет?
Он наклонился и уставился в карту, а Паддингтон, в последней надежде, принялся рассматривать кухонное полотенце.
– Вот это да! – вдруг воскликнул Джонатан, захлопывая словарь. – Теперь понятно, почему этого Гравильо-на нет на карте. Это никакая не деревня, а дорожный знак, означает «Осторожно, щебёнка!».
– Что?! – негодующе воскликнул Паддингтон. – Осторожно, щебёнка?
– Вот почему там повсюду камни валялись! – догадалась Джуди. – Они, наверное, просто ремонтируют дорогу!
Миссис Бёрд возмущённо фыркнула.
– Гравильон! Напишут тоже! – пробурчала она. – И как тут бедному медведю не запутаться! Мы ещё легко отделались, могли и вовсе в море свалиться!
Миссис Бёрд никак не могла понять, почему эти непутёвые иностранцы не говорят и не пишут на простом и понятном английском языке.
– Ну что ж, – подвёл итог мистер Браун, – куда мы попали, мы так и не выяснили, зато выяснили, куда мы НЕ попали.
Он поглядел на груду вещей в багажнике, под которыми лежало запасное колесо.
– Машину всё равно придётся разгружать, – заключил он, – так что я предлагаю использовать время с толком и, пока я вожусь с починкой, устроить пикник!
Миссис Браун и миссис Бёрд, которые уже предвкушали долгожданный отдых и чинный обед в уютной гостинице, явно не слишком обрадовались этому предложению, зато Джонатан, Джуди и Паддингтон дружно захлопали в ладоши, причем Паддингтон – громче всех. Он любил пикники, но в последнее время их почему-то устраивали очень редко.
– Хорошо, что я догадалась захватить еды, – сказала миссис Бёрд, открывая свой саквояж и принимаясь вытаскивать из него банки и кульки, за которыми последовали буханка хлеба, ножи и вилки. – Я как чувствовала, что всё это может нам понадобиться.
– Вот что, – сказал мистер Браун, – давайте-ка устроим конкурс: тот, кто приготовит самое вкусное блюдо, получит приз.
Мистер Браун очень любил устраивать всякие конкурсы и состязания: они, по его представлениям, были занятием безобидным и успешно отвлекали от чего похуже.
– Ура! – тут же поддержал его Джонатан. – Тогда давайте разведём костёр!
– Я могу пойти набрать хвороста, – вызвался Паддингтон, махнув лапой в сторону лесочка на вершине ближайшего холма. – Медведи хорошо умеют собирать хворост.
И, подхватив свой чемодан, он деловито зашагал прочь.
– Только не уходи далеко! – крикнула ему вдогонку миссис Браун. – Не хватало, чтобы ещё и ты потерялся!
Но Паддингтон этого уже не расслышал. Он искренне считал себя виноватым в том, что они заблудились, и хотел хоть отчасти загладить вину, набрав побольше хвороста; не теряя времени даром, он начал взбираться на холм.
Впрочем, оглядевшись, принюхавшись и почувствовав под ногами упругий зелёный дёрн, Паддингтон подумал, что пусть они и заблудились, однако заблудились на редкость удачно.
Взять хотя бы то, что в воздухе витал какой-то очень вкусный и уютный запах, который Паддингтону ужасно понравился. Занятный запах – ни в Англии, ни уж тем более в Перу никогда так не пахло. Запах состоял из аромата кофе, свежего хлеба и ещё чего-то такого, что медвежонок так и не смог определить, а загадочнее всего было то, что с каждой минутой запах делался всё сильнее и сильнее.
Но откуда и почему он доносится, Паддингтон понял, только когда добрался до вершины холма и сумел как следует осмотреться. Глазам его предстало такое удивительное зрелище, что пришлось несколько раз их протереть, чтобы убедиться, что это не сон.
По другую сторону холма, почти у самого его подножия, тесной кучкой сгрудились крошечные домики, совсем такие, как в рекламных брошюрах мистера Брауна, а за домиками виднелись пляж и бухточка со множеством лодок у причала.
От бухточки вверх по берегу бежала узенькая улица; она вела к площади, на которой тут и там стояли пёстрые лотки с фруктами и овощами.
Паддингтон изо всех сил замахал лапами и несколько раз громко позвал Браунов, но они были слишком далеко и ничего не услышали; тогда Паддингтон вытащил свой бинокль и присел, чтобы как следует обдумать положение.
Когда он приставил бинокль к глазам, на мордочке его появилось очень задумчивое выражение, а через несколько минут, когда он встал, чтобы идти дальше, к задумчивости добавился ещё и яркий блеск в глазах. Во-первых, история вообще получалась довольно странная и в ней надо было срочно разобраться, а во-вторых, у медвежонка родилась новая идея, и чем дальше, тем сильнее ему хотелось проверить, что же из неё получится.
И вот Паддингтон спустился с холма и зашагал к площади, с интересом озираясь по сторонам. Он вообще любил новые места, а это место выглядело на редкость привлекательным.
Справа от него стояла уютная на вид гостиница с террасой и надписью «Отель дю Сантр»[14]; по другую сторону площади находились почта, мясная лавка, несколько маленьких кафе и продуктовый магазин.
А главное, возле самой гостиницы Паддингтон обнаружил булочную!
К булочным он питал особую любовь, а эта вдобавок оказалась ещё и совершенно необычной булочной – каких только хлебцев, буханок, булочек, рогаликов и батонов там не было: длинные, короткие, пухлые, плоские – у Паддингтона даже голова закружилась, когда он попытался их пересчитать.
Заглянув на всякий случай в свой разговорник, медвежонок зашагал через площадь к заманчивой витрине. Он уже не раз замечал, что булочники с большим пониманием относятся к медвежьим проблемам – мистер Крубер утверждал, что это из–за общего пристрастия к булкам и плюшкам, – но как бы там ни было, Паддингтон решил, что только булочник, и никто другой, сможет дать ему подходящий совет насчёт сюрприза, который он собирался преподнести Браунам.
* * *
– Что-то наш мишутка ни с того ни с сего напустил на себя загадочность, – заметил мистер Браун некоторое время спустя.
– Если хотите знать моё мнение, опять этот медведь нечист на лапу, – хмуро отозвалась миссис Бёрд. – Очень уж он долго ходил за хворостом, а вернулся с каким-то проказливым выражением.
Обед на свежем воздухе был в самом разгаре, но тут приключилась лёгкая заминка – Паддингтон взялся готовить свое конкурсное блюдо. Джонатан и Джуди уже сварили в походном котелке суп, а миссис Бёрд угостила всю компанию отменным салатом, приготовленным по её собственному рецепту. Настала очередь медвежонка подавать свое угощение, но он что-то слишком уж долго возился, и Брауны понемногу начинали терять терпение. Паддингтон заранее предупредил, что это очень секретное блюдо, поэтому им придётся повернуться спиной к костру и дать честное слово не подглядывать.
За спиной у них слышалось какое-то бряканье, возня, а также довольно громкое пыхтение, но, надо сказать, пахло от костра очень даже заманчиво, так что у всех потекли слюнки, а любопытство разыгралось пуще прежнего.
Миссис Браун не выдержала и подглядела-таки уголком глаза. Паддингтон стоял, согнувшись над котелком. В одной лапе у него была поваренная книга, а в другой – палочка, которой он осторожно помешивал свою стряпню, то и дело опуская в котелок нос и принюхиваясь.
– Только бы он себе шерсть не подпалил, – заволновалась миссис Браун. – Он так и тычется мордочкой в костёр.
– Палёной шерстью пока не пахнет, – успокоил её мистер Браун. – Напротив, я бы сказал, пахнет довольно аппетитно. Что бы это могло быть?
– Наверное, в чемодане у себя что-нибудь нашёл, – предположила миссис Бёрд.
Мистер Браун заметно приуныл.
– У себя в чемодане? – повторил он тоскливо.
– Больше-то вроде негде, – отозвалась миссис Бёрд. – Я ему никаких продуктов не давала, да и у магазинов мы, кажется, не останавливались.
– Наверное, какой-нибудь деликатес с мармеладом, – высказал предположение Джонатан. – Паддингтон во всё кладёт мармелад.
Впрочем, больше никаких догадок они построить не успели, потому что тут Паддингтон разогнулся и возвестил, что всё готово и можно поворачиваться.
Все окружили загадочный котелок, а миссис Браун окинула медвежонка придирчивым взглядом. Мордочка его была забрызгана жиром и перемазана чем-то белым, очень похожим на муку, но в остальном всё вроде бы было в порядке.
Брауны выстроились в очередь – каждый со своей тарелкой, а Паддингтон напустил на себя ужасно важный вид и принялся накладывать всем огромные порции.
– Это настоящее французское блюдо, – пояснил он. – Я нашёл рецепт в книге мистера Крубера.
Когда Брауны проглотили по первой ложке и одобрительно замычали, медвежонок так и засиял от удовольствия. Правда, ему доводилось время от времени иметь дело с кухонной плитой, но на костре он готовил впервые – да ещё такую сложную штуку, как настоящее французское блюдо, – и хотя он в точности следовал рецепту из книжки, всё-таки было страшновато, вдруг что выйдет не так. Распробовав, Брауны один за другим принялись поздравлять его с успехом, и даже сама миссис Бёрд не поскупилась на похвалы.
– Я, правда, так и не поняла, что это такое, – призналась она, – но даже мне лучше не приготовить!
В устах миссис Бёрд это была поистине высокая похвала.
– Объедение! – подхватил мистер Браун. – Экое мясо наваристое, да и приготовлено как следует. Должен признаться, – добавил он, протягивая тарелку за второй порцией, – я, пожалуй, никогда ещё не пробовал ничего вкуснее. Просто пальчики оближешь! – добавил он, вытирая тарелку хлебным мякишем и не без надежды поглядывая на котелок. – А как эта штука называется, Паддингтон?
– Кажется, эска… эска… что-то такое, мистер Браун, – ответил медвежонок, листая свою поваренную книгу. – Вот – эскарготы!
– Эскарготы? – задумчиво повторил мистер Браун, разглаживая пальцем усы, – гм-гм… прекрасно. Когда вернёмся домой, Мэри, надо будет обязательно купить этих…
Тут он глянул на жену и мигом осёкся. Лицо у миссис Браун стало какого-то странного зеленоватого цвета.
– Что с тобой? – встревоженно спросил мистер Браун. – Тебе нехорошо?
– Генри! – простонала миссис Браун. – Ты что, не знаешь, что такое эскарготы?
– Э–э… вообще-то, нет, – признался мистер Браун. – Я что-то такое слышал, но точно не помню. А что?
– Это значит – улитки, – ответила миссис Браун[15].
– ЧТО? – так и подскочил мистер Браун. – Улитки? Как ты сказала – улитки?
– Фу, гадость! – скривился Джонатан. – Улитки!
– Господи, да откуда ты их взял, Паддингтон? – задал вопрос мистер Браун, но он вертелся на языке и у остальных.
– Ничего, они не очень дорого стоили, – поспешил успокоить его медвежонок, не совсем правильно поняв, почему все так разволновались. – Дяденька в магазине продал мне их очень дёшево, потому что раковины были треснутые. Так что получилось почти задаром.
К величайшему изумлению Паддингтона, после этих слов стоны только усилились, и Брауны, окончательно испортив ему настроение, принялись кататься по траве, хватаясь за животы.
– А я ещё съел две тарелки! – причитал мистер Браун. – Я наверняка отравился! У меня уже в голове что-то стучит!
– Как ты сказал: дяденька в магазине? – вдруг осведомилась миссис Бёрд.
– То-то и оно, – встрепенулся мистер Браун, садясь. – В каком таком магазине?
Паддингтон ответил не сразу. Он рассчитывал приберечь рассказ про деревню на закуску, чтобы удивить Браунов ещё сильнее, и ему вовсе не хотелось прямо сейчас выкладывать всё подчистую. Впрочем, не успел он открыть рот, как миссис Бёрд вдруг отчаянно замахала зонтиком в сторону холма.
– Боже правый! – воскликнула она. – А там-то ещё что происходит?
– Ого! Теперь понятно, почему у меня стучало в голове, – подхватил мистер Браун, в свою очередь устремив взгляд на вершину холма: там появился огромный трактор, за которым вереницей шли люди. – Похоже, какая-то процессия…
Брауны как зачарованные смотрели на необычайное шествие, которое всё приближалось и приближалось и наконец приблизилось вплотную. Предводитель шествия, добродушный круглолицый толстяк в белом переднике и высоком поварском колпаке, отвесил Паддингтону церемонный поклон.
– А, месье лё Медведь![16] – воскликнул он, расплываясь в широкой улыбке и протягивая руку. – Вот мы и встретились снова!
– Здравствуйте, мистер Дюпон, – отозвался Паддингтон, торопливо вытирая измазанную соусом лапу, прежде чем протянуть её толстяку.
– Не мог бы кто-нибудь меня ущипнуть? – попросил мистер Браун, обращаясь к своему семейству. – Я, кажется, сплю…
– Добро пожаловать в Сан-Кастиль! – продолжал месье Дюпон, подходя ближе. – Пожалуйста, покажите нам ваш дилижанс, у которого отвалилось колесо. Месье лё Медведь подробно рассказал нам про ваше несчастье, и мы всей душой хотим вам помочь.
– Дилижанс? – озадаченно повторил мистер Браун. – Какой дилижанс?
Паддингтон шумно вздохнул.
– Наверное, у меня просто фразы случайно перепутались, мистер Браун, – объяснил он. – Там ничего не было про автомобили с лопнувшими шинами, вот я и решил попробовать фразу из главы про кареты…
Да, что и говорить, объяснить что и как было довольно трудно, а главное, Паддингтон даже не знал, с чего начать.
– Я вот что думаю, – сказал мистер Браун, обращаясь к месье Дюпону, деревенскому булочнику, – лучше нам всем присесть. Что-то мне кажется, что быстро мы с этим делом не управимся.
* * *
– Вы знаете, – сказал мистер Браун гораздо позже, когда перед сном они пили чай, сидя у дверей гостиницы в «Паддингтоновой деревне», – одно я про Паддингтона могу сказать совершенно точно: хоть он и умудряется иногда влипнуть в историю, конец у этих историй почему-то всегда счастливый.
– Медведи падают на все четыре лапы, – сумрачно изрекла миссис Бёрд. – Я уже не раз это говорила и готова повторить снова.
– А я предлагаю здесь и остаться! – возгласил мистер Браун. – Правда, в нашем маршруте этой деревни не было, но вряд ли мы найдём другое такое же славное место.
– Я – за! – откликнулась миссис Браун.
После суматошного дня вечер казался особенно тихим и спокойным. В чистом небе ярко сияли звёзды, из соседнего кафе доносилась весёлая музыка, а в конце улицы, ведущей к пристани, мерцали огоньки рыбацких судёнышек, бороздивших бухту.
Ничто, кроме музыки, не нарушало вечернюю тишину, разве что поскрипывание затупившегося пера да изредка – задумчивые вздохи, когда Паддингтон окунал лапу в банку с мармеладом.
Когда Брауны выяснили, где Паддингтон купил своих улиток, животы у них сразу же перестали болеть. По заверениям месье Дюпона, это был чрезвычайно почтенный магазин, да ещё и знаменитый именно своими улитками; так что после всеобщего голосования медвежонку был единодушно присуждён приз за самое вкусное блюдо.
Как следует поразмыслив и довольно долго прослонявшись у витрины, Паддингтон решил на выигранные деньги купить почтовые марки и две открытки с видами – одну для тёти Люси, одну для мистера Крубера.
Он присмотрел две здоровенные открытки – таких больших он ещё никогда не видел. На каждой было по одиннадцать маленьких фотографий с видами деревни и её окрестностей и куча свободного места, чтобы писать. Была тут и фотография булочной месье Дюпона, и, вглядевшись попристальней, Паддингтон даже сумел различить булочки в витрине; он не сомневался, что мистера Крубера это очень заинтересует.
Была там даже фотография гостиницы, на которой он аккуратно пометил крестиком одно из окошек и приписал сбоку: МАЯ КОМНАТА.
Рассмотрев открытки во всех подробностях, Паддингтон решил, что не зря потратил столько денег. То-то удивится тётя Люси, когда получит открытку – подумать только! – из самой Франции!
Да и вообще, в этот один-единственный день успело набиться столько приключений, что Паддингтон не мог даже толком в них разобраться – не говоря уже о том, чтобы описать их словами, пусть даже и на очень-очень большой открытке.

Глава пятая. Паддингтон и «пардон»

Так и вышло, что Брауны остались в «Паддингтоновой деревне», и через несколько дней им уже казалось, что они прожили в ней всю свою жизнь. Новость о том, что в гостинице остановился юный джентльмен-медведь из Англии, быстро облетела округу, и вскоре все прохожие уже приветливо кивали ему на улице, особенно по утрам, когда он обегал магазины, перед тем как отправиться на пляж.
Почти каждое утро Паддингтон наведывался к своему новому другу месье Дюпону. Тот очень хорошо говорил по-английски, и они часто и обстоятельно толковали о булочках и плюшках. Месье Дюпон не только показал медвежонку все свои противни и духовки, но и пообещал каждое утро печь специальные английские булочки для «послезавтрака».
– В конце концов, – заметил он, – далеко не каждый день в Сан-Кастили гостят медведи!
И вот в витрине появилось большое объявление, что отныне в продаже всегда будут особые булочки, испечённые по рецепту медведя-англичанина, признанного специалиста в булочном деле.
Столько вокруг было нового и интересного, что Паддингтону несколько вечеров подряд пришлось допоздна сидеть в кроватке и делать длинные записи в дневнике, пока ничего не забылось.
Однажды утром он проснулся раньше обычного: разбудил его шум и стук под окнами гостиницы. Паддингтон выглянул наружу и ужасно удивился, потому что за ночь деревня переменилась до неузнаваемости.
На улицах и в обычные-то дни было довольно людно – все спешили по своим делам, – но сегодня прохожих оказалось даже больше, чем всегда. Да и одеты они были как-то по-особенному: вместо привычных синих комбинезонов и красных свитеров рыбаки нарядились в парадные костюмы, а их жены и дочки щеголяли в платьях, расшитых туго накрахмаленным белым кружевом, и в высоких кружевных наголовниках[17].
Почти все лотки с фруктами и овощами куда-то исчезли, и на их месте появились полосатые навесы, а под ними – разукрашенные цветными флажками тележки, на которых выстроились шеренги коробок со сластями и батареи восковых свеч.
Паддингтон сразу понял, что происходит что-то необычное, и, наскоро умывшись, поспешил вниз разбираться.
Мадам Пенэ, хозяйка гостиницы, как всегда, сидела за стойкой в вестибюле и, когда Паддингтон вбежал, листая на ходу свой разговорник, покосилась на него с некоторой опаской. По-английски мадам Пенэ объяснялась немногим лучше, чем Паддингтон по-французски, и им редко удавалось до чего-нибудь договориться.
– Это… – начала она в ответ на его вопрос, – как по-вашему?.. Э–э… пардон…
– Да нет, ничего, – вежливо сказал Паддингтон. – Я просто хотел знать, что там происходит. Похоже, что-то очень интересное.
Мадам Пенэ кивнула.
– Да-да, – сказала она. – Это… как по-вашему?.. Пардон.
Паддингтон бросил на мадам Пенэ суровый взгляд и начал пятиться к дверям. Хотя он и был вежливым медведем, ему уже порядком надоело каждую минуту снимать шляпу и говорить «пардон»; было совершенно ясно, что здесь он вряд ли чего-нибудь добьётся, поэтому он выскочил на улицу и поспешил на другую сторону площади – разузнать обо всём у месье Дюпона.
Однако в булочной его ждало ещё более потрясающее открытие: вместо привычного белого фартука и поварского колпака месье Дюпон нарядился в щегольскую синюю форму, расшитую золотым галуном.
Заметив Паддингтоново удивление, месье Дюпон рассмеялся.
– Это всё потому, что сегодня пардон, месье лё Медведь, – пояснил он.
И он принялся рассказывать, что во Франции пардонами называются специальные праздничные дни и что в Бретани особенно много всевозможных пардонов. Есть свой пардон и у рыбаков, и у крестьян, и даже у птиц, не говоря уж о лошадях и коровах.
– По утрам всегда бывает праздничное шествие, – говорил месье Дюпон, – потом все идут в церковь, а затем начинается веселье! В этом году, – продолжал он, – у нас в деревне устраивают ярмарку и даже фейерверк. А кроме того, состоится парад деревенского оркестра.
Тут месье Дюпон выпрямился во весь рост, выпятил грудь и гордо прибавил:
– Вот почему я сегодня в парадной форме, месье лё Медведь. Я – дирижёр оркестра!
Паддингтона эти новости очень взбудоражили, и, поблагодарив месье Дюпона за объяснения, он, не теряя времени, помчался в гостиницу, чтобы поскорее рассказать остальным.
Обычно Брауны все дни проводили на пляже, однако рассказ Паддингтона мигом переменил их планы. Позавтракав на скорую руку, они вместе со всеми жителями деревни сходили в церковь, а после обеда, поскольку большинство высказалось «за», отправились на поляну за деревней, где шумела ярмарка.
Паддингтон так и застыл в изумлении, заворожённый зрелищем, которое предстало его глазам. Он впервые попал на настоящую ярмарку, и она поразила его до глубины души.
Высоко в небо взмывали качели-лодочки. Повсюду крутились ярко расписанные колёса обозрения и сверкали всеми цветами радуги катальные горки. Мчались по кругу карусели, и хохочущие, визжащие пассажиры припадали к шеям деревянных коней. Были здесь и фокусник, и кукольный театр. Повсюду вспыхивали и мигали разноцветные лампочки, а в середине огромная шарманка играла весёлую мелодию, выпуская из труб клубы пара. На маленькой полянке уместилось столько всяких развлечений, что Паддингтон даже не знал, куда смотреть.
Для начала он вволю накатался с горки и накачался на качелях, а потом отправился на карусель; оказалось, что в дни пардонов медведи моложе шестнадцати лет могут кататься за полцены, поэтому он проехался не один, а сразу несколько раз.
И вот, когда Паддингтон уже слез с карусели и смотрел, как, в свою очередь, мчатся по кругу мистер Браун, Джонатан и Джуди, на глаза ему вдруг попался очень любопытный полосатый шатёр, стоявший чуть поодаль от других аттракционов. Снаружи было приколото несколько объявлений, в основном на непонятных языках, но одно оказалось по-английски, и его Паддингтон быстренько приметил и прочёл от начала до конца. Там говорилось:
МАДАМ ЗАЗА
ПРЕДСКАЗАТЕЛЬНИЦА МЕЖДУНАРОДНОГО КЛАССА
ГАДАНИЕ ПО РУКЕ И ПО ШАРУ
ТОЧНОСТЬ ГАРАНТИРУЕТСЯ
А внизу под объявлением был приклеен маленький ярлычок с красной надписью: «Говорю по-английски».
Миссис Браун заметила, как Паддингтон приподнял занавеску и заглянул внутрь шатра.
– Там написано – гадание по руке, – заметила она предостерегающе. – Будь осторожен, гадание по лапе может стоить очень дорого!
Миссис Браун вовсе не улыбалось, чтобы Паддингтону предсказывали его будущее – всё равно приключений и переделок не избежать, так зачем же знать о них заранее. Однако отговорить медвежонка она не успела – он уже исчез за занавеской. Паддингтон никогда раньше не слышал, чтобы кому-нибудь гадали по лапе, и ему не терпелось попробовать.
После яркого дневного света в шатре показалось очень темно; медвежонок стал на ощупь пробираться вперёд и, только как следует проморгавшись, сумел различить в потёмках расплывчатую фигуру, сидевшую за столиком, накрытым бархатной скатертью.
Веки мадам Заза были опущены, и она громко сопела. Подождав немного, Паддингтон не выдержал, ткнул её в бок, а потом вежливо приподнял шляпу.
– Простите, пожалуйста, – начал он, – я пришёл, чтобы мне погадали по лапе…
Мадам Заза так и подскочила.
– Комман![18] – воскликнула она сиплым голосом.
– Карман? – озадаченно переспросил медвежонок.
Ему с самого начала было ясно, что гадать по лапе, спрятанной в карман, довольно затруднительно, поэтому он заранее вытащил обе лапы наружу. Чтобы мадам Заза было легче их рассмотреть, он начал карабкаться на стол, объясняя по дороге, зачем, собственно, пришёл.
– Осторожнее, не разбей шар! – завизжала мадам Заза, мгновенно перейдя на английский, когда стол угрожающе закачался. – Шары знаешь какие дорогие! Я поначалу не поняла, что ты иностранец, – продолжала она, – а то бы сразу стала говорить с тобой по-английски.
– Иностранец?! – возмущённо воскликнул Паддингтон. – Никакой я не иностранец! Я живу в Англии!
– В другой стране ты всё равно иностранец, – отрезала мадам Заза. – И «комман» вовсе не значит, что можно влезать на мой стол всеми четырьмя ногами!
Паддингтон вздохнул и спустился на пол. Французский язык нравился ему всё меньше и меньше. Почему-то все слова в нём значили не то, что полагается.
– И вообще, медведям я обычно не гадаю, – предупредила мадам Заза. – Но раз уж ты странник в чужом краю… Позолоти ручку, а я постараюсь как смогу.
– Что значит «позолоти ручку»? – не понял медвежонок.
– Это значит – положи в неё денежку, а то я ничего не увижу, – лукаво отозвалась мадам Заза.
Паддингтон раскрыл чемодан, вытащил шестипенсовик, зажал его в кулачке и протянул лапу мадам Заза. Оказалось, что гадание по лапе стоит вовсе не так уж дорого!
Мадам Заза бросила на него недовольный взгляд.
– Я имела в виду в МОЮ руку положи, а не в свою! – вскричала она.
Паддингтон бросил на гадалку чрезвычайно суровый взгляд, но делать нечего – пришлось разжать кулачок и отдать монетку.
– Вообще-то, я иностранные деньги не беру, – заявила мадам Заза, пробуя монету на зуб – не фальшивая ли. – Ну да ладно, так уж и быть… Давай лапу. Посмотрим для начала, что говорят линии.
Паддингтон протянул гадалке лапу, и мадам Заза взяла её в свои руки. С минуту она недоверчиво таращилась, потом протёрла глаза и вытащила из кармана лупу.
– У тебя очень длинная линия жизни, – сказала она. – Даже для медведя. Да больно уж толстая – я таких ещё никогда не видела.
И идёт чуть ли не по всей лапе.
Паддингтон и сам поглядел на свою лапу с немалым интересом.
– А, это не линия жизни, – догадался он. – Это апельсинная корочка из мармелада.
– Апельсинная корочка из мармелада? – так и опешила мадам Заза.
– Угу, – подтвердил Паддингтон. – Она прилипла за завтраком, а я лапы забыл помыть.
Мадам Заза провела по лбу дрожащей рукой. Ей показалось, что в шатре вдруг стало очень жарко.
– Ну, знаешь, – сказала она, – как же я могу гадать по лапе, если она у тебя вся в мармеладных корочках? Боюсь, придётся тебе доплатить и попробовать предсказание по шару.
Паддингтон, бросив на гадалку укоризненный взгляд, извлёк из чемодана ещё один шестипенсовик. Он уже крепко пожалел, что надумал узнать своё будущее.
Мадам Заза выхватила у него деньги и придвинула к себе стеклянный шар.
– Когда у тебя день рождения? – осведомилась она.
– В июне и в декабре, – ответил Паддингтон.
– В июне и в декабре? – окончательно растерялась мадам Заза. – Но день рождения может быть только один! Двух в году не бывает!
– У медведей бывает, – стоял на своём Паддингтон. – У медведей у всех по два дня рождения в году.
– Это сильно осложняет дело, – сказала мадам Заза. – И уж конечно, ни за какую точность я не ручаюсь.
Она помахала руками в воздухе, а потом уставилась в шар.
– Шар предвещает, что тебя ждёт дальняя дорога, – начала мадам Заза странным, загробным голосом. – И очень скоро! – Она глянула на медвежонка и добавила с тайной надеждой: – Можешь отправляться прямо сейчас.
– Дальняя дорога? – искренне изумился Паддингтон. – Но я ведь только что приехал, и очень издалека! От самого Виндзорского Сада! А он не говорит, куда именно эта дорога?
Мадам Заза снова заглянула в шар, и на лице у неё появилось коварное выражение.
– Нет, – ответила она, – но куда бы ты ни отправился, там обязательно будет страшный трам-тарарам!
Мадам Заза припомнила фейерверк, назначенный на вечер, и порадовалась, как ловко ответила на Паддингтонов вопрос. Но тут она ещё раз посмотрела в шар, и на лице её появилось озадаченное выражение. Подышав на стекло, она протёрла его кончиком шали.
– Такого со мной ещё никогда не было! – воскликнула она. – Я вижу там ещё одного медведя!
– Это не ещё один, – успокоил гадалку Паддингтон, который стоял на чемодане и заглядывал ей через плечо. – Это всё тот же я. Но, кроме себя, я ничего не вижу.
Мадам Заза поспешно накрыла шар концом шали.
– А потому что изображение пропало, – сказала она. – Думаю, тебе придётся ещё раз позолотить мне ручку.
– Ещё? – удивился Паддингтон. – Но я ведь уже позолотил!
– Ещё, – упорствовала мадам Заза. – Шести пенсов, знаешь, ненадолго хватает.
Этого Паддингтон уже не вынес. Он попятился от предсказательницы и пулей выскочил из шатра, не дожидаясь, когда с него потребуют ещё денег.
Брауны стояли неподалёку, беседуя с месье Дюпоном, и, когда медвежонок, вынырнув из шатра, бросился к ним со всех лап, устремили на него вопросительные взгляды.
– Ну как, мишка-медведь? – поинтересовалась миссис Браун. – Узнал своё будущее?
– Кажется, нет, миссис Браун, – грустно отозвался Паддингтон. – Там всё как-то неправильно. Я, наверное, не ту ручку позолотил.
Месье Дюпон сочувственно развёл руками.
– Ах, месье лё Медведь! – воскликнул он. – Если бы можно было избежать бед и несчастий, попросту заглянув в стеклянный шар, жизнь была бы куда проще! Тогда бы и я не отказался узнать своё будущее!
Казалось, месье Дюпон чем-то очень озабочен; он как раз рассказывал Браунам, какие неприятности вдруг свалились на него и на весь оркестр.
– Всего раз в год, – начал он с самого начала, чтобы и Паддингтон мог послушать, – устраиваем мы парад деревенского оркестра, и надо же было, чтобы именно сегодня ударник, который должен отбивать ритм на большом барабане, взял да и заболел!
– Какое несчастье! – посочувствовала миссис Браун. – Как, наверное, все расстроятся!
– И что, никто не может его заменить? – спросил мистер Браун.
Месье Дюпон грустно покачал головой.
– Да разве сейчас кого найдёшь, все веселятся на ярмарке, – вздохнул он. – Да и прорепетировать мы не успеем, времени-то в обрез…
При этих словах медвежонок навострил уши: он почему-то всё косился через плечо на шатёр мадам Заза.
– Может быть, я смогу помочь, месье Дюпон? – робко предложил он, когда булочник закончил свою горестную повесть.
И, удивив всех окончательно, Паддингтон поведал про «предсказание» мадам Заза – про то, что его ждёт дальняя дорога и там будет страшный трам-тарарам.
Когда он закончил, месье Дюпон задумчиво потёр подбородок.
– Действительно, странное совпадение, – сказал он. – Я бы даже сказал, экстра-ор-ди-нар-ное!
Похоже, месье Дюпон отнёсся к предложению медвежонка очень серьёзно, и чем дальше, тем заманчивее оно ему казалось.
– Я ещё ни разу не слышал, чтобы в оркестре играл медведь, – сказал он. – Представляете, как все удивятся!
Брауны переглянулись.
– Это очень лестное предложение, – сказал мистер Браун без особой уверенности в голосе. – Но вот благоразумное ли?
– Да что ж это за оркестр, – вскричал месье Дюпон, трагически взмахнув руками, – если в нём нет барабанщика, который идёт сзади и отбивает ритм: бум! бум! бум!
Брауны примолкли. На это им возразить было нечего.
– Как знаете, – пожал плечами мистер Браун. – Ваш оркестр, вам и решать.
– В таком случае, – подвёл черту месье Дюпон, – дело решённое!
Брауны встревоженными взглядами проводили Паддингтона и месье Дюпона, которые, не теряя времени, отправились репетировать. При мысли, что Паддингтон будет играть в деревенском оркестре, у них в голове возникали такие безотрадные картины, что лучше и не говорить.
Однако время шло, Брауны оправились от неожиданности и с нетерпением ждали вечера. Когда наконец стемнело и они устроились на балконе гостиницы в ожидании торжественной минуты, даже мистер Браун сменил гнев на милость и без устали повторял, что зрелище наверняка будет грандиозное.
Они слышали, как вдалеке музыканты настраивают свои инструменты, и время от времени до них доносилось гулкое «бум!» – это Паддингтон пробовал напоследок свой барабан.
– Только бы он ничего не напутал и не испортил всё дело, – волновалась миссис Браун. – Слух-то у него, вообще-то, не очень…
– Ну, если судить по грохоту, который он учинил сегодня в гостинице, волноваться особенно не о чем, – заметила миссис Бёрд, отрываясь от вязания.
Внезапно, после короткой паузы, музыка грянула в полную силу, и вот, под бодрые звуки марша и приветственные крики заждавшихся зрителей, оркестр, возглавляемый месье Дюпоном, вступил на площадь.
Сам месье Дюпон, который отрывистыми взмахами подбрасывал в воздух и ловил на лету свой тамбурмажорский жезл, выглядел очень внушительно, но самое громкое «ура!» прогремело в честь Паддингтона – когда его наконец стало видно из–за громадного барабана. Новость о том, что юный английский медведь в последний момент предложил оркестру свою помощь и спас парад от провала, быстро облетела всю деревню, и посмотреть на этакую диковинку собралась огромная толпа.
Заслышав аплодисменты, Паддингтон страшно возгордился и в знак благодарности несколько раз помахал лапой, между ударами колотушкой по барабану, а проходя мимо гостиницы, послал специальный привет Браунам.
– Надо сказать, – гордо проговорила миссис Бёрд, когда оркестр скрылся из виду, – что, хотя он и идёт в самом хвосте, играет он лучше, чем все остальные, вместе взятые!
– Я сделал несколько фотографий! – сообщил мистер Браун, опуская фотоаппарат. – Правда, получился только вид сзади…
– Ничего, папа, сейчас будет тебе и вид спереди, – успокоил его Джонатан. – Смотри, они возвращаются!
Мистер Браун поспешно перезарядил фотоаппарат, поскольку музыка и правда опять зазвучала громче. Завершив первую мелодию несколькими особо раскатистыми трелями, оркестр развернулся, заиграл другой марш и двинулся обратно к площади.
– Что-то Паддингтон теперь стучит гораздо тише, – заметила миссис Браун, когда они снова расселись по своим местам. – С колотушкой, что ли, что-нибудь случилось?
– Или, может, у него лапы устали, – предположила Джуди.
– Ой, смотрите! – так и подскочил Джонатан, когда музыканты снова вступили на площадь. – Да его там больше вообще нет!
– Что-что? – переспросил мистер Браун, опуская фотоаппарат. – Вообще нет? Не может быть!
Брауны в тревоге перевесились через балконные перила; месье Дюпон и тот несколько раз недоумённо оглянулся через плечо, прежде чем остановить оркестр на середине площади. Музыка стихла, а медвежонок так и не объявился.
– Странное дело, – проговорил мистер Браун, прикладывая ладонь к уху, – что я до сих пор слышу какой-то стук.
Остальные тоже прислушались. Звук, настороживший мистера Брауна, доносился откуда-то с дальнего конца деревни. Он становился всё слабее и слабее, и всё же, вне всяких сомнений, это был рокот барабана.
– Ну, дела! Да наверняка это Паддингтон! – воскликнула Джуди. – Он, видимо, просто пошёл дальше, когда весь оркестр повернул обратно.
– Тогда надо его поскорее поймать! – встревожился мистер Браун. – А то ещё неизвестно, куда он утопает!
Тут Брауны наконец поняли, что к чему, и не на шутку переполошились. Впрочем, Паддингтон, наверное, и сам не стал бы отрицать, что дело дрянь, если бы только заметил, в чём это самое дело состоит. Но он пока ещё ничего не заметил и продолжал в блаженном неведении лупить колотушкой по барабану.
Вообще-то, день со всеми развлечениями – ярмаркой, гаданием и репетицией оркестра – выдался очень удачный. Однако, если говорить честно, медвежонок был уже по горло сыт музыкой и не стал бы возражать, если бы парад поскорее закончился.
Во-первых, барабан оказался очень уж большим и тяжёлым, а с короткими лапами было не так-то просто поспевать за остальными оркестрантами. Барабан висел у Паддингтона на животе, и во время репетиции удавалось иногда ненадолго поставить его на чемодан, но теперь, на марше, барабан задрался кверху, и за ним ничегошеньки стало не видно. Паддингтон понятия не имел, где он находится, в пальто ему было очень жарко, вдобавок капюшон от толчков налез на уши и он совсем перестал слышать других музыкантов.
Месье Дюпон долго и красноречиво втолковывал Паддингтону, какой важный инструмент большой барабан и что, даже когда весь оркестр ненадолго смолкает, барабан должен продолжать отбивать ритм, иначе все собьются с шага. Однако медвежонок вот уже минут пять кряду не слышал ни одного инструмента, кроме барабана, и ему это начало порядком надоедать.
Чем дальше Паддингтон уходил, тем увесистее делался барабан, а в довершение всего коленки у него совсем подогнулись, капюшон от этого сполз на глаза, да там и остался.
Паддингтон уже начал прикидывать, не пора ли звать на помощь или стоит ещё потерпеть, но тут всё решилось само собой. Дорога, по которой он с таким упорством шагал, внезапно кончилась, и на очередном шаге лапа ухнула в пустоту.
Не успел Паддингтон даже толком удивиться, как всё вокруг перевернулось вверх тормашками, и в следующую секунду, так и не сообразив, что к чему, он уже лежал на спине, придавленный сверху какой-то многотонной тяжестью.
Некоторое время Паддингтон просто пыхтел и отдувался, а потом опасливо откинул с глаз капюшон и выглянул наружу. К его изумлению, ни месье Дюпона, ни остальных музыкантов нигде не было видно. Видно ему было совсем другое: луну и звёзды в небе над головой. А самое ужасное – когда он попытался встать, из этого ничего не получилось, потому что на животе у него лежал барабан и сдвинуть его не было никакой возможности.
Паддингтон глубоко вздохнул и с обречённым видом улёгся обратно.
– Ох, мамочки, – произнёс он, обращаясь к окружающей пустоте. – Опять я влип в историю!..
* * *
– Хорошо, что ты не перестал бить в барабан. – В голосе миссис Браун звучало явное облегчение. – А то бы мы тебя до утра не нашли!
Все они собрались в вестибюле гостиницы, чтобы послушать рассказ медвежонка о недавних потрясениях и о том, как его в конце концов спасли. Больше всех радовался этому спасению месье Дюпон, который чувствовал себя главным виновником Паддингтоновых бед.
– Понимаете, я просто случайно сделал неверный шаг, – объяснял Паддингтон. – А потом мне было никак не встать, потому что сверху на меня улёгся барабан.
Миссис Браун хотела было спросить, почему он не попытался развязать ремень, но из деликатности промолчала. И без того все говорили хором, абсолютно друг друга не слушая, да ещё в вестибюль набилась целая толпа желающих поздравить Паддингтона и месье Дюпона с успехом на параде.
А кроме того, медвежонок, судя по всему, был поглощён какими-то своими мыслями, и, глядя со стороны, можно было подумать, что он пытается вывернуться наизнанку.
– Нет, ничего страшного, миссис Браун, – с готовностью объяснил он, заметив её озабоченность. – Я просто проверял, какие у меня линии на лапе.
– Надеюсь, ты нашёл там что-нибудь интересное, – проворчала миссис Бёрд, – после этакой-то катавасии!
– Ну, правда, я не совсем всё понял… – начал Паддингтон с тайной надеждой в голосе, – но похоже, там что-то такое говорится про фейерверк!
– Гм… – сумрачно протянула миссис Бёрд, и тут же снаружи донеслось громкое «бабах!» и первая ракета ярко осветила вечернее небо. – Что-то мне кажется, один мой знакомый медведь слишком много выдумывает…
Но как оказалось, говорила она в пустоту, потому что Паддингтон уже выскочил на улицу, а за ним следом – Джонатан и Джуди, а за ними по пятам – мистер Браун и месье Дюпон.
Паддингтон всегда любил фейерверки, и теперь, когда приключение с барабаном осталось позади, ему не терпелось полюбоваться огненным спектаклем. Судя по тому, какой треск и грохот стоял на площади, французы знали толк в разноцветных огнях, и Паддингтон не хотел упустить ни секундочки такого замечательного зрелища.

Глава шестая. На рыбалке

– А не отправиться ли нам сегодня на рыбалку? – предложил как-то за завтраком мистер Браун.
Было бы некоторым преувеличением сказать, что все члены его семейства отнеслись к этому предложению одинаково. Миссис Браун и миссис Бёрд встревоженно переглянулись, Джонатан и Джуди завопили от восторга, а Паддингтон так обрадовался, что чуть было не свалился со стула.
– И что же мы будем ловить? – осведомилась миссис Браун в тайной надежде, что её супруг предложит что-нибудь безобидное и поближе к берегу.
– Макрель, – без особой уверенности ответил мистер Браун. – Ну, или каких-нибудь там сардин[19]. Короче говоря, кто «за» – поднимайте правую руку!
Результат голосования явно пришёлся мистеру Брауну по душе.
– Четыре – «за», два – «против», – подсчитал он.
– Ничего подобного. Два – «за», два – «против», – строго поправила миссис Бёрд. – Медведи, которые поднимают сразу по две лапы, лишаются права голоса.
– Так ведь ещё я не голосовал, – заметил мистер Браун, поднимая руку. – Выходит, всё равно большинство «за». Тут прямо за бухтой есть один очень милый островок, – продолжал он. – Мы поплывём туда и встанем там лагерем.
– Как ты сказал, Генри? – дрогнувшим голосом переспросила миссис Браун. – Поплывём?
– Именно так, – кивнул мистер Браун. – Я сегодня перед завтраком встретил адмирала Гранди, и он пригласил нас всех на морскую прогулку.
После этих слов миссис Браун и миссис Бёрд, похоже, совсем расхотелось рыбачить; даже Паддингтон и тот повесил нос, ткнувшись им в результате в булочку, намазанную мармеладом.
Адмиралом Гранди звали отставного английского моряка, который жил в «Вороньем гнезде» – домике, стоявшем на утёсах неподалёку от деревни. Брауны иногда встречали его на улице и всякий раз с трудом удерживались, чтобы не шарахнуться в сторону при звуках его голоса, напоминающего рёв проржавевшего охотничьего рожка.
Когда они повстречались в первый раз, адмирал так зычно поприветствовал их с вершины утёса, что миссис Браун перепугалась, как бы в горах не случился обвал, а бедняга Паддингтон со страху уронил в море вафельный стаканчик с мороженым.
– Уже три дня наблюдаю за вами в телескоп! Увидел ваши шорты – ну, думаю, как пить дать англичанин! – гаркнул адмирал, обращаясь к мистеру Брауну. – А давеча, лопни мои глаза, ещё какой-то медведь по пляжу слонялся! Ну, дела!
– На самом деле он вовсе не такой страшный, – успокоил мистер Браун своё перепуганное семейство. – И ему, похоже, очень хочется, чтобы мы поехали с ним на рыбалку. Соскучился, наверное, по соотечественникам.
– Гм… – глубокомысленно изрекла миссис Бёрд. – Ну что ж, тогда надо собираться.
С этими словами она встала из–за стола и отправилась наверх, однако почти сразу же вернулась с небольшим свёртком, который протянула медвежонку.
– Я как чувствовала, что нам придётся плавать по морю, – сказала она. – От солёной воды у медведей, как вы знаете, шкурка портится, поэтому я заранее сшила Паддингтону морской костюм из старого Джонатанова плащика.
Паддингтон развязал свёрток и, заглянув в него, ахнул от удивления. Брауны обступили его и не без зависти принялись наблюдать, как он примеряет непромокаемые штаны, матросскую куртку и зюйдвестку[20].
– Спасибо большое, миссис Бёрд! – поблагодарил Паддингтон, поправляя и подтягивая штаны.
– Ну, деваться некуда, – развёл руками мистер Браун, – теперь нам точно ничего не остаётся, кроме как отправиться в море!
Собрав свои вещички, Брауны зашагали по извилистой мощёной улочке к пристани. Паддингтон шёл точно во сне. Приятно, если день начинается с хорошей новости, но когда в одно и то же утро тебя берут покататься на яхте и одевают в новый костюм, это уж, что называется, даже слишком.
Паддингтон вообще любил суда и пристани, а Сан-Кастильскую пристань в особенности, потому что, хотя ему и довелось попутешествовать, ничего подобного ему никогда ещё не доводилось видеть. Взять хотя бы то, что рыбу здесь ловили очень красивыми голубыми сетями, которые просто радовали глаз, когда их вывешивали на просушку. Да и сами рыбаки выглядели не так, как во всех других местах, потому что носили они не скучные тёмно-синие свитера и резиновые сапоги, а красные куртки и деревянные башмаки, которые назывались «сабо»[21].
Паддингтон мог часами сидеть рядом с Браунами на набережной и следить, как снуют в бухточке рыбацкие судёнышки, уходя за сардинами и возвращаясь с уловом; поэтому-то ему так не терпелось самому поплавать по морю и порыбачить.
Адмирал Гранди уже прибыл на яхту и поджидал своих гостей; когда они показались из–за поворота, адмирал вдруг передёрнулся и вперил в Паддингтона глаза, сверкавшие стальным блеском из-под косматых бровей.
– Провалиться мне вместе с палубой! – загромыхал он. – Эт-то ещё что такое? Кличешь шторм, а?[22]
– Вы хотите провалиться вместе с палубой, мистер Гранди? – озадаченно переспросил медвежонок, принимаясь с неподдельным интересом рассматривать адмиральскую яхту; вроде с виду она была вполне прочной и надёжной.
– Его, наверное, просто удивил твой костюм, – шёпотом пояснила Джуди, когда адмирал бросил красноречивый взгляд сначала на солнце, а потом на Паддингтонову зюйдвестку.
– Мой костюм? – тут же встопорщился медвежонок, отвечая адмиралу суровым-пресуровым взглядом. – Но ведь это же подарок миссис Бёрд!
Спохватившись, адмирал галантно протянул миссис Бёрд руку.
– Добро пожаловать на борт, мадам! – рявкнул он. – Ежели не то сказал – извините. Прошу. Сначала – женщины и медведи. Если хочешь, мишук, будешь вперёдсмотрящим, – добавил он, когда Паддингтон вскарабкался по трапу. – Ступай на нос и слушай мою команду.
Паддингтон вскинул лапу к зюйдвестке и помчался на нос. Он не совсем понял, что должен делать вкомодсмотрящий, тем более что никакого комода на носу не оказалось, однако лишний раз порадовался, что не забыл прихватить свой театральный бинокль, и, поднеся его к глазам, несколько минут деятельно осматривал горизонт.
Не хотелось ему огорчать миссис Бёрд, которая положила столько труда на его морской костюм, но, честно говоря, он уже пожалел, что не послушался адмирала Гранди и не отложил примерку до ближайшего шторма. Во-первых, день был довольно жаркий, во-вторых, штаны оказались великоваты и всё время сползали, так что приходилось придерживать их одной лапой, что очень мешало вперёдсмотрению.
Внезапно в его размышления вторгся зычный крик, долетевший откуда-то с кормы:
– Вперёдсмотрящий, готовсь!
Адмирал как раз закончил осматривать яхту перед отплытием.
– Гляди на флюгер![23] – проорал он затем, указывая на треугольный флажок, развевавшийся на верхушке мачты.
– Показывает, куда ветер дует, – пояснил он миссис Бёрд, которая уселась на корме, загородившись зонтиком. – Очень важная штука!
– Эй, внизу! Подтяни концы![24] – крикнул он мистеру Брауну – тот уже убрёл куда-то в каюту. – Вперёдсмотрящий! Медведь! Отдать швартовы![25]
Паддингтон, безотлучно стоявший на носу яхты, от адмиральских воплей окончательно запутался. Плавать под парусом оказалось куда сложнее, чем ему казалось поначалу.
Во-первых, он не понял, кому он должен отдать котов, да и где этих котов взять для начала. Никаких котов нигде не было, только чайки, да и те по большей части мирно дремали на воде.
Во-вторых, адмирал велел ему подтянуть штанцы.
Этому распоряжению Паддингтон и вовсе удивился, потому что, хотя штаны его действительно сползали всё ниже и ниже, он никак не думал, что кто-нибудь это заметит; торопясь исполнить приказ, он схватил первую попавшуюся верёвку и принялся обматывать её вокруг пояса.
– Все наверх! – взревел адмирал. – Ставлю парус! Нет ничего лучше парусного судна! – продолжал он довольным тоном, не переставая тянуть верёвку. – Терпеть не могу все эти моторные посудины!
– А ведь и правда чудесное зрелище, – согласилась миссис Браун, когда огромное белое полотнище упруго выгнулось на ветру; впрочем, она тут же осеклась и испуганно уставилась на адмирала.
– В чём дело? – спросила она.
– Куда это ваш косолапый приятель запропал? – поинтересовался адмирал. – Уж не за борт ли свалился?
– Господи помилуй! – ахнула миссис Бёрд. – Куда он действительно мог подеваться?
Брауны перегнулись через борт и уставились в воду, но Паддингтона там не было и в помине.
– Пузырей не видать, – заметил адмирал. – А что не слыхать ничего, это понятно, эк эти олухи галдят на берегу, тут и сирены-то пароходной не услышишь, не только медвежьих воплей!
Брауны оторвали глаза от моря. Адмирал не ошибся – на берегу действительно стоял страшный гвалт. Чуть ли не все рыбаки на пристани отчаянно махали руками, и некоторые при этом указывали куда-то в небо.
– Тысяча чертей! – взревел адмирал, подскакивая и заслоняя глаза от солнца ладонью. – Вон он где! Висит, как корзина, на верхушке мачты!
– Я просто пытался подтянуть штанцы, – обиженно пояснил медвежонок, когда его опустили обратно на палубу. – С меня морской костюм всё время сваливался, и я, наверное, подвязал его не той верёвкой.
– Вот что, – поспешно вмешалась миссис Бёрд, пытаясь успокоить бурю прежде, чем она разразится, – то есть прежде, чем адмирал заговорит. – Я думаю, лучше тебе посидеть со мною на корме. От греха подальше.
С пристани на них уже глазела довольно большая толпа, и миссис Бёрд совсем не понравилась физиономия адмирала. Очень уж густо она побагровела.
Паддингтон отряхнулся и без лишних разговоров отправился с миссис Бёрд на корму; адмирал же тем временем восстановил порядок и приготовился снова поднять парус.
Через несколько минут всё уже шло как по маслу, и вскоре яхта выскользнула из бухты и взяла курс в открытое море.
Джонатан и Джуди сидели на палубе, глядя, как волны разбиваются о нос яхты, а мистер Браун тем временем закинул с кормы удочку; Паддингтон решил не отставать и примостился рядышком, с бечёвкой и гнутой булавкой, которую миссис Бёрд нашла в своей сумочке для рукоделия.
Столько вокруг было всего нового и интересного, что они не успели и оглянуться, как яхта уже пристала к острову.
Кроме поклажи адмирала, на берег надо было спустить палатку мистера Брауна и большую корзину со всякими лакомствами, которые миссис Бёрд закупила в деревенском магазине; так что, пока Джуди, Джонатан и медвежонок готовились к разведывательной экспедиции вглубь острова, адмирал и мистер Браун принялись разгружать яхту.
Едва они вытащили на берег первую партию груза и собрались идти за второй, адмирал вдруг испустил особенно громкий вопль и принялся пританцовывать на одном месте, тыча пальцем в море.
– Уплыла! – голосил он. – Моя яхта уплыла! Брауны посмотрели туда, куда он указывал, и с ужасом убедились, что яхта действительно покачивается на волнах, причём довольно далеко от берега.
– Чтоб я провалился! – бушевал адмирал. – Что, никто не догадался её привязать?
Брауны переглянулись. Им так хотелось поскорее попасть на остров, что они предоставили заботу о яхте адмиралу.
– Мы думали, вы привяжете, – пояснил мистер Браун.
– Пятьдесят лет я в море, – не унимался адмирал, с топотом носясь взад-вперёд по берегу, – и ни разу ещё не терял корабля, а уж тем более не застревал на необитаемом острове! Ну и экипаж мне достался!
– Может быть, подать сигнал бедствия или ещё что-нибудь такое? – расстроенно предложила миссис Браун.
– Нечем, – буркнул адмирал. – Все сигнальные ракеты на борту!
– И спички тоже, – горестно прибавил мистер Браун. – Так что нам даже костёр не развести!
Адмирал ещё несколько раз пробежался по берегу, бормоча что-то себе под нос, а потом наконец остановился и ткнул пальцем в палатку мистера Брауна.
– Вон там, где травка, будет мой штаб, – объявил он. – Пойду посижу спокойно и подумаю, как дать этим береговым олухам знать, что мы терпим бедствие.
– Давайте я вам помогу поставить палатку, мистер Гранди, – вызвался Паддингтон, которому не сиделось на месте.
– Спасибо, медведь, – хмуро согласился адмирал. – Только вяжи узлы покрепче, чтобы эта штуковина не рухнула мне на голову с первым же ветерком.
Оставив пригорюнившихся Браунов на берегу – обсуждать нерадостную перспективу провести на острове всю ночь, – адмирал подхватил палатку и зашагал вверх по склону, а Паддингтон засеменил следом.
Палатка мистера Брауна давно уже вызывала у медвежонка особый интерес. Раза два он натыкался на неё, когда обследовал чердак дома, но видеть её в развёрнутом виде ему ещё не доводилось. Когда они с адмиралом выбрались на травку, Паддингтон уселся на ближайший обломок скалы и принялся внимательно наблюдать, как адмирал снимает чехол и аккуратно извлекает оттуда плотно скатанный кусок белой парусины, какие-то деревянные палочки и целую связку верёвок.
Соорудив из деревяшек два опорных столба одинаковой длины, адмирал подсунул их под парусину и ловко поднял всё сооружение в воздух.
– Я подержу столбы, медведь, – гаркнул он, заползая внутрь, – а ты крепи растяжки. Колышки в мешке.
Паддингтон тут же вскочил с камня. Он понятия не имел, что такое растяжки и зачем нужны колышки в мешке, но ему ужасно хотелось поскорее сделать что-нибудь полезное, поэтому он во всю прыть помчался туда, где остался лежать чехол; добежав, он заглянул внутрь: ура! кроме деревянного молотка и каких-то оструганных палочек, там лежала ещё и книжка с инструкциями!
Паддингтон любил книжки с инструкциями, особенно такие, в которых много картинок, а в этой их оказалось предостаточно. На обложке красовался дяденька, который бодро вбивал деревяшки в землю, и, хотя на дяденьке были шорты, а сам он выглядел этаким добродушным толстяком и ни капельки не походил на тощего и сердитого адмирала, Паддингтон сразу понял, что толк с этой книжки будет, и немалый.
– Куда ты подевался, медведь? – долетел до него бас адмирала, приглушённый палаткой. – Шевели лапами! Думаешь, легко её держать?
Медвежонок поднял голову и с удивлением обнаружил, что, пока он читал, адмирал с палаткой переместились довольно далеко от того места, где они стояли поначалу. Здесь, над берегом, гулял ветер, и адмиралу, судя по всему, стоило больших усилий держаться на ногах, а палатка над ним надулась, как парус.
– Сейчас, мистер Гранди! – завопил Паддингтон, размахивая молотком. – Иду!
Заглянув ещё разок в книжку с инструкцией, он набрал полные лапы колышков и помчался на помощь палатке и адмиралу.
Паддингтон любил заколачивать гвозди и несколько минут с огромным удовольствием вгонял в землю колышки и привязывал к ним верёвки, туго натягивая, как и учил адмирал.
Верёвок оказалось очень много, на вид куда больше, чем на картинке, и Паддингтону несколько раз пришлось бегать к чехлу за новыми колышками, так что времени у него ушло куда больше, чем он рассчитывал.
А кроме того, адмирал всё время понукал его и велел торопиться, так что Паддингтон всё сильнее запутывался, и узлы, которые и вначале-то были далеко не такими тугими и аккуратными, как на картинке, становились всё больше и больше похожи на клочки безнадёжно запутанной пряжи.
– Разве у нас новая палатка? – осведомилась миссис Бёрд, которая следила за всем этим с берега.
– Нет, всё та же, старая, – удивлённо ответил мистер Браун. – А почему вы спрашиваете?
– Да что-то она на старую не похожа, – ответствовала миссис Бёрд, – старая была совсем другой формы. Эта какая-то больно уж мешковатая да кособокая…
– А ведь верно! – согласился мистер Браун. – Ну и ну!
– Вот что, – решила миссис Бёрд, – пойдёмте-ка посмотрим, что там происходит. Надо сказать, мне всё это совсем не нравится.
Если бы Паддингтон расслышал последние слова, он согласился бы с ними от всей души, потому что, вколотив наконец все колышки и завязав все узлы, он встал, чтобы полюбоваться плодами своих усилий, и с удивлением обнаружил, что адмирал куда-то исчез.
Да и палатка вышла ну ни капельки не похожая на ту, которую он видел на картинке. Та была точь-в–точь как маленький полотняный домик, имелась даже и дверь, возле которой стоял дяденька в шортах, свежий как огурчик, с улыбкой на физиономии, и махал рукой восхищённым зрителям. Утерев лоб и ещё раз оглядев палатку мистера Брауна, Паддингтон вынужден был признать, что она больше смахивает на ворох неглаженого белья, на котором тут и там видны какие-то бугорки и выпуклости.
Паддингтон на всякий случай обошёл палатку по кругу, внимательно разглядывая её со всех сторон, но нигде не обнаружилось даже щёлочки, не говоря уж о двери. А хуже всего, нигде не было видно не только улыбающейся физиономии адмирала, но даже и самого адмирала.
Совсем растерявшись, медвежонок постучал по одному из бугорков молотком.
– Где вы, мистер Гранди? – окликнул он.
– ГРРР! – донеслось из палатки. – ЭТО МОЯ ГОЛОВА!
Паддингтон отскочил как ужаленный, впопыхах зацепился за одну из верёвок и чуть не упал.
– Выпусти меня, медведь! – гремел адмирал. – Не то я тебя вздёрну на рее!
Паддингтону совсем не хотелось, чтобы его вздёргивали на рее – что бы это такое ни было, – поэтому он снова уткнулся в инструкцию, решив проверить, не пролистнул ли ненароком какую-нибудь важную страничку, но в инструкции не оказалось специальной главы о том, как убирать поставленную палатку, а уж о том, как вызволять запакованных адмиралов, и вовсе не было ни слова.
Паддингтон попробовал подёргать за верёвки, но лучше от этого не стало, скорее наоборот, потому что чем больше он дёргал, тем громче ругался адмирал.
– Паддингтон! – вскричала миссис Бёрд, выбегая на полянку под аккомпанемент особенно громкого адмиральского вопля. – Что, скажи на милость, тут происходит?
– Я и сам не пойму, – сознался Паддингтон. – У меня с верёвками какая-то путаница вышла. Лапами узлы очень трудно завязывать, вы же знаете.
– Вот это да! – восхищённо проговорил Джонатан, наклоняясь над палаткой. – Вот уж действительно, путаница так путаница! В жизни ещё таких узлов не видел. Даже когда мы с классом в поход ходили.
– Ох ты батюшки! – ахнула миссис Бёрд. – Надо поскорее что-нибудь придумать, а то он, чего доброго, совсем задохнётся.
Брауны по очереди склонялись над палаткой и разглядывали верёвки, но чем больше они теребили и дёргали, тем туже затягивались узлы и тем слабее становилось сипение адмирала.
Но вот, когда они уже совсем потеряли надежду вызволить злосчастного моряка, их прервали самым неожиданным образом. Они так увлеклись распутыванием Паддингтоновых узлов, что совсем перестали замечать, что происходит вокруг.
Опомнились они, лишь когда услышали совсем близко чьи-то голоса и, подняв голову, увидели, что к ним приближается целая компания рыбаков из деревни.
– Приняли ваш сигнал бедствия, месье, – на ломаном английском сказал предводитель компании.
– Сигнал бедствия? – недоумённо переспросил мистер Браун.
– Так точно, месье, – подтвердил рыбак. – Мы увидели его за много-много миль. Юный джентльмен-медведь из гостиницы махал белым флагом, призывая на помощь. А потом мы заметили в море яхту месье лё Адмирала и поспешили вас спасать.
Мистер Браун отступил в сторонку, а рыбаки засуетились вокруг палатки, осматривая узлы и прикидывая, как их развязать.
– Хотел бы я знать, – задумчиво проговорил мистер Браун, – один Паддингтон у нас такой или все медведи рождаются под счастливой звездой?..
* * *
– Гррруфф! – в сотый раз ухнул адмирал, слушая историю своего спасения.
Даже рыбакам далеко не сразу удалось распутать Паддингтоновы узлы, и когда адмирала наконец-то вызволили, лицо у него было цвета варёного рака. Однако, как только он узнал, что яхта его нашлась и стоит на якоре в бухте, он в мгновение ока утихомирился. А потом даже развеселился и принял деятельное участие в играх на берегу.
– Премного тебе благодарен, медведь, – пробасил он на обратном пути, протягивая Паддингтону руку. – Эх, мне бы в старые дни побольше таких молодцов в экипаже! Вот уж, что называется, утешил старика.
– На здоровье, мистер Гранди, – отозвался Паддингтон, протягивая в ответ лапу.
Он так и не понял, почему все его благодарят, – он-то, наоборот, ожидал получить хорошую взбучку; однако он был из тех медведей, которые не задают лишних вопросов, если им вдруг улыбается судьба.
– Какао любишь? – вдруг ни с того ни с сего рявкнул адмирал.
У Паддингтона округлились глаза.
– Да, очень! – выпалил он. Брауны переглянулись, недоумевая, как адмирал догадался.
– Поплаваешь по всем морям – узнаешь небось медвежьи повадки, – буркнул адмирал Гранди.
Они как раз входили в бухту. Адмирал прикрыл ладонью глаза: за крышами деревни сверкнуло последним лучом заходящее солнце.
– Небось настоящего корабельного какао вы ещё не пробовали, – заявил он. – Сам варю его в ведре. Ну, как насчёт зайти ко мне в каюту и выпить по чашечке перед сном?
На это Брауны ответили дружным «ура!» и даже позволили Паддингтону поднять сразу обе лапы в знак согласия. Прогулка получилась на диво приятная и весёлая, и, хотя они не только не поймали, но даже и не увидели ни единой рыбёшки, в одном все были единодушны: завершить такой день надо чашкой настоящего корабельного какао – как и полагается истинным морякам.

Глава седьмая. Ехали медведи…

Месье Дюпон поглядел на Паддингтона с удивлением.
– Вы хотите сказать, месье лё Медведь, что никогда не слышали про бициклеты? – воскликнул он.
– Никогда, месье Дюпон, – честно признался медвежонок.
– Пу-уф! – вскричал булочник, всплеснув руками. – Как это так – прожить всю жизнь и не увидеть ни одной велогонки! Впрочем, считайте, что вам повезло: та, которая завтра будет проходить через нашу деревню, самая знаменитая во всём мире!
Месье Дюпон сделал паузу, чтобы Паддингтон успел как следует осмыслить это сообщение.
– Называется она «Тур де Франс»[26], – продолжал булочник со значительным видом. – Она длится целых двадцать дней, и посмотреть на неё собираются люди со всего света!
Паддингтон внимательно выслушал всё, что месье Дюпон рассказал про велогонку: что принимать в ней участие – огромная честь и что Сан-Кастили в этом году выпала очень важная роль: велосипедисты не просто проедут через деревню, но сделают по ней несколько кругов!
– Сперва вверх на холм, потом по улицам, а потом вниз с холма, – говорил месье Дюпон. – Так что все успеем насмотреться. Более того, – прибавил он веско, – тот, кто быстрее всех спустится с холма в деревню, получит от нас специальный приз. Вы только подумайте, месье лё Медведь!
Тут в булочную вошёл покупатель и отвлёк месье Дюпона, а Паддингтон, поблагодарив своего друга за интересный рассказ, выскочил на улицу и побежал на другую сторону площади, чтобы ещё раз посмотреть на плакат, который и вызвал его интерес к велосипедам.
На огромном листе бумаги, пришпиленном к стене одной из лавок, была изображена длинная извилистая дорога, по которой сплошным потоком мчались велосипедисты. Все они были одеты в яркие цветные майки, низко пригибались к рулям и с превеликим усердием крутили педали. Похоже, ехали они уже давно, потому что вид у них был разгорячённый и усталый, а один гонщик даже подкреплялся на ходу бутербродом.
Бутерброд напомнил медвежонку, что уже самое время для «послезавтрака», но, прежде чем отправиться в гостиницу, где его ждала банка с мармеладом, Паддингтон ещё некоторое время повозился со своим разговорником, разбирая слова, напечатанные мелким шрифтом внизу плаката.
Паддингтону показалось очень занятным, что можно получить приз, просто-напросто скатившись быстрее всех с горки, и он уже в который раз пожалел, что поблизости нет мистера Крубера, который рассказал бы ему про велосипеды поподробнее.
С задумчивым выражением на мордочке Паддингтон вернулся к Браунам, которые пили кофе на тротуаре перед гостиницей; следующие четверть часа он был ужасно рассеян и несколько раз макал лапу в чашку с какао, перепутав её с банкой мармелада.
На пляж медвежонок в это утро явился с большим опозданием: остальные давно уже лежали на солнышке, когда он подошёл, размахивая ведёрком и лопаткой; у него был вид медведя, честно сделавшего своё дело.
– Чем это, интересно, ты занимался, Паддингтон? – принялась допытываться миссис Браун. – Мы уже начали волноваться!
– Так, ничем особенным, – ответил медвежонок, уклончиво махнув лапой в сторону деревни. – Ну, просто всем понемножку.
Миссис Бёрд бросила на него подозрительный взгляд. С близкого расстояния ей удалось разглядеть у него на носу несколько тёмных пятен, до странности напоминавших пятна машинного масла; однако рассмотреть их как следует она не успела, потому что Паддингтон убежал купаться.
– Главное, завтра не опоздай! – крикнул ему вдогонку мистер Браун. – Завтра большая велосипедная гонка. Она ждать не станет!
Ко всеобщему удивлению, слова мистера Брауна произвели на медвежонка очень странное впечатление: он чуть не шлёпнулся в песок от неожиданности, а на мордочке у него появилось ужасно виноватое выражение; поймав равновесие, он со всех лап бросился в воду, то и дело встревоженно оглядываясь через плечо.
Миссис Браун вздохнула.
– Иногда мне кажется, – сказала она, – что я всё бы отдала, лишь бы узнать, что у нашего мишутки на уме. Представляете, как это должно быть интересно!
– Гмм… – мрачно проговорила миссис Бёрд, – а мне иногда кажется, что куда лучше этого не знать. Так оно как-то, знаете, спокойнее. Сейчас, например, у него что-то очень уж довольный вид, и мне это совсем не нравится…
На этом разговор оборвался, и Брауны растянулись на песочке, подставив носы яркому солнцу. Отдых во Франции стремительно близился к концу, и всем хотелось позагорать вволю, поэтому про странное поведение медвежонка вскоре позабыли – до поры до времени.
Однако вечером, перед сном, у миссис Браун появились новые причины поволноваться. Паддингтон необычайно рано ушёл в свою комнату, и оттуда то и дело долетало какое-то бренчание, которое ей совсем не нравилось.
Наконец, не выдержав, миссис Браун прижалась ухом к стене, послушала и поманила мужа.
– По-моему, Генри, он мажет булку мармеладом, – определила она. – Послушай-ка.
– Мажет булку мармеладом? – удивился мистер Браун. – Как же можно услышать, как кто-то мажет булку мармеладом?
– Если это Паддингтон, то можно, – авторитетно разъяснила миссис Браун. – Он звенит ложкой в банке. Когда он ест, он просто окунает лапу в банку и слышно только пыхтение, но мажет он всегда ложкой, и, кроме пыхтения, слышно ещё и позвякивание.
– Старательно, должно быть, мажет, – туманно высказался мистер Браун, отходя от стены. – Вон как громко пыхтит. Ни дать ни взять велосипедный насос…
Мистера Брауна занимала совсем другая загадка, и ему было вовсе не до Паддингтоновой булки с мармеладом. Он только что обнаружил, что купальное полотенце, которое он повесил сушиться на балконе, таинственным образом исчезло, а на его месте появилась какая-то грязнущая, перепачканная маслом тряпка. История была в высшей степени непонятная, и мистер Браун всё ломал голову, кому это вздумалось шутить с ним такие шутки.
* * *
А Паддингтон, который понятия не имел, как горячо обсуждают за стеной его поведение, сидел на полу посреди своей комнаты; в одной лапе он держал кусок булки с мармеладом, а в другой здоровенный гаечный ключ.
Вокруг него громоздилось несколько картонных коробок, полных всяких железок и винтиков, большая маслёнка, велосипедный насос и ещё какие-то замысловатые приспособления.
А прямо перед ним, начищенный так, что в его блестящей поверхности отражался чёрный Паддингтонов нос, стоял маленький трёхколёсный велосипед; откусывая от ломтя булки с мармеладом огромные куски, Паддингтон в упоении созерцал плоды тяжких трудов целого вечера.
Впервые медвежонок заметил этот велосипед несколько дней назад; он стоял во дворике перед гаражом на другом конце деревни; впрочем, Паддингтон тут же и забыл про велосипед и вспомнил о нём снова, только когда месье Дюпон стал рассказывать про предстоящую гонку.
Владелец гаража был немало удивлён, когда Паддингтон вдруг заявился к нему в гости, и поначалу ни за что не хотел давать свою машину напрокат медведю, тем более что у Паддингтона не оказалось никаких документов, не считая старых открыток от тёти Люси.
Однако Паддингтон умел добиваться своего, и, когда он пообещал отмыть и почистить велосипед, владелец наконец сдался и даже одолжил Паддингтону свою маслёнку, что оказалось весьма кстати, потому что велосипед не первый год стоял под открытым небом и успел порядком заржаветь.
По счастью, медвежонок обнаружил на балконе какую-то старую тряпку, которой счистил большую часть грязи, прежде чем приступить к самому главному – разборке и смазке.
Честно говоря, разобрать велосипед оказалось куда проще, чем собрать обратно, и, дожевав булку, Паддингтон вдруг заметил, что в коробках завалялось несколько деталей, которые так и не пригодились.
Ради завтрашней гонки медвежонок привязал к рулю английский флаг, а потом засунул оставшуюся булку с мармеладом в корзинку над передним колесом и, блестя глазами от нетерпения, взобрался в седло.
Ему давно уже хотелось попробовать новую игрушку в действии, но, когда наконец дошло до дела, выяснилось, что велосипед вовсе не такая простая штука: задние лапы оказались коротковаты, и, сидя в седле, Паддингтон едва-едва доставал носочками до педалей.
А кроме того, непонятно почему, велосипед очень трудно оказалось останавливать, хотя медвежонок тянул и дёргал все рычаги и ручки подряд. Раза два он случайно врезался в шкаф, да и на обоях появилось несколько весьма неприглядных отпечатков шин. А потом, когда Паддингтон попытался объехать вокруг кровати, вдруг ни с того ни с сего слетела цепь, и он чуть было не кувырнулся через руль.
Сделав ещё несколько кругов по комнате, медвежонок повалился на бок и довольно долго лежал, утирая лоб старым носовым платком. Ездить на трёхколёсном велосипеде, да ещё по маленькой гостиничной комнатке, оказалось делом утомительным, так что, взглянув ещё разок на своё отражение на руле, Паддингтон – без особой, правда, охоты – отправился спать.
Но хотя он ужасно устал, заснуть ему в эту ночь удалось далеко не сразу. Во-первых, приходилось лежать на спине, задрав передние лапы в воздух – чтобы не перепачкать маслом простыню; а во-вторых, надо было очень и очень о многом подумать.
Когда же он в конце концов всё-таки задремал, на мордочке у него так и осталось очень довольное выражение. Вечер прошёл не без пользы, а следующий день сулил ещё больше интересного. В глубине души Паддингтон был абсолютно уверен, что на таком чистеньком, блестящем велосипеде он без труда выиграет приз знаменитой велогонки «Тур де Франс».
* * *
На следующее утро Брауны проснулись раньше обычного – их разбудили шум и суета на площади перед гостиницей. Словно по волшебству, вернулись на улицы те же украшения, которые они видели во время «пардона», а кроме того, деревню наводнили деловитые, расторопные люди с повязками на рукавах.
Повсюду царило необычайное возбуждение, из громкоговорителя, установленного на грузовике, то и дело долетал бодрый голос, обращавшийся к зрителям, которые заполнили всё пространство вокруг площади и на склоне холма в дальнем конце деревни.
Брауны уговорились встретиться на балконе Паддингтоновой комнаты, откуда холм было видно лучше всего; однако, к их величайшему изумлению, самого Паддингтона в назначенный час в комнате не оказалось.
– Надеюсь, он скоро появится, – тревожилась миссис Браун. – То-то будет огорчение, если он пропустит самое интересное!
– И куда, скажите на милость, он запропастился? – недоумевал мистер Браун. – Я его с самого завтрака не видел!
– Гмм… – высказалась миссис Бёрд, оглядывая комнату. – Сказала бы я вам куда…
От острых глаз миссис Бёрд не укрылись наскоро затёртые следы велосипедных шин на полу. Следы несколько раз огибали комнату, тянулись к дверям и уползали в направлении лестницы, которая вела к чёрному ходу.
Паддингтоново счастье, что миссис Бёрд не успела больше ничего сказать – её прервал взрыв аплодисментов, долетевший снизу, и Брауны, начисто позабыв о медвежонке, свесились с балкона, чтобы посмотреть, что происходит.
– Вот странно, – удивилась миссис Браун, когда аплодисменты стали ещё громче, а некоторые зрители даже закричали «ура!». – Интересно, почему это они на нас показывают?
Удивлённые и озадаченные, Брауны принялись махать в ответ.
– И почему это они кричат «вив лё Медведь»?[27] – в свою очередь изумился мистер Браун. – Не может быть, чтобы это Паддингтону, – его же здесь просто нет!
– Ничего не понимаю, – созналась миссис Браун. – Ну ничего, поживём – увидим.
Знали бы Брауны, что не они одни лихорадочно пытаются понять, что же на самом деле происходит! Однако, на их счастье, между ними и виновником всеобщего возбуждения пролегало несколько улиц и стояло довольно много домов.
На другом конце деревни Паддингтон не меньше Браунов недоумевал, что же с ним такое произошло. Но, надо сказать, чем усерднее он пытался это понять, тем сильнее запутывался. Ведь только что он сидел себе на своём велосипедике в узком переулке, время от времени выглядывая из–за угла и проверяя, не вывалилась ли из корзинки булка с мармеладом, и тихо-мирно поджидал появления гонщиков. Но едва первые велосипедисты пронеслись мимо и он нажал на педали, чтобы рвануть вдогонку, всё сразу же пошло кувырком.
Не успел Паддингтон и глазом моргнуть, как его уже закрутило в водовороте мелькающих колёс, орущих людей, мечущихся полицейских и звенящих звонков.
Паддингтон приналёг на педали и несколько раз вежливо приподнял шляпу, приветствуя других гонщиков, но чем вежливее он себя вёл, тем отчаяннее вокруг вопили и махали, а идти на попятную и сворачивать в сторону было уже поздно. Куда бы он ни посмотрел, всюду мелькали велосипеды и велосипедисты в коротких штанах и полосатых майках. Велосипеды были перед ним, велосипеды были справа, велосипеды были слева. Назад ему оглядываться было некогда – он только и успевал, что со всей мочи жать на педали, – но не оставалось никаких сомнений, что и там тоже сплошные велосипеды, потому что оттуда доносилось шумное дыхание и позвякивание звонков.
В неразберихе кто-то протянул медвежонку бутылку молока. Пытаясь схватить её одной лапой, а другой приподнять шляпу, Паддингтон выпустил руль, дважды объехал вокруг статуи, стоявшей посреди улицы, а потом снова влился в поток велосипедистов, которые как раз заворачивали за угол, к дороге, ведущей из деревни.
По счастью, дорога эта шла в горку, а гонщики изрядно устали после долгого пути, поэтому, привстав в седле и изо всех сил надавив на педали, медвежонок умудрился от них не отстать. Но когда велосипедисты достигли вершины холма и, развернувшись, покатили обратно в деревню, дела у Паддингтона снова пошли наперекосяк. Только он устроился в седле и решил немного передохнуть и собраться с силами, как выяснилось, что, хотя он больше и не нажимает на педали, колёса велосипеда крутятся всё быстрее и быстрее. Едва успев махнуть лапой зрителям, Паддингтон поравнялся с велосипедистами, возглавлявшими гонку. Он обогнал одного, потом другого, а потом и всю группу лидеров. Гонщики вздрагивали, когда медвежонок проносился мимо, а зрители, толпившиеся вдоль дороги, голосили всё громче и громче. Многие узнавали медвежонка и принимались его подбадривать, но Паддингтону в кои-то веки раз было совсем не до того.
Он изо всей силы надавил на ручку тормоза, но от этого ничего не изменилось, разве что велосипед помчался ещё быстрее; медвежонок даже пожалел, что так тщательно смазал все спицы и втулки, когда чистил свою машину.
И вот педали закрутились так быстро, что Паддингтон испугался, как бы у него не оторвались лапы, и на всякий случай задрал их повыше.
А когда он попробовал посильнее нажать на тормозную ручку, на него обрушился ещё один нежданный удар: ручка ни с того ни с сего отвалилась от руля и осталась у него в лапе. Паддингтон отчаянно замахал ею и зазвонил в звонок и тут же оставил за спиной последних (вернее, первых) участников гонки.
– Жмите на тормоз, месье лё Медведь! – крикнул по-английски кто-то из зрителей, разглядев английский флаг на руле.
– Я, кажется, не могу! – прокричал в ответ медвежонок, с ужасно расстроенным видом проносясь мимо. – У меня ручка тормоза случайно отвалилась, потому что я некоторые детали забыл в коробке в гостинице!
Припав к рулю своего велосипедика, Паддингтон как ветер летел под горку, прямо к деревенской площади.
Жители Сан-Кастили страшно переполошились, когда увидели, кто возглавляет «Тур де Франс», и воздух огласило громкое «ура!»; но Паддингтон, который приподнял сползшую на глаза шляпу и беспокойно заозирался, сумел различить лишь море неясно белеющих лиц да размытые очертания каких-то строений впереди: эти очертания ему совсем не понравились, потому что были совсем близко.
Но ещё сильнее, чем незадачливый велосипедист, волновались Брауны.
– Батюшки мои! – ахнул мистер Браун. – Глядите, Паддингтон!
– И едет прямиком в магазин месье Дюпона, – добавила миссис Браун.
– Не могу смотреть, – прошептала миссис Бёрд, закрывая глаза.
– Да почему же он не тормозит? – недоумевал мистер Браун.
– Полундра! – воскликнул Джонатан. – Как же ему тормозить, если у него ручка тормоза отвалилась!
Спас Паддингтона месье Дюпон.
В самую последнюю секунду его голос загремел, перекрывая рёв толпы:
– Сюда, месье лё Медведь! – И он широко распахнул боковые ворота своего магазина. – Сюда!
И вот на глазах у ошеломлённых зрителей медвежонок пулей влетел в распахнутые ворота и скрылся из виду.
Как только остальные гонщики благополучно миновали площадь, зрители рванулись к булочной и обступили её плотным кольцом. Браунам с трудом удалось пробиться поближе как раз в ту секунду, когда толпа дружно ахнула, а из дверей показалась маленькая белая фигурка.
Паддингтон и сам перепугался, когда поймал своё отражение в витрине; ему пришлось несколько раз ущипнуть себя за лапу, чтобы убедиться, что это не сон. Только потом он вежливо приподнял шляпу, под которой обнаружилась коричневая макушка.
– Я не медведение, – пояснил он, когда смолкли приветственные крики. – Просто я случайно угодил в мешок с мукой!
Зрители ещё теснее обступили медвежонка и принялись наперебой жать ему лапу, и тут месье Дюпон, возвысив голос, очень торжественно проговорил:
– Мы, жители Сан-Кастили, надолго запомним день, когда «Тур де Франс» проходил через нашу деревню!
А вечером был весёлый праздник, и все громко зааплодировали, когда мэр объявил, что присуждает Паддингтону специальный приз, а в придачу к нему – столько сдобных булочек, сколько тот сможет съесть за один присест.
– Правда, нельзя сказать, что он быстрее всех проехал через деревню, – уточнил мэр под хохот и приветственные крики, – но с холма скатился как ветер, это уж точно. То, что приз достался жителю нашей деревни, – для нас особая честь!
Даже адмирал Гранди специально заявился в гостиницу, чтобы поздравить медвежонка с победой.
– Молодец, медведь! Не уронил флаг! – пробасил он одобрительно.
А вечером Паддингтон сидел в своей кроватке, со всех сторон обложенный сдобными булочками. Вид у него был очень довольный, хотя одна передняя лапа висела на пе́ревязи, обе задние так и гудели от усталости, а в шкурке тут и там белела мука, хотя его несколько раз искупали в ванне.
Зато, как объяснил мэр, никогда ещё за всю историю «Тур де Франс» специальный приз не доставался медведю, и Паддингтону было чем гордиться.
А на следующее утро Брауны опять встали очень рано, потому что им пора было отправляться в дальнюю дорогу – домой, в Англию. К их удивлению, несмотря на ранний час, почти все жители деревни оказались на ногах и пришли пожелать им доброго пути.
Последним прощался месье Дюпон, и вид у него при этом был ужасно грустный.
– Без вас тут будет слишком тихо, месье лё Медведь, – проговорил он, пожимая Паддингтону лапу. – Но может быть, мы ещё когда-нибудь и встретимся.
– Вот хорошо бы было! – от всей души сказал Паддингтон, помахал всем на прощание и полез в машину.
Честно говоря, ему уже хотелось поскорее вернуться домой и рассказать мистеру Круберу о своих приключениях за границей; но с другой стороны, жалко было расставаться с новыми друзьями, особенно с месье Дюпоном.
– Всему хорошему рано или поздно приходит конец, – заметила миссис Браун по дороге. – И самому хорошему быстрее всего – или это только так кажется?..
– И вовсе в этом нет ничего плохого, – мудро рассудила миссис Бёрд. – Ведь если сегодня кончилось одно приключение, завтра обязательно начнётся другое!
Паддингтон, глядевший в окошко, согласно кивнул. Путешествие за границу ему ужасно понравилось; и всё равно, как приятно вернуться домой – ведь и там ждут новые приключения!
– Вот почему так хорошо быть медведем, – добавила миссис Бёрд. – С медведями всё время что-нибудь приключается!

Примечания

1. Великобритания хотя и остров, однако до ближайшего европейского берега, северного побережья Франции, от неё рукой подать. В самом узком месте, между английским Дувром и французским Кале, ширина пролива Ла-Манш немногим больше тридцати километров. Иногда англичане ездят во Францию просто «на выходные», а иногда, как наши друзья, и на долгий летний отдых – во Франции и пляжи получше, и климат поприятнее, да и вообще, всё-таки «заграница»!
2. Лук во Франции любят и используют при приготовлении почти всех блюд (за исключением, разумеется, сладких), поэтому торговцы луком со связками своего товара на шее там обычное зрелище. Судя по всему, забредают они и на английский берег. Ну а вот чтобы луком торговали медведи – об этом пока ещё никто не слышал.
3. Бретань, французскую провинцию на полуострове Бретань, ни в коем случае не следует путать с Британией, или Великобританией. Однако названия свои они получили от одного и того же племени бриттов, которые обосновались в Бретани в V–VI веках, бежав с острова Британия от завоевавших его англосаксов; ну а англосаксы в свою очередь дали название одной из частей этого острова, Англии. Другие части называются Шотландия и Уэльс.
4. На случай, если вы подзабыли, Сити – это деловой центр Лондона. Там находятся банки и вообще всякие заведения, связанные с деньгами и ценными бумагами.
5. «Эск.» – это сокращённое «эсквайр», то есть владелец сельского поместья. В современной Англии это просто форма почтительного обращения к мужчине и, судя по всему, к медведю тоже.
6. Мифический «мистер Флойд» – это только вымышленный владелец банка, так сказать, его «лицо на публику» – благодушному пожилому джентльмену клиенты легче доверят свои деньги. На самом же деле банк, скорее всего, принадлежит целой группе совладельцев, и далеко не все они милые и благодушные.
7. Почти во всех странах существует телефон, по которому можно позвонить в экстренной ситуации и вызвать все службы спасения сразу – у нас он тоже теперь есть. В США это 911, в Англии – 999, в России – 112.
8. У нас тоже иногда вместо «извините» говорят «пардон», и почти все знают, что «пардон» – это «извините» по-французски.
9. Кент – графство, расположенное на крайнем юго-востоке острова Великобритания. Отсюда до Европы ближе всего!
10. В Англии, как и во многих других государствах, внутри страны паспортов просто не существует – за ненадобностью. Паспорт, удостоверяющий, что ты – гражданин Великобритании, тебе выписывают, только если ты отправляешься за границу.
11. Насчёт неправильной стороны улицы не прав как раз Паддингтон: во Франции ездят «как положено», по правой стороне улицы. Это в Англии движение левостороннее, и даже машины для англичан делают специальные – с правым рулем. Ничего не попишешь – традиция!
12. В Англии прямых сельских дорог практически не бывает, они петляют и извиваются, точно норовят схватить самих себя за хвост. Англичане объясняют это так: появились дороги в давние времена, когда Англия ещё находилась под властью Рима, и все прямые дороги проложили римляне (надо думать, те самые дороги, про которые и у нас говорят «все дороги ведут в Рим»), а все кривые – коровы, а коров было куда больше, чем римлян. На самом же деле дороги просто проходили по границам земельных владений: границы успели много раз поменяться, а дороги остались!
13. Такие батоны теперь и у нас продают, называются они «французскими». Потому и называются, что придумали их не где-нибудь, а во Франции.
14. «Отель дю Сантр» (Hotel du Centre) по-французски значит «центральная гостиница».
15. Французы в еде вообще большие оригиналы – лягушек вон тоже едят. А надо сказать, если подойти к делу непредвзято и не переводить красивое слово «эскаргот» (escargot) на родной язык, кто угодно пальчики оближет – мясо у крупных съедобных улиток нежное, как у устриц, которых едят все!
16. «Месье» – само по себе вежливое обращение, но если после него стоит ещё и «лё» – признак принадлежности к благородной фамилии, – это уж и вовсе небывалая честь!
17. Во Франции почти в каждой провинции есть свой национальный костюм, которым жители очень гордятся. Женщины-бретонки и по сей день надевают в праздники изящные кружева, которые сплели ещё их прапрабабки.
18. Комман (comment) по-французски значит просто «как, почему».
19. Макрель – это та же скумбрия, а сардина – рыба из семейства сельдевых, то есть селедок. И ту и другую в больших количествах ловят в проливе Ла-Манш, и не только для удовольствия: рыболовство кормит большую часть жителей северного французского побережья.
20. Зюйдвестка, как поясняет признанный специалист в этом деле, капитан Врунгель, это «очень некрасивая штормовая шляпа из промасленной ткани. Вода с полей такой шляпы стекает на плечи и на спину, а за шиворот не попадает».
21. Сабо – это открытые сзади башмаки на деревянной подошве. В давние времена их носили французские крестьяне, а несколько лет тому назад вдруг стала носить вся Европа – сабо вошли в моду!
22. По морским поверьям, нельзя в ясную погоду одеваться в штормовую одежду – обязательно накличешь бурю. Так что адмирал не зря рассердился – с морем шутки плохи, даже если это не настоящее море, а всего-навсего пролив Ла-Манш.
23. «Флюгер – лёгкий флажок на мачте для определения направления ветра» (капитан Врунгель).
24. «Конец» на судне не значит, что кому-то конец; так называют тросы, верёвки и канаты.
25. И тут капитану Врунгелю виднее. По его словам, швартовы – это «тросы, которыми корабль привязывают к берегу или к другому кораблю».
26. «Тур де Франс» – это самая крупная и престижная велогонка в мире. Проводится она уже больше ста лет, с 1903 года. «Тур» означает, что гонка разбита на отдельные этапы, каждый этап гонщики проходят за один день. В «Тур де Франс» 21 этап, а вот общая длина гонки каждый год иная – от 3000 до 4000 километров. Победить в этой гонке – мечта каждого спортсмена-велосипедиста.
27. «Вив лё Медведь» значит «да здравствует медведь».

Однажды ранним весенним утром Паддингтон, едва позавтракав, выскочил в сад, чтобы проверить, как там поживает его клумба. Он был по натуре медведем оптимистичным: накануне он посеял на клумбе семена и ждал, что сегодня они обязательно взойдут.
Бесплатный пакетик семян прилагался к одному из журналов миссис Браун; на пакетике была напечатана картинка – ярко полыхающие жёлтые цветы. Некоторые были почти одного роста с экспертом‑садоводом из журнала, Альфом Гринвейзом.
Многочисленные собратья по перу величали мистера Гринвейза Бобовым Стеблем – то есть уж он-то точно разбирался в растениях.
Кроме того, у мистера Гринвейза имелся собственный питомник, откуда он поставлял семена подсолнухов; неудивительно, что он улыбался во весь рот, поливая цветы из лейки, – пусть тянутся ещё выше.
Паддингтон встал на четвереньки и принялся рассматривать аккуратно разрыхлённую землю на своей грядке, но, если не считать сильно расстроенной гусеницы, там не оказалось ничего, ни единого зелёного росточка. Со вчерашнего вечера, когда он выходил сюда с фонариком, прежде чем лечь спать, грядка не изменилась.
Семена у мистера Гринвейза были довольно крупные; Паддингтон начал уже было сокрушаться, не посадил ли он их ненароком вверх ногами.
Тут на камешек рядом с ним уселась малиновка – ей, видимо, было интересно, что происходит. Однако птичка быстро приметила сетку из хлопковых ниток, которой медвежонок прикрыл свою грядку, возмутилась и улетела.
Правду сказал мистер Браун: сад – это сама жизнь в миниатюре, в нём не прекращается борьба между добром и злом. Слизнякам, например, не давали разгуляться, на них то и дело высыпа́ли соль из солонки, а вот червям неизменно говорили «милости просим», если только они не вылезали из-под земли подышать прямо посреди лужайки.
Как бы то ни было, картина выходила обескураживающая; минутку-другую медвежонок даже раздумывал, не сбегать ли домой за биноклем – вдруг это у гусеницы на редкость отменный аппетит и удастся обнаружить зелень у неё вокруг рта.
Он как раз прикидывал, стоит бежать или нет, и тут его окликнули давно знакомым голосом.
Сердце у медвежонка так и упало – он поднял глаза и увидел, что через забор на него таращится сосед Браунов. В этом как раз не было ничего исключительного: мистер Карри был большим охотником до чужих дел и только тем и занимался, что совал нос куда не просят.
А поскольку Паддингтонова грядка находилась как раз там, где уровень участка мистера Карри повышался, именно медвежонок чаще всего страдал от соседского любопытства.
Паддингтон очень огорчился. Дело в том, что мистер Браун половину воскресенья надстраивал забор, причём с одной целью: чтобы сосед за ним больше не шпионил.
Миссис Бёрд тогда выразилась в том смысле, что «посмотрю я, что из этого выйдет», – похоже, и смотреть-то было некуда: смотрел на них как раз сосед.
– Чем это ты тут занимаешься, медведь? – проворчал мистер Карри голосом, полным подозрения. – Набедокурил, как обычно, полагаю.
– Нет, что вы, мистер Карри, – откликнулся Паддингтон. – Я просто проверял, как там мои цветочки, вот только они пока не выросли. Миссис Бёрд была права. Она сказала, что вы разживётесь ящиком и встанете на него.
В смысле…
– О чём это ты, медведь? – рявкнул мистер Карри.
– Миссис Бёрд говорила, что видела в саду живую ящерку, – нашёлся Паддингтон. – И решила, что она забралась к нам потому, что у вас в саду нечем поживиться.
Вообще-то, Паддингтон был медведем отменно правдивым, поэтому на пару секунд замер точно вкопанный – вдруг его, как отпетого вруна, поразят гром и молния. Но ничего такого не случилось, он с облегчением выдохнул и снова принялся рассматривать свою клумбу.
– Лично я не вижу никакого смысла в том, чтобы сажать цветы, – буркнул мистер Карри. – Гадость, да и только. От них сплошная грязь, повсюду лепестки валяются. Сам увидишь.
– Я просто хотел, чтобы мистер Браун сфотографировал мои цветы, когда они вырастут, – объяснил медвежонок. – В августе у тёти Люси день рождения, а она говорит, что с цветами всегда веселее. У них в доме для престарелых медведей в Лиме цветов совсем мало, вот я и решил послать ей фотографию – пусть поставит на тумбочку у кровати.
Тут в глазах у мистера Карри что-то вспыхнуло, и он насторожился.
– А ты хоть знаешь, что сегодня за день, медведь? – спросил он как бы между прочим.
Паддингтон подумал.
– Кажется, среда, мистер Карри, – ответил он.
– Просто среда, ничего особенного? – продолжал допытываться мистер Карри.
– Насколько я знаю, нет, – сказал Паддингтон. – Но если хотите, я спрошу у миссис Бёрд.
– Нет-нет, не стоит, – поспешно остановил его мистер Карри.
А потом он засунул руку в карман пиджака и вытащил оттуда сложенный лист бумаги.
– Странно, что ты заговорил про дни рождения, медведь, – продолжал он, помахивая листком в воздухе. – Надо же, какое совпадение. Ты никому не говори, но сегодня – мой день рождения.
– Правда, мистер Карри? – изумился Паддингтон. – А я и не знал.
– Ну, – сказал сосед Браунов, – теперь ты знаешь, но поскольку ты, судя по всему, об этом забыл, я…
Он осёкся, и в тот же миг листок бумаги выпорхнул из его пальцев; оба следили, как он спланировал на землю со стороны медвежонка, прямо к его лапам.
– Видишь, до чего ты меня довёл! – возмутился мистер Карри. – Я обронил список подарков… Вчера до полуночи сидел его писал…
Паддингтон так и опешил.
– Надеюсь, вы их пока не открывали, мистер Карри? – осведомился он. – Миссис Бёрд говорит, это может принести несчастье.
– Нет у меня подарков, так что открывать нечего, медведь, – заявил мистер Карри. – На листке, который я из‑за тебя выронил, как раз и написан список того, что мне не помешало бы. Я составил его на всякий случай, вдруг у кого фантазия откажет, – как бы невзначай добавил он.
Паддингтон быстренько подобрал листок. С первого же взгляда стало понятно, что список очень длинный.
– Не трудись, не читай прямо сейчас, медведь, – торопливо вмешался мистер Карри. – Оставь себе, просмотришь на досуге. С другой стороны, времени в обрез, так что особо не медли. Не хочу, чтобы тебя постигло разочарование.
– Спасибо большое, мистер Карри, – с сомнением произнёс медвежонок. – Медведи быстро просматривают списки, так что я очень скоро вам его отдам.
Однако выяснилось, что сосед Браунов уже исчез. Только был тут – и вот с грохотом захлопнулась дверь его кухни, причём одновременно раздался звук, сильно напоминавший смешок.
Медвежонок секунду-другую постоял неподвижно, гадая, что же делать с бумажкой, а потом медленно побрёл обратно на кухню.
Домоправительница Браунов миссис Бёрд была очень занята – варила мармелад, однако когда Паддингтон рассказал ей про происшествие, она громко фыркнула.
– Будет мистеру Карри от меня подарочек на день рождения, – пригрозила она.
После этого она вытащила из кастрюли деревянную ложку и с явным удовольствием её облизала.
– Да такой, что не скоро забудет.
Заметив, какой у медвежонка озабоченный вид, она смягчилась.
– Ну, мистер Карри какой есть, такой есть, тут уж ничего не поделаешь. Видимо, таким и родился. Повезло нам с соседом, ничего не скажешь.
Я, вообще-то, никогда не забываю ничьих дней рождения, – продолжала она, явно думая о чём-то другом. – Даже если речь идёт о мистере Карри. Мне казалось, он ещё не скоро… Ты не мог бы прочесть, чего он там хочет, – мне не отвернуться от кастрюли, мармелад убежит.
Паддингтон с готовностью согласился.
– Новый поплавок для бачка унитаза… – прочитал он громко. – Мышеловка… сухой завтрак (см. две пачки по цене одной в магазине уценённых товаров)… крем для бритья, предлагают три тюбика по цене одного на новом лотке на рынке…
– Беру свои слова назад, – сказала миссис Бёрд, в очередной раз помешав в кастрюле. – Похоже, мистер Карри начал новую жизнь. Как-то это всё на него не похоже. Слишком уж скромно.
Она призадумалась.
– Кстати, у меня как раз допекается фруктовый пирог. Собиралась подать к чаю, но можно быстренько украсить его марципанами… мистер Карри любит, когда много свечек и его имя написано глазурью… Вот только надо же так, чтобы это случилось прямо сегодня, когда у меня дел невпроворот. Мармелад-то варить уже не по сезону, но я решила попробовать, что получится из этих севильских апельсинов, которые я держу в морозилке. Сама не знаю, что выйдет.
– В две тысячи девятом году вышло просто замечательно, миссис Бёрд, – сообщил Паддингтон со знанием дела. – Я вклеил три ярлычка с банок к себе в дневник, для памяти. Никогда не ел мармелада вкуснее.
– Боюсь только, что он закончился, – сказала миссис Бёрд, низко наклонившись над кастрюлькой, чтобы не было видно, как она польщена. – Уже и мармелад две тысячи десятого на исходе. Просто понять не могу, что происходит с мармеладом в этом доме, – добавила она многозначительно. – Только отвернёшься – а его уже нет.
Всё ещё не решив, что делать дальше, она принялась раскладывать ложки.
– Может быть, вам помочь, миссис Бёрд? – вызвался Паддингтон. – А то вдруг что-нибудь пойдёт не так.
– Правда поможешь, лапочка? – обрадовалась миссис Бёрд. – Тогда сходи купи ему этот крем для бритья. – Порывшись в сумочке, она достала пять фунтов. – Этого должно хватить.
Дважды просить не пришлось. Пар над кастрюлями стоял такой, что у Паддингтона обвисли усы, а кроме того, миссис Браун ушла к парикмахеру, а Джонатан с Джуди уже уехали в школу, так что заняться ему было особо нечем; он сразу же выскочил за дверь.
За долгие годы Паддингтон стал своего рода знаменитостью на рынке Портобелло, и, хотя все прекрасно знали, что медведь этот никогда не платит лишнего, местные торговцы неизменно были рады его видеть.
Однако, кроме местных, на рынке встречались и пришлые со своими тележками, они действовали по принципу «нынче здесь, завтра там», так что Паддингтон далеко не сразу набрёл на лоток, который искал.
На большой грифельной доске было выведено: «СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ», а дальше буквами поменьше значилось: «Три стандартных тюбика с кремом для бритья в одном супертюбике!»
– Именно этим кремом в былые времена пользовались многие коронованные особы Европы, – объявил продавец, на радостях потирая руки, пока медвежонок рассматривал его товар. – Вывалился, понимаете ли, из грузовика пару дней назад, а я как раз подставил свою тележку. Я попытался догнать грузовик, но его и след простыл.
Он внимательнее вгляделся в медвежонка.
– Вы уж простите за откровенность, – продолжал он, – но вам, на мой взгляд, вовсе не мешало бы побриться. А я не прошу с вас один фунт. Даже и три не прошу. Поскольку вы сегодня – мой первый покупатель, я готов уступить вам супертюбик за четыре фунта…
Паддингтон бросил на продавца суровый взгляд.
– По-моему, вы не в ту сторону считаете, – заметил он и вежливо приподнял шляпу.
Продавец осёкся и прищурился.
– Гляжу, тебя, приятель, на мякине не проведёшь, – сказал он. – Ладно, не хочешь бриться, могу предложить новую шляпу. – Он потянулся к наваленным кучей головным уборам. – Твоя-то знавала лучшие дни.
– Это шляпа моего дяди, она из Дремучего Перу, – заявил Паддингтон. – Я получил её по наследству.
А крем я покупаю в подарок соседу на день рождения.
Съёжившись под Паддингтоновым взглядом, продавец разом сменил пластинку.
– Приятно начать день с дружеской шутки, – сказал он. – Ладно, тебе я отдам его за два фунта, а раз уж это подарок на день рождения, добавлю ещё и подарочную обёртку.
– Большое спасибо, – сказал медвежонок, забирая покупку. – Я, может быть, завтра зайду ещё что-нибудь купить.
– А завтра, может быть, меня здесь уже не будет, – с чувством произнёс продавец. – Особенно если тут все покупатели вроде тебя, – добавил он себе под нос.
Но Паддингтон уже шагал дальше.
Подарочная обёртка, правда, судя по всему, тоже знавала лучшие дни, и всё же медвежонок был твёрдо убеждён, что давно не делал таких выгодных покупок; а потому он со всех лап поспешил в дом номер тридцать два по улице Виндзорский Сад, чтобы рассказать последние новости миссис Бёрд и отдать ей сдачу с пяти фунтов.
Разглядывая Паддингтоново приобретение, домоправительница Браунов просто не верила своим глазам.
– В жизни не видела такого огромного тюбика, – призналась она. – Надеюсь, что тебя не надули. В наши дни даже медведям ничего не отдают за бесценок.
– Дяденька сказал, что в былые времена им пользовались коронованные особы Европы, – похвастался медвежонок.
– Может, так оно и есть, – согласилась миссис Бёрд. – Вот только, насколько я помню, они почти все были бородатые, вряд ли им так уж был нужен крем для бритья.
– Наверное, поэтому столько и осталось, – предположил Паддингтон.
– Наверное, – кивнула миссис Бёрд.
Она-то услышала в словах торговца только обычную рекламную болтовню, однако решила не расстраивать медвежонка.
Тем не менее на Паддингтона её слова произвели сильное впечатление, и он отправился наверх, в свою комнату.
Вытащив тюбик из коробки, он внимательно его осмотрел. Никаких вмятин на нём не было, но, падая из грузовика, тюбик ведь мог погнуться.
Дабы убедиться, что с кремом всё в порядке, Паддингтон притащил из ванной зеркало на подставке, перед которым обычно брился мистер Браун. С одной стороны зеркало было совершенно обычным, зато с другой сильно увеличивало всё, что в нём отражалось, – именно эта сторона и нужна была медвежонку.
Аккуратно поставив зеркало на тумбочку у кровати, он положил прямо перед ним свой старый кожаный чемодан и взял в лапы крем мистера Карри.
После этого Паддингтон влез на чемодан, осторожно открутил крышку на конце тюбика, направил носик на зеркало и чуть-чуть нажал.
Из тюбика выползло немного крема, размером с горошину, – и тут же уползло обратно.
Паддингтон посмотрел в отверстие. Любой человек расстроится, если день его начнётся с исчезновения крема для бритья, – особенно, когда он торопится. Мысленно Паддингтон уже слышал вопли: «Медведь! Ты где, медведь?», долетающие из окна ванной мистера Карри.
Паддингтон не первый год знал мистера Карри: тот обязательно потребует свои деньги назад – даже если ничего не платил.
Стиснув зубы покрепче, медвежонок решил попробовать ещё раз. Теперь он нажал на тюбик двумя лапами, причём гораздо сильнее.
Секунду-другую не происходило вообще ничего, и Паддингтон решил уже было бросить это дело, но тут в лапе раздался негромкий хлопок, и по комнате разлетелась белая пена. Зеркало мистера Брауна теперь выглядело так, будто съездило на Северный полюс и попало там в сильный буран.
Паддингтон так опешил, что бросил тюбик, будто тот был раскалённым, закачался на чемодане и в конце концов потерял равновесие.
Шаг в пустоту – и через какую-то долю секунды медвежонок уже приземлился на пол, но всё же тюбик его опередил.
Лёжа возле чемодана и беспомощно болтая передними и задними лапами в воздухе, Паддингтон услышал ещё один хлопок и сквозь зажмуренные веки увидел, как оставшееся содержимое тюбика разлетается по комнате.
Здоровенный шмат попал в потолок прямо у него над головой; пока он отлеплялся, медвежонок успел вскочить на ноги.
Паддингтон стоял и сокрушённо озирался. Давно уже он не видел в комнате такого разгрома, причём произошло всё в мгновение ока: так быстро, что он ничего не успел бы предпринять, даже если бы попробовал.
Быстренько оттащив зеркало мистера Брауна обратно в ванную – а вдруг случится ещё что-то непредвиденное, – Паддингтон некоторое время подержал его под краном и только потом поставил на место.
Мытьё зеркала заняло куда больше времени, чем он рассчитывал, потому что в горячей воде крем превратился в пену, и скоро медвежонок уже был с головы до лап в мыльных пузырях. Ему уже давно было знакомо это свойство разгромов: они имеют привычку распространяться, и чем старательнее ты наводишь порядок, тем делается хуже.
И вот пока он по мере сил вытирал всё, что намокло, полотенцами, взгляд его упал на шкафчик над раковиной. Паддингтон уже не раз исследовал его содержимое и знал, что там полно всяких интересных вещей в бутылочках и пакетиках, а вот никаких подходящих инструментов, помимо ложечек и пилок для ногтей, вроде как нет. Тем не менее «инструменты» он забрал к себе на всякий пожарный случай.
Вернувшись в свою комнату, он прочитал инструкцию на тюбике. Там много рассказывалось о том, каким приятным станет с этим кремом ваше бритьё, но не нашлось ни единого совета, как запихать крем обратно, если он вылез наружу.
Прежде чем приняться за дело, Паддингтон почистил как мог стены и мебель; после этого он взялся за основную задачу и вскоре понял, что это не так-то просто.
Одной лапой медвежонок держал тюбик и ложечкой запихивал крем в отверстие, но ему приходилось так крепко сжимать тюбик, чтобы тот не гнулся, что в итоге крем выползал обратно на пол.
Его друг мистер Крубер любил повторять: то, что вылезло, может и не влезть обратно; медвежонок в очередной раз осознал правоту его слов.
Он так сосредоточился на своей нелёгкой задаче, что не услышал, как к дверям подошла миссис Бёрд.
– Ты как, уже завернул подарок для мистера Карри? – осведомилась она.
– Я ещё даже не начинал, миссис Бёрд! – откликнулся медвежонок.
Приоткрыв дверь так, чтобы щёлочка была как можно у́же, он выглянул наружу.
– А это обязательно делать у тебя в спальне? – поинтересовалась миссис Бёрд.
– Теперь – да, – грустно откликнулся медвежонок.
– Ну ладно, понадобится помощь завязать узлы – позовёшь, – сказала миссис Бёрд. – Я уйду ненадолго.
У меня кончились свечки для торта, а я не сомневаюсь, что мистер Карри станет их пересчитывать. Так что лучше не ошибаться с числом, а то неловко получится. С другой стороны, втыкать слишком много я тоже не хочу – не дай бог устроим пожар у него в доме. Имя писать я пока тоже не начинала. Если кто позвонит, скажи, что я вернусь через четверть часа.
Голос у миссис Бёрд был озабоченный, что неудивительно в такой запарке, но после короткой паузы медвежонок услышал, как хлопнула входная дверь, и хлопок этот породил у него ещё одну мысль.
Он помчался вниз, добрался до кухни, и вот – нате пожалуйста! – нашёл решение своей задачки. Торт мистера Карри, покрытый свежей глазурью, стоял в центре стола, а рядом лежало именно то, что Паддингтону требовалось: полотняный мешочек с металлическим носиком. Как будто бы специально.
* * *
– Похоже, – сказал мистер Браун, когда неделю спустя они пили чай в саду, – моё заборное рукоделие сработало. Старина Карри уже который день не пялится к нам в сад.
– Боюсь, Генри, всё не так просто, – откликнулась миссис Браун. – Тут всё дело в его дне рождения.
– Если бы я так не замоталась на следующее утро после того, как Паддингтон посадил свои подсолнухи, я бы не прервала его, когда он дочитал этот «список подарков» только до середины, – добавила миссис Бёрд. – А потом я взглянула внимательнее и чего только там не обнаружила – например, банку зелёного горошка…
– И половину капустного кочана! – возмущённо добавил медвежонок. – Это был его список покупок, а мы бросились дарить ему подарки!
– Минуточку, – остановил их мистер Браун. – А забор-то тут при чём?
– Он уронил этот список через забор… – объяснила миссис Браун.
– По чистой продуманной случайности, – вклинилась миссис Бёрд. – Список упал прямо к Паддингтоновым лапам, и мистер Карри заявил, что это список его подарков на день рождения.
– В таком случае – поделом ему! – сказал мистер Браун, вставая на защиту медвежонка. – Э‑э… и что мы ему в итоге подарили?
– Тюбик с надписью «Крем для бритья», в котором на деле была глазурь для торта, – ответила миссис Бёрд. – А ещё торт, на котором кремом для бритья было написано его имя. Боюсь, ни то ни другое его особо не порадовало, ну и поделом, меньше надо лукавить.
– У меня вышла незадача с этим тюбиком, – пояснил Паддингтон, – поэтому я взял у миссис Бёрд ее кондитерский мешочек, чтобы запихать крем обратно. Но оказалось, что в мешочке ещё оставалась глазурь, и я случайно залил её в тюбик.
– А потом мешочек взяла я, – подхватила миссис Бёрд. – Я же не знала, что Паддингтон заполнил его кремом для бритья. Ещё недоумевала, отчего это глазурь не застывает.
– Выходит, насколько я понимаю, – сказала миссис Браун, – даже к мистеру Карри иногда применима пословица «на чужой каравай рот не разевай». И на чужой торт тоже. Надо думать, это послужило ему хорошим уроком. Его с тех пор не видно и не слышно. Надеюсь, так оно будет и дальше.
– Мечтать не вредно, – фыркнула миссис Бёрд.
– Так вот откуда на моём зеркале для бритья следы крема! – сообразил мистер Браун. – Я так и подумал: что-то случилось… Погодите-ка! – спохватился он, внезапно что-то вспомнив. – Как вы сказали, это произошло в прошлую среду?
– Да, – подтвердила миссис Браун. – А что, Генри?
– А то, – сказал мистер Браун, – что в прошлую среду было первое апреля. То есть до полудня можно надувать кого угодно.[1] Как мне кажется, не только мистер Карри решил поздравить Паддингтона с первым апреля, но и этот негодник, который продал несчастному медведю крем.
– Только они не учли, что некоторые медведи рождаются под счастливой звездой, – подытожила миссис Браун. – Ну что ж, у нас теперь для разнообразия тишина и покой, так что всё хорошо, что хорошо кончается.
С этим никто не стал спорить, особенно когда они заметили, что за эту ночь на Паддингтоновой клумбе показались первые ростки. Как здорово, когда впереди тебя ждёт что-то замечательное.

Глава вторая. Ни рыба ни мясо

Лучший друг Паддингтона мистер Крубер с большим сочувствием выслушал рассказ о том, что приключилось в доме номер тридцать два по улице Виндзорский Сад.
– Теперь понятно, почему я почти не видел вас на прошлой неделе, мистер Браун, – вздохнул он. – Должен сказать, «послезавтрак» – совсем не то без вашего общества и булочек с какао. Подшутить над знакомым первого апреля – это одно, а попытаться нажиться на давней традиции – совсем другое. Стало быть, так мистеру Карри и надо, – заключил он, почти один в один повторив фразу мистера Брауна. – А что до этого жулика, который продал вам крем для бритья, у меня попросту нет слов.
– Сегодня его на рынке уже не было, – поведал медвежонок. – А я думал вернуть миссис Бёрд её деньги.
– Туда ему и дорога, – пробормотал мистер Крубер, возясь у плитки на задах своего магазинчика. – Такие только портят репутацию нашего рынка. Одно хорошо – подолгу они на месте не засиживаются. Как я люблю говорить, «нынче здесь, завтра – там».
И он подал медвежонку чашку с дымящимся какао.
– Представляю, как вас измотали все эти неприятности, мистер Браун. Полагаю, вы почти не спали в прошлую ночь.
– В девять я ещё был на лапах, – сообщил Паддингтон.
– Ну вот видите, – сказал мистер Крубер. Он устроился рядом со своим другом на старом диванчике из конского волоса. – Ни к чему юному медведю этакие передряги.
Паддингтон задумчиво отхлебнул какао. В антикварной лавке у мистера Крубера всегда царили мир и покой. Она была до отказа набита старыми вещами, но среди них всегда отыскивалось что-нибудь новенькое. Обстановка всё время менялась. Как только исчезал один предмет, на его месте тотчас же появлялся новый, так что лавка постоянно преображалась.
И сегодняшний день не стал исключением. Старый граммофон – такие заводят специальной ручкой – несколько недель гордо возвышался на столе посреди торгового зала, а теперь он исчез. На его месте появилась какая-то странная картина: похоже, художник наклеил на доску всяких обрывков и обломков, а потом налил сверху краски.
Паддингтон, конечно же, промолчал из вежливости, но старый граммофон нравился ему куда больше – к тому же там была ещё и собачка, которая заглядывала в огромный раструб, пытаясь понять, откуда исходит звук. Выглядела собачка совсем как настоящая – медвежонок несколько раз едва не предложил ей булочку.
– Такая картина называется «коллаж», – пояснил, прочитав его мысли, мистер Крубер. – Берут отдельные кусочки и склеивают их как попало. Сама идея стара как мир. Многие знаменитые художники начинали именно с этого… Пикассо… Сальвадор Дали… На вид эта вещь совсем современная, но у меня есть подозрения, что она куда старше, чем кажется. А в этом случае, может статься, она имеет немалую ценность. Называется она «Закат на Таити».
Паддингтон подумал, что куда больше похоже на дождливый день на Бейсуотер-роуд[2], но вслух этого не сказал.
Мистер Крубер, конечно же, знал про картины куда больше, чем он, и Паддингтон внимательно выслушал подробный рассказ своего друга, который растянулся на весь «послезавтрак».
– А самое интересное, – закончил мистер Крубер, – что иногда коллаж делали поверх уже готовой картины – был период, когда такое случалось очень часто, – и пользовались краской, которая называется «яичная темпера». Вот почему картина так блестит.
Паддингтон облизнулся.
– Я никогда не слышал, чтобы из яиц делали картину, – признался он.
– Кроме яиц, там много всякого другого, – пояснил мистер Крубер. – Уксус, различные пигменты для придания цвета – а на этой картине ещё и толчёный графит, такой обычно кладут в велосипедную аптечку на случай, если понадобится что-то смазать.
– Я бы с удовольствием и сам попробовал сделать такую штуку, – сказал медвежонок. – Вот только, боюсь, с лапами это будет трудновато, да и сюжет для картины придумывать я, наверное, пас.
Мистер Крубер внимательно посмотрел на Паддингтона поверх чашки с какао. Не в обычае его друга было признавать поражение ещё до того, как он взялся за дело.
– Вы себя недооцениваете, мистер Браун, – пожурил антиквар медвежонка. – Что это за слово такое – «пас»?
– Мистер Браун его иногда употребляет, – пояснил Паддингтон. – Когда футбол смотрит. Я думал, это значит, что кто-то решил уйти с поля.
– Да, язык – замысловатая штука, – проговорил мистер Крубер. – Слова звучат одинаково, а означают разные вещи. В футболе слово «пас» означает, что кто-то кому-то передал мячик, а вы употребили его в том смысле, что не собираетесь даже и пробовать. Но лично я считаю, что, если не пасовать перед трудностями, всё обязательно получится. Да и вообще, не попробуешь – не узнаешь.
А что касается сюжета для картины… – Мистер Крубер встал с дивана, заметив, что в лавку вошёл покупатель. – Достаточно прокатиться на верхнем этаже лондонского автобуса, и вы сами увидите: многие вещи просто просятся на полотно. Мир раскроется перед вами, как створки устричной раковины.
Паддингтон попрощался со своим другом и хотел было отправиться домой, но потом передумал.
Ярко светило солнышко, а вместо тележки для продуктов он сегодня взял с собой чемодан; и вот, добравшись до автобусной остановки, Паддингтон поднял лапу и остановил первый же подошедший автобус.
Двери открылись, медвежонок вошёл и сразу направился к лестнице.
– И что это ты там такое удумал, друг мой косолапый? – окликнул его водитель.
– Да пока ещё ничего, спасибо за заботу, – отозвался медвежонок. – Ищу мысли.
– Ну, для этого ты маршрут выбрал самый что ни на есть подходящий, – мрачно произнёс водитель. – Целое утро в пробке торчим. – Он указал на длинную вереницу стоящих автомобилей. – А всё из‑за дорожных работ. Конца-края им нет: только одну дырку залатают, как является очередная бригада и роет новую.
– Я просто собирался рисовать, – пояснил Паддингтон, вежливо приподняв шляпу.
– Ну, давай-давай, – довольно приветливо ответил водитель. – Я никому не скажу, пусть даже не спрашивают. Вот только рисовать у меня в автобусе ты без билета не будешь. Без билета я самого Рембрандта в салон не пущу. А то нагрянет инспектор, и останусь я без работы. Кстати, у меня есть к тебе дельное предложение, – продолжал водитель. – Ты бы нарисовал эту ямищу, рядом с которой мы застряли. Такая картина называется «натюрморт».
Паддингтон хотел было объяснить, что для начала ему требуется несколько яиц, но потом передумал. Он и сам плохо понимал, с чего начать, ведь у него даже не было инструкции.
– Я собирался купить у вас билет, – сказал он. – Я сейчас заплачу.
Убедившись, что никто не подсматривает ему через плечо, Паддингтон открыл свой чемодан и порылся в потайном кармашке.
– Вот шесть пенсов, – пояснил он, протягивая водителю монетку, которая блестела на солнце. – Я их постоянно чистил и хранил на всякий пожарный случай.
– И давно ты в последний раз ездил на автобусе, медведь? – осведомился водитель. – Даже если бы пожар обступал нас со всех сторон – а это не так, и даже если бы монетка твоя ещё не вышла из употребления – а она вышла, так на это можно доехать только до следующей остановки… и то вряд ли. Кроме того, билеты нужно покупать в автомате. У меня их нет.
Тут водитель повнимательнее вгляделся в монетку.
– И вообще, никакие это не шесть пенсов! – заявил он. – Это перуанский сентаво.
– Я ещё никогда не ездил на автобусе один, – сознался медвежонок. – В Дремучем Перу автобусов нет, а в Лондоне мы всегда ездим с мистером Крубером, когда он устраивает «уходной», и он всегда за меня платит.
Тут сзади громко засигналили – машины впереди вроде как двинулись с места, – и водитель схватился за руль.
– Вот что, – сказал он, – нет у меня времени стоять и ждать, пока тут случайно появится этот твой мистер Крубер, так что я предлагаю тебе устроить «уходной» прямо сейчас и выйти из салона. У меня, знаешь ли, расписание, я уже и так опаздываю. Да, кстати, если собираешься часто ездить общественным транспортом, – добавил он, – купил бы ты себе «Устрицу».
Медвежонок насторожил уши.
– Мистер Крубер тоже так сказал: если у тебя есть устричная раковина, перед тобой раскроется весь мир! – воскликнул он возбуждённо.
– Ну, такими обещаниями я бы бросаться не стал, с нашими-то пробками, – заметил водитель. – Но в принципе по Лондону и пригородам с ней можно доехать куда угодно.
После чего он нажал кнопку, и по всему автобусу разнёсся металлический голос: «Осторожно. Двери. Закрываются. Осторожно. Двери. Закрываются».
Паддингтон на всякий случай отошёл в сторонку и уставился вслед автобусу, который отъехал от тротуара и помчался вдаль, преодолев аж несколько ярдов[3].
Медвежонок присел у поребрика на свой чемодан, пытаясь решить, что ему делать дальше.
Мистер Браун оказался прав. Ещё накануне он говорил, что в эпоху кредитных карточек, компьютеров и какой-то штуки, которая называется «интернет-магазин», обыкновенные деньги скоро совсем уйдут в прошлое; правда, о том, что для поездки в автобусе теперь нужна устрица, он не упомянул. Неудивительно, что на работу в центр города он ездил не на автобусе, а на метро.
Продолжая обдумывать эту мысль, Паддингтон подхватил чемодан и зашагал к ближайшему рыбному магазину.
Поравнявшись с автобусом, который в очередной раз застрял на месте, он приподнял шляпу, приветствуя водителя, а тот мрачно показал ему большой палец; вскоре после этого Паддингтон оказался перед шеренгой магазинов и зашёл в тот, о котором как раз думал. Именно здесь миссис Бёрд всегда покупала рыбу.
– Дайте мне, пожалуйста, устрицу, – попросил Паддингтон молодого человека за стойкой, вежливо приподняв шляпу. Молодой человек был занят важным делом – укладывал всех рыб головой в одну сторону.
– Тут пришёл юный иностранец, устрицу хочет, – возгласил продавец через плечо.
– Мне её только на один день нужно, туда и обратно, – добавил Паддингтон в виде пояснения.
– Обратно не принимаем, – откликнулся молодой человек. – Нам свежих дважды в неделю завозят из Франции, и использовать их лучше сразу…
– Тогда мне, наверное, две, – сказал Паддингтон. – Одну на дорогу туда, другую – обратно.
Продавец, конечно, не завопил вслух: «Наконец-то богатый покупатель явился!», но по его чрезвычайно довольному лицу это и так было ясно.
– Я должен переговорить с директором, – сообщил он, после чего заорал: – Он две штуки хочет! Одну на дорогу туда, а другую обратно. Видимо, какой-то праздник намечается.
Обычно мы продаём их дюжинами, – пояснил он, обращаясь к медвежонку, – и вернуть их обратно можно только в том случае, если какая-то окажется испорченной, а если так, то, понятное дело, и вся поездка пойдёт насмарку. Хо! Хо! Хо!
– Скажи ему, что сейчас их почти нет в продаже, – долетел из подсобного помещения голос директора. – И не будет, пока не начнутся месяцы, в которых есть буква «эр».
Молодой продавец пересказал всё это медвежонку.
Паддингтон бросил на него суровый взгляд.
– Буквы «эм» тоже во многих месяцах нет, но миссис Бёрд всё равно даёт мне мармелад на завтрак! – заявил он.
– Скажи – у нас копчушки есть! – проорал директор. – Свежие, только утром завезли.
– А на копчушке вашей далеко можно уехать? – с надеждой осведомился медвежонок.
– Ну, если хвост подпалить и держаться покрепче, то далеко, – ответил продавец. – Хо! Хо! Хо!
– Вообще-то, летом у нас обычно устриц не бывает, – сообщил директор, выходя из подсобки, чтобы разобраться, что происходит. – Летом они размножаются.
– Да, значит, в августе в автобус и вовсе не сядешь, – посетовал Паддингтон.
– Гм… да, – подтвердил директор, не желая перечить клиенту. – Кстати, ради интереса, – продолжал он, – а откуда именно вы родом? Я потому любопытствую, что устриц у нас летом обычно не спрашивают. Они сейчас не из лучших, и если у вас какой-то национальный праздник…
– Я из Перу, – поведал Паддингтон. – Из Дремучего Перу.
– Из Дремучего Перу! – повторил директор. – Ну, полагаю, устриц у вас в джунглях негусто.
– А я вчера видел по телевизору фильм про перуанских медведей, – вмешался в разговор продавец. – Они по ночам роются в мусорных бачках. Правда, вряд ли они там ищут устриц.
Паддингтон бросил на продавца ещё один суровый взгляд.
– Я никогда не роюсь по ночам в чужих мусорных бачках! – воскликнул он возмущённо. – Миссис Бёрд это бы совсем не понравилось!
– Миссис Бёрд? – переспросил директор. – Которая в тридцать втором доме по Виндзорскому Саду живёт? Почему же вы сразу-то не сказали? Она одна из наших самых любимых клиенток. Ну, раз он знакомый миссис Бёрд, можно сделать одолжение и продать ему парочку, – продолжал директор, обращаясь к продавцу. – А то потом шуму не оберёшься, – добавил он шёпотом.
– Два фунта пять пенсов за штуку… четыре десять всё вместе будет, – сосчитал продавец.
– Четыре десять? – повторил медвежонок, чуть не шлёпнувшись на пол от удивления.
– Да вы не переживайте, – торопливо произнёс директор, – я поставлю на счёт миссис Бёрд.
– Подарочную упаковку желаете? – осведомился продавец.
– Ш‑ш‑ш! – сердито шикнул на него директор.
– Большое спасибо за предложение, – сказал медвежонок, – но одна мне понадобится прямо сейчас.
Всего несколько секунд назад он заметил, как мимо проехал красный автобус, – и надо же, остановился чуть подальше. Выстроилась небольшая очередь – пассажиры один за другим входили через переднюю дверь.
– Подождите! – завопил медвежонок.
Ему повезло. Как раз когда уже знакомый ему голос заговорил: «Осторожно. Двери. Закрываются», он заметил в боку автобуса ещё какой-то проход и, не дождавшись, когда предупреждение повторят, в последний момент взобрался внутрь.
– Ну ничего себе, – сказала тётенька, сидевшая внутри. – У тебя всё в порядке?
Паддингтон приподнял шляпу.
– Думаю, что да, – ответил он. – Я просто спешил, чтобы поскорее проверить свою устрицу.
– Полагаю, наверху есть свободные места, – пренебрежительно произнесла тётенька, но больше ничего не успела сказать, потому что по салону раскатился голос, и отнюдь не дружелюбный:
– Прошу пассажира, вошедшего в автобус через дверь с надписью «Выход», подойти к кабине водителя!
Паддингтон послушался.
– Я хотел проверить свою устрицу, – объяснил он. – Я ещё никогда ими не пользовался, а это обязательно нужно сделать, пока в названии месяца есть буква «эр».
– Ну так поспеши, – посоветовал водитель. – Если так пойдёт, оглянуться не успеешь – а уж май на дворе. – Он указал на большую жёлтую кнопку на кабине. – Приложи к электронному считывателю.
– А я и не знал, что устрицы умеют читать, – удивился медвежонок.
– Век живи – век учись, – отозвался водитель. – Ну, живее давай, ехать пора.
– Верно! Верно! – раздался голос из хвоста автобуса. – Нам, между прочим, нужно на поезд успеть!
– На этот раз я протокол составлять не буду, – продолжал водитель, – но больше не в ту дверь никогда не лезь. И давай пошевеливайся.
Паддингтон аккуратно развернул обёртку, вытащил устрицу и со всех сил прижал её внутренней стороной к кнопке, провернув по часовой стрелке, чтобы лучше контачило. А потом – оказалось, что, несмотря на твёрдую оболочку, ракушка гораздо мягче, чем он ожидал, – попробовал повернуть и против.
После этого он отступил на шаг и отнял устрицу от кнопки. На пол потекла какая-то жидкость.
– Почему-то ваш автобус не едет, – заметил он. – Наверное, в нём что-то сломалось.
– Я сказал «приложи к считывателю», а не ввинчивай в него, – строго уточнил водитель.
Он перевесился в салон, чтобы рассмотреть получше, и нос у него задёргался. Он уставился на предмет у медвежонка в лапах, отказываясь верить своим глазам.
– Настоящая устрица, чтоб её! – заорал он. – Фу! Вы только полюбуйтесь! Понятное дело, она не сработала! Вот подожди, увидит инспектор, что ты натворил!.. Он из тебя подвязок нарежет! Так, приехали. Больше не двинемся. Прошу всех выйти! Всем выйти!
Он нажал другую кнопку, и голос без тела заговорил вновь: «Осторожно. Двери. Открываются. Осторожно. Двери. Открываются»
Поднялась страшная неразбериха.
Паддингтон стоял удачно, прямо у двери, так что ему удалось выскочить первым. Он бежал со всех лап, пока не добрался до безопасного места – знакомой лавки на улице Портобелло.
Мистер Крубер не на шутку перепугался, когда медвежонок влетел в лавку и, убедившись, что его никто не преследует, остановился, утирая лоб платком.
– Что с вами стряслось, мистер Браун? – изумился антиквар. – Вид у вас такой, будто произошло землетрясение!
– У меня с устрицами вышла неприятность, – пропыхтел Паддингтон. – И ещё: кто такие подвязки? – добавил он, слегка отдышавшись.
– Это такие штуки, которыми в старину джентльмены подвязывали носки, чтобы они не сползали, – пояснил мистер Крубер. – А почему вас это заинтересовало, мистер Браун?
– Видите ли, – сказал медвежонок, – водитель последнего автобуса, на котором я ехал, сказал, что он их из меня нарежет – если догонит.
– Ах ты господи, – сокрушённо произнёс мистер Крубер. – Расскажите-ка мне всё по порядку.
Пока его друг варил вторую за это утро порцию какао, Паддингтон пересказывал, что случилось с ним с тех пор, как они расстались.
– Да уж сами-то устрицы ни в чём не виноваты, – сказал мистер Крубер, когда медвежонок дошёл до конца своей истории. – Опять вышла незадача с языком. В такие уж времена мы живём: никто не хочет произносить названия полностью. В вашем случае, полагаю, водитель с самыми добрыми намерениями посоветовал вам купить проездной билет, который называется «Устрица». Давайте покажу, как он выглядит.
Мистер Крубер порылся в бумажнике и показал медвежонку использованный проездной билет.
Когда мистер Крубер закончил, вид у медвежонка сделался совсем обескураженный.
– Теперь ясно, почему никто не понимал, о чём я толкую, – вздохнул он. – Ну вот, а у меня осталась вторая устрица, и, боюсь, никто не захочет её есть.
Мистер Крубер задумчиво помешал какао.
– Ещё не вечер, мистер Браун, – проговорил он. – У меня есть одно предложение…
* * *
– Ну вот что, – сказала миссис Бёрд несколько дней спустя, – давай-ка, Паддингтон, не тяни больше – тащи то, что ты там соорудил внизу, и показывай всем.
Был выходной день, дома собралась вся семья; по предложению миссис Бёрд все вышли на лужайку.
– Ничего себе! – воскликнул мистер Браун, когда Паддингтон продемонстрировал своё произведение. – Да неужели ты это сам сделал? Гм…
А что это такое?
– Что бы это ни было, сразу чувствуется творческий подход, – заметила миссис Браун.
– Такая штука называется «коллаж», – со знанием дела пояснил медвежонок. – Это коллаж, покрытый яйцом и графитовой темперой.
– Ну надо же! – восхитилась миссис Бёрд. – Вы только поглядите!
А что до яиц… то-то я подумала – почему они у нас закончились?
– Теперь я понял, зачем тебе понадобилась моя велосипедная аптечка, – добавил Джонатан. – А я‑то решил, что у тебя грелка потекла.
– Выглядит просто замечательно, – одобрительно заметила Джуди. – А почему ты решил сделать такую штуку?
– Длинная история, – не стал вдаваться в подробности медвежонок. – Это всё потому, что я никуда не уехал на автобусе.
– Так что же здесь изображено? – не отставал мистер Браун.
– Мистер Карри в дурном настроении? – предположил Джонатан.
– Ракушка в середине выглядит совсем как настоящая, – отметила миссис Браун. – И так блестит изнутри, что прямо хочется её съесть.
– Я бы на вашем месте не стал, миссис Браун, – посоветовал Паддингтон.
Миссис Бёрд потянула носом.
– Есть у меня одно предложение, – сказала она. – Как и большинство современных произведений искусства, этот коллаж лучше выглядит на расстоянии. Может, повесим его на время в дальнем конце сада?
* * *
Но самый ценный комплимент медвежонок получил от мистера Крубера. Паддингтон поставил свою работу на стол в его лавке, рядом с тем коллажем, с которого всё и началось.
– Всё-таки я был совершенно прав, когда сказал, что не надо пасовать перед трудностями, – заметил мистер Крубер. – Сомневаюсь, чтобы Пикассо, в лучшие его годы, сумел с вами сравняться.
– Так вы думаете, за эту картину можно получить много денег? – с интересом спросил медвежонок.
– Пока, боюсь, что нет, – огорчил его мистер Крубер. – Порой живопись обретает ценность только после ухода её автора.
– Я могу ещё пройтись по магазинам, а потом вернуться, – предложил Паддингтон.
– Боюсь, мистер Браун, здесь потребуется несколько больше времени, – тактично ответил его друг.
Многие прохожие заходили в лавку полюбоваться Паддингтоновой картиной, но погода делалась всё теплее, и стало заметно, что покупателей в лавку стало наведываться всё меньше, а те, что заходили, надолго не задерживались.
И настал момент, когда мистер Крубер крепко задумался.
– Если не возражаете, мистер Браун, – сказал он, – я подыщу для вашего шедевра другое место.
И он повесил картину медвежонка в маленьком патио за лавкой.
Но до того он снял с неё фотокопию, которую вывесил у себя в витрине, а рядом прикрепил объявление:
«ПРОСМОТР ПО ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЙ ЗАПИСИ».
По совету своего друга Паддингтон поставил отпечаток лапы в правом нижнем углу, чтобы все видели, что это самый что ни на есть настоящий подлинник.

Глава третья. Весенняя уборка

Миссис Бёрд никому не позволяла того, что мистер Браун называл «разводить грязь на палубе» (обычно именно такими словами он корил самого себя, явившись из сада, в ответ на её сетования по поводу грязных следов на свеженачищенном кухонном полу); дом номер тридцать два по улице Виндзорский Сад был всегда надраен не хуже военного корабля – хотя сохранять его в таком виде было и непросто.
Однако никаких строгих правил миссис Бёрд не вводила. Она считала, что счастливым может быть только тот дом, где каждый волен поступать, как ему захочется, правда в разумных пределах. И не где попало.
Тем не менее редко какие нарушения порядка укрывались от её орлиного взора, а ещё она умела совершенно виртуозно поднимать брови – это всегда производило надлежащий эффект. По выражению её лица Брауны сразу могли безошибочно понять, что их домоправительница чем-то недовольна.
Так что когда однажды утром она заглянула к Паддингтону в комнату и брови её взлетели высоко-высоко, он вовсе не удивился. А взлетели они так высоко, что в первый момент ему даже показалось: они сейчас и вовсе исчезнут на затылке.
С собственными его бровями недавно произошло почти то же самое, когда он утром, проснувшись, увидел, в каком состоянии его комната. При свете дня она всегда выглядела хуже, чем в темноте, но на сей раз, когда он добрался до зеркала на туалетном столике, брови совсем куда-то уползли, так что и не поймаешь.
Дело в том, что по причине переполоха, связанного с подарком мистеру Карри на день рождения, и суеты вокруг коллажа с устрицей он уже довольно долго откладывал уборку.
Его тётя Люси, которая во многих отношениях напоминала миссис Бёрд, сразу уловила бы все признаки. Она бы наверняка сказала, что у Паддингтона острый приступ «маньяны» – так по-испански звучит «завтра», а как известно, некоторые очень любят откладывать на завтра то, что следовало бы сделать сегодня.
Паддингтон уже приготовился к худшему, но у миссис Бёрд, похоже, попросту отнялся язык. Плотно поджав губы, она закрыла дверь и зашагала вниз, а через несколько минут вернулась со шваброй, совком и ведром, в котором лежали всякие тряпки.
– Сегодня начались летние распродажи, – сообщила она, – а завтра Джонатан с Джуди приедут из школы, так что у нас с миссис Браун остался последний шанс пойти купить материал на новые занавески. Поэтому обедать мы сегодня, боюсь, будем позже обычного, но в этом нет ничего плохого. Некоторые мои знакомые медведи как раз успеют до нашего возвращения навести в комнате порядок. Вернувшись, я не хочу видеть пятен мармелада и засохших ошмётков устрицы, не говоря уж об этом ужасном креме для бритья, который, похоже, успел попасть повсюду, кроме того места, для которого предназначен. Я прямо не знаю, что скажет мистер Браун, если увидит, в каком состоянии твоя комната. Да, и не забудь вымести пыль из-под кровати!
Выпалив последние слова, она закрыла дверь.
– Как вы думаете, стоит ли оставлять Паддингтона одного так надолго? – вслух переживала миссис Браун, когда они выходили из дома. – Вы же помните, как оно бывает: «Медвежья голова покоя лапам не даёт».
– Вы не видели, что творится у него в комнате, – сказала миссис Бёрд. – Хуже, чем у десятилетнего мальчика, а это о чём-то да говорит. Помните, как выглядела комната Джонатана до того, как он уехал в школу?
Миссис Браун вздохнула:
– Пола было не видно под всяким хламом. Помню, он выстраивал все свои джинсы в ряд у кровати, а утром прыгал в ту пару, которая ему больше нравилась.
– И не напоминайте, – откликнулась миссис Бёрд. – Паддингтон, по крайней мере, вечером аккуратно вешает своё пальтишко на крючок. А что касается «оставить одного», так в покое эти лапы до вечера точно не будут. Порядок у него в комнате не наводили уже сто лет, а я плохо представляю, что такого страшного можно учинить со шваброй, совком и парой щёток. Кроме того, ему полезно немного подвигаться.
– А пылесос? – не успокаивалась миссис Браун; она вспомнила, как однажды Паддингтон привинтил шланг не к тому отверстию и потом весь ковёр в гостиной был покрыт золой.
– Заперт в шкафу, – отозвалась миссис Бёрд. – А ключ у меня в сумочке. Кстати, раз уж мы заговорили о ковре… как вы помните, его тогда настилал мистер Бригс, и он очень торопился, так что не положил нормальную подкладку. Оставил старые газеты, а где нужно, добавил новых. Словом, придётся рано или поздно позвать профессионала и довести эту комнату до ума.
– Да, так совсем не годится, – подтвердила миссис Браун. – Я сколько раз просила Генри что-нибудь с этим сделать, но он, когда ему это на руку, становится очень забывчивым.
– Да уж, – сказала миссис Бёрд. – Но ведь если бы мы взяли Паддингтона с собой, он бы немедленно соскучился. И вообще, надеюсь, он уже вовсю трудится.
Последние слова миссис Бёрд произнесла, исходя из богатого опыта, вот только на сей раз она не учла, что́ именно было у их мишутки на уме.
Едва замер стук захлопнувшейся входной двери, как Паддингтон помчался вниз, чтобы приготовить побольше булки с мармеладом – ведь ему предстояла долгая и трудная работа.
Вернувшись к себе, он сложил всю булку в надёжное место, а то ведь только отвернёшься – и все твои запасы покроются пылью.
Только после этого он пошёл в ванную и наполнил ведро горячей водой. Потом снова надел пижамку, чтобы не замочить мех, закатал рукава и принялся оттирать стены своей комнаты щёткой и мылом.
Паддингтон по большому счёту был медведем оптимистичным, однако он сильно огорчился, когда после первых же шарканий щёткой по обоям они начали отставать от стены. Хуже того, чем больше он шаркал, тем ужаснее делалась картина. Он и оглянуться-то не успел, а уже стоял по колено в кусочках бумаги; лапы у медведей, конечно, довольно короткие, колени низко, но бумаги всё равно было предостаточно.
Решив, что вместо горячей водопроводной воды нужно было взять холодную, Паддингтон присел на край кроватки, чтобы обозреть комнату.
Собственно, зрелище было как раз обратное тому, которое он наблюдал вскоре после того, как поселился у Браунов и решил помочь мистеру Брауну с ремонтом.
В тот раз он, во-первых, слишком жидко развёл клейстер, а во-вторых, умудрился заклеить и дверь, так что потом было никак не выбраться. А теперь эта самая дверь, можно сказать, осталась единственным нетронутым местом.
К сожалению, Паддингтон так долго размышлял над причиной своих нынешних невзгод – не в том ли она, что давным‑давно он слишком жидко развёл клейстер, – что не заметил, как некоторые обрывки обоев покрупнее непостижимым образом умудрились приклеиться обратно к стене. А когда он попытался подправить те, которые висели совсем уж криво, в лапе у него остались самые мелкие кусочки и тут же приклеились к его пижаме.
Увидев своё отражение в зеркале на туалетном столике, медвежонок решил, что стены он почистит как-нибудь в другой раз, а пока лучше уберёт пыль.
Он отодвинул кровать и тут же обнаружил, что в одном миссис Бёрд точно была права. На том куске ковра, где только что стояла кровать, оказалось особенно пыльно, и совок вскоре заполнился наполовину, причём не только пылью, но и старыми лакричными тянучками. Они, кстати, потерялись несколько месяцев назад, вместе ещё с кое-какой мелочью, о которой он совсем забыл.
К этому времени у него уже сильно щипало в носу от пыли – того и гляди одна из тянучек попадёт не туда, куда ей положено. Перепугавшись, что если он быстренько не примет мер, то может выронить совок, медвежонок огляделся и тут заметил, что, когда он отодвинул кровать от плинтуса, ковёр с одного конца слегка приподнялся.
Паддингтон сразу сообразил: вот идеальное место, куда можно высыпать содержимое совка хотя бы на время, тем более что под ковром виднелись какие-то газеты; второпях он немного расширил дырку и умудрился высыпать туда пыль за долю секунды до того, как случилось неизбежное.
В комнате раздалось довольно громкое «а‑апчхи!», и пыль поднялась облачком с того места, куда он её только что высыпал.
Паддингтон выждал, пока она осядет, потом нагнулся и собрал её обратно в совок; между делом он поглядывал на старые газеты.
Вообще-то, медвежонок не очень любил читать газеты. Ему гораздо больше нравились журналы. Разворачивать газеты лапами довольно трудно. Даже если найдёшь что-нибудь интересное, как правило, оказывается, что страницы слиплись и их не разлепишь – дуй не дуй.
Однако на сей раз он не мог не признать, что газеты на полу выглядят очень заманчиво. Некоторые были вполне недавними, а другие, видимо, пролежали под половицами много лет, потому что на фотографиях все люди носили шляпы, машины были совсем не такие, как теперь, а скорее напоминали ящики на колёсах. Некоторые из этих машин и вовсе тянули лошади, а на одной картинке красовался дяденька на велосипеде со здоровущим передним колесом и совсем маленьким задним.
А помимо того, медвежонок не увидел ни единой цветной картинки: всё было чёрно-белым, даже рекламные объявления.
Паддингтон оттянул ковёр ещё подальше, и ему пришла в голову мысль, что мистеру Круберу наверняка понравятся старые газеты – он ведь всё-таки антиквар. Медвежонок как раз размышлял, не сказать ли об этом Браунам, но тут увидел в одной из газет поновее статью о еде.
Причём не просто о старинной еде… Статья была о том, что едят в других странах, и чем дальше Паддингтон читал, тем сильнее волновался… о том, что едят в Южной Америке… в том числе… Он чуть не шлёпнулся на спину от возбуждения: вот она, фотография особого торта, какой давали в доме для престарелых медведей по особым случаям. Рядом был даже напечатан рецепт.
Быстренько оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что никто за ним не подглядывает, Паддингтон аккуратно вырвал эту статью; тут же ему в голову пришла ещё одна мысль.
Паддингтон очень любил готовить.
В последнее время миссис Бёрд иногда разрешала ему помочь на кухне – например, помесить тесто для йоркширского пудинга[4], который она собиралась подать в воскресенье к обеду, а кроме того, все давно сошлись на том, что у медвежонка прекрасно получается мясной соус. Но вот когда он нацеливался самостоятельно приготовить что-нибудь более сложное, миссис Бёрд решительно ему отказывала, в том числе и потому, что он очень любил пробовать свои блюда в процессе приготовления, а она не хотела, чтобы он, раз за разом открывая дверцу духовки, подпалил себе усы.
Тут Паддингтон сообразил, что такой блистательной возможности приготовить что-то самостоятельно ему, возможно, не представится больше никогда. А после тяжёлого дня на распродаже миссис Браун и миссис Бёрд так обрадуются, когда вернутся домой, нагруженные покупками, и, едва войдя в дверь, учуют запах свежеиспечённого торта!
Кроме того, всё лучше, чем делать в комнате уборку.
Паддингтон перечитал список ингредиентов: две чашки самоподнимающейся муки, смешанной с дрожжами, столько же кукурузной муки, сахарная пудра, масло, желток одного яйца, сахар, сгущённое молоко… Насчёт сгущённого молока он не был уверен, а вот всё остальное наверняка имелось в кладовке у миссис Бёрд.
Медвежонок никогда ничего не делал спустя рукава, поэтому на то, чтобы собрать все ингредиенты, у него ушло довольно много времени. Он даже сбился со счёта – столько раз пришлось бегать вверх и вниз по лестнице, таская их один за другим. По ходу он не раз пожалел, что решил делать торт в своей комнате, а не в кухне. Подоконник у него, конечно, был довольно широкий, но теперь он сильно напоминал витрину продуктового магазина. С другой стороны, не хотелось, чтобы миссис Браун и миссис Бёрд его застукали, если вдруг вернутся пораньше.
Вывалив на подоконник целый мешок пшеничной муки, – получилась большая куча, – Паддингтон поступил так же и с кукурузной мукой, а потом решил почитать инструкцию дальше.
Секунду-другую медвежонок таращился на клочок газеты в лапе, напрочь отказываясь верить своим глазам. Он даже перевернул клочок несколько раз, чтобы убедиться, что смотрит на правильную сторону.
Это не помогло – в конце списка ингредиентов стояли слова: «Продолжение на странице 22».
Паддингтон возмущённо уставился на газету. На странице, которую он вытащил из-под ковра, стоял номер семь, а дальше шло много слоёв самых разных газет, так что надежда на то, что нужная страница найдётся, была совсем слаба. Могли бы и не писать «Продолжение на странице 22», написали бы сразу: «Продолжение на следующей неделе», или «через месяц», или, хуже того… «не дождётесь ещё миллион лет».
Уставший и раздосадованный – кроме прочего, от тяжёлой работы ему стало очень жарко, – медвежонок потянулся к окну, чтобы впустить в комнату свежего воздуха, и немедленно об этом пожалел.
Он уже много лет гадал, почему мука определённого сорта называется самоподнимающейся. И вот всего за несколько секунд получил ответ. Трудно было себе даже представить, что такое небольшое количество белого порошка способно без посторонней помощи заполнить такое большое пространство за такое короткое время. Как бы там ни было, вся комната оказалась покрыта тонким слоем белой пыли.
Торопливо закрыв окно – как бы не случилось чего похуже, – медвежонок задёрнул занавески в тщетной надежде, что так станет лучше, а сам запрыгнул на кровать.
Уставший, голодный и совершенно отчаявшийся, он плюхнулся на покрывало, да так и остался лежать, глядя в потолок.
Сказать, что комната его выглядела хуже, чем когда-либо раньше, значило не сказать ничего. Она сильно напоминала кошмарный сон. Строго говоря, даже хуже: ведь в конце кошмарного сна ты всегда просыпаешься и обнаруживаешь, что волноваться не о чем.
В прошлом Паддингтон не раз замечал, что расслабиться гораздо сложнее, чем кажется. Например, мухи зачастую специально дожидаются, пока ты устроишься в самом удобном положении, и тут садятся тебе на кончик носа. Или что-нибудь вдруг начинает отчаянно чесаться.
Сегодняшний день не стал исключением, но дело было не в мухе и не в необходимости почесаться, а скорее в каком-то комке, который образовался у него на спине, прямо посередине. Медвежонок не мог припомнить, чтобы раньше у него в кровати был комок, поэтому полез под пижаму разобраться, что же это такое.
Что бы это ни было, твёрдым его уж никак было не назвать… скорее, наоборот, оно было совсем мягким… вернее, не столько даже мягким, сколько мокрым и липким. Липкость из него прямо вытекала, причём это была очень знакомая липкость и означать она могла только одно.
Вот тут-то Паддингтон и вспомнил, куда сегодня положил булку с мармеладом на всякий пожарный случай!
* * *
– А я и не знала, что вы перед уходом выстирали постельное бельё, – сказала миссис Браун, когда они вернулись из магазинов.
Миссис Бёрд тоже подошла к кухонному окну.
– Я ничего не стирала! – хмуро объявила она, глядя на спальные вещички, свисавшие с сушилки.
Взгляд её смягчился, когда она заметила на той же сушилке, но немного в стороне маленькую пижамку в цветочек.
После этого она обвела кухню взглядом.
– Строго говоря, дверцы половины шкафов я тоже не оставляла открытыми, равно как и не насыпала в раковину груду яичной скорлупы.
– Ах ты господи, – сказала миссис Браун.
– Вот уж верно подмечено, – отозвалась миссис Бёрд и зашагала наверх.
– А ну, вылезай, где бы ты ни прятался! – окликнула она, входя в комнату медвежонка.
Дверь платяного шкафа медленно приоткрылась, и оттуда показалась голова.
– А как вы догадались, что я здесь? – спросил Паддингтон.
– Птички мимо пролетали, вот одна мне и напела, – пояснила домоправительница Браунов. После этого она обвела взглядом комнату. – Да, я перед уходом предположила, что ты не будешь сидеть сложа лапы, но, честно говоря, не ожидала увидеть по возвращении такой разгром.
Она немного помолчала, осмысляя ситуацию.
– Я вижу, что ты хотел как лучше, – сказала она наконец. – И намерения у тебя были самые добрые.
А ничего важнее двух этих вещей в жизни и нет.
– Мне кажется, у меня вышло как хуже, миссис Бёрд, – сокрушённо проговорил медвежонок.
– Ну, зато ты старался, – возразила миссис Бёрд. – Не выношу людей, которые твердят «не могу», даже и не попытавшись что-то сделать.
Пока она говорила, взгляд её упал на Паддингтонов рецепт, так и лежавший на полу.
– Альфахорес! – вырвалось у нее.
– Будьте здоровы! – тут же ответил медвежонок.
– Я не чихала, – поправила его миссис Бёрд. – Это такое блюдо. Глазам не могу поверить. Я с самого твоего приезда где только не искала этот рецепт. Хотела, чтобы ты чувствовал себя как дома, но всё не могла вспомнить, какие для него продукты нужны.
– А я и не знал, что это так называется! – воскликнул Паддингтон. – Но у нас в Перу это очень популярная штука. Причём у каждой хозяйки свой рецепт. Сначала нужно сделать два коржа. А потом склеить их манхар бланко.
– Чем-чем их надо склеить? – переспросила миссис Бёрд.
– Честно говоря, не знаю, – ответил медвежонок. – Тётя Люси брала сгущённое молоко и варила его, пока совсем не загустеет. Эту штуку очень любят в доме для престарелых медведей.
– А я подумала, что можно взять мармелад и намазать его тонким слоем, – сказала миссис Бёрд. – Завтра возвращаются Джонатан и Джуди, – продолжала она. – И чтобы успеть приготовить это лакомство вовремя, мне потребуется помощь специалиста. Ну конечно, если тебе больше нечем занять лапы.
– Я вам с удовольствием помогу, миссис Бёрд! – тут же согласился Паддингтон.
– Вот только сначала, – сказала миссис Бёрд, – придётся заново купить яиц.
– Просто лапами желтки отделять очень трудно, – поведал медвежонок.
– А, ну понятно, – серьёзно произнесла миссис Бёрд. – Спасибо, что сказал, мы это учтём.
* * *
– Просто удивительно, как Паддингтон легко отделался, – сказал Джонатан, приехав домой и выслушав последние новости. – Видела его комнату?
– Ну, миссис Бёрд же часто повторяет: медведи всегда падают на все четыре лапы, – ответила Джуди. – Съешь ещё альфахорку.
– С удовольствием, – согласился Джонатан. – Такая вкуснятина!
– Я тебе ещё кое-что скажу, – продолжала его сестра. – Папа созвонился с декоратором. На следующей неделе он придёт делать ремонт у Паддингтона в комнате.
– А ты знаешь, что это означает, – фыркнул Джонатан.
– На ближайшее время он переедет к тебе, – хихикнула Джуди.
– Интересно, медведи храпят? – поинтересовался Джонатан. – Можно позвонить в зоопарк и выяснить.
– Я у него уже спросила. Он говорит, что нет, – успокоила брата Джуди. – Говорит, как-то вечером специально не спал допоздна, чтобы проверить, и ни разу даже не всхрапнул.
– Вот уж обрадовала, – вздохнул Джонатан.
– Кто бы мог подумать, что миссис Бёрд воспримет это так спокойно? – спросил поздно вечером мистер Браун.
– Знаешь что, Генри, – сказала миссис Браун, – мне кажется, тут всё дело в Паддингтоновой пижамке, которая так одиноко висела на сушилке, когда мы пришли домой. Миссис Бёрд всегда придавала большое значение мелочам.

Глава четвёртая. Случайное знакомство

Оказавшись на улице Портобелло, Паддингтон припустил во весь дух и за угол завернул быстрее, чем когда-либо раньше. Если не вдаваться в подробности, со стороны это выглядело, будто он на некоторое время потерял контроль над своей продуктовой тележкой.
Последняя часть пути шла под горку, и лапы у медвежонка так разогнались, что и не затормозить. Поставив корзину на одно колесо, он с трудом разминулся с каким-то дяденькой, который встал посреди тротуара.
Увидеть здесь в это время человека было делом необычным: толпы туристов, как правило, появлялись позднее, и тогда же открывались все лавки и лотки.
Тележка всё-таки завалилась набок. По счастью, она была пустой, однако одно колёсико продолжало крутиться.
– Смотрите, куда едете, – сердито сказал дяденька. – Тут вам не ралли.
– С лапами это немножко трудно, – признался Паддингтон. – Особенно за угол заворачивать.
Дяденька уставился на него.
– Не понимаю, при чём тут лапы, – буркнул он.
Паддингтон хотел было сказать, что всё дело в том, что у самого-то дяденьки лап нет, но из вежливости промолчал.
Вместо этого он выпрямился и с интересом оглядел незнакомца. Погода стояла тёплая, но у того на ушах были странные пластмассовые нашлёпки, а потом он дунул в конец какой-то лохматой штуковины, надетой на палку, и принялся считать вслух.
– Один, два, три, четыре… – произносил он и, когда дошёл до десяти, умолк, будто не знал, что идёт дальше.
– Дальше идёт одиннадцать, – подсказал медвежонок, всё ещё пытаясь загладить свою вину.
Дяденька посмотрел на него пустым взглядом, а потом поднёс палец к губам. После этого он, похоже, собирался ответить, но тут задняя дверь стоявшего поблизости тёмно-зелёного фургона отворилась, и оттуда высунулась голова ещё одного дяденьки.
– Звук нормальный, – сообщил он, поднимая большой палец.
И перед тем как закрыть дверь, кивнул на Паддингтона.
– Раньше начнёшь – раньше закончишь, а выбирать особо не приходится. Предлагаю попробовать.
Первый дяденька явно не пришёл в восторг от такого предложения, однако сделал храброе лицо и отряхнул свою одежду.
– Не согласитесь ли сказать сюда несколько слов? – поинтересовался он, подсунув лохматую штуковину Паддингтону под нос.
– Усам щекотно, – ответил медвежонок.
Дверь фургона открылась снова. Второй дяденька широко раскинул руки и высоко поднял голову.
– Похоже, Адриану нужно предложение подлиннее, – пояснил первый дяденька.
– Простите, можно, я лоб вытру? – спросил медвежонок.
– А можно ещё подлиннее? – попросил дяденька. – Он режиссёр, и нам нужно проверить высоту звука.
– Да, улица Портобелло сперва высокая, а потом гораздо ниже, – согласился Паддингтон. – Поэтому я так и разогнался.
– Гм… да… – сказал дяденька. – Но…
– Мистер Крубер говорит, что, когда идёт проливной дождь, у нас тут всякий раз недалеко до беды. Вода несётся мимо дверей его лавки прямо как приливная волна. У нас один раз чуть шезлонг не уплыл. Хорошо, что мы тогда не сидели на тротуаре и не ели «послезавтрак». А то булочки бы тоже унесло.
Дверь фургона отворилась в третий раз, и второй дяденька показал большим пальцем вниз, одновременно что-то к чему-то прицепляя.
– Вот ведь незадача, – сказал первый дяденька. – Боюсь, на этот раз вы слишком поторопились. Адриан не успел вернуться к пульту. Кстати, меня зовут Лучик Брег, я собираю материал для предстоящих Игр. Может быть, – предложил он, – вы нам расскажете, что ели на завтрак? Мы по опыту знаем, что по длине это обычно то, что надо.
Он протянул свободную руку, чтобы пожать медвежонку лапу, но тут же её отдёрнул.
– Я обычно ем поджаренную булку с мармеладом… – начал Паддингтон.
– Это я уже понял, – ответил мистер Брег.
Он вытащил из нагрудного кармана носовой платок с собственным инициалом и, покряхтев, развернул его зубами.
– Только нам не нужно в микрофоне никаких мармеладных корочек, ясно?
А что ещё у вас на завтрак? Например, чашка чая, чтобы запить булку?
– Я очень рад, что вы об этом спросили, мистер Брег, – сказал медвежонок. – Обычно я пью какао, но на этой неделе миссис Бёрд устроила на кухне генеральную уборку. Вообще-то, она всё как следует убирает в апреле, но в этом году что-то припозднилась. Дело в том, что в числе прочего она хотела вымыть и холодильник, вот только опасалась, не испортятся ли продукты, пока дверца открыта, поэтому она выставила всё на кухонный стол и сказала, что мы ей очень поможем, если съедим как можно больше. Там было несколько видов бекона, три сорта колбасы, яйца, картофельные оладьи, помидоры, копчушки… и ещё полбанки паштета из ламы. Тётя Люси прислала нам его на Рождество из Перу, но он уже не совсем свежий…
– И что вы на всё это сказали? – вставил своё слово мистер Брег, хотя это и оказалось непросто.
– Большое вам спасибо, – ответил Паддингтон.
– Только не говорите, что попробовали всё! – воскликнул корреспондент. – Небось, на столе в столовой вообще места не осталось, часть тарелок попадала на пол!
– Нет, – успокоил его медвежонок. – Миссис Бёрд сумела уместить всю мою еду на две большие тарелки. И потом, копчушек я не ел – боялся, что кость застрянет в горле. Один раз мне почудилось, что застряла, и миссис Браун пришлось вызывать врача, но потом оказалось, что это просто старая мармеладная корочка, которая сильно затвердела. Она, видимо, вывалилась из моей шляпы.
– Простите, пожалуйста… – прервал его Лучик Брег. Попятившись от медвежонка, он встал по другую сторону фонарного столба. – Вы не могли бы попридержать…
– Боюсь, я не достану, – посетовал медвежонок, обегая столб с другой стороны, чтобы не перелезать через свою тележку.
– Я не про микрофон, – сказал мистер Брег, отступая обратно на исходную позицию. Он прижал палец к губам и вслушался в какую-то команду, которую ему дали в наушники. – Похоже, в аппаратной небольшая проблема. У них кончилась плёнка. И всё из‑за этих запинок и спотычек.
– Вы не переживайте, мистер Брег, – ободрил его Паддингтон. – Я уверен, что рано или поздно у вас всё получится.
Лучик Брег продолжал отступать от медвежонка, но вдруг резко остановился.
– Вы стоите на проводе от микрофона, – проговорил он с укором, а потом нагнулся, взялся за провод и резко его дёрнул.
Вышло так, что Паддингтон, который искренне хотел помочь, опередил его на долю секунды и отступил в сторону; Лучик Брег издал громкий вопль и исчез из виду, перелетев на другую сторону столба.
– Ой, как же так, мистер Брег? – перепугался медвежонок и тут же поспешил на помощь. – Вы в порядке?
– Нет! – булькнул Лучик Брег, голос у него был такой, будто в солнечное сплетение ему только что влетел тайфун. – Я не в порядке! Ну вы и нашли место поставить свою тележку! Нужно принять специальный закон, чтобы таких, как вы, не выпускали на улицу без сопровождения!
Но Паддингтону всё это было как с гуся вода. Он тем временем рассматривал свою корзинку.
– Хочу вас обрадовать: с ней, похоже, ничего не случилось! – сообщил он. – Оба колеса на месте. Погодите-ка…
Дальше стало не слышно, потому что медвежонок засунул голову внутрь – проверить, не появилось ли где в корзинке дырок.
Глаза его не сразу привыкли к мраку, а дожидаясь, он вдруг обнаружил, что наушники мистера Брега случайно свалились в корзину и теперь ему слышно всё, что говорят снаружи.
Особенно громко и отчётливо звучал голос мистера Брега, и, хотя бодрости в нём несколько поубавилось, можно было различить каждое слово.
– Я не намерен, – говорил мистер Брег, – повторяю, не намерен признавать своё поражение. Никто нам не обещал, Адриан, что в жизни всё пойдёт гладко. Когда я выбрал эту профессию, я знал, что будут выдаваться и вот такие дни. В нашем деле бывают дни хорошие и дни плохие, и, кстати, такого скверного, как сегодня, у меня не было очень давно. Я уже подумываю, не научиться ли играть на укулеле[5] и не стать ли уличным музыкантом.
– В море и не такое бывает, – произнёс второй голос, и Паддингтон сразу сообразил, что это говорит режиссёр. – Хорошо ещё, что у нас сегодня запись. А если бы был прямой эфир?
А кроме того, уровень звука мы всё-таки выставили.
– Вот и отлично, – обрадовался медвежонок, выныривая из корзины.
И он протянул дяденькам их наушники:
– Можно, я теперь пойду?
Мистер Брег успел снова встать на ноги и даже выдавил из себя глухой смешок.
– Если не возражаете, – сказал он, – я хотел бы завершить начатое.
Затем мистер Брег обернулся к режиссёру:
– Если и ты ничего не имеешь против, Адриан, я продолжу с той точки, в которой мы остановились.
– Молодец! – похвалил режиссёр. – Куй железо, пока горячо!
С этими словами он снова скрылся в фургоне.
Мистер Брег вдохнул побольше воздуха, потом ещё раз посчитал.
– Дубль седьмой, – произнёс он после паузы – чтобы режиссёр успел добежать до пульта.
– Может быть, расскажете, из какой части света вы приехали? – спросил он, направляя микрофон на медвежонка.
– Пуф! Пуф! – Паддингтон изо всех сил подул в микрофон, чтобы убедиться, что тот работает. – Очень хороший вопрос, мистер Брег. По правде говоря, я не помню, потому что я тогда был совсем маленьким.
Лучик Брег улыбнулся, пусть и очень прохладно.
– Но хоть примерно-то вы должны представлять, – сказал он. – Не бывает такого: совсем не знать, где родился.
– В Дремучем Перу бывает, – возразил Паддингтон. – Это очень большая страна.
– Дремучее Перу! – Лучик Брег навострил уши. Похоже, это его впечатлило, несмотря на все неприятности. – Видимо, этим и объясняется отсутствие у вас… э‑э… основ. Полагаю, кто-то задремал и забыл их вам выдать, – добавил он и засмеялся собственной шутке.
Медвежонок устремил на него суровый взгляд.
– Как это у меня нету основ? – осведомился он.
Мистер Брег поспешил сменить тему.
– В наши дни это ещё называется «утратить опору», – уточнил он. – Простите, пожалуйста. Э‑э… а цель вашего визита, случайно, не состоит в участии в Играх?
– Если вы не рекомендуете в них участвовать, я не буду, – пообещал медвежонок, не вполне разобрав, о чём идёт речь.
– Ага! – обрадовался мистер Брег. – Я всё понял. – Он приложил палец к носу. – Это тайна, да? Можете постоять минутку?
Он полез в карман, выудил оттуда лист бумаги и начал просматривать какой-то длинный список.
– Команда Дремучего Перу здесь нигде не значится… а вы получили официальное приглашение на участие в Играх?
– Кажется, нет, – ответил медвежонок. – Несколько дней назад я получил открытку от тёти Люси, но там ничего такого не сказано.
– Короче говоря, – подытожил мистер Брег, – я так понимаю, что вы независимый спортсмен и выступать будете от собственного имени. Не переживайте, – он снова приложил палец к носу, – я вашу тайну никому не выдам. Просто очень уж шустро вы огибали этот угол. Надо думать, пытались сбросить вес после такого обильного завтрака.
– Нет, – разочаровал его медвежонок. – Я шёл в булочную за булочками. Уже поздновато, я боялся, вдруг они кончатся. А тогда мистеру Круберу придётся ждать, когда испекут вторую партию, и он на весь день выбьется из графика.
– Крубер? – повторил мистер Брег. – Крубер? Мне это имя почему-то незнакомо. Он ваш тренер?
– Он антиквар, – пояснил медвежонок. – И мы каждый день встречаемся за «послезавтраком».
– Отличное прикрытие! – воскликнул мистер Брег, с трудом скрывая свой восторг. – Скажите, каково ваше первое впечатление от Игр? Подготовка, по-вашему, идёт хорошо?
– А кто они такие? – поинтересовался медвежонок.
– Кто они такие? – повторил мистер Брег. – Вы хотите сказать, что приехали в такую даль и всё ещё не знаете, кто они такие? Удивительное дело. Они у всех на языке.
Тут настал черёд медвежонка отшатнуться от собеседника.
– Мамочки! – ахнул он. – Надеюсь, они не заразные?
Мистер Брег выдавил ещё одну улыбку.
– Пытаетесь меня провести, – усмехнулся он. – И всё же скажите: в каком именно виде спорта вы будете выступать? Я, конечно, извиняюсь, но для прыжков с шестом у вас лапы коротковаты.
– У меня лапы коротковаты для прыжков с шестом? – запальчиво повторил медвежонок. – Но они у меня всю жизнь такие!
– Мне кажется, вы можете отлично выступить в многоборье, – попытался утешить его мистер Брег.
– Я не люблю, когда ногу больно, – возразил медвежонок. – Кроме того, миссис Бёрд часто говорит, чтобы я ходил поосторожнее, потому что ноги нужно беречь, и лапы тоже.
– Для спортсмена это, безусловно, очень важно, – согласился мистер Брег. – Нет, не говорите… я сам догадаюсь… вряд ли прыжки в длину – да и в высоту, если подумать, тоже.
Припомнив, с какой скоростью медвежонок обогнул угол, он выдвинул очередную догадку:
– Может быть, бег на длинные дистанции? Вот, например, сколько вам понадобится времени, чтобы домчаться отсюда – ну, скажем, до Паддингтонского вокзала?
Медвежонок как следует подумал.
– В прошлое воскресенье я уложился в четыре минуты, – сообщил он.
– Четыре минуты! – так и опешил мистер Брег. – Но это как минимум полторы мили. Это похоже на мировой рекорд. А в городе – нарушение скоростного режима.
– Что, правда? – огорчился медвежонок, а потом попытался оправдаться: – Но на светофорах повсюду был зелёный свет.
– Похоже, мы тут откопали тайный клад, – восхитился мистер Брег. – Ну а как у вас обстоят дела с короткими дистанциями – например, со стометровкой?
На сей раз гадать пришлось медвежонку.
– Все зависит от того, насколько булочки горячие, – сказал он, прикидывая про себя, за какое время добегает от булочной до мистера Крубера. – Если день морозный, то я успеваю секунд за пять.
Лучик Брег не мог больше сдерживать волнение.
– Помните, слушатели! – рявкнул он в микрофон. – Мы были первыми, кто вам об этом рассказал! Я сейчас… – добавил он и ринулся в зелёный фургон.
Паддингтон подхватил свою тележку и, воспользовавшись неожиданной возможностью, стремительно удрал.
* * *
– Простите, что заставил вас ждать, мистер Крубер, – сказал он через несколько минут.
Мистер Крубер поднял голову от газовой плитки в дальнем конце своей лавки.
– А я уже начал волноваться, мистер Браун. Не в ваших обычаях опаздывать. Какао уже давно готово.
– Я встретил на рынке очень странного человека, – принялся объяснять медвежонок. – Какого-то мистера Брега. И он всё приставал ко мне с разговорами. Пока не отвернулся – никак было не сбежать!
– Неужели это был Болтушка Брег? – воскликнул мистер Крубер. – Я слышал, что он собирается в наши края. Это знаменитый спортивный обозреватель. Болельщики ловят каждое его слово.
– Ой, мамочки, – перепугался медвежонок. – Похоже на то, мистер Крубер. Он решил, что вы мой тренер и мы готовимся к каким-то там играм.
Паддингтон пересказал, что́ с ним случилось с утра и почему он задержался.
Мистер Крубер усадил своего друга на диванчик, набитый конским волосом.
– Знаете что, – сказал он, – пожалуй, нам стоит обсудить этот случай поподробнее. Хотя имя у мистера Брега солнечное, на самом деле не такой уж он белый и пушистый. И если в кого-то вцепился, уже не отстанет.
Медвежонок испуганно поднял глаза от чашки с какао.
– А может, когда мы опять встретимся, он меня не узнает, – предположил он.
– Я бы не стал на это полагаться, – тактично заметил мистер Крубер.
– Мне однажды подарили на Рождество набор для маскировки, – припомнил медвежонок. – Я пока могу походить с накладной бородой.
– Это может только ещё сильнее запутать ситуацию, – предостерёг мистер Крубер. – Он, уж простите меня за выражение, мистер Браун, может учуять подлог. Словом, если он вдруг явится в лавку, предлагаю вам спрятаться за диванчик, а уж я постараюсь сбить его со следа. Только свою кружку с какао возьмите с собой. В противном случае у него могут возникнуть подозрения. Ну а что касается Игр, неудивительно, что вы до сих пор про них не слышали. Их проводят всего один раз в четыре года, и каждый раз в другой стране. На них собираются спортсмены со всего мира и соревнуются в разных видах спорта, не только в беге, но ещё и в плавании и гимнастике, прыжках, борьбе, подъёме штанги… да, собственно, во всех видах спорта, какие только бывают.
В глазах мистера Крубера появилось отсутствующее выражение, и он задумчиво помешал своё какао.
– Вы, возможно, в это и не поверите, мистер Браун, но много-много лет назад, ещё будучи подростком, я достиг некоторых высот в беге с барьерами.
– А я думал, что вы и в Венгрии были антикваром! – сказал медвежонок, глядя во все глаза на своего друга.
Он уже который год не уставал удивляться, сколько всего мистер Крубер успел за свою жизнь. Кроме того, Паддингтон никак не мог представить себе своего друга подростком.
– Я был чемпионом Венгрии по бегу с барьерами, – не без гордости заявил мистер Крубер. – Когда-нибудь я покажу вам свои награды.
На Паддингтона это произвело сильное впечатление.
– Мне никогда не доводилось выигрывать награды, мистер Крубер, – посетовал он. – Может, когда-нибудь покажете, как это делается?
Мистер Крубер тщательно обдумал свой ответ, прежде чем произнести его вслух.
– Это не так просто, как кажется, мистер Браун, – сказал он наконец, ему очень не хотелось обидеть медвежонка. – А что касается Олимпийских игр… всем спортсменам на них места не хватит, поэтому для участия выбирают самых лучших, самых подготовленных; тренироваться они начинают задолго до открытия.
Паддингтон понял, что дело серьёзное.
– Я и не знал, что Олимпийские игры – такое важное событие, – признался он.
– Вот погодите, – заверил мистер Крубер. – Очень скоро они будут у всех на языке.
– Мистер Брег тоже так сказал! – воскликнул медвежонок.
– Вот видите! – подхватил мистер Крубер с озорной искоркой в глазах. – Значит, это правда.
Он глянул на медвежонка поверх очков.
– При всём при том, мистер Браун, мне кажется, вы себя немножко переоценили, когда назвали свои результаты в беге. Например, добежать отсюда до Паддингтонского вокзала за четыре минуты… Видите ли, это очень распространённая ошибка. Нам часто кажется, что мы движемся быстрее, чем на самом деле; впрочем, когда кажется наоборот, это даже хуже. Понятное дело, Лучик Брег очень впечатлился. Он любит первым выкладывать важные новости, хотя иногда в спешке умудряется всё переврать. Как мне представляется, мы имеем дело именно с таким случаем. Он, видимо, решил, что откопал сенсацию. Так что будьте следующие несколько дней поосторожнее – вдруг он появится. Он не из тех, кто легко сдаётся.
Трудно было понять, шутит мистер Крубер или говорит серьёзно, но Паддингтон всё-таки решил воспользоваться его советом и вышел из лавки через заднюю дверь.
Очень уж ему не хотелось снова столкнуться с журналистом; добравшись наконец до дома номер тридцать два по улице Виндзорский Сад и оказавшись в безопасности, медвежонок снял пальтишко и довольно долго разглядывал себя в зеркале в прихожей.
Вот в одном мистер Брег точно был прав: тут ещё было над чем потрудиться.
* * *
– В вечерней газете появилась статья, которая может тебя заинтересовать, – обратился к Паддингтону мистер Браун, вернувшись вечером с работы. – По словам их спортивного обозревателя Лучика Брега, в этом году к нам на Олимпиаду приедет команда из Дремучего Перу.
– Ну и дела! – расстроился медвежонок. – Что, правда?
– А я думал, ты обрадуешься, – удивился мистер Браун. – Тут не сказано, сколько будет участников, и нет ни одного имени, но один уже прибыл, и он, похоже, не промах… Я подумал, вдруг ты с ним случайно знаком.
– Боюсь, – произнёс медвежонок несчастным голосом, торопливо направляясь наверх, в сторону своей спальни, – вы с ним тоже знакомы, мистер Браун.
– Что он, Генри, интересно, хотел этим сказать? – удивилась миссис Браун.
– Поди разбери, – ответил мистер Браун. – Тихие воды глубоки.
– Вот уж насчёт «тихих» – не про этого медведя сказано, – вмешалась миссис Бёрд, которая случайно услышала их разговор. – Попомните мои слова, мы ещё не раз про всё это услышим.
На этом тема была закрыта – по крайней мере, на некоторое время.

Глава пятая. Паддингтон тренируется

Однажды утром, вскоре после того, как Паддингтон случайно встретил на улице Портобелло спортивного обозревателя, миссис Браун, хлопоча на кухне, случайно выглянула в окно и увидела в саду чрезвычайно странное зрелище.
Протерев запотевшее стекло, она всмотрелась повнимательнее, а потом позвала и миссис Бёрд.
– Паддингтон! – воскликнула миссис Браун. – Катается по лужайке, точно он не медведь, а бесёнок. Надеюсь, всё у него в порядке.
Экономка Браунов тоже подошла к окну.
– Может, просто обрадовался, что подсолнухи у него выросли такие здоровые, что мистер Карри больше не может подглядывать через забор, – предположила она.
– Они уже давно такие выросли, – возразила миссис Браун.
– Должна сказать, вчера вечером он вёл себя на удивление тихо, – припомнила миссис Бёрд. – А за завтраком не допил вторую кружку какао, что совсем на него не похоже.
– Всё время останавливается и утирает лоб, – продолжала тревожиться миссис Браун. – Носовой платок, похоже, уже насквозь мокрый. Только бы он не заболел.
Тут миссис Бёрд сообразила, что к чему, и лицо у неё прояснилось.
– Это он пытается отжиматься! – сказала она. – Хотите знать моё мнение: у него приступ олимпийской лихорадки. Тут сейчас прямо эпидемия, и эта штука страшно заразная. Вчера я видела, что даже мистер Карри прыгает на месте у себя в саду. Да, уж я не расстроюсь, когда вся эта кутерьма закончится.
У миссис Браун явно груз с плеч свалился.
– Ну тогда ладно, – сказала она. – Если всё именно так, большого вреда не будет.
– Это мы ещё поглядим, – мрачно предрекла миссис Бёрд.
Домоправительница Браунов не разделяла оптимизма миссис Браун. Между отжиманиями – если только это были именно они – на мордочке у медвежонка появлялось очень решительное выражение; миссис Бёрд не раз видела его и раньше.
В такие моменты очень трудно было понять, что происходит у него в голове; впрочем, если подумать, знай миссис Бёрд правду, на душе у неё стало бы ещё неспокойнее.
Но она не знала; а началось всё накануне, когда Паддингтон, спустившись в прихожую, обнаружил на полу рекламную листовку.
В этом не было ничего особенного. В дом номер тридцать два по улице Виндзорский Сад постоянно приносили всякие рекламные объявления. Под конец дня коврик в прихожей, как правило, был засыпан цветными бумажками.
Миссис Бёрд относилась к этому крайне неодобрительно.
– Можно подумать, у нас тут гостиница, а не частный дом, – ворчала она, пока тащила весь ворох в мусорное ведро, не удостоив даже самого беглого взгляда.
Паддингтон как раз собирался проделать то же самое, но тут взгляд его зацепился за слова: «ПРОБНОЕ ЗАНЯТИЕ – БЕСПЛАТНО» – они были напечатаны по диагонали красным цветом.
Паддингтон был из тех медведей, которые никогда не упускают собственную выгоду, а потому не выдержал и решил разобраться, что к чему.
Под заголовком был напечатан портрет очень загорелой тётеньки, которая держала над головой две гантели, а внизу тянулась ещё одна крупная строка: «ОТНЫНЕ Я БУДУ ВАШИМ ПЕРСОНАЛЬНЫМ ТРЕНЕРОМ».
Медвежонку показалось, что это уже чересчур, однако слово «БЕСПЛАТНО» сделало своё дело, и он стал читать дальше.
Тётеньку на фотографии звали Глэдис Бримстон; раньше она жила в Ист-Эктоне и Рио-де‑Жанейро[6], а совсем недавно переехала в Лондон. Теперь же, как раз к началу Олимпийских игр, она собиралась открыть свой спортивный клуб на улице Портобелло.
На тётеньке были шорты и коротенькая футболка, мышцы так и сверкали в лучах солнца. Она стояла на тротуаре неподалёку от лавки мистера Крубера и держала плакат, на котором было написано: «ПРИХОДИТЕ СМЕЛО – И СРАЗУ ЗА ДЕЛО».
Вечером Паддингтон забрал листовку в кровать и внимательно рассмотрел в лупу при свете карманного фонарика. Мисс Бримстон утверждала, что стоит вам провести с ней в зале один час, и вы почувствуете себя совсем другим человеком.
Там, правда, ничего не говорилось о том, что вы почувствуете себя другим медведем, однако Паддингтон решил, что с этим всё будет в порядке, потому что в самом конце текста имелась ещё одна крупно напечатанная строчка: «СТЕСНЯТЬСЯ НЕ НАДО – МЫ ВСЕМ ЗДЕСЬ РАДЫ!»
Паддингтону даже стало стыдно утаивать такую замечательную новость от других – тем более что листовка не была адресована кому-то конкретно. Однако мистер Браун тут же всучил её обратно, пробормотав, что опаздывает на работу, Джонатан и Джуди были в школе, а на то, чтобы представить себе, как миссис Браун или миссис Бёрд отжимаются на газоне перед домом, у медвежонка просто не хватило воображения.
Так вот оно и вышло, что, закончив зарядку в саду, он гораздо раньше, чем обычно, вышел из дома, в надежде, что сперва разберётся во всей этой истории, а потом спокойно отправится к мистеру Круберу на «послезавтрак».
Ему повезло: дверь в помещение, о котором говорилось в листовке, была приоткрыта. Волнуясь всё сильнее, медвежонок распахнул её до конца и зашагал по коридору, увешанному фотографиями мисс Бримстон во всевозможных позах.
Судя по всему, талантов у неё было хоть отбавляй. То она тащила паровой каток вверх по склону холма, зажав в зубах верёвку, то сплавлялась на байдарке по реке Амазонке, вооружённая только луком и колчаном со стрелами, то представала в костюме Деда Мороза – одна мускулистая рука согнута, чтобы расколоть бицепсом грецкий орех.
Когда медвежонок добрался до конца коридора, там открылась какая-то дверь и из неё вышла тётенька в бигуди.
– Доброе утро, – пропела она. – Вот это просто замечательно! Люблю, когда почту приносят пораньше. Отличное начало дня.
Паддингтон смерил её суровым взглядом.
– Я никакой не почтальон! – объявил он. – Я Паддингтон Браун из Дремучего Перу, и я пришёл по поводу вашей листовки.
– Ах ты господи! – всплеснула руками тётенька. – Прошу прощения. Такие времена пошли, поди разбери, кто чем занимается.
Она сдавила его лапу, будто тисками, и принялась дёргать её вверх-вниз.
– Меня зовут мисс Бримстон. Мы пока официально не открылись, но, как говорится, добро пожаловать, ранняя пташка, я к вашим услугам.
На сей раз в замешательство впал уже медвежонок. Кроме того, вблизи мисс Бримстон оказалась куда крупнее, чем он думал.
– Я посмотрел на фотографии в коридоре, – пустился он в объяснения, – и подумал, не дадите ли вы мне тоже грецкий орех. Я сегодня с утра неплотно позавтракал.
Мисс Бримстон передёрнулась.
– Грецкий орех на завтрак? – вскричала она. – Нет, у нас тут так не принято. Стакан воды, ну, может быть, лакричную палочку…
– В таком случае, – сказал медвежонок, – не могли бы вы вернуть мне мою лапу?
Мисс Бримстон тут же разжала пальцы.
– Большое спасибо, – сказал Паддингтон, вежливо приподняв шляпу.
Мисс Бримстон успела взглянуть на его затылок.
– Господи, что это у вас там за шишка? – воскликнула она. – В жизни ничего такого не видела, а ведь я объехала весь мир. Наверное, лучше её выдавить.
Паддингтон торопливо провёл свободной лапой по макушке. Мордочка его прояснилась.
– Лучше не стоит, мисс Бримстон, – возразил он. – Это всё, что осталось от куска булки с мармеладом. Я всегда держу в шляпе хотя бы один, на всякий пожарный случай. Ну и откусил от него немного, пока шёл сюда.
– Так если вы хотите, чтобы я вами занялась, с этим придётся покончить, – заявила мисс Бримстон. – Причём незамедлительно. Перекусывать между основными приёмами пищи строжайше запрещено. – Она с некоторым сомнением посмотрела на медвежонка. – В жизни ни с чем таким не сталкивалась, – призналась она. – Хотя упражнениями занимаюсь уже десять с лишним лет.
– Тогда рано или поздно всё обязательно случится, мисс Бримстон, – вежливо заверил её медвежонок. – Мой друг мистер Крубер любит повторять: «Упражнение – мать учения».
Мисс Бримстон выдавила тусклую улыбку, потом заперла входную дверь и повела медвежонка в комнату в самом конце коридора.
– Прежде чем начнём, снимите-ка своё пальтишко, – сказала она. – Мне нужно оценить вашу фигуру. Для начала дайте я взгляну на ваш пресс.
– Мой пресс? – удивился Паддингтон. – А я и не знал, что он у меня есть.
– Вздор! – отрезала мисс Бримстон. – Какой-никакой пресс есть у каждого. Полностью это называется «мышцы брюшного пресса». Если не возражаете, дайте-ка я их пощупаю, чтобы понять, как обстоят дела…
– А вот несколько недель назад вы могли бы пощупать моих устриц, – похвастался медвежонок.
– Нынче здесь, завтра там, – туманно высказалась мисс Бримстон.
Повесив пальтишко на ближайший крючок, она повернулась, чтобы повнимательнее осмотреть нового клиента, и не без опаски протянула к нему руку.
– Щекоталки-щекотушки, – тоненьким голосом пропела она.
Паддингтон тут же отпрянул.
– Будьте здоровы! – воскликнул он.
Мисс Бримстон решила сменить тему.
– С таким мехом трудно сказать что-то наверняка, – заявила она, – но, полагаю, дело ещё можно поправить. Немножко скинем тут, немножко там – и порядок. Расскажите, как вы употребляете жидкости.
– Ну, – сказал медвежонок, – за завтраком я обычно выпиваю две кружки какао, а потом ещё одну на «послезавтрак».
– От этого тоже придётся отказаться, – строго произнесла мисс Бримстон. – Какао слишком калорийный напиток. Куда полезнее выпить стакан-другой горячей воды.
После этого она подвела Паддингтона к весам.
– Стоит, наверное, для начала проверить наш вес…
– После вас, мисс Бримстон, – вежливо предложил медвежонок.
– Нет, – сурово отказалась мисс Бримстон, негромко скрипнув зубами. – После вас. Под «нашим» весом я, разумеется, имела в виду ваш.
И ещё скажите: вы много занимаетесь физическими упражнениями?
– На днях я добежал бегом до улицы Портобелло, – припомнил медвежонок. – Так мчался, что меня даже попросили дать интервью для радио.
– Отлично… отлично, – одобрила мисс Бримстон. – Поздравляю с успехом! А что было потом?
– Когда интервью закончилось, – продолжил медвежонок, – я позвонил в булочную. У меня там постоянный заказ на булочки, а мистер Крубер тем временем сварил какао. А потом мы сели на диванчик из конского волоса у него в задней комнате и стали есть «послезавтрак». Мы почти каждый день так делаем.
– Так-так, – сказала мисс Бримстон. – С этим тоже придётся покончить.
И чувствительно ткнула медвежонка кулаком в живот.
– Вам необходимо уменьшить объём талии. Слишком мы любим жареную картошку – ну, я так полагаю. Ничего, мы это скоро сожжём…
– Сожжём? – не на шутку перепугался медвежонок.
– Это такое специальное выражение, – торопливо успокоила его мисс Бримстон. – Не пугайтесь. Такие у нас методы работы. Себя необходимо ограничивать. Прежде всего, повторяйте за мной: «Терпеть не могу жареную картошку…»
– Извините, не могу, – твёрдо заявил Паддингтон.
– Да почему же? – удивилась мисс Бримстон.
– Потому что тётя Люси всегда говорила, что врать нехорошо, – пояснил медвежонок.
Мисс Бримстон быстренько сменила тему.
– Тут вот какое дело, – сказала она. – Вы сможете сбросить лишний вес, если будете приходить сюда по несколько раз в неделю на протяжении полугода – в таком случае вам нужно либо поставить подпись под договором, что вы обязуетесь своевременно оплачивать все занятия, либо записаться ко мне на экспресс-курс. Выбирайте сами.
Она отвела Паддингтона в другой конец зала и указала на брусья, прикреплённые к стене.
– Начнём с теста на растяжку. Поднимите правую лапу и поставьте на нижнюю перекладину.
Паддингтон с сомнением осмотрел брусья.
– Боюсь, высоковато, – сказал он.
– Ну зачем же сразу сдаваться? – укорила его мисс Бримстон. – Вдохните поглубже… напрягитесь… ещё чуть-чуть…
Паддингтон испугался, что сейчас потеряет равновесие, и отчаянно замахал лапами.
– Ещё чуть-чуть… ещё… ещё… – увещевала его мисс Бримстон. – Отлично! – воскликнула она, когда медвежонок наконец-то дотянулся носком до перекладины. – Умница! Я знала, что у вас получится. А теперь давайте с другой лапы.
Раздался шлепок – медвежонок плюхнулся на пол, задрав вверх обе задние лапы.
Мисс Бримстон уставилась на него.
– Ах ты господи, – сказала она. – Я имела в виду, что правую лапу сперва нужно опустить на пол. Но всё равно молодец, – продолжала она. – Вы приняли положение «ножницы». Ещё ни одному из моих клиентов это не удавалось с первого раза.
Медвежонок изо всех сил пытался распутать лапы. Про положение «ножницы» он слышал впервые. Вообще-то, больше было похоже на штопор мистера Брауна; через секунду-другую он перестал барахтаться и просто остался лежать на месте.
– Он закончился? – пропыхтел Паддингтон.
– Кто закончился? – не поняла мисс Бримстон.
– Экспресс-курс, – пояснил медвежонок.
Мисс Бримстон снова улыбнулась бледной улыбкой.
– Нет, разумеется! – сказала она. – Всё ещё впереди. – Она указала в дальний конец зала. – Нам ещё очень многое предстоит… гребной тренажёр… беговая дорожка… негоже возлежать на лаврах.
– А я бы немножко полежал, – возразил Паддингтон. – Вот только непохоже на лавры. Больше похоже на пол, да к тому же очень твёрдый.
– Всё это поправляется усилием воли, – обнадёжила его мисс Бримстон.
После этого протянула к нему руку и поинтересовалась:
– Что-то не так? У вас взгляд совсем огорчённый.
Паддингтон смотрел на неё снизу вверх. Он совершенно отчётливо видел, что все татуировки мисс Бримстон вдруг ожили. Некоторые строили совсем уж странные рожи, причём явно ему.
– А вы не могли бы и меня поднять зубами? – попросил медвежонок. – Как у вас в брошюрке показано.
– Беда в том, что у меня нелады с позвоночником, – смущённо произнесла мисс Бримстон.
– Наверное, из‑за паровых катков? – посочувствовал Паддингтон.
Мисс Бримстон почему-то не стала отвечать на этот вопрос.
– Так вот, про мучное, – сказала она. – Возьмём, к примеру, пончики.
В стандартном пончике с сахарной глазурью больше двухсот калорий.
– По-моему, немало за такие деньги, – одобрил Паддингтон, вежливо приподняв шляпу, и встал с пола. – Если можно, я съем сразу два, когда отдышусь.
– Ничего вы не съедите! – рявкнула на него мисс Бримстон. – Ни на минуту нельзя забывать: чтобы сжечь калории, полученные всего из одного пончика, нужно почти час крутить педали велосипеда.
– Да ничего страшного, – с облегчением выдохнул медвежонок.
– В смысле, вы согласны?
– Просто у меня нет велосипеда.
– Ага! – торжествующе воскликнула мисс Бримстон. – В таком случае считайте, что вам повезло. У меня он как раз есть. – Она указала пальцем на какую-то штуковину в углу зала. – Такая машина называется «тренажёр».
Паддингтон посмотрел на штуковину с сильным сомнением.
– Я не думаю, что мистер Браун обрадуется, если я поставлю его дома рядом с гаражом, – заметил он. – Для начала ему будет не вывести автомобиль.
– На этот счёт можете не переживать, – успокоила мисс Бримстон. – Он прикручен к полу. Вот вы, наверное, мне не поверите, – продолжала она, – но попадаются у меня такие клиенты, которые целый час потеют в зале, а потом отправляются прямиком в ближайшую кондитерскую и пускают всю работу насмарку, слопав несколько черничных кексов. Кстати, в большом кексе почти четыреста калорий.
Паддингтон поверил ей без всякого труда. Её рассуждения про то, что вкусная еда – это вредно, вытеснили из его головы абсолютно все мысли, кроме одной: как он проголодался.
– У нас в Дремучем Перу таких штуковин нет, – сообщил он, разглядывая тренажёр.
– Вы не бойтесь, – утешила его мисс Бримстон. – Он никуда не уедет.
В этом вся прелесть. Крутите себе педали на здоровье, пока весь лишний жир не уйдёт. Давайте-ка я вас подсажу…
Закинув Паддингтона в седло, она отступила в сторонку полюбоваться результатом.
– Вот ведь незадача, – огорчилась она. – Что-то у нас лапы далековато от педалей…
– Боюсь, мне и до руля не дотянуться, – сказал медвежонок.
– Сидите на месте, – распорядилась мисс Бримстон. – Не шевелитесь, а то дело кончится травмой. Я попробую опустить седло. Погодите минутку, сейчас найду гаечный ключ.
Она полезла в сумочку и принялась в ней шарить.
– Какая неприятность, – пожаловалась она. – Обычно-то мне удаётся на первой же тренировке раскрутить клиента.
– Я, если можно, лучше пока не буду крутиться, мисс Бримстон, – сказал Паддингтон.
Он застрял на большой высоте, уцепившись одной передней лапой за седло; тут мисс Бримстон подала ему какую-то карточку.
– Это цены на мои услуги, – сказала она кратко. – Если хотите, просмотрите, пока ждёте.
Паддингтон просмотрел – и очень быстро пожалел об этом.
– На это можно купить очень много булочек, – сообщил он поверх грохота – кто-то молотил во входную дверь. – Мне, наверное, придётся подумать.
– Ах ты господи, – вздохнула мисс Бримстон, переставая шарить в сумочке. – Знаете, не ваша, конечно, вина, но мне вообще не следовало затевать с вами эту тренировку. Мы ещё дня два вообще не откроемся, а теперь, похоже, пришёл ещё один клиент…
Увидев, как вытянулась у медвежонка мордочка, и слыша, как в дверь продолжают молотить, мисс Бримстон сняла его с велосипеда.
– Зато вы уйдёте с подарком! – объявила она. – Я знаю, что, всё обдумав, вы обязательно вернётесь, а пока, если вы назовёте своё имя, я вручу вам подарочный сертификат. – Она взяла визитную карточку и что-то на ней нацарапала. – Вот, бесплатное занятие из моего курса персональных тренировок продвинутого уровня. И не забудьте рассказать всем друзьям, как вам здесь понравилось.
Она принялась подталкивать медвежонка к входной двери; молотить в неё как раз прекратили, зато открылась крышка на щели для писем.
Паддингтон из самых лучших побуждений метнулся к двери и поднял крышку повыше, одновременно заглянув в щель.
– Медведь! – загремел оттуда знакомый голос. – Ну ещё бы! Что это ты тут делаешь?
Совершенно опешив, Паддингтон отпустил крышку; она упала на место, а снаружи раздался возмущённый вопль.
– Ах ты господи, – посетовала мисс Бримстон, открывая задвижку. – Это кто-то из ваших друзей?
– Не совсем так, – ответил Паддингтон. – Это мистер Карри. Миссис Бёрд говорит, что он вечно суёт нос не в свои дела.
– Похоже, на сей раз он сунул его очень некстати, – заметила мисс Бримстон. – А я ещё даже не распаковала аптечку.
– Вы тоже решили подготовиться к Играм, мистер Карри? – с надеждой спросил медвежонок, когда вышел за дверь и обнаружил, что сосед Браунов скачет по тротуару.
– Нет, медведь! – заревел мистер Карри, потирая нос. – Ты сам прекрасно знаешь, что произошло!
– Вы уж меня простите, мистер Карри, – извинился Паддингтон. – Я же не знал, что это ваш нос. Я подумал, кто-то принёс пакет…
– Ты хочешь сказать, что принял мой нос за пакет? – заорал мистер Карри. – Ну подожди, дай мне вернуться домой! Сразу на тебя пожалуюсь!
– Ах ты господи! – вконец расстроилась мисс Бримстон. – Ну, удачного вам дня!
С этими словами она вручила медвежонку карточку, которую всё это время держала в руке, торопливо захлопнула дверь и на всякий случай задвинула задвижку покрепче.
– Что это у тебя там такое, медведь? – осведомился мистер Карри.
– Это приз, – пояснил Паддингтон. – А вы собираетесь здесь тренироваться?
– Тренироваться? – повторил мистер Карри, а потом указал на табличку на стене. – Ты цены-то видел? Полное безобразие. Я как раз собирался писать жалобу. Кхм… А что это за приз ты там выиграл? – спросил он будто бы между прочим.
Когда Паддингтон рассказал что и как, в глазах мистера Карри блеснула надежда.
– Если ты отдашь мне эту карточку, медведь, – сказал он, – я обещаю, что никому не стану рассказывать, как ты преднамеренно набросился на мой нос. Слово – серебро, а молчание – золото. Вот только больше никому ни слова, – добавил он. – А то тебе же будет хуже.
С этими словами он засунул карточку в бумажник и в прекрасном настроении зашагал прочь.
Паддингтон честно сдержал слово и никому даже не заикнулся о случившемся, а вот мистер Карри не удержался и начал рассказывать о том, как ему повезло, каждому встречному и поперечному – разумеется, не вдаваясь в подробности.
Новость быстро облетела всю округу, и несколько дней спустя, когда рано утром мистер Карри отправился в зал к мисс Бримстон, на очень многих окнах по улице Виндзорский Сад отдёрнули занавески.
Второй раз их отдёрнули несколько позже, когда мистер Карри тащился домой; он выглядел совсем жалко в помятых шортах и мокрой от пота футболке. А кроме того, он по непонятной причине грозил кулаком в сторону дома номер тридцать два, но миссис Браун сделала вид, что там никого нет, мудро рассудив, что так оно будет лучше.
Что и как произошло на самом деле, в результате выяснила миссис Бёрд.
– Я сразу же подумала, что вряд ли мистер Карри потратится на такие дорогие занятия, – сказала она. – Но ему, судя по всему, перепал бесплатный сертификат; только потом оказалось, что он на другое имя, и мистер Карри не смог им воспользоваться.
– Интересно, где же он его взял? – недоумевала миссис Браун.
– И мне интересно, – согласилась миссис Бёрд. – Вот только я уже несколько дней не видела, чтобы Паддингтон отжимался на газоне. Похоже, он старается не попадаться соседу на глаза.
* * *
Итог случившемуся подвёл мистер Крубер.
– Люблю я, мистер Браун, истории со счастливым концом, – промолвил он, когда Паддингтон закончил рассказывать, что же произошло на самом деле. – Наш противный мистер Карри на некоторое время от вас отвяжется.
У мисс Бримстон дела с ходу пошли на ура, ну, а мы с вами сидим и спокойно наслаждаемся «послезавтраком».
Всё хорошо в меру, – добавил он. – Таков мой девиз. Не слишком мало, не слишком много. Это, конечно, разумно, но только дорого ли стоит жизнь, если в ней нельзя даже спокойно выпить какао на «послезавтрак»?
Ответа не последовало, потому что, обдумав слова своего друга, Паддингтон надкусил ещё одну булочку.
– Знаете, мистер Крубер, ограничивать себя я, пожалуй что, начну завтра, – решил он.
– Прекрасная мысль, – одобрил мистер Крубер. – Тогда я, пожалуй, тоже к вам присоединюсь.

Глава шестая. Полёт на воздушном змее

Так уж случилось, что то июльское утро, если не считать лёгкого ветерка, выдалось исключительно тёплым, – именно поэтому Паддингтон и остановился по пути на рынок, чтобы сполоснуть задние лапы. Всё дело в том, что он вдруг увидел пластмассовую ванночку с чистейшей прозрачной водой, в которой плавали льдинки. Перед этим просто невозможно было устоять – совсем неплохо начать день с чего-нибудь этакого. Поэтому, когда дяденька за самодельным прилавком пригласил его «воспользоваться», Паддингтон принял приглашение, даже не задумавшись.
Если занимаешься приятным делом, время летит незаметно, но медвежонку показалось, что и минуты не прошло, как его окликнули. Паддингтон уставился на дяденьку за прилавком.
– С меня десять фунтов! – воскликнул он в негодовании. – Но я же только что влез.
– Вы уж добрых десять минут там сидите, ногами болтаете. А минута стоит фунт.
– Минута стоит фунт? – проговорил Паддингтон, едва веря своим ушам.
– А теперь уже почти одиннадцать натикало.
– Одиннадцать! – в тревоге повторил медвежонок.
– Вот именно, – желчно ответил хозяин ванночки. – Да что вы, в самом деле, ручной попугай, что ли? Повторяет всё, что я ни скажу…
– Но у меня всего десять пенсов, – поведал Паддингтон. – И мне их должно хватить до конца недели.
– Десять пенсов! – эхом откликнулся хозяин. – Я не ослышался: вы сказали, что у вас только десять пенсов?
– Ну вот, теперь и вы тоже, – сказал Паддингтон.
– Что – теперь я тоже? – спросил тот.
– Повторяете то, что я сказал, – пояснил медвежонок. – Это вы, наверное, от меня заразились. – И он вежливо приподнял шляпу. – Я просто шёл повидать мистера Крубера, а вы спросили, не хочу ли я сполоснуть задние лапы. А день жаркий, и я подумал, что это было бы совсем неплохо, и…
– Тринадцать с хвостиком, – прервал его хозяин ванночки, глядя на часы. – Я, вообще-то, полагал, – продолжил он, тщательно подбирая слова, – что вы сначала объявление прочли, а потом уж в воду полезли. Там всё чёрным по белому написано. Ладно, есть предложение. Давайте-ка вытаскивайте ноги из воды, да поживее, и конец делу. А то у меня рыбки совсем ошалели – мечутся туда-сюда, словно голову потеряли.
Услышав слово «рыбки», Паддингтон поспешно выкарабкался из голубой ванночки и впервые толком заглянул в воду. И в самом деле, там, где он только что стоял, описывала круг за кругом стайка чёрных рыбёшек.
– Жалко, что я рыболовный сачок не прихватил, – сказал медвежонок.
– Ещё чего не хватало, – откликнулся хозяин ванночки. – Мне как раз только что доставили этих гарра руфа. Они знаете, какие ценные? Их с другого конца света везут, и у них нет зубов!
– Ну надо же! – посочувствовал Паддингтон. – Я бы на вашем месте потребовал деньги обратно.
– Им и полагается быть без зубов, – начал объяснять хозяин. – Они не кусаются, они присасываются. Это последняя новинка в области рыбного педикюра. Такое, знаете, шикарное название, означает вроде как маникюр, только не для рук, а для ног. Эти рыбки отъедают омертвевшую кожу у людей между пальцев ног, а здоровую кожу под ней не портят: раз-два – и готово! Только сдаётся мне, что им нелегко пришлось с вашими фолликулами.
– С моими фолликулами! – обеспокоенно повторил Паддингтон. – Надо будет сказать про них миссис Бёрд.
– Ну вот, – простонал торговец. – Опять двадцать пять. – А потом пояснил: – Фолликулы – это такие ямки, из которых растут волосы. У медведей, похоже, фолликулы будут поглубже, чем у людей. Я так думаю, рыбкам туда просто головы не просунуть. Совсем, наверно, замучились. Некоторые из них, пожалуй, были бы и не против зубы заиметь.
Тут он поднял глаза, и лицо его внезапно просветлело: оказывается, пока они с медвежонком беседовали, вокруг собралась небольшая толпа.
– Сюда, сюда! – воскликнул хозяин ванночки совсем другим тоном. – Давайте подходите поближе. Вот тут юный джентльмен-медведь приобщается, так сказать, к последней моде. То есть он бы приобщился, да только у него с фолликулами проблемы. Потому я с него не требую никакой платы, – добавил он и незаметно подпихнул Паддингтона, – а раз уж он так спешит по своим делам, то давайте-ка аккуратно выстраивайтесь в очередь и…
Зеваки начали послушно выполнять его указания, а Паддингтон, уловив намёк, поспешил скрыться.
Оставляя за собой цепочку мокрых следов, он со всех лап побежал на улицу Портобелло, чтобы рассказать мистеру Круберу о своём приключении.
– Мне иногда кажется, что люди прямо чувствуют ваше приближение, – заметил его друг – он готовил какао к «послезавтраку», пока Паддингтон раскладывал булочки. – Вокруг вас всё время что-нибудь этакое происходит.
– И ведь день-то ещё только начался, – откликнулся медвежонок. – Всего-то одиннадцать утра.
Мистер Крубер с задумчивым видом присел на диванчик из конского волоса в глубине лавки.
– Когда твоя задача – что-то продать, такая жара не очень-то на руку, – проговорил он. – Людям хочется быть на воздухе, двигаться, а не торчать в душной антикварной лавке. Я было подумал выставить наши шезлонги прямо на тротуар, как мы с вами, помнится, делали раньше. Но вот послушал про то, как ноги окунают в ледяную воду, и мне кое-что пришло в голову.
Он немного помолчал, а потом пояснил:
– Джонатан и Джуди ведь приехали домой на летние каникулы, так что прежде всего вам следует узнать, что они про это думают, – но, по-моему, славный тихий пикник в парке всем нам сегодня пойдёт на пользу.
* * *
– Пикник в парке! – воскликнула Джуди, когда Паддингтон прибежал домой всех оповестить. – Какая чудесная мысль! И как мило, что мистер Крубер и нас тоже пригласил. – Она поднялась с травы и отряхнула юбку. – Пойду-ка я приготовлю бутерброды.
– Можно, я помогу? – заволновался Паддингтон. – Медведи отлично справляются с бутербродами.
Джонатан лизнул указательный палец и поднял его вверх.
– Подходящий ветерок, – авторитетно объявил он. – Возьму, пожалуй, моего воздушного змея. Я его сто лет не запускал.
Он сбегал наверх и через минуту вернулся с какой-то разноцветной штукой размером почти с Паддингтона.
– Вот это и есть настоящий двойной змей-бабочка, – сообщил он. – Рама сделана из пробкового дерева, а всё остальное – из японской рисовой бумаги. Я его сам смастерил, – с гордостью добавил он. – И раскрасил тоже сам!
– Я думаю, медведи неплохо запускают воздушных змеев, – с надеждой сказал Паддингтон.
Джонатан поглядел на него с сомнением.
– Там посмотрим, – туманно ответил он. – Это ведь не так просто, как кажется.
– Надо следить, чтобы тебя не унесло ветром, – пришла Джуди на помощь брату.
– Никогда не знаешь, чем дело может кончиться, – согласился Джонатан, бросив на неё благодарный взгляд.
Миссис Браун и миссис Бёрд были рады-радёшеньки остаться дома вдвоём, так что предложение мистера Крубера получило воистину всеобщее одобрение, и вскоре все участники пикника отправились в путь.
Войдя в парк, Паддингтон начал с большим интересом озираться. Так много всего происходило вокруг! Во-первых, там была детская площадка, а на ней разные штуки для лазанья, и выглядели они очень соблазнительно. Ресторанчики обслуживали посетителей прямо на свежем воздухе. Но лучше всего было большое озеро, по которому плавали на лодках. Именно туда медвежонок и устремился.
– Я, пожалуй, проверю, как там мои фолликулы, – объявил он, погружая лапы в воду.
Но его намерению опять, похоже, не суждено было осуществиться. Стоило медвежьим лапам коснуться воды, как из‑за ближайшего куста выскочил дяденька в форме.
– Эт-то что ещё такое? – строго спросил он. – Вы что, читать не умеете?
И он указал на табличку, где большими буквами было написано: «ПЛАВАТЬ, УДИТЬ РЫБУ И КУПАТЬ СОБАК СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ».
– А про медведей тут ничего не сказано, – заступилась Джуди, как раз подоспевшая Паддингтону на выручку. – И про то, чтобы ноги окунать, тоже, уж если на то пошло.
– Вполне возможно, – ответил дяденька, – но всегда следует помнить о требованиях здравоохранения и безопасности. Что касается здравоохранения, то мы не располагаем сведениями о том, где успели побывать лапы этого юного медведя. А если говорить о безопасности – здесь водятся рыбы с очень острыми зубами, и кто знает, не придёт ли какой из них фантазия прихватить парочку пальцев к вечернему чаю.
Тут неподалёку что-то громко плеснуло, и Паддингтон поспешно вытащил лапы из озера.
– Вот об этом и речь, – сказал инспектор. – Ещё немного – и вас бы тяпнули… Вероятно, какой-то досужей щуке приглянулись ваши конечности! – Тут он увидел в руках у Джонатана воздушного змея. – Вышесказанное относится и к данному приспособлению. Всему своё время и место. Что взлетит, то непременно должно упасть. И где гарантия, что не упадёт кому-то на голову? Вообще-то, на вашем месте, – добавил он, чуть-чуть смягчившись, – я бы ушёл с этой штукой в какой-нибудь тихий уголок, где никто вас не увидит.
– Ну вот, – огорчённо заметил мистер Крубер, когда инспектор наконец удалился. – Не очень-то приятное начало.
– Да не волнуйтесь, мистер Крубер, – утешила его Джуди. – Подумаешь! Уж бутерброды-то съесть они нам точно не помешают.
– А я знаю отличное место для пикника, – вмешался Джонатан. – Я туда ходил, когда ещё был маленьким. Давайте за мной.
И более не мешкая, он повёл всех в обход озера.
– Здесь, должно быть, Открытый театр где-то поблизости, – предположила Джуди, когда они дошли до противоположного берега.
Паддингтон навострил уши.
– Его что, никогда-никогда не закрывают? Даже ночью?
– Вот тебе пожалуйста, – сказал Джонатан, указывая на афишу. – Сегодня дают «Гамлета». Ветер дует как раз оттуда, так что, если повезёт, сможешь кое-что расслышать.
Паддингтон облизнулся. Про себя он подумал, что «Гамлета» звучит похоже на «омлета», но высказывать свою догадку вслух не стал, а вместо этого спросил:
– Это про что?
– Действие в основном происходит в замке Эльсинор, – начал объяснять Джонатан. – И там всё очень кровожадно. Отец Гамлета был королём Дании, и когда он убил короля Норвегии, его сын поклялся отомстить…
– В это время, – подхватила Джуди, – мать Гамлета, Гертруда, вышла замуж за некоего Клавдия, а он не кто иной, как брат отца Гамлета…
– А потом, – вмешался мистер Крубер, – отец Гамлета является в виде Призрака и сообщает сыну что, на самом деле его отца убил Клавдий и что Гамлет теперь должен отомстить.
– Как-то всё это очень запутанно, – признался Паддингтон.
– Это только начало, – успокоил его Джонатан. – А ещё там есть такой Полоний, который всё время путается под ногами, и его приходится убрать…
– У Полония есть дочь Офелия, – вступила Джуди, – и ей нравится Гамлет, но он ей сказал: «Ступай в монастырь», и она утопилась.
– И не забудьте про Йорика, – прервал её мистер Крубер. – Его убили по ошибке, и Гамлет долго об этом рассуждает, когда могильщики находят его череп и ему, то есть Гамлету, отдают.
Джонатан немедленно принял позу и произнёс:
– Увы, бедный Йорик. Я хорошо знал его…
Тут Паддингтону пришло в голову, что если так пойдёт, то к концу пьесы и в живых-то никого не останется…
– Вы совершенно правы, мистер Браун, – рассмеялся мистер Крубер. – И у тех, кто пока ещё на этом свете, жизнь тоже не сахар. Брат Офелии Лаэрт погибает на дуэли с Гамлетом, а в конце и сам Гамлет получает удар отравленной шпагой.
– В общем, это пьеса о человеке, который никак не мог принять решение, – объяснила Джуди. – «Быть или не быть» – одна из самых знаменитых реплик Гамлета. Актёры обычно стараются выжать из неё всё возможное и ужасно её растягивают.
– Когда мы в прошлом году, в конце четверти, поставили «Гамлета», в этом месте кто-то из зала как крикнет: «Ну давай уж, решайся, а то я на поезд опоздаю!» – припомнил Джонатан. – Только никто не засмеялся.
– По-моему, не стоит рассказывать Паддингтону про такое, – шепнула Джуди на ухо брату. – Он так близко к сердцу всё принимает. Помнишь, как он первый раз оказался в театре и жутко расстроился, когда сэр Сейли Блум выгнал дочь из дома? Паддингтон тогда отправился в антракте к нему в гримёрку и как следует отчитал его.
– Ну, сегодня такое вряд ли случится, – оптимистично заявил Джонатан.
Он привёл всю компанию на большую поляну позади театра. Трава пожухла от долгой жары, там и сям стояли садовые стулья, но нигде не было ни души, и если бы не долетавшие откуда-то приглушённые голоса, легко было бы представить, что они попали на необитаемый остров.
– Здесь всегда так бывает, как только начинается спектакль и все заходят внутрь, – с видом знатока пояснил Джонатан. – Вся штука в том, что если есть хоть маленький ветерок, то сама конструкция театра направляет его вверх. Так что место для запуска змея просто идеальное.
И пока мистер Крубер с Джуди расставляли стулья и раскладывали всё для пикника, он повёл Паддингтона в дальний угол поляны, чтобы разъяснить ему все тонкости предстоящего дела.
– У этого змея форма – лучше не бывает, – сказал он. – Ты не думай, это я не хвастаюсь. В хорошую погоду он прямо оживает, как будто сам хочет взлететь. На самом деле, конечно, управлять им лучше вдвоём, – продолжил Джонатан, вручая Паддингтону катушку бечёвки, к концу которой и был привязан змей. – Тот, кто запускает, держит катушку в одной руке и начинает протягивать бечёвку между пальцами другой, как только змей взлетит. Тогда можно управлять полётом: то потянешь, то приотпустишь, и змей поднимается всё выше. Ну тебе-то придётся лапами управляться. А помощник – сейчас это как бы я – осторожно поднимает змея с земли и встаёт спиной к ветру – вот так, понимаешь? И как только поймает восходящий поток, выпускает из рук и…
– Берегись! – вскричал Паддингтон. – Стойте все на месте: я побежал!
Он с громким топотом промчался мимо Джонатана и исчез в облаке пыли.
– Нет, вы видели? – закричал Джонатан, повернувшись к остальным. – Видели?! Чуть-чуть дунуло – и готово!..
– Он же говорил, что медведи неплохо запускают воздушных змеев, – напомнила Джуди. – Только что-то тут не так. Он очень уж быстро пронёсся, и я его сразу потеряла из виду.
Мистер Крубер деликатно кашлянул.
– Сдаётся мне, что мистер Браун по ошибке побежал вокруг театра.
– Ну ясно, бечёвка порвалась, – простонал Джонатан, когда они подошли к самому входу и не обнаружили там никаких следов медвежонка со змеем.
– Куда же он мог деться? – забеспокоилась Джуди.
– Если мой змей застрял на дереве, а «Гамлет» ещё идёт, пиши пропало, – посетовал Джонатан. – Этой штуке – в смысле, пьесе – конца-края не видно. Целых пять действий.
Мистер Крубер прислушался, приставив ладонь к уху.
– Пожалуй, всё не так скверно, – сказал он. – Насколько я могу понять, там идёт начало третьего действия. То важное место, о котором говорила Джуди – когда Гамлет никак не может решить, что ему делать дальше. Вот послушайте.
– Бы‑ы-ыть… – нараспев произнёс мужской голос. Последовала долгая пауза, и наконец прозвучало: – Или не‑е‑е быть?
И тут знакомый голосок прокричал откуда-то сверху:
– Ну давай уж, решайся, а то я на поезд опоздаю!
Зрители на мгновение застыли, а потом разразились аплодисментами и свистками.
– Как не стыдно! – закричала какая-то тётенька.
Немедленно последовавший ответ: «Ступай в монастырь!» – был встречен громкими возгласами одобрения.
– По-моему, это мистер Браун. – Мистер Крубер указывал на тёмную фигурку в листве, высоко над сценой.
Трудно сказать, что там дальше происходило по ходу пьесы, поскольку каждая реплика сопровождалась шумом из зрительного зала, но постепенно суматоха улеглась. Тогда сверху посыпались листья: Паддингтон приступил к спуску.
Ветви раскачивались всё сильней и сильней, и Джуди в страхе закрыла глаза.
– Не могу на это смотреть, – проговорила она. – А вдруг он пуговицей за что-нибудь зацепится?
– Не стоит так волноваться, – успокоил её мистер Крубер. – Лазать по деревьям у медведей тоже неплохо получается. Полагаю, мистер Браун отлично наловчился, когда был совсем ещё маленьким медвежонком.
Ожидание несколько затянулось, но в конце концов Паддингтон появился из‑за деревьев, а в лапах у него был воздушный змей.
– Извините, что я так долго, – сказал он, вручая змея Джонатану, – но, похоже, я знаю, кто это сделал.
– Сделал что?! – хором воскликнули Джонатан и Джуди.
– Убил мистера Йорика, – ответил медвежонок. – Мне сверху отлично было видно всю сцену, и я хорошо разглядел того, кто положил на стол чей-то череп. Я позвонил в полицию и сообщил им приметы.
– Что-что ты сделал?! – переспросила Джуди.
– Ну, вообще-то, – признался Паддингтон, – не то чтобы позвонил, но я встретил того дяденьку-инспектора, который меня ругал за лапы в воде. Он, похоже, так всё время и шёл за нами. И он мне велел никуда не уходить, а он всё, что нужно, сделает. А потом другой дяденька, из театра, подошёл и попросил мой билет, а я сказал, что у меня нет билета, и он мне показал, где выход. Вот я и вышел.
Мистер Крубер украдкой взглянул на остальных. Нелегко переварить сразу столько информации. И тут вдруг поблизости завыли сирены, заглушив голоса на сцене.
– Правда сирены или мне послышалось? – спросил мистер Крубер. – Может быть, они вовсе и не сюда едут, но я предлагаю поскорее исчезнуть, просто на всякий случай. А бутерброды можно съесть и по дороге. – И когда вся компания поспешно двинулась прочь от Открытого театра, он добавил: – Идея с пикником, конечно, неплоха, но, как говорится, бережёного Бог бережёт. – И, повернувшись к Паддингтону, пояснил: – Такой уж сегодня день выдался. Что ж, случается.
– А жалко, что лазанье по деревьям не входит в программу Олимпийских игр, – сказал Джонатан. – Он же влез и слез – никто и глазом не успел моргнуть.
– Да уж, золотая медаль была бы обеспечена, – согласилась Джуди.
– Боюсь, я в такой форме, что на Играх меня даже в зрители не возьмут, – печально сказал Паддингтон. – А уж в участники и подавно.
– Да вам совсем и не нужно быть в хорошей форме, если вы просто зритель, – попытался утешить его мистер Крубер. – Ну а спортсмены-участники, конечно, совсем другой разговор.
– А я и не знал, – с удручённым видом пробормотал Паддингтон. – Могли бы и заранее всё подробно разъяснить, правда?
– Да какая разница! – вмешался Джонатан. – Можно просто сидеть дома и смотреть Игры по телевизору.
– Люди прямо-таки прилипают к экранам, – добавила Джуди.
– По-моему, это должно быть очень больно, – сказал медвежонок. – А я бы ещё бутерброд съел, мне уже гораздо лучше.
* * *
– Я жду не дождусь рецензий в завтрашних газетах, – сказал мистер Браун вечером, когда Джонатан и Джуди поведали домашним о приключениях в парке. – «Гамлета», как известно, ставили в самых разных трактовках, но такой, похоже, ещё не бывало.
– Боюсь, что всех, кто пойдёт смотреть спектакль, прочитав предварительно эти рецензии, ждёт большое разочарование, – заметила миссис Браун. – Ведь никаких «посторонних шумов» больше не будет.
А у миссис Бёрд были свои заботы. Что-то в поведении Паддингтона навело её на мысль, уж не приболел ли он. За ужином медвежонок вёл себя непривычно тихо и почти сразу по окончании трапезы ушёл к себе наверх. Он даже не остался проверить, не будет ли добавки.
Ближе к ночи, поднимаясь к себе в комнату, миссис Бёрд заметила полоску света под дверью Паддингтоновой спальни, постучалась и, когда ответа не последовало, на цыпочках вошла.
Похоже, всё в порядке. Пальтишко и шляпа висят на своём обычном месте у двери. Фотография тёти Люси в рамке, как всегда, стоит на тумбочке у кровати, но самого Паддингтона нигде не видно. Правда, подойдя поближе, миссис Бёрд разглядела под одеялом довольно странный холмик. Она тихонько покашляла, и тут же наружу вылезла знакомая фигурка.
– Миссис Бёрд, вы в призраков верите? – спросил Паддингтон.
– Ну, – осторожно ответила миссис Бёрд, – должна сказать, что я ни одного призрака в своей жизни не видела.
– Я тут подумал, – сонно проговорил медвежонок, – что я бы не хотел жить в этом Эльсиноре. Там, похоже, от призраков деваться некуда.
– Эльсинор находится в Дании, – твёрдо сказала миссис Бёрд. – А это очень далеко отсюда. Так что не стоит из‑за призраков переживать.
– Ну и хорошо. – И Паддингтон улёгся на подушку, натянув одеяло до самого подбородка.
– И вот ещё что, – продолжила миссис Бёрд. – Я уверена, что бывают плохие призраки, а бывают и хорошие. Есть такие существа в нашем мире, с которыми жизнь начинает идти совсем по-другому. И тогда кажется, что они навсегда останутся рядышком и будут за нами приглядывать. Они, конечно же, не совсем призраки, и всё-таки очень хорошо, что они есть.
Она не стала уточнять, что как раз такое существо перед ней и лежит, но Паддингтон к этому времени уже крепко спал, и поэтому, поправив простыни и подоткнув как следует одеяло, миссис Бёрд и сама отправилась на покой.
Утром наступит новый день, а если в доме живёт медвежонок, никогда не знаешь, чего ждать, так лучше уж хорошенько выспаться.

Глава седьмая. Фильм на все времена

Прошло несколько дней, и вот однажды утром миссис Браун выглянула в окно нижнего этажа их дома на улице Виндзорский Сад и с изумлением обнаружила в саду каких-то людей. Люди вели себя очень странно.
Двое, пыхтя, двигали цементную вазу, а третий соорудил из больших и указательных пальцев рамочку и таращился сквозь неё на своих товарищей. И очень при этом чему-то радовался.
Изначально миссис Браун всего лишь намеревалась взглянуть, какая на улице погода, – они собирались за покупками – теперь же она позвала миссис Бёрд.
– Скорее сюда! – воскликнула она. – Там какие-то люди двигают Генрины бегонии. Его старая цементная ваза уже треснула. Если она, не дай бог, и вообще расколется, жалобам конца-края не будет.
Тут блеснула вспышка – оказалось, что третий человек снимает сцену на цифровой фотоаппарат.
– Сейчас я с ними разберусь, – сурово объявила миссис Бёрд.
Вооружившись подходящим предметом из стойки в прихожей, она распахнула дверь и вышла к пришельцам.
Ей даже не пришлось кричать: «Стой! Смирно!» – само её появление со сложенным зонтиком наперевес произвело должное впечатление. Пришельцы замерли.
– Любезная моя, – произнёс, явно нервничая, тот, что держал фотоаппарат. – Прошу вас, не переживайте. Мы просто репетируем. – Он протянул миссис Бёрд руку. – Меня зовут Мервин. Я дизайнер. Видите ли, если режиссёру понравится ваш дом, придётся кое-что переставить, прежде чем начать съёмки.
– Съёмки? – повторила миссис Бёрд и ещё крепче стиснула ручку зонтика. – Какие такие съёмки?
– Как, неужели вас не предупредили? – вскричал Мервин. – Непростительное упущение! Минутку, я сейчас свяжусь с головным офисом.
– Всё бросили! – скомандовал он своим коллегам.
– Только попробуйте! – рявкнула на них миссис Бёрд. – Если пострадает хоть одна бегония, вы за это ответите.
Мервин выхватил из кармана мобильный телефон и принялся набирать какой-то номер.
– Похоже, произошло небольшое недоразумение, – бросил он через плечо. – Но вы уж мне поверьте, когда мы закончим, вы не узнаете свой дом – и ещё скажете нам спасибо. Мы тут такое наведём, что любопытные будут ломиться к вам днём и ночью. Попадаются очень настырные люди, это, знаете ли, крайне утомительно. Для начала мы перекрасим входную дверь, – продолжал он, – вот только…
Тут он осёкся, потому что на сцену выплыла ещё одна фигура, причём с ног до головы облачённая в белое: белый костюм, белая рубашка и галстук, белые туфли. Единственным цветовым пятном было синее павлинье перо, лихо торчавшее над широкополой белой шляпой.
– А! – обрадовался Мервин. – Вот и Фернандо. Он сейчас во всём разберётся.
Новоприбывший остановился чуть в стороне, сложил из пальцев ту же рамочку, что и Мервин, внимательно вгляделся, а потом описал грациозный полукруг на одной ноге, обозревая окрестности.
– Ну как будто специально! – воскликнул он, обращаясь к миссис Бёрд. – Я так и вижу вас в роли прекрасной принцессы. Она раскрывает зонтик и уплывает в сторону заката – совсем как Мэри Поппинс. Лёгкая, точно пёрышко, но, разумеется, гораздо красивее. Целую ручку в предвкушении, сеньорита.
– Сеньора, – твёрдо поправила его миссис Бёрд.
– Как мне не повезло! – огорчился Фернандо. Взяв свободную руку миссис Бёрд, он поднёс её к губам, а потом обернулся к дизайнеру: – Звони в отдел кастинга, да поживее.
– Полагаю, нам всем лучше пройти в дом, – слабым голосом произнесла миссис Бёрд.
– А горшок, мадам, нельзя ли поставить? – осведомился один из пришельцев.
– Только ставьте очень-очень аккуратно, – мечтательно проговорила миссис Бёрд.
Они с Фернандо и Мервином шагнули в прихожую в тот самый момент, когда из передней комнаты вышла миссис Браун.
– Что там происходит? – спросила она. – В любом случае оно очень некстати. Я собралась за покупками.
– Сейчас пойдёте, сеньора, – пропел Фернандо, сначала вглядевшись и обнаружив у неё на пальце обручальное кольцо. – Сейчас пойдёте. Мы ни на секундочку вас не задерживаем.
– Мы действительно не хотим причинять вам никаких неудобств, – подтвердил Мервин. – Можете входить и выходить сколько угодно – при условии, что вы будете пользоваться чёрным ходом. И ещё, будьте так любезны, не разговаривайте громко – вы очень нас этим обяжете.
– А тем временем… – Фернандо вытащил из внутреннего кармана свёрнутый лист бумаги и вручил его миссис Браун вместе с помятой вырезкой из газеты. – Вот, сеньора, кто мы такие.
– Дом для престарелых медведей… – прочитала миссис Браун начало газетного заголовка. Потом протянула газету миссис Бёрд. – Полагаю, это как-то связано с тётей Люси…
Но миссис Бёрд уже успела разглядеть в газетной вырезке знакомое лицо.
– Снова тот жуткий тип, Лучик Брег! – сказала она. – Судя по всему, это статья из «Вечернего флага». Помните, я тогда сказала, что мы ещё не раз про него услышим?
– Ну надо же, – изумилась миссис Браун. – Неужели наши новости дошли до самого Перу?
– Плохие вести не лежат на месте, – проворчала миссис Бёрд.
После этого она обернулась к Фернандо:
– Если вам нужен Паддингтон, то он наверху. Сейчас конец месяца, он, наверное, подсчитывает доходы и расходы. И в таком случае я бы на вашем месте его не отвлекала. Когда он что-то складывает и его прерывают на середине, ему приходится начинать всё сначала.
– Столь важная персона самолично подсчитывает доходы и расходы? – не поверил Фернандо. Судя по его виду, раньше он с таким не встречался. – Ну надо же! Тем более что это не требует выдающихся математических способностей.
– Требует, если вы медведь, – пояснила миссис Браун.
Миссис Бёрд глянула ей в лицо и прочитала её мысли.
– Отправляйтесь по магазинам, – сказала она. – Я тут сама разберусь.
– Я специально приехал издалека, – гнул своё Фернандо. – Слава об этом спортсмене распространилась по всему Перу со скоростью лесного пожара. Куда ни глянь, только о нём и говорят.
– В это я готова поверить, – усмехнулась миссис Бёрд. – Но не могли бы вы уточнить, зачем вам понадобилось его видеть?
Фернандо снова схватил её руку и крепко стиснул в ладонях.
– Моя миссия, сеньора, – произнёс он напыщенно, – заключается в том, чтобы снять фильм о его достижениях. Они должны остаться в памяти грядущих поколений. Если сеньор Паддингтон в данный момент занят, может быть, я позвоню его менеджеру и договорюсь о встрече?
Миссис Браун выронила хозяйственную сумку.
– Кажется, мне всё-таки лучше остаться дома, – пролепетала она.
– А я пойду сварю кофе, – нашлась миссис Бёрд. – Вам молоко к нему подать?
Миссис Браун и миссис Бёрд до самой глубины души поразила мысль о том, что Паддингтону предстоит стать кинозвездой – и это ещё мягко сказано.
Фернандо некоторое время проторчал на кухне, объясняя подробности своего плана миссис Бёрд, а Мервин остался с миссис Браун, Джонатаном и Джуди; через некоторое время к ним присоединился и сам Паддингтон – он пришёл разобраться, что происходит.
Фернандо с Мервином уже удалились искать подходящее место для какого-то там «оживляжа», а Паддингтон отправился наверх писать открытку тёте Люси, – остальные же продолжали обсуждать сложившееся положение.
– И что нам теперь делать? – недоумевала миссис Браун.
– Если этому медведю предстоит сниматься в кино, нужно срочно отдать в химчистку его пальтишко, – рассудила миссис Бёрд. – Отнесу завтра с утра пораньше, к вечеру будет готово.
– Паддингтон не обрадуется, – заметила Джуди. – Он так трепетно относится к своим пятнам. За каждым стоит отдельная история.
– Ничем не могу помочь, – отрезала миссис Бёрд. – Надо – значит надо.
Разговоры продолжились за обедом и не утихали до самого вечера, когда пришёл с работы мистер Браун.
– А кто-нибудь сообразил, как в этой истории оказался замешан дом для престарелых медведей? – спросила миссис Бёрд.
– Не так уж сложно догадаться, – отозвался мистер Браун. – Я всегда подозревал, что он как-то связан с городским советом Лимы.
– Это очень интересная история, – заметила миссис Бёрд. – Мне сеньор Фернандо её рассказал. Началось всё, как я понимаю, в те времена, когда перуанцы решили построить на озере Титикака большое-большое судно.
– Да, «Явари»! – подхватил Джонатан. – Мы это в школе проходили. Все двести десять тонн доставили в Перу в разобранном виде. Почти все части корабля производили в Бирмингеме, а некоторые детали киля – в Лондоне, и делала их судостроительная компания, которая называется «Темза Айронворкс» – она же основала футбольный клуб «Вест Хам». Именно поэтому игроков его прозвали «хаммерами»[7] – из‑за молотов, которыми в компании колотили по листам железа.
– А я‑то гадаю, с какой радости ты запомнил эту историю, – подколола его Джуди. – Могла бы сразу додуматься, что она как-то связана с футболом.
Джонатан бросил на сестру обиженный взгляд.
– Вот и не только, – пробурчал он. – Учитель географии показывал нам картинки – сколько у них было проблем с транспортировкой этих деталей. Озеро Титикака расположено на высоте четырёх километров над уровнем моря; последние триста пятьдесят километров до места грузы доставляли на мулах. Причём грузить можно было совсем понемногу.
– Я вообще не понимаю, зачем им понадобилось такое огромное судно, – заметила Джуди.
– Ну, вспомни старую шутку, – сказал Джонатан. – «Зачем курица переходила дорогу?» – «Чтобы оказаться на другой стороне». Озеро Титикака – самое большое озеро Южной Америки. По сути, это море, окружённое сушей, и никак иначе на другой его конец в те дни попасть было нельзя.
– Ладно, – перебила его миссис Бёрд, не в силах больше сдерживаться, – вернёмся к дому для престарелых медведей. Насколько я понимаю, на всю эту историю ушли даже не месяцы, а годы, и один богатый английский промышленник, который как раз путешествовал по Перу, так расстроился, увидев, что медведей сгоняют с их привычных мест обитания, что решил им помочь и учредил специальный фонд. Одновременно он приобрёл в Лиме большой участок земли и построил дом для медведей-стариков, которым больше некуда деваться.
– Какое доброе дело! – порадовалась миссис Браун. – А он ещё жив?
Миссис Бёрд покачала головой.
– Дело давнее, всё это случилось сто пятьдесят лет назад. Однако перед смертью этот промышленник обо всём позаботился. Медведи ничего не платят за проживание в доме, однако предполагается, что они будут трудиться, – они рукодельничают и очень неплохо на этом зарабатывают. Всю зиму они заняты делом. Варят мармелад, вяжут свитера и шарфы, изготавливают всевозможные сувениры. А летом, когда наезжают туристы, ставят лоток на рынке. И, как мне сказали, никогда не упускают собственной выгоды.
– Это мне кое-кого напоминает, – вставила миссис Браун.
– Фернандо сказал, что профинансировать фильм им не составило труда – при условии, что режиссёр уложится в бюджет.
– Ну надо же! – воскликнула миссис Браун. – А я‑то не могла понять, как это всё вышло.
– Он такой очаровательный! – добавила миссис Бёрд и, закончив разговор, отправилась на кухню. – Разговаривать с ним – одно удовольствие.
– Похоже, она в него втрескалась, – прошептала Джуди.
– Какое грубое выражение! – осадила её миссис Браун.
– Но ты же не думаешь, Мэри… – начал мистер Браун. – Я хочу сказать, из одного может выйти другое…
– Нас всех иногда тянет на перемены, – сказала миссис Браун. – Ты и сам, Генри, это прекрасно знаешь, а уж миссис Бёрд и подавно.
Мысль о том, что и Паддингтон, и миссис Бёрд могут их покинуть, выглядела настолько ужасной, что они поскорее сменили тему.
– Но это большие неудобства, – заметил мистер Браун. – И вся история может растянуться на несколько недель. Надеюсь, нам что-то заплатят.
– Сеньор Фернандо сказал миссис Бёрд, что сам работает из любви к искусству, – вставил Джонатан. – Ему оплачивают только накладные расходы.
– И мы тоже из любви к искусству, правда, Генри? – подхватила миссис Браун.
– Я… э‑э… – Мистер Браун хотел было сказать: «Пока в этом не уверен», однако не столько заметил, сколько почувствовал, что все глаза в комнате обратились на него, и быстренько передумал.
– Как скажешь, Мэри, – проговорил он покорно.
По счастью, тут к ним спустился Паддингтон.
– Я дописал открытку тёте Люси, – сообщил он, – и хотел пойти её отправить, но нигде не могу найти своё пальтишко. Наверное, нужно позвонить в полицию?
Брауны озабоченно переглянулись.
– Не переживай, мишка-медведь, – успокоила его миссис Браун. – Оно обязательно найдётся. А сегодня отправлять письмо всё равно уже поздно.
– Я знаешь что думаю? – пришёл ей на выручку Джонатан, – раз уж тебе предстоит стать знаменитостью, тебе не мешало бы взять псевдоним.
– Никогда про таких не слышал, – признался Паддингтон. – Но звучит интересно. А где их берут?
– «Псевдоним» значит «второе имя», – пояснила Джуди. – Ими пользуются, например, писатели, если не хотят раскрывать читателям своё настоящее имя.
– Почти у каждой кинозвезды есть псевдоним, – добавила миссис Браун. – Только у них это называется сценическим именем. Например, настоящее имя Майкла Кейна[8] – Морис Миклуайт. Я как раз на днях слышала, как он рассказывал об этом по телевизору.
– А Фреда Астера[9] в детстве звали Фредерик Аустерлиц, – сообщил Джонатан. – Так называется знаменитый вокзал во Франции.
– Лично я не удивляюсь, что он решил сменить имя, – сказал Паддингтон. – Я бы, например, не хотел, чтобы меня звали Аустерлиц.
– Строго говоря, – уточнила миссис Бёрд, – у тебя уже есть псевдоним. Ведь когда ты сюда приехал, у тебя, если помнишь, было перуанское имя, которым ты не очень хотел пользоваться, вот тебя и назвали Паддингтоном, потому что мистер и миссис Браун нашли тебя на Паддингтонском вокзале.
– Если придётся часто раздавать автографы, лучше сократи его до «Пад», – порекомендовал Джонатан, припомнив, сколько у медвежонка уходит времени на то, чтобы написать одну открытку. – Дело пойдёт быстрее.
Но Паддингтон явно уже думал о чём-то другом; он направился в кухню.
– Может, тебе лучше туда не ходить… – начала было миссис Бёрд, но опоздала.
– Всё в порядке, миссис Бёрд! – воскликнул Паддингтон. – Я нашёл своё пальтишко! Под кухонным полотенцем! Интересно, как оно туда попало?
– Паддингтона на мякине не проведёшь, – заметила Джуди.
– Да, у этого медведя есть голова на плечах, – согласилась миссис Бёрд.
– Голова на плечах? – воскликнул Паддингтон, вбегая обратно в комнату. – А я думал, она у меня на шее!
– Не переживай, дорогой, – успокоила его миссис Браун. – Она в любом случае не отвалится.
– Всё равно без шеи было бы очень неудобно, – стоял на своём медвежонок. – Как же тогда крутить головой? Например, мне приснится страшный сон, – сам я перевернусь, а голова – нет? – прибавил он мрачно. – Вот вчера ночью мне приснилось, что за мной погнался шмель, и мне пришлось бегать от него по всему дому, пока он по ошибке не вылетел в окно.
– Давайте сменим тему, – предложил Джонатан. – Мы вот тут думали – допустим, фильм окажется очень успешным и ты возьмёшь и прославишься, и тогда, ну… тогда мы, наверное, очень редко будем тебя видеть, разве что на экране.
– Будете редко меня видеть? – встревоженно воскликнул медвежонок. – Да мне такое себе даже не представить…
– В том-то всё и дело, мишка-медведь, – произнесла миссис Браун, причём она говорила от лица всех. – Нам тоже…
Тут все вдруг вспомнили, что уже пора спать; впрочем, надо сказать, уснуть им удалось далеко не сразу – ни в эту, ни в следующие ночи; напряжение в доме только росло.
Брауны плохо представляли, что происходит, но это было не самое неприятное. Гораздо хуже было то, что Паддингтон каждое утро куда-то уезжал на специальной машине с шофёром и возвращался только поздно вечером такой уставший, что ему было не до разговоров. В доме воцарился непривычный покой.
Общие опасения высказала Джуди.
– У меня такое чувство, будто нас отодвинули в сторону, – заявила она. – Между прочим, даже не попросив разрешения.
– Вздор! – в обычной своей манере отрезала миссис Бёрд. – Паддингтон имеет право на собственную жизнь. Пусть поступает, как считает нужным.
При этом ни от кого не укрылось, что по утрам миссис Бёрд с особым тщанием готовит Паддингтону в дорогу булку с мармеладом и даже зачастую добавляет к обычной порции лишний кусок.
Впрочем, съёмки завершились раньше, чем кто-либо предполагал, – хотя всё равно Браунам показалось, что они тянулись целую вечность.
Однажды вечером Паддингтона привезли не так поздно, а с ним приехал Фернандо. В руке у него была небольшая коробочка.
– Оле[10], – объявил он. – У меня тут всё на диске, можете посмотреть дома по телевизору. Проигрыватель, как я вижу, у вас есть.
Джонатан в мгновение ока вставил диск в проигрыватель, все уселись поближе, шторы задёрнули, и он нажал на кнопку.
Когда на экране появились первые кадры – пустая садовая дорожка, поверх которой плыли титры, – мистер Браун так и подскочил.
– Кто передвинул мои бегонии?! – завопил он. – Что с ними случилось?
– Ш‑ш‑ш, Генри, – успокоила его миссис Браун. – Они давно стоят на старом месте.
– А это я! – возбуждённо воскликнул медвежонок, когда на экране возникла какая-то лондонская лужайка. Камера показала в приближении штук десять барьеров, выстроенных в ряд, и продолжала наплыв, пока в конце не появилась знакомая фигурка.
Последовала пауза – Паддингтону дали возможность приподнять шляпу и поприветствовать небольшую группу зрителей. После этого план сменился на панораму, раздался выстрел из стартового пистолета, и медвежонок немедленно ожил. Прошло лишь несколько секунд – и вот уже фигурка заполнила весь экран. После этого Паддингтон, отдуваясь, снова приподнял шляпу: на сей раз в камеру.
Секунду-другую Брауны сидели молча.
– Должна сказать, бежал он действительно очень быстро, – неуверенно произнесла Джуди. – Надеюсь, он не будет так носиться по ходу всего фильма.
– Поскорее бы увидеть фильм целиком! – подхватил Джонатан.
Сеньор Фернандо, судя по всему, опешил.
– Как это так «фильм целиком»? – выпалил он. – Вы и так видели его целиком. Целый фильм. Законченный. Совсем.
– Мы сняли около тридцати дублей, – добавил Паддингтон. – Я в конце даже со счёта сбился.
– Э‑э… не подумайте, что я пытаюсь раскритиковать вашу работу, – деликатно начал мистер Браун, – но…
– Не понравилось? – спросил Фернандо. – Вы расстроились из‑за бегоний?
– Да нет, не в этом дело, – успокоил его мистер Браун. – Фильм хоть и не очень длинный, но снят замечательно, просто я, как мне кажется, заметил там одну сценарную ошибку.
– В моём фильме? Сценарную ошибку? – не поверил Фернандо. – Вы это о чём, сеньор? Какая такая сценарная ошибка?
– Ну, – отважился мистер Браун, набрав в грудь побольше воздуха, – вам не кажется, что Паддингтон должен был прыгать через барьеры, а не пробегать под ними?
– А! – воскликнул Фернандо. – Вы, англичане, все такие. Я как вас впервые увидел, сеньор Браун, сразу понял: вы – перфекционист до мозга костей.
– Я ни разу не ударился головой, мистер Браун, – похвастался медвежонок. – Потому что на всякий случай не снимал шляпу.
– Ну, – сказал мистер Браун, – мне, по большому счёту, всё равно, но, боюсь, другие это тоже заметят.
– Мне бы очень хотелось знать: почему вы выбрали именно барьеры? – поинтересовалась Джуди.
– Мистер Крубер сказал, что очень хорошо через них прыгал в молодости, – ответил Паддингтон. – Вот я и решил тоже попробовать.
– Каков вопрос – таков и ответ, – пробормотал Джонатан.
– И всё равно мы ждали несколько большего, – призналась миссис Браун.
– Фильм не предназначен для широкого показа, – сообщил Фернандо.
– И на том спасибо, – пробурчал мистер Браун.
– Он снят специально для обитателей дома для престарелых медведей в Лиме, – пояснил Фернандо. – Большинство из них понятия не имеют, как выглядит бег с барьерами, да и фильмов они отродясь не видели. Над барьерами… под барьерами… какая разница? Одна малина. И вообще, мы ведь снимали на их деньги. Они получат незабываемое впечатление, которое останется с ними до конца их дней.
После этого он повернулся к миссис Браун.
– Сеньора, вы же помните, что произошло, когда в Париже впервые показали кино? Зрители, сидевшие ближе к экрану, бросились врассыпную, когда появился поезд и поехал прямо на них. Решили, что им конец.
– Боюсь, что не помню, – созналась миссис Браун. – Я тогда ещё не родилась.
– Дело было в 1895 году, – не оплошал Джонатан. – Показывали фильм братьев Люмьер.
Фернандо посмотрел на него.
– Ты далеко пойдёшь, – сказал он.
– Знаешь, Паддингтон, я всё никак не могу понять одну вещь, – вмешался в разговор мистер Браун. – Не хочу тебя обидеть, но почему Лучик Брег вообще вообразил, что ты – спортсмен? Ну, понимаю, каждый может неверно истолковать чужие слова, но когда кто-то говорит, что преодолевает полторы мили за четыре минуты, хочется получить подтверждение.
– Я собирался ему объяснить, что мы тогда ехали на вашей машине, мистер Браун, – сказал медвежонок. – Помните, на вокзал, встречать Джонатана? А потом подумал – вдруг вас накажут за превышение скорости? Вдруг арестуют? Вот я и промолчал.
– А сто метров за пять секунд? – спросил Джонатан.
– Ну, если булочки только что вытащили из духовки, – простодушно объявил медвежонок, – так тут любой побежит со всех ног. А уж тем более – со всех лап.
– Я вам вот что скажу, – произнёс Фернандо, прервав последовавшее молчание. – У этого медведя отличная голова на плечах. Работать с ним было одно удовольствие.
– Вот видишь, Паддингтон, – сказала миссис Бёрд. – Что я тебе говорила?
– Мне, конечно, жаль, что фильм получился такой короткий, – продолжал Фернандо. – Но как тут у вас говорят, «хорошенького понемножку».
– Может, вам он и кажется небольшим, – заметил мистер Браун, – но знали бы вы, какой большой груз свалился у нас с души.
– Я вам подарю диск на память, – пообещал Фернандо.
Решительно отказавшись от угощения, он вышел так же непринуждённо, как и вошёл. Сперва потянулся к руке миссис Бёрд и запечатлел на ней поцелуй, потом поклонился остальным.
Миссис Бёрд отдёрнула шторы, и Брауны столпились у окна – посмотреть, как Паддингтон провожает Фернандо до ворот. На прощание оба помахали друг другу шляпами. После этого Фернандо подарил медвежонку свое павлинье перо, ещё раз махнул напоследок и зашагал прочь.
Паддингтон тоже махнул, а потом, вместо того чтобы войти в дом через парадную дверь, устремился куда-то вбок.
– Это он куда? – всполошился мистер Браун.
– В погоню, живо! – скомандовала Джуди.
Все они выскочили через кухонную дверь в сад – Джонатан первым, – но медвежонок их опередил. Он сидел на камешке посреди своей альпийской горки и рассматривал подсолнухи.
– Ну, – выпалил Джонатан, – будешь ещё сниматься в кино?
– Не знаю, – ответил медвежонок. – Мистер Фернандо сказал, чтобы я ему не звонил, он сам позвонит.
– Но… – начал было мистер Браун.
Он хотел пояснить, что именно так говорят все продюсеры, если решили кому-то отказать, но медвежонок его опередил.
– Я, пожалуй, не хочу быть кинозвездой, – объявил он. – Не хочу уезжать с улицы Виндзорский Сад. Мне кажется, это самое лучшее место на всём свете.
При этих словах все Брауны испустили дружный вздох облегчения, а миссис Бёрд потянулась за носовым платком.
– Люблю я фильмы со счастливым концом, – сказала она, промокая глаза. – Пойдёмте-ка в дом и посмотрим этот шедевр ещё раз.
Паддингтон тут же вскочил.
– Давайте я его запущу, миссис Бёрд! – вызвался он. – Медведи хорошо нажимают на кнопки.
Брауны переглянулись.
– Ну уж и не знаю, что мы сейчас увидим, – пожал плечами мистер Браун. – Всем известно, каков Паддингтон с кнопками.
Миссис Браун сжала его руку.
– Честно говоря, Генри, – сказала она, – у меня так полегчало на душе, что мне совершенно всё равно, что смотреть.

Примечания

1. Это у нас 1 апреля можно надувать друзей и знакомых с утра до ночи, а в Англии не так. Там до полудня разрешается оставить в дураках кого вам заблагорассудится, а вот тот, кто проделал это после полудня, сам становится дураком!
2. Бейсуотер-роуд – это широкая улица, которая проходит вдоль границы большого лондонского парка, он называется Гайд-парк. На этой улице много деревьев, и, видимо, Паддингтон имеет в виду, что в дождливый день там даже мокрее, чем на других улицах.
3. Англичане до сих пор не пользуются привычными нам единицами измерения длины (сантиметрами, метрами и километрами), и во многих их единицах недолго запутаться, но вот с ярдом всё просто: он почти равен одному метру.
4. По виду йоркширский пудинг немножко похож на пышку, только без дырки в середине. Правда, подают его не на десерт, а вместе с мясом, обычно с бараниной. Блюдо это, как и многие народные блюда, придумали для того, чтобы при готовке ничего не пропадало: пока тушилось мясо, на стекавшем с него жире и зажаривали «пышки», которые потом ели вместо гарнира.
5. Укулеле – это такой народный гавайский инструмент, по виду похож на маленькую гитару.
6. Ист-Эктон – это район на западе Лондона. Рио-де‑Жанейро – большой город в Бразилии. Из того, что мисс Бримстон ставит их на одну линейку, сразу видно, что у неё нелады с географией.
7. Не спешите приходить к выводу, что все футболисты из этой команды – хамы. Слово «хам» из названия команды – это сокращённое слово «хаммер», которое означает «молот». Кроме того, мы узнали (если вдруг не знали раньше), что молоты используют в судостроении.
8. Майкл Кейн (он родился в 1933 году) – очень известный английский актёр.
9. Фред Астер (1899–1987) – американский актёр, танцор и певец, одна из самых знаменитых звёзд Голливуда.
10. Так говорят испанцы (или латиноамериканцы, в том числе и перуанцы), когда мы сказали бы «ура» или «браво».

Мистер и миссис Браун познакомились с Паддингтоном на железнодорожной платформе. Строго говоря, именно потому, что дело было на Паддингтонском вокзале, медвежонку и дали такое удивительное имя.
Брауны приехали встречать свою дочь Джуди, которая возвращалась домой на каникулы. Как и в любой жаркий летний день, на вокзале было полно народу – все спешили к морю. Гудели поезда, сигналили такси, носильщики сновали туда-сюда и орали друг на друга – словом, стоял жуткий гвалт, и мистеру Брауну, который первым заметил Паддингтона, пришлось трижды сказать об этом жене, прежде чем она поняла, в чём дело.
– МЕДВЕДЬ? На Паддингтонском вокзале? – Миссис Браун удивлённо уставилась на мужа. – Глупости, Генри. Этого просто не может быть.
Мистер Браун поправил очки.
– Честное слово – медведь, – не сдавался он. – Я же вижу. Вон там, за почтовыми тюками. На нём ещё страшно смешная шляпа.
Не дождавшись ответа, мистер Браун схватил жену за локоть и стал проталкиваться вперёд. Они обогнули тележку с шоколадками и горячим чаем, книжный лоток, пробрались сквозь наваленные кучей чемоданы и наконец очутились возле бюро находок.
– Вот, смотри! – Мистер Браун торжествующе указал пальцем в самый тёмный угол. – Что я тебе говорил!
Миссис Браун посмотрела туда, куда он показывал, и действительно различила в полутьме какого-то маленького мохнатого зверя. Он сидел на чемодане, а на шее у него висела бирка. Чемодан был старый, потёртый; на одном боку – крупная надпись:
Ручная кладь
Миссис Браун ухватила мужа за руку.
– Ой, Генри! А ты ведь, кажется, прав. Там действительно медведь. Точнее, медвежонок.
Чтобы разглядеть непонятного зверя, миссис Браун подошла поближе. Таких медведей она ещё никогда не видела. Мех у него был коричневый – довольно грязно-коричневый, надо сказать. На голове, как уже заметил мистер Браун, красовалась нелепая широкополая шляпа. Из-под широких полей на миссис Браун уставились два больших круглых глаза.
Поняв, что от него чего-то ждут, медвежонок встал и вежливо приподнял шляпу. Под ней обнаружились два чёрных уха.
– Добрый день, – сказал он тонким, звонким голоском.
– Э‑э… Добрый день, – нерешительно ответил мистер Браун.
Наступила пауза. Медвежонок вопросительно посмотрел на Браунов:
– Может быть, я могу вам чем-то помочь?
– Мм… Пожалуй, нет. Э‑э… На самом деле мы хотели узнать, не можем ли мы помочь тебе.
Миссис Браун наклонилась к медвежонку.
– Ведь ты совсем крошечный медведь, – сказала она.
Медвежонок выпятил грудь.
– Я очень редкий медведь, – важно заявил он. – Там, откуда я приехал, нас осталось совсем мало.
– А где это «там»? – поинтересовалась миссис Браун.
Медвежонок тщательно огляделся по сторонам и только потом ответил:
– В Дремучем Перу. Вообще-то, я тут не должен быть. Я приехал нелегально!
– Нелегально?!
Мистер Браун понизил голос и испуганно оглянулся. Он, казалось, ожидал увидеть у себя за спиной полицейского, который записывает каждое их слово в блокнот.
– Ага, – подтвердил медвежонок. – Понимаете ли, я эмигрировал. – Глаза его вдруг стали грустными. – Раньше я жил в Перу со своей тётей Люси, но ей пришлось переселиться в дом для престарелых медведей.
– Неужели ты один приехал из самой Южной Америки? – воскликнула миссис Браун.
Медвежонок кивнул.
– Тётя Люси всегда хотела, чтобы я эмигрировал, когда вырасту большой. Поэтому она и научила меня английскому языку.
– Но что же ты ел в дороге? – спросил мистер Браун. – Ты, наверное, умираешь с голоду!
Медвежонок нагнулся, открыл чемодан маленьким ключиком, который тоже висел у него на шее, и вытащил почти пустую стеклянную банку.
– Я ел мармелад, – объяснил он гордо. – Медведи очень любят мармелад[1]. А жил я в спасательной шлюпке.
– А что ты собираешься делать дальше? – поинтересовался мистер Браун. – Нельзя же просто сидеть на Паддингтонском вокзале и ждать, что из этого выйдет.
– Ничего, всё будет в порядке… наверное.
Медвежонок нагнулся закрыть чемодан. Тут миссис Браун бросилась в глаза бирка, которая висела у него на шее. На ней было написано просто и ясно:
Пожалуйста, позаботьтесь об этом медвежонке.
Благодарю вас.
Миссис Браун в растерянности обернулась к мужу:
– Генри, что же делать? Его ни в коем случае нельзя оставлять здесь одного! Кто знает, что может случиться! Лондон такой огромный город, особенно если тебе некуда пойти. Может быть, он немножко поживёт у нас?
Мистер Браун неуверенно возразил:
– Но, Мэри, милая моя, мы не можем просто его забрать… Вот так, сразу… В конце концов…
– В конце концов, что? – В голосе миссис Браун появились твёрдые нотки. Она снова посмотрела на медвежонка. – Он такой славный. Увидишь, он быстро подружится с Джонатаном и Джуди. Ну, хоть ненадолго. Они нам никогда не простят, если узнают, что мы бросили его здесь.
– Но это же совсем ни на что не похоже, – сказал мистер Браун с тревогой. – Я уверен, что мы нарушаем закон. – Он склонился к медвежонку. – Не хотел бы ты погостить у нас? – спросил он и поспешно добавил, чтобы тот не обиделся: – Разумеется, если у тебя пока нет никаких других планов.
Медвежонок подпрыгнул от радости, и его шляпа чуть не свалилась на землю.
– О‑о-о‑о, с удовольствием! Спасибо большое! А то мне совсем некуда деваться. И все вокруг так спешат…
– Ну и отлично, – объявила миссис Браун, не давая мужу времени передумать. – Мы каждый день будем давать тебе мармелад на завтрак, и ещё… – Она лихорадочно пыталась сообразить, что же ещё любят медведи.
– КАЖДЫЙ ДЕНЬ? – Медвежонок, похоже, не поверил своим ушам. – Дома я ел его только по праздникам. В Дремучем Перу мармелад очень дорого стоит.
– Ну а у нас ты будешь есть его каждое утро, начиная с завтрашнего дня, – пообещала миссис Браун. – И ещё мёд по воскресеньям…
На мордочке у медвежонка вдруг появилось озабоченное выражение.
– А это будет дорого стоить? – спросил он. – Видите ли, у меня не очень много денег.
– Помилуй, да мы не станем брать с тебя никаких денег. Ты будешь как будто членом нашей семьи. Правда, Генри?
Миссис Браун обернулась к мужу, ища поддержки.
– Ну разумеется, – подтвердил мистер Браун. – Кстати, если ты собираешься погостить у нас, не мешало бы познакомиться. Это миссис Браун, а я – мистер Браун.
Медвежонок дважды вежливо приподнял шляпу.
– У меня, вообще-то, нет имени, – сказал он. – Вернее, есть, но это перуанское имя, и его никто не понимает.
– Тогда надо придумать тебе английское имя, – решила миссис Браун, – и всё сразу встанет на свои места. – Она поглядела вокруг, не подвернётся ли чего подходящего. – Это должно быть очень звучное имя, – произнесла она задумчиво.
В этот момент паровоз, стоявший у платформы, громко засвистел и выпустил густое облако пара.
– Придумала! – воскликнула миссис Браун. – Мы будем звать тебя Паддингтон, потому что нашли на Паддингтонском вокзале.
– Паддингтон? – Медвежонок повторил несколько раз, чтобы как следует запомнить. – Очень длинное имя, правда?
– Звучит весьма солидно, – одобрил мистер Браун. – Да, имя Паддингтон мне нравится. Пусть будет Паддингтон.
Миссис Браун выпрямилась.
– Ну вот и хорошо. А теперь, Паддингтон, я должна пойти на платформу и встретить с поезда нашу дочку Джуди. Она сегодня возвращается из школы[2]. А мистер Браун тем временем отведёт тебя в буфет и напоит чаем – ведь тебе, наверное, очень хочется пить после такого длинного путешествия?
Паддингтон облизал губы.
– Ужасно хочется, – признался он. – От морской воды всегда хочется пить.
Он взял чемодан, поглубже нахлобучил шляпу и вежливо махнул лапкой в сторону буфета:
– После вас, мистер Браун.
– Э‑э… Спасибо, Паддингтон, – ответил мистер Браун.
– Генри, смотри за ним хорошенько! – крикнула вслед миссис Браун. – И очень тебя прошу, улучи минутку и сними с него эту бирку. А то он похож на рюкзак. Как бы какой недогадливый носильщик не засунул его по ошибке в товарный вагон!
В буфете было полно народу, но мистеру Брауну удалось найти в уголочке столик для двоих. Стоя на стуле, Паддингтон как раз доставал до стеклянной крышки стола и мог удобно положить на неё лапы. Пока мистер Браун ходил за чаем, медвежонок с интересом осматривался. Все кругом жевали, и это напомнило ему, как сильно он проголодался. На столе лежала недоеденная булочка, но только он протянул к ней лапу, подошла официантка и смахнула булочку в ведро.
– Не станешь же ты её есть, лапушка, – сказала она ласково и погладила медвежонка. – Она где только не валялась!
Паддингтон так сильно хотел есть, что ему в общем-то было всё равно, где она валялась, но он из вежливости промолчал.
– Ну, Паддингтон, – сказал мистер Браун, ставя на стол две чашки, от которых шёл пар, и целую тарелку пирожных, – что ты на это скажешь?
У Паддингтона засверкали глаза.
– Ух ты! Огромное спасибо! – воскликнул он, а потом с сомнением покосился на чай. – Только из чашки очень трудно пить. У меня всегда или голова застревает, или шляпа падает в чай, и он делается невкусным…
Мистер Браун подумал и нашёл выход:
– Тогда дай пока свою шляпу мне, а чай я налью в блюдечко. Это, вообще-то, не принято в приличном обществе, но полагаю, на первый раз нас простят.
Паддингтон снял шляпу и аккуратно положил на столик, а мистер Браун налил ему чай в блюдце. Медвежонок не сводил глаз с пирожных, особенно с того, которое мистер Браун положил на его тарелочку, – очень большого, с кремом и вареньем.
– Ешь, Паддингтон, – любезно предложил мистер Браун. – К сожалению, пирожных с мармеладом у них не было, но это дело наживное.
– Я очень рад, что эмигрировал, – заявил Паддингтон, дотянулся до тарелочки и придвинул её поближе. – Как вы думаете, ничего, если я встану на стол?
Прежде чем мистер Браун успел ответить, он взобрался на стол и решительно ухватил правой лапой своё пирожное. Пирожное было громадное – самое большое и липкое из всех, что продавались в буфете. В мгновение ока почти весь крем оказался у Паддингтона на мордочке. Вокруг начали шушукаться и подталкивать друг друга локтями. Мистер Браун очень жалел, что не выбрал простую булочку, без крема, но он пока ещё плохо разбирался в медвежьих повадках. Он помешал чай и принялся смотреть в окно, словно всю жизнь только тем и занимался, что пил с медведями чай на Паддингтонском вокзале.
– Генри!
Голос жены немедленно вернул мистера Брауна на землю. Он вздрогнул.
– Генри, что ты натворил с несчастным мишуткой? Ты только посмотри на него! Он весь перемазался кремом и вареньем!
Мистер Браун от растерянности вскочил.
– Он, кажется, очень проголодался, – стал он оправдываться.
Миссис Браун повернулась к дочери:
– Вот так всегда, стоит мне на пять минут оставить твоего отца без присмотра.
Джуди от восторга захлопала в ладоши:
– Ой, папа, а он правда будет жить у нас?
– Если он будет жить у нас, – заявила миссис Браун, – я больше ни за что не доверю его твоему папочке. Полюбуйся, на что он похож!
Паддингтон слишком увлёкся пирожным и совсем не замечал, что происходит вокруг, но вдруг до него дошло, что разговор идёт о нём. Он поднял глаза и увидел, что рядом с миссис Браун стоит и улыбается голубоглазая девочка с длинными белокурыми волосами. Паддингтон вскочил, чтобы приподнять шляпу, но второпях поскользнулся в лужице клубничного варенья, которая неизвестно каким образом появилась на стеклянном столике. На мгновение ему показалось, что всё вокруг перевернулось вверх тормашками. Он отчаянно замахал лапами и, прежде чем его успели подхватить, плюхнулся в своё блюдце с чаем. Впрочем, вскочил Паддингтон даже быстрее, чем сел, потому что чай ещё не успел остыть. И тут же угодил задней лапой в чашку мистера Брауна.
Джуди запрокинула голову и расхохоталась так, что слёзы выступили на глазах.
– Мама, до чего же он смешной! – воскликнула она.
Паддингтон не видел в этом ничего смешного. Он стоял одной лапой на столе, другой в чашке мистера Брауна. Вся его мордочка была перемазана кремом, а с левого уха стекала струйка клубничного варенья.
– Кто бы подумал, что можно натворить такое всего с одним пирожным, – подивилась миссис Браун.
Мистер Браун кашлянул. Ему очень не понравилось, как смотрит на них официантка.
– Пожалуй, нам пора, – проговорил он. – Пойду поищу такси.
Он подхватил вещички Джуди и поскорее вышел.
Паддингтон осторожно слез со стола, бросил прощальный взгляд на липкие развалины пирожного и спрыгнул на пол.
Джуди взяла его за лапу.
– Ну, пошли, Паддингтон. Сейчас приедем домой и немедленно устроим тебе горячую ванну. А потом ты мне всё-всё-всё расскажешь про Южную Америку. У тебя, наверное, было столько замечательных приключений!
– Целая куча, – с готовностью согласился Паддингтон. – Со мной всё время что-нибудь приключается. Такой уж я медведь.
Они вышли на улицу. Выяснилось, что мистер Браун уже поймал такси и машет им рукой через дорогу. Шофёр мрачно оглядел сначала Паддингтона, а потом свои аккуратные, чистенькие сиденья.
– За медведей шесть пенсов доплаты, – проворчал он. – А за липких медведей – девять!
– Видите ли, он не виноват, – пояснил мистер Браун. – Он просто влип в историю.
Водитель поразмыслил.
– Ну ладно, влезайте. Но салон мне, чур, не пачкать. Я только сегодня всё надраил.
Брауны покорно забрались в машину. Джуди, мистер и миссис Браун теснились на заднем сиденье, а Паддингтон стоял на откидном стульчике за спиной у водителя, чтобы лучше было видно.
Ярко светило солнышко. После мрака и толчеи вокзала всё вокруг казалось весёлым и нарядным. На автобусной остановке толпился народ, и Паддингтон замахал лапой. Многие удивлённо вытаращили глаза, а один дяденька даже приподнял шляпу. Паддингтон совсем повеселел. Просидев столько недель в спасательной шлюпке один-одинёшенек, он соскучился по новым впечатлениям. А тут везде были люди, автомобили, пузатые красные автобусы[3] – совсем не так, как в Дремучем Перу.
Одним глазом Паддингтон смотрел в окно, чтобы ничего не пропустить, а другим разглядывал Браунов. Толстый и жизнерадостный мистер Браун носил очки и большущие усы. Миссис Браун, тоже довольно пухленькая, выглядела точь-в‑точь как Джуди, только была побольше размером. Паддингтон как раз окончательно решил, что ему понравится у них жить, когда в стеклянной перегородке, отделявшей водителя от пассажиров, открылось окошечко и хриплый голос произнёс:
– Куда, вы сказали, вам надо?
Мистер Браун наклонился вперёд:
– Виндзорский Сад, дом тридцать два.
Шофёр приставил ладонь к уху.
– Чего? Не слышу! – заорал он.
Паддингтон постучал его по плечу и повторил:
– Виндзорский Сад, дом тридцать два.
Услышав голос Паддингтона, водитель подскочил, и машина чуть не врезалась в автобус. Потом он глянул на своё плечо и окончательно вышел из себя.
– Крем! – проговорил он свирепо. – На моей новенькой тужурке!
Джуди захихикала, а её родители переглянулись. Мистер Браун с опаской покосился на счётчик, точно ждал, что там выскочат ещё шесть пенсов доплаты.
– Ой, простите, – извинился Паддингтон.
Он нагнулся и попытался стереть пятно другой лапой. Помимо крема, на тужурке таинственным образом появились крошки песочного теста и подтёки варенья. Шофёр смерил Паддингтона долгим суровым взглядом, Паддингтон приподнял шляпу, и шофёр сердито захлопнул окошко.
– Ай-ай-ай, – сказала миссис Браун. – Как приедем, Паддингтона прямиком в ванну. А то он всё кругом перемажет.
Паддингтон призадумался. Не то чтобы он не любил мыться, но ведь не каждый день удаётся вымазаться кремом и вареньем; жалко так вот сразу всё смывать. Но он не успел додумать до конца, потому что такси остановилось и Брауны стали вылезать. Паддингтон подхватил чемодан и следом за Джуди поднялся по белым ступенькам к большой зелёной двери.
– Сейчас ты познакомишься с миссис Бёрд, – предупредила Джуди. – Она ведёт у нас хозяйство. Она часто сердится и ворчит, но на самом деле очень добрая. Она тебе понравится, вот увидишь.
Паддингтон почувствовал, что у него задрожали коленки. Он оглянулся в поисках мистера и миссис Браун, но они о чём-то спорили с шофёром такси. За дверью раздались шаги.
– Она мне обязательно понравится, раз ты так говоришь, – пробормотал Паддингтон, косясь на своё отражение в ярко начищенном почтовом ящике. – Только понравлюсь ли ей я?

Глава вторая Мокрая история

Пока миссис Бёрд открывала дверь, Паддингтон успел приготовиться к самому худшему. Однако его ждал приятный сюрприз: на пороге появилась полная домовитая женщина с седыми волосами и добродушным огоньком в глазах. Увидев Джуди, она всплеснула руками и в ужасе закричала:
– Как, ты уже приехала? А я только-только кончила мыть посуду! Ты ведь небось чаю хочешь?
– Здравствуйте, миссис Бёрд, – отозвалась Джуди. – Рада вас видеть. Как ваш ревматизм?
– Хуже некуда… – начала было миссис Бёрд, но тут заметила Паддингтона. – А это ещё что такое? – удивилась она. – Что это ты притащила?
– Это не что, – поправила Джуди. – Это медведь. Его зовут Паддингтон.
Паддингтон приподнял шляпу.
– Медведь, – недоверчиво повторила миссис Бёрд. – Гм… что ж, во всяком случае, вести себя он умеет. Ничего не скажешь.
– Он пока поживёт у нас, – доложила Джуди. – Он эмигрировал из Южной Америки, и ему совершенно некуда деваться.
– Поживёт у нас? – снова всплеснула руками миссис Бёрд. – А как долго?
Джуди загадочно поглядела по сторонам и только потом ответила:
– Трудно сказать. Там видно будет.
– С ума сойти! – воскликнула миссис Бёрд. – Хоть бы заранее предупредили. Я поменяла бы бельё в комнате для гостей, да и вообще приготовилась… – Она ещё раз оглядела Паддингтона. – Хотя сейчас он в таком виде, что бельё, пожалуй, менять не стоит.
– Я сию минутку вымоюсь, миссис Бёрд, – заверил её Паддингтон. – Я не всегда такой. Просто я влип в одну пирожную историю…
– А‑а… – Миссис Бёрд распахнула дверь. – Ну, тогда милости просим. Только не по ковру, пожалуйста, я его только что вычистила.
Джуди ободряюще пожала медвежонку лапу.
– Всё в порядке, – шепнула она. – Похоже, ты ей понравился!
Паддингтон посмотрел в спину уходящей миссис Бёрд.
– И всё-таки она немножко сердитая, – сказал он.
Миссис Бёрд резко обернулась:
– Что ты сказал?
Паддингтон так и подпрыгнул.
– Я… я… – залепетал он.
– Откуда, говоришь, ты приехал? Из Перу?
– Угу, – подтвердил Паддингтон. – Из Дремучего Перу.
– Хм! – Миссис Бёрд на мгновение задумалась. – Тогда, полагаю, ты любишь мармелад. Надо будет купить немного про запас.
– Вот видишь! Что я тебе говорила? – воскликнула Джуди, когда за миссис Бёрд захлопнулась дверь. – Ты ей точно понравился!
– И откуда она знает, что я люблю мармелад? – подивился Паддингтон.
– Миссис Бёрд всегда всё знает, – объяснила Джуди. – Ну а теперь пошли наверх, я покажу тебе твою комнату. Я в ней жила, когда была маленькая, и там на стенах много картинок с медведями, так что ты сразу почувствуешь себя как дома.
Не переставая болтать, она повела медвежонка вверх по лестнице. Паддингтон всё время жался к стенке, чтобы не наступить ненароком на ковёр.
– Это ванная, – показывала Джуди. – А вот моя комната. Вон там комната Джонатана, это мой брат, ты его скоро увидишь. Это мамина и папина спальня. – Она открыла дверь. – Ну а тут будешь жить ты.
Паддингтон так удивился, что чуть не упал. Он в жизни не видел такой огромной комнаты! У стены стояла большая кровать под белым покрывалом, комод и зеркало. Джуди выдвинула один ящик:
– Вот сюда можешь сложить свои вещи.
Паддингтон посмотрел на ящик, потом на свой чемодан.
– У меня совсем мало вещей, – пожаловался он. – Все почему-то думают, что, если ты маленький, тебе ничего не нужно.
– Ну, этому горю мы попробуем помочь, – бодро сказала Джуди. – Я попрошу маму взять тебя в поход по магазинам. – Она присела на корточки. – Давай я помогу тебе устроиться.
– Спасибо. – Паддингтон вставил ключик в замок. – Только тут и помогать-то нечего. Вот банка из-под мармелада, там осталось чуть-чуть на донышке, но от неё очень пахнет водорослями. Вот мой дневник. А это сентаво, южноамериканские мелкие монетки.
– Ух ты! – восхитилась Джуди. – Никогда таких не видела. А как они блестят!
– Это потому, что я их часто чищу, – пояснил Паддингтон. – И никогда не трачу.
Он вытащил из чемодана помятую фотографию:
– А это моя тётя Люси. Она сфотографировалась перед тем, как переселиться в дом для престарелых медведей в Лиме.
– Какая милая! – восхитилась Джуди. – И наверное, страшно умная… – Увидев, что Паддингтон сразу погрустнел, она поспешно переменила тему. – Ну ладно, я пойду вниз, а ты полезай в ванну и как следует вымойся. Там два крана – один с горячей водой, другой с холодной[4]. Мыло есть, чистое полотенце тоже. Да, и ещё щётка, чтобы тереть спину.
– Как всё сложно, – вздохнул Паддингтон. – А можно, я просто побрызгаю на себя водичкой?
– Ох, боюсь, миссис Бёрд это совсем не понравится! – расхохоталась Джуди. – Да, не забудь отмыть уши. Они у тебя совсем чёрные.
– Они и должны быть чёрные! – возмутился Паддингтон, но Джуди уже закрыла дверь.
Медвежонок забрался на табуретку и выглянул в окно. Внизу он увидел большущий сад, прудик и деревья, на которые так и тянуло влезть. За деревьями виднелись другие дома. Паддингтон подумал, как хорошо жить в таком славном месте. Но пока он думал, стекло запотело и ничего не стало видно. Тогда он попытался написать на стекле своё новое имя и впервые пожалел, что оно такое длинное и трудное: на всё не хватило места, а то, что поместилось, выглядело как-то странно.
– Всё равно это очень солидное имя, – проговорил он, глядя на себя в зеркало. – Много ли найдётся на белом свете медведей по имени Паддингтон!
Знал бы он, что те же самые слова Джуди говорит в эту минуту своему папе! В столовой шёл военный совет, и мистер Браун был близок к капитуляции. Первой оставить Паддингтона предложила Джуди. На её сторону немедленно встал не только Джонатан, но и миссис Браун. Джонатан, правда, ещё не видел Паддингтона, но мысль о том, что в доме будет жить настоящий живой медведь, привела его в полный восторг. Разве можно было упустить такой случай!
– Но не выгонять же его теперь на улицу, Генри, – доказывала своё миссис Браун. – Это было бы попросту невежливо!
Мистер Браун вздохнул. Он чувствовал, что пора сдаваться. Да говоря по совести, ему и самому не меньше других хотелось, чтобы Паддингтон поселился в их доме. Просто, как глава семьи, он считал, что не вправе принимать поспешные решения.
– Мы ведь сначала должны, наверное, куда-нибудь сообщить… – начал он.
– Что ты, папа! – испугался Джонатан. – Да его в два счёта арестуют за то, что он приехал нелегально!
Миссис Браун отложила вязанье:
– Джонатан прав, Генри. Мы не можем допустить, чтобы мишутку арестовали. Он ведь не сделал ничего дурного. Ну приехал в спасательной шлюпке, ну и что?
– Ну хорошо, а как быть с карманными деньгами? – из последних сил сопротивлялся мистер Браун. – Представления не имею, сколько карманных денег полагается медведю.
– Пусть будет полтора шиллинга в неделю, как у Джонатана и Джуди, – решила проблему миссис Браун[5].
Чтобы выиграть время, мистер Браун принялся раскуривать трубку.
– Ну ладно, – сказал он наконец. – Только сначала надо узнать, что об этом думает миссис Бёрд.
Комнату огласил победный вопль.
– Вот ты у неё и спросишь, – решила миссис Браун, когда установилась тишина, – раз уж тебе это первому пришло в голову.
Мистер Браун кашлянул. В глубине души он побаивался миссис Бёрд и не брался предсказать, как она воспримет такую новость. Он хотел было предложить оставить это дело на потом, но тут вошла сама миссис Бёрд с чашками и блюдцами на подносе. Она приостановилась и окинула взглядом застывшие физиономии.
– Полагаю, вы хотите сообщить мне, что мишка Паддингтон теперь будет жить с нами, – проговорила она.
– А можно, миссис Бёрд? – вскочила Джуди. – Он будет хорошо-хорошо себя вести!
– Хм… – Миссис Бёрд опустила поднос на стол. – Это уж там видно будет. У каждого свои понятия о том, что значит «хорошо себя вести». Впрочем, у этого медведя, – она помедлила у двери, – кажется, понятия вполне правильные…
– Так вы не против, миссис Бёрд? – спросил мистер Браун.
Миссис Бёрд поразмыслила для виду.
– Нет. Нет, отчего же? Признаться, я и сама очень люблю медведей. Пусть уж живёт.
– Ну и ну! – выдохнул мистер Браун, когда закрылась дверь. – Кто бы мог подумать!
– Это всё потому, что он снял шляпу, когда здоровался, – объяснила Джуди. – Миссис Бёрд любит вежливых.
Миссис Браун снова взялась за спицы.
– Надо, наверное, написать его тёте Люси. Она обрадуется, когда узнает, что с ним всё в порядке. – Миссис Браун обернулась к Джуди. – Я думаю, лучше всего написать вам с Джонатаном.
– Да, кстати, – спохватился мистер Браун, – а где Паддингтон? Всё ещё в своей комнате?
Джуди, которая искала в столе листок бумаги, подняла голову:
– Ничего, не беспокойтесь. Он в ванной.
– В ванной? – заволновалась миссис Браун. – Сам по себе? Но он ещё слишком мал для этого!
– Да ладно тебе, Мэри. – Мистер Браун устроился в кресле и развернул газету. – Он небось на седьмом небе от счастья.
Надо сказать, мистер Браун почти угадал. Паддингтон действительно был на седьмом небе от счастья, только не совсем так, как это представляли внизу. Не ведая, что в этот момент решается его судьба, он сидел на полу и выдавливал из тюбика крем для бритья, пытаясь изобразить карту Южной Америки.
Паддингтон любил географию, точнее, то, что сам считал географией, – ездить по свету и смотреть на разных людей. Перед путешествием из Южной Америки в Англию тётя Люси, старая многомудрая медведица, поведала ему всё, что знала сама. Она часами рассказывала про земли, которые ему доведётся увидеть, и читала про людей, которые там живут.
Паддингтон проехал почти полсвета, поэтому карта заняла чуть ли не весь пол, и на неё ушёл чуть ли не весь крем мистера Брауна. Впрочем, немного осталось – как раз чтобы снова написать своё новое имя. После нескольких неудачных попыток медвежонок вывел ПАДИНКТУН. Вышло очень солидно.
Но тут на нос ему упала большая капля, и он понял, что ванна наполнилась до краёв. Вздохнув, Паддингтон влез на табуретку, зажмурился, зажал нос лапой и нырнул. Ванна оказалась куда глубже, чем он думал. Даже встав на цыпочки, он едва мог высунуть нос из тёплой мыльной пены.
И тут на медвежонка обрушился первый удар. Влезть-то в ванну было легко, а вот попробуй-ка вылези, когда из воды торчит только кончик носа, задние лапы скользят, а мыло лезет в глаза. Он даже не мог дотянуться до крана и выключить воду.
Тогда он попробовал позвать на помощь, сперва совсем тихо, а потом во весь голос:
СПАСИТЕ!!! ПОМОГИТЕ!!!
Прошло несколько минут, но помощь не пришла. И тут Паддингтона осенила спасительная идея. Шляпа! Шляпа на голове! Он снял её и принялся вычерпывать воду.
В шляпе обнаружилось несколько дыр – это была очень старая шляпа, когда-то её носил ещё Паддингтонов дядя, но если вода и не убывала, то, по крайней мере, не прибывала.
– Ой-ой-ой! – Мистер Браун вскочил с кресла, потирая лоб. – Кажется, на меня что-то капнуло!
– Глупости, дорогой. Тебе показалось, – ответила миссис Браун, не поднимая головы от вязанья.
Мистер Браун проворчал что-то и снова уткнулся в газету. Он голову бы дал на отсечение, что на него действительно капнуло, но спорить не имело смысла. Он с подозрением покосился на Джонатана и Джуди, но они усердно писали письмо.
– Какую марку нужно на конверт в Лиму? – поинтересовался Джонатан.
Джуди открыла было рот, но тут с потолка упала вторая капля, прямиком на стол.
– Караул! – Джуди выскочила из‑за стола и потянула за собой Джонатана. На потолке, прямо над их головами и под ванной расплывалось зловещее мокрое пятно.
– Вы куда, ребятки? – спросила миссис Браун.
– Наверх, проведать Паддингтона. – Джуди выпихнула брата из комнаты и захлопнула дверь.
– Ты чего? – удивился Джонатан. – В чём дело?
– Паддингтон! – воскликнула Джуди и, перепрыгивая через три ступеньки, понеслась наверх. – С ним что-то случилось!
Она принялась колотить в дверь ванной.
– У тебя всё в порядке, Паддингтон? – кричала она. – Нам можно войти?
– Спасите! Помогите! – отвечал Паддингтон. – Войдите, пожалуйста! Я, кажется, тону!
– Ой, Паддингтон, – Джуди помогла брату извлечь из ванны мокрого и насмерть перепуганного мишутку, – ой, Паддингтон, слава богу, ты цел!
Паддингтон рухнул на мокрый пол.
– Какое счастье, что со мной была шляпа, – пробулькал он. – Тётя Люси была права, когда велела мне никогда с ней не расставаться!
– Но почему же ты не вытащил затычку, глупенький? – спросила Джуди.
– Затычку? – ошарашенно повторил медвежонок. – Я… я об этом просто не подумал…
Джонатан поглядел на Паддингтона с большим уважением.
– Вот это да! – сказал он. – Ну и разгром! Такого даже мне не учинить!
Паддингтон огляделся. Карта Южной Америки, на которую попала вода, превратилась в хлопья белой пены.
– Тут действительно не совсем того, – согласился он. – Не понимаю, как это получилось…
– Не совсем того!.. – Джуди поставила его на задние лапки и завернула в полотенце. – Паддингтон, пока мы не наведём тут порядок, нам и носа нельзя вниз показывать! Прямо не знаю, что скажет миссис Бёрд!
– Зато я знаю, – вздохнул Джонатан. – Примерно то же самое, что говорит мне в таких случаях.
Джуди взялась за тряпку.
– А ты вытрись поскорее, иначе простудишься.
Паддингтон стал послушно тереть нос полотенцем.
– А я и вправду стал гораздо чище, – заметил он, глядя в зеркало. – По-моему, это вообще не я!
Это была сущая правда. Его шёрстка, ставшая из грязно-коричневой нежно-шоколадной, стояла дыбом, как новенькая щётка, только была гораздо мягче. Нос блестел, а на ушах не осталось и следа крема с вареньем. Словом, перемена была так разительна, что, когда он вошёл в столовую, все притворились, что не узнают его.
– Вы от зеленщика? Чёрный ход с другой стороны, – пробурчал мистер Браун, не отрываясь от газеты.
Миссис Браун опустила вязанье.
– Боюсь, вы ошиблись адресом, – сказала она. – Это тридцать второй дом, не тридцать четвёртый.
Даже Джонатан и Джуди сделали вид, что не узнали его. Паддингтон уже не на шутку встревожился, но тут они дружно расхохотались и наперебой стали восхищаться, каким он стал аккуратным, опрятным и симпатичным медведем.
Его усадили в уютное креслице у камина. Миссис Бёрд принесла чайник и целую тарелку горячего поджаренного хлеба.
– Ну, Паддингтон, – сказал мистер Браун, когда все расселись, – расскажи-ка нам о своём путешествии в Англию!
Паддингтон откинулся в кресле, смахнул с мордочки крошки, заложил передние лапы за голову, а задние протянул к огню. Он любил, когда его слушают, особенно если тепло и мир такой уютный и приветливый.
– Я родился в Дремучем Перу, – начал он. – Воспитывала меня тётя Люси. Но потом ей пришлось переселиться в дом для престарелых медведей…
Он задумчиво прикрыл глаза.
Все с нетерпением ждали продолжения, но его всё не было и не было. Наконец мистер Браун не выдержал и громко кашлянул.
– Не очень длинная у тебя вышла история, – сказал он.
Он нагнулся и пощекотал Паддингтона трубкой.
– Ах вот оно что! Да наш мишка попросту заснул!

Глава третья Паддингтон в метро

Проснувшись на следующее утро, Паддингтон с удивлением обнаружил, что лежит в кровати. Лежать было удобно, поэтому он сладко потянулся и засунул голову под одеяло. Потом поелозил задними лапами и нащупал местечко попрохладнее. Кровать была такая широкая, что в неё влез бы и десяток маленьких медведей.
Через некоторое время Паддингтон высунулся из-под одеяла и потянул носом. Пахло чем-то очень вкусным, причём всё сильнее и сильнее. На лестнице послышались шаги. Потом в дверь постучали, и миссис Бёрд спросила:
– Ты проснулся, мишка-медведь?
– Почти, – отозвался Паддингтон, протирая глаза.
Дверь отворилась.
– Ах ты, соня, – проговорила миссис Бёрд и, поставив на кровать поднос, отдёрнула занавеску. – Между прочим, завтрак в постель, да ещё в будний день, приносят только самым почётным гостям!
Паддингтон жадно глядел на поднос. Там была половинка грейпфрута, яичница с ветчиной, гренки и целая банка мармелада, не говоря уж о большой чашке чаю.
– И это всё – мне? – недоверчиво спросил медвежонок.
– Не хочешь есть – давай уберу, – сказала миссис Бёрд.
– Ну уж нет, – решительно заявил Паддингтон. – Просто я ещё никогда не видел такого огромного завтрака!
– Ешь побыстрее, – предупредила миссис Бёрд, – потому что миссис Браун с Джуди собираются за покупками и хотят взять тебя с собой. Ну а я, слава богу, остаюсь дома!
– Интересно, почему «слава богу»? – недоумевал Паддингтон. Впрочем, недоумевал он недолго – ему было совсем не до того. Он ещё никогда не завтракал в постели, и это оказалось не так-то просто. Началось всё с грейпфрута. Всякий раз, когда он тыкал в него ложкой, оттуда выстреливал сок, который немилосердно щипал глаза. Сражаясь с грейпфрутом, он не спускал глаз с яичницы, боясь, что она остынет. А потом, надо было ведь оставить местечко и для мармелада.
В конце концов Паддингтон решил, что проще всего будет сложить всё в одну тарелку, а самому сесть на поднос.
Джуди, которая вошла в комнату через несколько минут, застала его восседающим среди тарелок и блюдец.
– Паддингтон, что ты делаешь? – воскликнула она. – Давай скорее, мы ждём внизу.
По мордочке Паддингтона было разлито невыразимое блаженство, которое, правда, не так-то легко было разглядеть под слоем крошек и яичного желтка. Он попытался ответить, но из набитого рта вылетело только придушенное «щасиду».
– Ну и ну! – Джуди вытерла ему мордочку носовым платком. – Первый раз вижу такого мишку-замарашку! Идём скорее, а то пропустишь самое интересное. Мы едем в магазин, в «Баркридж», и мама обещала одеть тебя с ног до головы. Я сама слышала. Ну, причёсывайся, и пошли.
Когда за Джуди закрылась дверь, Паддингтон осмотрел поднос. Поработал он на совесть, но оставался ещё ломоть ветчины, который жалко было так вот взять и бросить. Поразмыслив, Паддингтон сунул его в чемодан на случай, если вдруг проголодается.
Потом он побежал в ванную, поплескался в тёплой воде, причесал усы и явился в гостиную – не такой чистый, как накануне, но всё-таки вполне приличный.
– Надеюсь, шляпу свою ты оставишь дома? – спросила миссис Браун.
– Но почему, мама? – вступилась Джуди. – Она такая… необыкновенная!
– Это уж точно, – хмыкнула миссис Браун. – В жизни ничего подобного не видела! Что это за фасон, хотела бы я знать?
– Это сомбреро, – горделиво пояснил Паддингтон. – Оно спасло мне жизнь.
– Спасло жизнь? – удивилась миссис Браун. – Какая нелепица! Как может сомбреро спасти жизнь?
Паддингтон хотел было рассказать о вчерашнем приключении в ванной, но Джуди вовремя пихнула его локтем и замотала головой.
– А… ну… это очень длинная история, – пробормотал медвежонок, смутившись.
– Ну ладно, расскажешь в другой раз, – решила миссис Браун. – Пошли.
Паддингтон подхватил чемодан и побежал к двери. Вдруг миссис Браун остановилась и принюхалась.
– Ничего не понимаю, – сказала она. – Сегодня отовсюду пахнет ветчиной. Ты чувствуешь, Паддингтон?
Паддингтон вздрогнул, виновато спрятал чемодан за спину и потянул носом. Надо сказать, что на разные случаи жизни у него было заготовлено несколько специальных выражений. Задумчивое – взгляд устремлён в пространство, подбородок подпёрт лапой. Невинное – то есть отсутствие всяческого выражения. Этим-то выражением он и решил воспользоваться.
– Чувствую, – сказал он честно, потому что вообще был правдивым медведем. И добавил куда менее правдиво: – Хотел бы я знать, откуда это так пахнет?
– На твоём месте, – шепнула Джуди по дороге к метро, – я бы поаккуратнее укладывала чемодан!
Паддингтон посмотрел вниз. Кусок ветчины вылез из щели в боку и волочился по земле.
– Брысь! – прикрикнула миссис Браун на лохматого пса, который галопом прискакал с другой стороны улицы. Паддингтон замахнулся на него чемоданом.
– Иди, иди, пёс-барбос, – сказал он суровым тоном.
Пёс выразительно облизнулся. Паддингтон посмотрел на него через плечо и зашагал дальше, стараясь ни на шаг не отставать от Джуди и миссис Браун.
Миссис Браун тяжело вздохнула.
– Знаете, у меня такое чувство, что сегодня случится что-нибудь эдакое, – пожаловалась она. – Паддингтон, у тебя никогда не бывает такого чувства?
Паддингтон поразмыслил.
– Иногда бывает, – ответил он неопределённо. И тут они вошли в метро.
Честно говоря, в первый момент метро слегка разочаровало медвежонка. Ему пришлись по душе шум, толчея и тёплый, особенный запах внутри, но вот билет абсолютно не оправдал его ожиданий.
Он огорчённо вертел в лапках зелёный кусочек картона.
– Целых четыре пенса за такую штуку? – недоумевал он.
Касса-автомат так занятно жужжала и щёлкала, когда печатала билет, а в результате получилась вовсе не интересная бумажка. Просто глупо было тратить на неё четыре пенса.
– Понимаешь, Паддингтон, – принялась объяснять миссис Браун, – билет нужен, чтобы войти внутрь. Иначе не пустят…
Голос её звучал встревоженно. В глубине души она уже жалела, что не отложила поездку на часик-другой, когда схлынет толпа. Кроме того, что-то странное происходило с собаками. Штук шесть разномастных псов вбежали следом за ними в вестибюль станции. Миссис Браун не могла отделаться от мысли, что это Паддингтоновы проделки, но, когда ей удалось поймать его взгляд, полный простодушия и невинности, она устыдилась своих мыслей.
– На самом деле, – сказала она, вставая на эскалатор, – наверное, тебя следует взять на руки. Там написано, что собак полагается держать на руках, – медведей, наверное, тоже…
Паддингтон не ответил. Он слишком увлёкся. Хотя высокий поручень мешал смотреть по сторонам, то немногое, что он видел, привело его в неописуемое возбуждение. Он и не подозревал, что бывает столько людей сразу. Они бежали вниз и топали вверх по эскалатору. Все куда-то спешили. Очутившись в тоннеле, Паддингтон застрял между дяденькой с зонтиком и тётенькой с огромной хозяйственной сумкой. Пока он выкарабкивался, миссис Браун и Джуди куда-то исчезли.
И тут ему на глаза попалась совершенно удивительная табличка. Он даже зажмурился и для верности протёр глаза, но выяснилось, что ему не померещилось, там действительно говорилось:
ПАДДИНГТОН
влево по жёлтым указателям[6]
Паддингтон решил, что поездка в метро – одно из самых поразительных событий в его жизни. Он развернулся и затрусил по тоннелю, держась жёлтых указателей, пока не наткнулся на толпу возле эскалатора, идущего вверх.
– Слушай, приятель, – удивился наверху дяденька-дежурный, разглядывая Паддингтонов билет. – Ты ведь так никуда и не уехал!
– Знаю, – грустно кивнул Паддингтон. – Я, наверное, попал не на ту лестницу.
Дежурный подозрительно потянул носом и подозвал полицейского инспектора.
– Тут молодой медведь, от которого так и несёт ветчиной, – доложил он. – Говорит, что попал не на ту лестницу.
Инспектор заложил большие пальцы за отвороты пиджака.
– Эскалаторы предназначены для перевозки пассажиров, – произнёс он внушительно, – а не для того, чтобы разные медведи на них в игрушки играли. Особенно в час пик.
– Да, сэр. – Паддингтон вежливо приподнял шляпу. – Просто у нас нету этих иски… эски…
– …латоров, – подсказал инспектор.
– У нас в Дремучем Перу нет никаких «латоров». Поэтому я к ним ещё не привык.
– В Дремучем Перу? – уважительно переспросил инспектор. – А, ну, в таком случае… – Он приподнял верёвку, разделявшую два эскалатора. – Спускайся обратно. Но смотри больше не безобразничай.
– Спасибо большое! – Паддингтон нырнул под верёвку. – Спасибо, вы меня очень выручили! – Он хотел было снять шляпу, но эскалатор уже увлёк его обратно в глубины метро.
Паддингтон зачарованно уставился на яркие афиши, развешенные по стенам, как вдруг сосед по эскалатору тронул его зонтиком.
– Вас кто-то зовёт, – сказал он.
Паддингтон обернулся и успел заметить Джуди и миссис Браун, которые ехали вверх. Они отчаянно махали руками, а миссис Браун даже кричала: «Стой! Стой!»
Паддингтон попробовал бежать следом, но его ли коротеньким лапкам было тягаться со стремительным ходом эскалатора! Смотреть вокруг он, конечно же, не успевал, поэтому и не заметил спускавшегося навстречу толстого дядю с портфелем.
А через секунду было уже слишком поздно. Толстый дядя издал гневный вопль и стал хвататься за окружающих, пытаясь удержать равновесие. Паддингтон почувствовал, что летит вниз. «Бум-бум-бум» – он пересчитал все ступеньки и с разгону врезался в стену.
Когда он снова поднял голову, вокруг царил страшный кавардак. Толстый дядя сидел на полу, потирая затылок. Вокруг собралась толпа. Вдалеке он видел Джуди и миссис Браун, которые тщетно пытались протолкаться вниз, хотя эскалатор вёз их наверх. И тут Паддингтону попалась на глаза блестящая медная кнопка, рядом с которой висела красная табличка:
ЭКСТРЕННАЯ ОСТАНОВКА ЭСКАЛАТОРА
НАЖАТЬ ПРИ АВАРИИ
Там ещё было приписано мелкими буквами: «Без надобности не нажимать – штраф 5 фунтов», но этого он не заметил, да и вообще считал, что надобность есть, ещё какая! Поэтому он размахнулся и изо всех сил хлопнул чемоданом по кнопке.
Что тут началось! Кавардак усилился в сотни раз. Люди метались из стороны в сторону и орали друг на друга. Кто-то закричал: «Пожар!» – и вдалеке тут же зазвонили в колокольчик. Паддингтон удивился ещё сильнее.
Надо же, подумал он, какую можно устроить суматоху, нажав всего-навсего на одну кнопку, как вдруг тяжёлая рука опустилась ему на плечо.
– Это он, он! – закричал кто-то из толпы, тыча в медвежонка пальцем. – Я сам видел! Провалиться, если вру!
– Грохнул по ней чемоданом, – вмешался второй голос. – И куда только дежурные смотрят!
А третий голос, из задних рядов, предложил немедленно послать за полицией.
Паддингтон не на шутку перепугался и поднял голову, чтобы узнать, кто же его держит.
– Ага, – сказал всё тот же инспектор, – это опять ты! Я так и думал. – Он вытащил блокнот. – Имя?
– Э‑э… Паддингтон, – сказал Паддингтон.
– Я сказал «имя», а не куда ты едешь, – рассердился инспектор.
– Но это и есть моё имя! – запротестовал Паддингтон.
– Паддингтон? – Инспектор явно не поверил. – Не может быть! Я в жизни не встречал медведя по имени Паддингтон!
– Это редкое имя, – согласился Паддингтон, – но меня так зовут. Полностью – Паддингтон Браун, а живу я на улице Виндзорский Сад, дом номер тридцать два! И ещё я потерял миссис Браун и Джуди!
– Вот оно что… – Инспектор записал что-то в блокнот. – А где твой билет?
– Ой! – спохватился Паддингтон. – Он у меня был, но, кажется, куда-то девался.
Инспектор продолжал писать.
– Шалости на эскалаторе. Безбилетный проезд. Задержка движения, – перечислял он. – Всё очень серьёзные нарушения. Что скажете, молодой человек, то есть медведь?
– Я… я… – Паддингтон переминался с лапы на лапу и глядел в пол.
– Может быть, в шляпе посмотришь? – несколько мягче спросил инспектор. – Некоторые кладут туда билет, а потом забывают.
Паддингтон встрепенулся.
– Я же знал, что не мог его потерять! – воскликнул он, передавая билет инспектору.
Тот не стал особо разглядывать, потому что шляпа Паддингтона была изнутри довольно липкой.
– Сколько ты уже тут болтаешься, а всё ни с места, – заметил он, сурово глядя на медвежонка. – Ты часто ездишь на метро?
– Первый раз в жизни, – признался Паддингтон.
– И надеюсь, что последний, – добавила миссис Браун, пробившись наконец сквозь толпу.
– Это ваш медведь, мадам? – осведомился инспектор. – Если да, то должен вам сообщить, что он попал в очень неприятную историю. – Он сверился со своим блокнотом. – Он уже совершил два чрезвычайно серьёзных нарушения, а может, и больше. Придётся отвести его в участок.
– Какой ужас! – Миссис Браун схватила Джуди за руку, словно ища поддержки. – А это обязательно? Он ведь совсем маленький и впервые попал в Лондон. Я вам обещаю, что впредь он будет очень хорошо себя вести.
– Незнание законов не является оправданием, – величественно изрёк инспектор. – Особенно в суде. Все граждане обязаны соблюдать правила пользования метро. Не верите – почитайте сами.
– В суде! – Миссис Браун провела дрожащей рукой по лбу. Слово «суд» напугало её не на шутку – она сразу представила себе, как Паддингтона заковывают в наручники, ведут на допрос и вообще всячески обижают.
Джуди взяла медвежонка за лапу и ободряюще её пожала. Паддингтон бросил на неё благодарный взгляд. Он не совсем понимал, о чём речь, но чувствовал, что, вообще-то, дело дрянь.
– Как вы сказали? Граждане обязаны соблюдать правила? – спросила она лукаво.
– Совершенно верно, – подтвердил инспектор. – А я обязан за этим следить.
– Но разве там что-нибудь говорится про медведей? – невинным голоском осведомилась Джуди.
– Гм… – Инспектор почесал в затылке. – Напрямую, пожалуй, нет…
Он поглядел на Джуди, затем на Паддингтона, затем вокруг. Эскалатор давно запустили, толпа рассосалась.
– Вообще-то, так не положено, – начал он. – Но…
– Огромное вам спасибо! – с полуслова поняла Джуди. – В жизни не встречала человека добрее! А ты, Паддингтон?
Медвежонок с готовностью закивал, и инспектор даже покраснел от смущения.
– Я всегда теперь буду ездить только на этом метро, – пообещал Паддингтон. – Я считаю, что это лучшее метро во всём Лондоне!
Инспектор открыл было рот, но так ничего и не сказал.
– Пойдёмте, ребятки, – позвала миссис Браун, – а то в магазин не успеем.
Сверху долетел громкий собачий лай. Инспектор устало вздохнул.
– Ничего не понимаю, – проворчал он. – Всегда была такая спокойная, приличная станция. А теперь!..
Он посмотрел вслед миссис Браун, Джуди и Паддингтону, потряс головой и протёр глаза.
– Ну и ну, – пробормотал он, ни к кому не обращаясь, – я своими глазами видел, что у этого окаянного медведя из чемодана торчит кусок ветчины! Померещилось, что ли?
Он пожал плечами. Думать о пустяках было просто некогда. Наверху опять поднялся шум – судя по всему, собачья драка. Надо было немедленно разобраться, в чём дело.

Глава четвёртая Дело в шляпе

Продавец отдела готовой мужской одежды поднял двумя пальцами старую Паддингтонову шляпу и посмотрел на неё с омерзением.
– Полагаю, мадам, юному… э‑э… джентльмену это больше не понадобится?
– Нет, понадобится, – твёрдо ответил Паддингтон. – Я всю жизнь носил эту шляпу, даже когда ещё был совсем маленьким.
– Но разве ты не хочешь новую шляпу, Паддингтон? – удивилась миссис Браун. – Может, она окажется ещё лучше?
Паддингтон обдумал её слова.
– Не окажется, – заявил он наконец. – Потому что лучше не бывает!
Продавец передёрнул плечами и, не глядя на медвежонка, брезгливо отодвинул ветхий головной убор в дальний угол прилавка.
– Альберт! – крикнул он юнцу, который маячил на заднем плане. – Посмотри, что у нас есть размера четыре и семь восьмых!
Альберт нырнул под прилавок.
– Это ещё не всё, – предупредила миссис Браун. – Нам нужно хорошее тёплое зимнее пальто. Лучше с большими пуговицами, чтобы было легко расстёгивать. И непромокаемый плащик для лета…
Продавец кинул на неё неприязненный взгляд. Он вообще не слишком любил медведей, а этот ещё и надулся, стоило упомянуть его разнесчастную шляпу…
– А вы не пробовали подыскать что-нибудь на распродаже, мадам? – начал было он. – Например, в отделе «Уценённые товары»…
– Нет, не пробовала, – отрезала миссис Браун. – Уценённые товары! Ещё не хватало! Паддингтон, ты когда-нибудь слышал такую нелепость?
– Нет! – честно ответил Паддингтон, который понятия не имел, что такое уценённые товары. – Никогда!
Он сурово глянул на продавца, который смутился и отвёл глаза в сторону. Паддингтон умел иногда так посмотреть, что человеку становилось не по себе. Этому взгляду его научила тётя Люси. Он предназначался для самых тяжёлых ситуаций и почти никогда не подводил.
Миссис Браун указала на симпатичное синее пальтишко с красной подкладкой.
– Думаю, это подойдёт.
Продавец прочистил горло.
– Да, мадам. Конечно, мадам. – Он поманил Паддингтона. – Сюда, пожалуйста, сэр.
Паддингтон зашагал за продавцом, неотрывно глядя ему в затылок. Шея продавца стала тёмно-багровой, и он то и дело нервно поправлял воротничок. Когда они проходили мимо шляпного прилавка, Альберт, который как огня боялся своего начальника и наблюдал происходящее, широко разинув рот, восхищённо показал Паддингтону большой палец. Паддингтон в ответ махнул лапой. Поход по магазинам начинал ему нравиться.
Он позволил продавцу надеть на себя пальто и довольно долго стоял, восхищённо глядя в зеркало. У него ещё никогда не было пальто. В Перу всегда было слишком жарко, и, хотя тётя Люси заставляла его надевать шляпу, чтобы солнце не напекло голову, ни о каких пальто там и речи быть не могло. К своему удивлению, Паддингтон увидел в зеркале не одного медведя, а целый строй. Он завертел головой, но, куда бы он ни посмотрел, всюду рядами стояли на диво элегантные медведи.
– По-моему, капюшон великоват, – озабоченно сказала миссис Браун.
– Так сейчас модно, мадам, – пояснил продавец. – В этом сезоне все носят свободные капюшоны.
Он хотел было добавить, что у Паддингтона вообще слишком большая голова, но вовремя передумал. С медведями ведь ничего не скажешь заранее. Кто его знает, что они могут подумать, а уж этот косолапый задавака в особенности.
– А тебе нравится, Паддингтон? – спросила миссис Браун.
Паддингтон перестал считать медведей в зеркале и изогнулся, чтобы рассмотреть себя сзади.
– Я считаю, что это самое красивое пальто на свете! – объявил он, завершив осмотр.
Миссис Браун и продавец дружно испустили вздох облегчения.
– Ну и отлично, – сказала миссис Браун. – С этим покончено. Остались шляпа и плащ.
Они перебрались в шляпный отдел. Альберт, который не сводил с Паддингтона восторженных глаз, выстроил на прилавке целую батарею всевозможных шляп. Тут были шапки, панамки, пилотки, береты и даже маленький цилиндр. Миссис Браун оглядела их с сомнением.
– Вот ведь в чём проблема-то, – сказала она, – у него большие уши, и они торчат кверху.
– Можно прорезать дырочки, – предложил Альберт.
Его начальник чуть не задохнулся от возмущения.
– Прорезать дырочки в шляпе из «Баркриджа»? – прошипел он. – Сроду такого не слыхивал!
Паддингтон снова уставился ему в лицо.
– Я… э‑э… – У продавца заплетался язык. – Я пойду принесу ножницы… – Голос его звучал как-то странно.
– Подождите, пожалуй, не стоит, – остановила его миссис Браун. – Ему ведь в этой шляпе не в Сити ходить[7], давайте-ка выберем что-нибудь попроще. Мне кажется, шерстяной берет будет в самый раз. Вон тот, зелёный, с помпоном. Он очень идёт к его новому пальто и хорошо тянется, так что в холодную погоду можно прикрывать уши.
Все в один голос заявили, что берет Паддингтону очень к лицу. Пока миссис Браун выбирала плащик, Паддингтон ещё раз подбежал к зеркалу. Правда, берет нельзя было приподнимать, как шляпу, потому что он плотно обхватывал уши, но если оттянуть помпон вверх, получалось почти также учтиво. В холодную погоду это было даже удобнее, потому что уши не мёрзли.
Продавец хотел было завернуть пальто, но Паддингтон решительно воспротивился, и после долгих споров ему всё-таки разрешили не снимать его, несмотря на жару. Паддингтон страшно гордился обновой, и ему не терпелось в ней покрасоваться.
Пожав Альберту руку, он наградил продавца ещё одним долгим суровым взглядом. Когда миссис Браун с медвежонком вышли из отдела, несчастный рухнул в кресло и принялся вытирать пот со лба.
Магазин «Баркридж» был так велик, что занимал несколько этажей. В нём были специальные лифты и даже свой собственный эскалатор. После минутного размышления миссис Браун решительно взяла Паддингтона за лапу и повела к лифту. Эскалаторами она уже была сыта по горло.
Паддингтону же всё – или почти всё – было в диковинку, а он страшно любил новые впечатления. Правда, спустя несколько секунд ему стало совершенно ясно, что лифт ещё хуже эскалатора. Эскалатор, по крайней мере, двигался ровно и плавно. А лифт! Во-первых, он был набит до отказа, пассажиры тащили пакеты и свёртки, и им было совсем не до маленького медвежонка – какая-то тётя даже поставила сумку ему на голову и страшно удивилась, когда Паддингтон начал брыкаться. Потом ему показалось, что голова у него висит в воздухе, а задние лапы летят вниз. Едва он успел привыкнуть к этому ощущению, голова догнала и даже перегнала лапы, и дверь открылась. Так повторялось целых четыре раза, и Паддингтон страшно обрадовался, когда лифтёр прокричал: «Первый этаж!» – и миссис Браун вывела его наружу.
– Что с тобой? – спросила она тревожно, глядя в затуманенные глаза медвежонка. – Тебе нехорошо?
– Меня тошнит, – ответил Паддингтон. – Я не люблю ездить на лифте. И я слишком много съел за завтраком!
– Боже мой! – Миссис Браун огляделась в поисках дочери, но та куда-то ушла по своим делам. – Посиди тут минуточку, а я пойду отыщу Джуди. Ты справишься один?
Паддингтон с разнесчастным видом опустился на чемодан. Даже помпон на его берете уныло обвис.
– Не знаю, – ответил он. – Но я постараюсь.
– Я мигом, – пообещала миссис Браун. – А потом мы возьмём такси и поедем домой обедать!
Паддингтон застонал.
– Плохо дело, – забеспокоилась миссис Браун, – если ему, бедняжке, даже есть не хочется!
При упоминании о еде Паддингтон закрыл глаза и застонал ещё громче. Миссис Браун на цыпочках отошла.
Несколько минут Паддингтон сидел, не поднимая век. Постепенно тошнота прошла, и он почувствовал, что откуда-то время от времени налетает приятный прохладный ветерок. Он открыл один глаз и обнаружил, что сидит прямо перед главным входом. Тогда он открыл и второй глаз и решил отправиться на разведку. Он прикинул, что, если встанет снаружи, ему всё будет видно через стеклянную дверь и он ни за что не пропустит миссис Браун и Джуди.
Но когда он нагнулся за своим чемоданом, внезапно наступила кромешная темнота.
«Вот так так! – удивился про себя Паддингтон. – Почему-то свет погас».
Он вытянул вперёд лапу и стал ощупью пробираться к двери. Но дверь куда-то подевалась, хотя он толкал и пихал изо всех сил. Тогда он сделал несколько шагов вдоль стены и толкнул ещё раз. На сей раз удачно. Правда, в двери оказалась очень тугая пружина, и ему пришлось навалиться всем телом, но наконец образовалась щёлочка, куда он сумел протиснуться. Дверь с лязгом захлопнулась. Однако снаружи, вопреки всем ожиданиям, было так же темно, как и внутри. Паддингтон уже жалел, что вообще сдвинулся с места. Он попытался найти дверь, в которую вошёл, но она исчезла без следа.
Тогда он подумал, что удобнее будет встать на четыре лапы и ползти. Очень скоро голова его ткнулась во что-то твёрдое. Паддингтон попытался отодвинуть преграду лапой. Она подалась, и он толкнул сильнее.
Вдруг раздался страшный грохот, и на ошарашенного медвежонка обрушился целый каскад каких-то предметов. Он решил, что начинается землетрясение, но тут всё затихло. Несколько минут Паддингтон лежал неподвижно, зажмурившись и едва дыша. Издалека слышались голоса и гулкие удары, словно кто-то барабанил по стеклу. Паддингтон с опаской приоткрыл один глаз и обнаружил, что свет уже зажгли. Точнее… Он смущённо откинул капюшон своего нового пальто. Свет вовсе не гас! Просто, когда он наклонился, чтобы взять чемодан, на глаза ему упал капюшон.
Паддингтон сел и с интересом огляделся. Самое страшное было позади. Выяснилось, что он попал в небольшую комнатку, заваленную мисками, кастрюльками и тазами. Он даже не сразу поверил своим глазам и на всякий случай как следует протёр их лапами.
За спиной у него была дверь в стене, впереди – большое окно. За окном стояла толпа. Люди отталкивали друг друга и показывали на него пальцем. Паддингтон сообразил, что попал в центр внимания, и очень обрадовался. Он встал – это оказалось не так легко, потому что под ногами перекатывались жестянки, – и как можно дальше оттянул свой помпон. Зрители восторженно завопили. Паддингтон поклонился, помахал лапой и стал разбираться, что же он натворил.
Сперва он не мог понять, где находится, но внезапно его осенила догадка. Он перепутал двери и по ошибке попал в одну из витрин!
Паддингтон, медведь на диво наблюдательный, уже успел заметить, как много в Лондоне витрин. И главное, чего только в них не было, просто глаз не отвести! В одной он даже видел, как дяденька сооружает из коробок и банок высоченную пирамиду. Паддингтон тогда подумал, что много бы дал, чтобы оказаться на его месте.
Теперь же он задумчиво осматривался.
– Ой, мамочки! – сказал он в пространство. – Опять я влип в историю!
Если это он устроил в витрине такой разгром – а больше вроде было некому, – ему придётся и отвечать. И отвечать перед очень сердитыми людьми. А сердитым людям трудно объяснить, что к чему, они могут и не понять, что во всём виноват капюшон.
Паддингтон нагнулся и стал подбирать упавшие предметы. На полу, среди всякой посуды, лежало несколько стеклянных полочек. Становилось жарко, поэтому медвежонок снял пальто и аккуратно повесил на гвоздик. Потом взял полочку и установил на две круглые банки. Полочка не падала. Тогда Паддингтон поставил сверху несколько кастрюль и увенчал сооружение большим тазом. Сооружение вышло довольно шаткое, но тем не менее… Он отступил на шаг и полюбовался… Да, совсем недурно. Снаружи ободряюще захлопали. Паддингтон помахал лапой и взялся за вторую полочку.
А возле входа в магазин миссис Браун вела серьёзный разговор с сыщиком.
– Значит, мадам, вы оставили его вот здесь? – спрашивал сыщик.
– Да, – отвечала миссис Браун. – Ему стало нехорошо, и я велела ему сидеть здесь. Его зовут Паддингтон.
– Пад-динг-тон, – старательно записал сыщик. – А что он за медведь?
– Ну, он такого золотисто-коричневого цвета. Одет в синее пальто, а в лапе чемодан.
– У него чёрные ушки, – прибавила Джуди. – Так что его ни с кем не перепутаешь!
– Чёрные уши, – повторил сыщик, слюнявя карандаш.
– Это вряд ли поможет, – покачала головой миссис Браун. – На нём был берет.
Сыщик приставил ладонь к уху.
– На нём был кто?! – заорал он.
В магазине действительно стоял страшный шум, который к тому же усиливался с каждой минутой. То и дело раздавались взрывы аплодисментов и восторженные крики.
– БЕРЕТ! – закричала миссис Браун. – Шерстяной, зелёный, закрывает уши. С помпоном!
Сыщик захлопнул блокнот. Шумели так, что это уже не лезло ни в какие ворота.
– Простите, – сказал он отрывисто, – там что-то происходит, и я должен немедленно разобраться.
Миссис Браун и Джуди переглянулись, им обеим пришла в голову одна и та же мысль. Они хором воскликнули: «Паддингтон!» – и устремились за сыщиком. Миссис Браун вцепилась в его рукав, Джуди ухватила маму за плащ, и таким образом они сумели протолкаться сквозь толпу к самой витрине. Зрители визжали от восторга.
– Я так и знала, – проговорила миссис Браун.
– Паддингтон! – воскликнула Джуди.
Паддингтон как раз достраивал свою пирамиду. Строго говоря, это была уже не пирамида, а непонятно что – очень неустойчивое и разлапистое. Приладив последнюю мисочку, Паддингтон хотел было слезть вниз, но это оказалось не так-то просто. Стоило ему только шевельнуть лапой, как всё сооружение закачалось. Паддингтон отчаянно вцепился в какую-то кастрюлю и на глазах у заворожённой публики стал плавно крениться на сторону. Не прошло и минуты, как пирамида развалилась до самого основания, только теперь Паддингтон оказался не снизу, а сверху. По толпе прокатился вздох разочарования.
– В жизни не видел ничего смешнее, – доверительно сообщил миссис Браун один из зрителей. – И как только они выдумывают все эти штуки?
– Мам, а он ещё будет? – спросил маленький мальчик.
– Вряд ли, сынок, – ответила его мама. – Кажется, на сегодня всё.
Сыщик уже вытаскивал Паддингтона из витрины. Вид у медвежонка был ужасно виноватый. Миссис Браун и Джуди поспешили к дверям.
Сыщик оглядел Паддингтона с ног до головы, потом сверился со своим блокнотом.
– Синее зимнее пальто, – пробормотал он. – Шерстяной зелёный берет! – Он стащил берет с головы медвежонка. – Чёрные уши… Я знаю, кто ты такой! – объявил он мрачным голосом. – Ты Паддингтон!
Бедный мишка едва устоял на ногах, так он удивился.
– Ой, откуда вы знаете? – пролепетал он.
– Я сыщик, – объяснил сыщик. – Всё знать – моя профессия. Я ловлю преступников.
– Но я не преступник! – запротестовал Паддингтон. – Я медведь! Я просто ставил на место разные штучки!
– Ш‑штучки! – прошипел сыщик. – Прямо не знаю, что теперь скажет мистер Перкинс. Он только сегодня закончил оформлять эту витрину!
Паддингтон смущённо огляделся. Он видел, что к нему бегут Джуди и миссис Браун. Строго говоря, к нему с разных сторон бежало довольно много народу, в том числе очень солидный дяденька в тёмном пиджаке и брюках в полоску. Добежав, все они разом заговорили, пытаясь перекричать друг друга.
Паддингтон сидел на чемодане и не вмешивался. Он знал, что в некоторых случаях лучше помолчать, и чувствовал, что сейчас именно такой случай. В конце концов победа осталась за солидным дяденькой, потому что он кричал громче всех и продолжал кричать, когда все остальные умолкли.
К удивлению медвежонка, он нагнулся, взял его за лапу и стал её трясти, точно хотел оторвать.
– Счастлив познакомиться с вами, уважаемый медведь, – басил он. – Счастлив познакомиться. Примите мои поздравления.
– Спасибо, – неуверенно поблагодарил Паддингтон. Дяденька явно был чем-то очень доволен, оставалось понять – чем.
Дяденька повернулся к миссис Браун.
– Как, вы сказали, его зовут? Паддингтон?
– Совершенно верно, – ответила миссис Браун. – И уверяю вас, он не хотел сделать ничего плохого.
– Плохого?! – Дяденька даже подскочил. – Как вы сказали? Плохого? Господь с вами, да этот мишутка привлёк к нам больше покупателей, чем весь рекламный отдел, вместе взятый! Телефон просто разрывается! – Он кивнул на входную дверь. – Смотрите, публика валом валит!
Он положил руку Паддингтону на макушку.
– От имени администрации «Баркриджа», – сказал он, – примите мою самую искреннюю благодарность. – Он махнул свободной рукой, требуя тишины. – И я хотел бы доказать, что мы умеем быть благодарными. Если вам что-нибудь приглянулось в нашем магазине…
У медвежонка заблестели глаза. Он уже знал, что сказать в ответ. Он увидел ЕЁ по дороге в секцию мужской одежды. ОНА стояла в продуктовом отделе, прямо на прилавке. Большая-большая. Почти с него.
– Если можно, – сказал он, – я хотел бы банку мармелада. Самую большую банку.
Может, директор магазина и удивился этой странной просьбе, но не подал виду. Лишь почтительно повёл рукой в сторону лифта.
– Мармелад так мармелад, – проговорил он.
– Только, – сказал Паддингтон, – я, пожалуй, поднимусь по лестнице.

Глава пятая «Мастер старой школы»

Итак, медвежонок Паддингтон остался у Браунов и очень скоро сделался полноправным членом семьи. Никто уже не мог и представить, как бы они без него обходились. Паддингтон вовсю помогал по хозяйству, и дни летели как на крыльях. Брауны жили неподалёку от большого рынка, который назывался Портобелло, и когда миссис Браун бывала занята, она отправляла Паддингтона за покупками. Мистер Браун приделал к старой хозяйственной сумке колёсики и длинную ручку – получилась тележка, чтобы возить продукты.
Паддингтон оказался на редкость толковым покупателем, и скоро его уже знали все лавочники на рынке. Он очень серьёзно и ответственно относился к своим обязанностям – тщательно выбирал самые крепкие и спелые яблочки (так его учила миссис Бёрд) и никогда не платил лишнего. Лавочники полюбили разговорчивого мишутку и частенько откладывали для него самые лакомые кусочки.
– Ну и глазок у этого медведя, – говаривала миссис Бёрд, – всё умудряется купить за бесценок! И как ему это удаётся? Жульничает, наверное.
– Ничего я не жульничаю! – возмутился Паддингтон. – Просто смотрю внимательно, вот и всё.
– Как бы там ни было, – подытожила миссис Браун, – такие медведи – на вес золота.
Паддингтон очень серьёзно отнёсся к последнему замечанию, тут же побежал в ванную и долго взвешивался на напольных весах. А потом отправился к своему другу мистеру Круберу узнать его мнение на этот счёт.
Дело в том, что Паддингтон очень любил рассматривать витрины на улице Портобелло (которая вела к рынку), а витрина мистера Крубера была самой замечательной из них. Во-первых, она находилась довольно низко, так что Паддингтону не надо было вставать на цыпочки, а во-вторых, чего в ней только не было! Старинные стулья, медали, вазочки, кувшинчики, картины… Этих сокровищ скопилось так много, что они едва помещались в лавке, и сам мистер Крубер почти всегда сидел в шезлонге у входа. Мистер Крубер, в свою очередь, заинтересовался медвежонком, и вскоре они крепко подружились. Паддингтон часто навещал мистера Крубера по дороге с рынка, и они часами беседовали про Южную Америку, где мистер Крубер побывал ещё совсем маленьким мальчиком.
По утрам, часов в одиннадцать, мистер Крубер обычно закусывал какао с булочкой – он называл это «послезавтрак», – и Паддингтон часто составлял ему компанию.
– Нет ничего лучше приятной беседы за чашкой какао, – говаривал мистер Крубер.
Паддингтон, который любил и то и другое, а булочки – тем более, не мог с этим не согласиться, хотя после какао его мордочка приобретала очень странный цвет.
Паддингтон, который считал, что всё блестящее должно дорого стоить, однажды показал мистеру Круберу свои сентаво. В глубине души он надеялся, что за них можно получить много денег – и тогда он купит всем Браунам подарки. Правда, мистер Браун каждую неделю давал ему полтора шиллинга карманных денег, но к субботе они все уходили на булочки. Внимательно осмотрев монеты, мистер Крубер посоветовал Паддингтону не продавать их.
– Видите ли, мистер Браун, то, что блестит, не всегда высоко ценится, и наоборот, – сказал он. Мистер Крубер всегда называл Паддингтона «мистер Браун», и тому это ужасно нравилось.
Потом мистер Крубер повёл медвежонка в заднюю комнатку, где стоял письменный стол, и достал из ящика коробочку с потемневшими от времени монетами. Они были тусклыми и ничем не примечательными.
– Видите, мистер Браун? – спросил мистер Крубер. – Эти монеты называются соверенами. С виду неказистые, но они сделаны из чистого золота, и каждая стоит не меньше семидесяти шиллингов. Получается почти пять фунтов за каждые десять граммов. Так что, если когда-нибудь найдёте такую монетку, обязательно покажите мне.
Однажды, взвесившись с особой тщательностью, Паддингтон прибежал к мистеру Круберу. В лапах он держал лист бумаги, испещрённый сложными вычислениями. Паддингтон обнаружил, что после плотного воскресного обеда тянет почти на шесть килограммов. Получалось… Паддингтон ещё раз для верности глянул на листок бумаги… Получалось, что он стоит почти три тысячи фунтов!
Мистер Крубер внимательно выслушал его объяснения, потом прикрыл глаза и задумался. Он был очень добрым и не хотел огорчать мишутку.
– Безусловно, – сказал он наконец, – вы, мистер Браун, стоите таких денег. Ещё неизвестно, отыщется ли на свете второй столь же ценный медведь. Я это прекрасно знаю. Мистер и миссис Браун – тоже. Миссис Бёрд – и подавно. Но вот знают ли другие?
Мистер Крубер глянул на Паддингтона поверх очков.
– К сожалению, мистер Браун, в этом мире часто бывает так: снаружи – одно, а внутри – совсем другое.
Паддингтон вздохнул. Он очень расстроился.
– Как обидно, – сказал он. – Получается такая путаница!
– Отчасти вы правы. – Голос мистера Крубера зазвучал таинственно. – Именно путаница. Но без путаницы не было бы и приятных неожиданностей!
Он отвёл Паддингтона в свою лавку, пригласил сесть, а сам куда-то исчез. Возвратился он с большой картиной. На ней был нарисован корабль. Точнее, половина корабля, потому что на месте мачт и парусов проступал портрет какой-то дамы в огромной шляпе.
– Вот, – гордо сказал мистер Крубер. – Это то, что я называю «снаружи – одно, внутри – другое». Что скажете, мистер Браун?
Паддингтону понравилось, что мистер Крубер спрашивает его мнение, но картина выглядела как-то уж очень непонятно. Ни то ни сё. Так он и сказал.
– Правильно! – воскликнул мистер Крубер. – Сейчас так и есть. Но вот посмотрим, что вы скажете, когда я расчищу её до конца. Много лет назад я купил эту картину всего за пять шиллингов, думая, что это просто плывущий корабль. Но когда на днях я взялся её чистить, краска вдруг начала осыпаться и под кораблём обнаружилось другое изображение! – Мистер Крубер опасливо огляделся и понизил голос. – Об этом ещё никто не знает, – прошептал он, – но может статься, это очень ценная картина. Так называемый «мастер старой школы».
Увидев, что Паддингтон по-прежнему ничего не понимает, мистер Крубер объяснил, что в старые времена, когда художнику не хватало денег на новый холст, он писал поверх картины какого-нибудь другого художника. Случалось и так, что этот другой художник потом становился очень знаменитым, а его картины – очень ценными. Но про некоторые из них никто до сих пор ничего не знает, ведь они спрятаны под слоем краски!
– Как-то всё это очень сложно, – задумчиво сказал Паддингтон.
Мистер Крубер ещё долго говорил о живописи, которую очень любил, но Паддингтон, вопреки обыкновению, слушал совсем невнимательно. В конце концов он слез со стула и, отказавшись от второй чашки какао, отправился домой. Он машинально приподнимал шляпу, когда знакомые желали ему доброго утра, но мысли его витали очень далеко. Даже запах горячих слоек из булочной оставил его равнодушным. У Паддингтона родилась Идея.
Вернувшись домой, он поднялся в свою комнату, лёг на кровать и долго лежал, уставившись в потолок. Это было так на него непохоже, что миссис Бёрд не на шутку встревожилась и просунула голову в дверь, чтобы узнать, всё ли в порядке.
– В порядке, – отрешённым голосом отозвался Паддингтон. – Я просто думаю.
Миссис Бёрд захлопнула дверь и, спустившись вниз, передала эти слова остальным. К её сообщению все отнеслись по-разному.
– Пусть себе думает, – сказала миссис Браун, не скрывая, однако, своего беспокойства. – Вот как он до чего-нибудь додумается, тут-то и начинаются неприятности!
Впрочем, у неё было столько дел, что она скоро забыла про медвежонка. Они с миссис Бёрд с головой ушли в хозяйственные хлопоты и не обратили никакого внимания на мохнатую фигурку, которая, опасливо озираясь, прокралась к сараю. Они не заметили, как потом та же фигурка проследовала обратно, волоча бутылку растворителя и старые тряпки, которыми мистер Браун оттирал краску. Всё это наверняка вызвало бы у них беспокойство. А успей миссис Браун заметить, как Паддингтон проскользнул в гостиную и притворил за собой дверь, она бы бросила все дела и со всех ног побежала разбираться!
Но все были так заняты, что ничего не заметили. По счастью, никто довольно долго не входил в гостиную. А дело у Паддингтона не ладилось. Можно сказать, всё пошло наперекосяк. Он уже пожалел, что невнимательно слушал рассуждения мистера Крубера о том, как чистят картины.
Во-первых, краска почему-то слезала неровно, клочьями, хотя он и вылил на картину почти полбутылки растворителя. Во-вторых, и это было уж совсем неприятно, там, где она слезла, внизу ничего не оказалось. Только серый холст.
Паддингтон отступил на шаг и полюбовался плодами своей работы. Первоначально на картине было озеро, по которому там и тут скользили лодочки, а над озером – голубое небо. Теперь было больше похоже на шторм в океане. Лодочки куда-то пропали, небо стало мутно-серым, а от озера осталась только половина.
– Ну, ничего, – утешил себя Паддингтон. – У меня ведь есть целая коробка красок.
Он отступил на шаг, держа кисть в вытянутой лапе, и прищурился – он однажды видел настоящего художника, который именно так и делал. В левую лапу он взял палитру, выдавил на неё немного красной краски и размешал её кистью. Потом, опасливо оглядевшись, мазнул по холсту.
Краски – целую коробку! – Паддингтон нашёл под лестницей. Они были красные, синие, жёлтые, зелёные – всякие. У медвежонка даже глаза разбежались от такого многоцветья.
Аккуратно вытерев кисть о шляпу, он попробовал ещё один цвет. Потом ещё один. Писать картину оказалось так занятно, что он решил во что бы то ни стало перепробовать все оттенки и скоро вообще позабыл о том, для чего всё это затеял.
В результате получилась не картина, а какой-то замысловатый узор из разноцветных точек, крестиков, хвостиков и закорючек. Паддингтон даже сам удивился. От озера с лодочками не осталось и следа. Медвежонок понуро сложил тюбики обратно в коробку, накрыл картину холщовым чехлом и прислонил к стене – будто никогда и не трогал. Он решил, что закончит потом, хотя ему и не очень хотелось. Быть художником, конечно, интересно, но уж больно трудно.
За ужином он был необычайно молчалив. Миссис Браун даже напугалась и несколько раз спрашивала, хорошо ли он себя чувствует. Паддингтон отвечал невнятно и в конце концов, извинившись, ушёл в свою комнату.
– Как бы он не заболел, Генри, – сказала миссис Браун, проводив его взглядом. – Он едва притронулся к ужину, а это совсем на него непохоже. И потом, у него на мордочке какая-то странная красная сыпь.
– Красная сыпь? – оживился Джонатан. – Вот это да! Хоть бы он меня чем-нибудь заразил, не надо будет ехать в школу!
– Не только красная, но и зелёная, – уточнила Джуди. – Я заметила, что сыпь разноцветная.
– Зелёная? – Тут даже мистер Браун забеспокоился. – Если к утру не пройдёт, придётся вызвать врача.
– Он так хотел поехать на выставку, – вздохнула миссис Браун. – А теперь, боюсь, ему придётся лежать в постели.
– А как ты думаешь, папа, дадут тебе приз? – спросил Джонатан.
– Если дадут, папа сам удивится больше всех, – съязвила миссис Браун. – До сих пор ему ни разу не повезло!
– А ты нам так и не скажешь, что это за картина? – с надеждой спросила Джуди.
– Это сюрприз, – скромно ответил мистер Браун. – Я очень долго над ней работал. Рисовал по памяти.
Мистер Браун увлекался живописью и каждый год участвовал в выставке самодеятельного творчества, которая проводилась в Кенсингтоне[8]. Судить картины приглашали знаменитых художников, а за самые удачные работы полагались призы. На выставке были представлены не только картины, но и всякое рукоделие, и мистер Браун очень страдал оттого, что ни разу не попал в число призёров, тогда как миссис Браун дважды получала первый приз за свои плетёные коврики.
– В любом случае уже слишком поздно, – сказал мистер Браун, закрывая тему. – Картину увезли, так что придётся вам потерпеть до завтра.
Следующий день выдался солнечным, и на выставке было не протолкнуться. Ко всеобщему облегчению, Паддингтон выглядел гораздо лучше. Сыпь бесследно исчезла, и, чтобы наверстать упущенное накануне, он очень основательно позавтракал. Только у миссис Бёрд появились неприятные мысли, когда она обнаружила «сыпь» на полотенце в ванной, но она благоразумно промолчала.
Брауны расположились в центре первого ряда, прямо перед помостом, на котором восседали члены жюри. Все ужасно волновались. Паддингтон только что узнал, что мистер Браун тоже рисует, и ему не терпелось взглянуть на его картину – у него ведь раньше никогда не было знакомых художников!
На помосте суетились важные бородатые дяди. Они кричали друг на друга и размахивали руками. Судя по всему, причиной спора была одна из картин.
– Генри, – возбуждённо зашептала миссис Браун, – а ведь, похоже, они спорят из‑за твоей картины! Я узнаю чехол.
Мистер Браун выглядел озадаченным.
– Чехол действительно мой, – согласился он, – но я не пойму, как так получилось. Он весь заляпан краской. Видишь? Как будто картине не дали высохнуть. А я‑то свою написал уже давным‑давно!
Паддингтон сидел тихо-тихо, глядя в одну точку и боясь пошевелиться. Он чувствовал странный холодок в животе – точно сейчас должно случиться что-то ужасное. Он уже пожалел, что смыл «сыпь» и не остался дома.
– Паддингтон, ты чего? – Джуди подтолкнула его локтем. – Какой-то ты сегодня странный. Опять нездоровится?
– Здоровится, – упавшим голосом отозвался медвежонок, – просто я, кажется, снова попал в переделку.
– Ай-ай-ай, – посочувствовала Джуди. – А ты постучи лапой по дереву, может, и обойдётся… Вот так!
Паддингтон подался вперёд. Один из художников, самый важный и самый бородатый, наконец-то заговорил. А на помосте… у Паддингтона задрожали коленки… на помосте, у всех на виду, стояла на мольберте его «картина»!
У медвежонка перехватило дыхание, и до него долетали только обрывки фраз:
– Необычное цветовое решение…
– Оригинальная трактовка…
– Присущая автору сила воображения…
А потом Паддингтон чуть не свалился со стула.
– ПЕРВЫЙ ПРИЗ ПРИСУЖДАЕТСЯ МИСТЕРУ ГЕНРИ БРАУНУ!!!
Впрочем, сильнее всех удивился вовсе не Паддингтон. Когда мистера Брауна втащили на помост, у него был такой вид, будто его ударило током.
– Но… но… – залепетал он, – тут какая-то ошибка…
– Ошибка? – поразился бородатый. – Не может быть, уважаемый сэр! Картина подписана вашим именем. Вы ведь мистер Браун? Мистер Генри Браун? Ваш адрес – Виндзорский Сад, дом тридцать два?
Мистер Браун, не веря своим глазам, уставился на полотно.
– Она действительно подписана моим именем, – признал он. – Это мой почерк…
Он не договорил и посмотрел вниз, на зрителей. Смутная догадка зародилась у него в голове, но ему так и не удалось поймать взгляд Паддингтона. Иногда это действительно бывало нелегко.
– Я благодарен за оказанную мне честь, – сказал мистер Браун, когда стихли аплодисменты и ему был вручён чек на десять фунтов, – однако я намерен передать эту награду одному дому для престарелых медведей в Южной Америке…
По толпе прошёл шёпот удивления, но Паддингтон ничего не заметил, хотя наверняка бы обрадовался, если бы знал причину. Он был занят тем, что бросал суровые взгляды то на картину, то на бородатого художника, которому вдруг стало очень жарко и неуютно.
– Между прочим, – заявил медвежонок, обращаясь ко всему белому свету сразу, – могли бы и не переворачивать мою картину вверх ногами. Далеко не на каждой выставке первый приз достаётся медведю!

Глава шестая Паддингтон в театре

В доме у Браунов царило необычайное оживление: мистер Браун взял билеты в театр, да ещё и в ложу, да ещё и на премьеру новой пьесы с ужасно знаменитым актёром Сейли Блумом в главной роли! Паддингтон, понятно, тоже поддался общему оживлению и несколько раз подряд бегал в лавку к мистеру Круберу, чтобы тот объяснил ему всё про театр. Мистер Крубер сказал, что попасть на премьеру – большая удача.
– Вы наверняка встретите там немало знаменитых людей, – веско прибавил он. – Далеко не всякому медведю выпадает такая возможность!
Мистер Крубер одолжил Паддингтону несколько потрёпанных книжек про театр. Паддингтон был медлительным читателем, но в книжках оказалось множество картинок и фотографий, а в одной – даже картонный макет сцены, который расправлялся, едва вы открывали нужную страницу. Паддингтон твёрдо решил, что, когда вырастет, обязательно станет актёром. Для начала он влез на тумбочку и попробовал повторить некоторые из поз, которые видел на фотографиях.
У миссис Браун по этому поводу было своё мнение.
– Только бы пьеса оказалась хорошей, – переживала она. – Вы же знаете нашего мишутку. Он всё принимает так близко к сердцу!
– Гм, – вставила миссис Бёрд, – я‑то, слава богу, буду сидеть дома и тихо-мирно слушать радио. Но ему театр в новинку, а он так любит всё новое. И потом, в последние дни он ведёт себя на удивление хорошо.
– Это-то меня и беспокоит, – вздохнула миссис Браун.
Впрочем, оказалось, что как раз из‑за пьесы миссис Браун могла не волноваться. По дороге в театр Паддингтон сидел необычайно тихо. Его впервые повезли в центр города вечером, и он в первый раз увидел вечерние огни Лондона. Мистер Браун рассказывал по дороге о знаменитых зданиях и памятниках, мимо которых они проезжали, и, когда наконец вся компания вошла в фойе театра, настроение у всех было преотличное.
Паддингтон с радостью отметил, что внутри всё точь-в‑точь такое, как рассказывал мистер Крубер, вплоть до швейцара, который распахнул перед ними дверь и вежливо приложил руку к фуражке.
Паддингтон помахал в ответ лапой и принюхался. Всё вокруг блестело золотом и красной краской, а кроме того, в театре стоял какой-то свой, тёплый и уютный запах. Маленькое огорчение ожидало медвежонка в гардеробе, где с него потребовали шесть пенсов за хранение чемодана и пальто. А когда он попросил свои вещи обратно, тётенька-гардеробщица подняла страшный шум.
Её возмущённый голос ещё разносился по всему фойе, пока служительница вела Браунов к их местам.
У входа в ложу служительница задержалась.
– Программку не желаете, сэр? – обратилась она к медвежонку.
– Да, пожалуйста, – кивнул Паддингтон и взял пять. – Спасибо большое.
– А не подать ли вам кофе в антракте? – поинтересовалась служительница.
У Паддингтона заблестели глаза.
– Да, конечно! – воскликнул он. Какие всё-таки в театре замечательные порядки! Он хотел было проскочить на своё место, но служительница преградила ему дорогу.
– С вас двенадцать с половиной шиллингов, – сообщила она. – Программка стоит шесть пенсов, чашка кофе – два шиллинга.
Бедняга Паддингтон с трудом поверил своим ушам.
– Двенадцать с половиной шиллингов? – ошарашенно повторил он. – Двенадцать с половиной шиллингов?
– Ничего, ничего, я заплачу, – тут же вмешался мистер Браун, опасаясь ещё одного скандала. – Иди, Паддингтон, на своё место и садись.
Паддингтон пулей проскочил в ложу, но пока служительница подкладывала подушки на его кресло, он бросал на неё очень подозрительные взгляды. Однако он с удовольствием отметил, что она усадила его в первом ряду и ближе всех к сцене. А он уже отправил тёте Люси открытку, куда аккуратно перерисовал из книги план театра и поставил в уголочке крестик с пояснением: «ТУТ СЕЖУ Я».
Зрителей в тот вечер собралось довольно много, и Паддингтон приветливо замахал лапой сидящим в партере. К великому смущению миссис Браун, многие стали указывать на него пальцем и махать в ответ.
– Лучше бы он вёл себя потише, – шепнула она мистеру Брауну.
– Может быть, ты всё-таки снимешь пальто? – попытался отвлечь Паддингтона мистер Браун. – А то замёрзнешь, когда выйдем на улицу…
Паддингтон влез всеми четырьмя лапами на кресло и встал там во весь рост.
– Пожалуй, сниму, – согласился он. – А то чего-то жарковато…
Джуди принялась ему помогать.
– Осторожнее! Булка с мармеладом! – вскрикнул Паддингтон, когда Джуди повесила пальто на барьер ложи.
Но было уже поздно. Медвежонок с виноватым видом поглядел на своих спутников.
– Полундра! – воскликнул Джонатан. – Твоя булка свалилась прямо на чью-то голову. – Он перегнулся через барьер. – Ну точно, вон на того лысого дяденьку. Похоже, он здорово рассердился.
– Паддингтон! – Миссис Браун в отчаянии поглядела на медвежонка. – Ну разве можно приносить в театр булку с мармеладом?
– Ничего страшного, – беспечно отозвался тот. – У меня в другом кармане есть ещё кусок, могу угостить. Правда, он немного помялся, потому что я сидел на нём в машине.
– Там, внизу, похоже, что-то случилось, – вступил в разговор мистер Браун, вытягивая шею и пытаясь заглянуть в партер. – Какой-то невежа ни с того ни с сего погрозил мне кулаком. И при чём тут, скажите на милость, булка с мармеладом?
Мистер Браун порой очень туго соображал.
– Ничего страшного, – поспешила успокоить его миссис Браун. Она решила попросту замять происшествие, от греха подальше.
В любом случае медвежонку было не до того – он был поглощён мучительной внутренней борьбой, причиной которой послужили театральные бинокли. Он только что заметил неподалёку ящичек с надписью: «БИНОКЛИ, 6 ПЕНСОВ». Наконец, после долгих и тяжких раздумий, он открыл чемодан и достал из потайного кармашка шестипенсовик.
– Какой-то он бестолковый, – заметил Паддингтон, поглазев с минуту на зрителей. – В нём все ещё меньше кажутся!
– Да ты его не тем концом повернул, глупышка! – рассмеялся Джонатан.
– Всё равно бестолковый, – упорствовал Паддингтон, перевернув бинокль. – Если бы я знал, ни за что бы его не купил. Впрочем, – добавил он, поразмыслив, – может быть, он в другой раз пригодится.
Как раз в этот момент оркестр закончил играть увертюру, и занавес поднялся. Сцена изображала комнату в большом загородном доме, и сэр Сейли Блум, в роли богатого сквайра[9], расхаживал по ней взад и вперёд. В зале загремели аплодисменты.
– Что ты, его нельзя брать с собой, – шепнула Джуди. – Его придётся вернуть, когда мы будем уходить.
– Что?! – так и ахнул медвежонок. Из темноты зашикали, а сэр Сейли Блум приостановился и грозно посмотрел в их сторону. – Так, значит… – От расстройства Паддингтон чуть не потерял дар речи. – Шесть пенсов! – прибавил он горько. – На целых три булочки бы хватило!
Тут он наконец-то повернулся в сторону Сейли Блума.
А тот, надо сказать, пребывал далеко не в лучшем настроении. Он вообще не любил премьер, а эта началась и вовсе скверно. С первой, можно сказать, секунды всё пошло наперекосяк. Во-первых, ему всегда больше нравилось играть симпатичных героев, а в этой пьесе ему досталась роль главного злодея. Кроме того, поскольку это был первый спектакль, он не очень твёрдо помнил текст. И надо же, едва он приехал в театр, как ему сообщили, что суфлёр заболел, а заменить его некем. Потом, перед самым подъёмом занавеса, поднялась какая-то суматоха в партере. На одного из зрителей свалилась булка с мармеладом, как объяснил администратор. Мелочи, конечно, но они окончательно вывели сэра Сейли из равновесия. Он вздохнул про себя. Да, премьера обещала быть хуже некуда.
Но если Сейли Блуму не удавалось вложить в пьесу всю душу, о Паддингтоне этого никак нельзя было сказать. Вскоре он напрочь позабыл о потраченном зря шестипенсовике и с головой ушёл в спектакль. Он быстро раскусил, что Сейли Блум – отъявленный негодяй, и сурово уставился на него в бинокль. Медвежонок пристально следил за всеми движениями великого актёра, изображавшего бессердечного отца, и когда в конце первого акта тот выставил дочь из дому без гроша в кармане, Паддингтон встал на кресле во весь рост и негодующе замахал программкой.
Паддингтон был сообразительным медведем, а главное, он твёрдо знал, что хорошо, а что плохо. Поэтому, едва занавес опустился, он решительно положил бинокль на барьер и вылез из кресла.
– Понравилось, Паддингтон? – спросил его мистер Браун.
– Очень интересно, – ответил медвежонок.
Решительные нотки в его голосе сразу же насторожили миссис Браун, и она строго посмотрела на своего питомца. Этот тон она слышала и раньше, и он не сулил ничего хорошего.
– Ты куда собрался, мишка-медведь? – спросила она, когда тот подошёл к двери.
– Пойду прогуляюсь, – туманно отозвался медвежонок.
– Только ненадолго! – крикнула миссис Браун вдогонку. – А то опоздаешь ко второму акту!
– Да не беспокойся ты, Мэри! – оборвал её мистер Браун. – Ну захотелось ему размять лапы или что-нибудь в этом роде. Может, он просто пошёл в гардероб.
На самом-то деле Паддингтон отправился вовсе не в гардероб, а к дверце, ведущей за кулисы. На ней было написано:
СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ
ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ АРТИСТОВ
Толкнув дверь, Паддингтон тотчас же оказался в совсем ином мире. Тут не было обитых красным бархатом кресел, одни лишь голые стены. С потолка свисали какие-то верёвки, по углам громоздились декорации, и царила страшная суматоха. В другое время медвежонка одолело бы любопытство, но сейчас на мордочке у него застыла упрямая решимость.
Заметив какого-то дяденьку, который возился с декорациями, медвежонок подошёл поближе и дёрнул его за рукав.
– Извините, пожалуйста, – начал он, – не могли бы вы мне сказать, где этот дяденька?
Рабочий не отрывался от дела.
– Какой ещё дяденька? – буркнул он.
– Этот дяденька, – терпеливо пояснил Паддингтон. – Главный негодяй.
– А, сэр Сейли? – Рабочий указал ему на длинный коридор. – Он в своей уборной. Только лучше к нему сейчас не приставать, потому что он зол, как сто тысяч чертей… – Тут он поднял голову. – Эй? Да ты откуда взялся? Сюда посторонним нельзя!..
Но Паддингтон уже был так далеко, что не стал бы отвечать, даже если бы расслышал. Он бежал по коридору, внимательно оглядывая каждую дверь. Наконец он увидел нужную – на ней красовалась большая звезда и надпись золотыми буквами:
Сэр Сейли Блум
Паддингтон набрал для храбрости побольше воздуха и громко постучал. Никто не ответил, и медвежонок постучал снова. По-прежнему никакого ответа, поэтому он осторожно толкнул дверь лапой.
– Убирайтесь прочь! – раздался зычный бас. – Никого не желаю видеть!
Паддингтон выглянул из‑за двери. Сэр Сейли Блум лежал, растянувшись во весь рост, на огромном диване. Вид у него был усталый и недовольный. Приоткрыв один глаз, он глянул на медвежонка.
– Никаких автографов, – буркнул он.
– А мне и не нужен ваш автограф, – ответствовал Паддингтон, устремив на актёра суровый взгляд. – Я бы не попросил ваш автограф, даже если бы у меня была с собой книжка для автографов, а у меня её нет!
Сэр Сейли так и сел.
– Тебе не нужен мой автограф? – изумлённо переспросил он. – Но зрители всегда просят у меня автограф!
– А я не прошу! – отрезал Паддингтон. – Я пришёл сказать, чтобы вы немедленно пустили свою дочь обратно!
Последние слова он выпалил скороговоркой. Великий артист, казалось, вдруг раздулся, став раза в два больше, чем на сцене, и медвежонок испугался, что он того и гляди лопнет.
После этого сэр Сейли судорожно прижал ладони ко лбу.
– Ты хочешь, чтобы я пустил обратно свою дочь? – повторил он после паузы.
– Вот именно, – твёрдо ответил медвежонок. – А если нет, думаю, она может пока пожить у мистера и миссис Браун.
Сэр Сейли растерянно провёл пятернёй по волосам, а потом хорошенько ущипнул сам себя.
– У мистера и миссис Браун, – повторил он, уже совсем перестав что-либо соображать. Потом обвёл комнату диким взглядом и метнулся к дверям.
– Сара! – завопил он на весь коридор. – Сара, поди сюда сию же минуту! – Он попятился вглубь своей уборной, пока между ним и Паддингтоном не оказался диван. – Изыди, медведь! – проговорил он драматическим тоном, а потом, сощурившись, вгляделся в медвежонка, поскольку был довольно близорук. – Ты ведь медведь, верно?
– Верно, – кивнул Паддингтон. – Из Дремучего Перу.
Сэр Сейли поглядел на его зелёный берет.
– В таком случае, – сердито проговорил он, чтобы выгадать время, – мог бы ради приличия и не заявляться ко мне в уборную в зелёном берете. Ты разве не знаешь, что в театре зелёный цвет считается несчастливым? Сними немедленно!
– Я тут ни при чём, – начал оправдываться Паддингтон. – Я хотел надеть свою обыкновенную шляпу… – И он пустился было в объяснения по поводу шляпы, но тут дверь со стуком отворилась, и вошла барышня по имени Сара. Паддингтон сразу же признал в ней дочь сэра Сейли.
– Не бойтесь, – ободрил её Паддингтон. – Я пришёл вас спасать.
– Что?! – опешила барышня.
– Сара! – Сэр Сейли Блум опасливо вышел из‑за дивана. – Сара, спаси меня от этого… от этого сумасшедшего медведя!
– Я не сумасшедший! – возмутился Паддингтон.
– Тогда потрудись объяснить, что тебе нужно в моей уборной! – вконец рассвирепел великий артист.
Паддингтон вздохнул. Какие всё-таки бывают непонятливые люди! Набравшись терпения, он ещё раз объяснил всё с самого начала. Когда он дошёл до конца, барышня по имени Сара вдруг запрокинула голову и расхохоталась.
– Не вижу ничего смешного, – буркнул сэр Сейли.
– Но, солнце моё, как же ты не понимаешь? – воскликнула Сара. – Тебе сделали такой комплимент! Паддингтон действительно поверил, что ты собираешься выгнать меня из дому без гроша в кармане. А это доказывает, какой ты замечательный актёр!
Сэр Сейли обдумал её слова.
– Хм, – сказал он наконец. – Что ж, вполне понятная ошибка. Да и вообще, если приглядеться, он производит впечатление в высшей степени неглупого медведя.
Паддингтон обескураженно поглядел сперва на одного, потом на другую.
– Так, значит, вы всё время только притворялись? – запинаясь, выговорил он.
Барышня нагнулась и взяла его за лапу:
– Ну конечно, солнышко. Но я всё равно страшно благодарна тебе за то, что ты пришёл мне на помощь. Я этого никогда не забуду.
– Я бы вас обязательно спас, если бы понадобилось! – заверил её Паддингтон.
Сэр Сейли кашлянул.
– А что, мишка, ты действительно интересуешься театром? – спросил он своим густым басом.
– Ещё как! – отозвался Паддингтон. – Мне только не нравится, что за всё надо платить шесть пенсов. Но я обязательно стану актёром, когда вырасту.
Сара вдруг вскочила.
– Сейли, солнышко, я, кажется, придумала одну штуку! – воскликнула она и прошептала что-то сэру Сейли на ухо, после чего тот ещё раз посмотрел на медвежонка.
– Это, конечно, не совсем по правилам… – замялся великий актёр. – Но отчего не попробовать? Нет, мы обязательно попробуем!
Антракт тем временем уже подходил к концу, и Брауны не на шутку разволновались.
– О господи! – восклицала миссис Браун. – И куда он на сей раз запропастился?
– Если он не поторопится, то пропустит начало второго акта, – философски заметил мистер Браун.
Тут в дверь постучали, и служитель вручил мистеру Брауну записку.
– Это вам от юного джентльмена-медведя, – сообщил он. – Он сказал, что это очень важно.
– Э… спасибо, – проговорил мистер Браун, разворачивая послание.
– Что там? – торопила миссис Браун. – С ним всё в порядке?
Мистер Браун протянул ей бумажку.
– Поди догадайся, – буркнул он.
На клочке бумаги было наспех накорябано карандашом:
Я ПАЛУЧИЛ ОЧИН АТВЕСВИНОЕ ЗАДАНИЕ.
Падинктун.
Р. S. ПАТОМ РАСКАЖУ.
– Ну и что всё это значит? – недоумевала миссис Браун. – Вечно с ним что-то приключается!
– Понятия не имею, – ответил мистер Браун и сел, потому что огни в зале начали гаснуть. – Но что бы с ним ни приключилось, я намерен досмотреть пьесу до конца.
– Надеюсь, вторая половина лучше первой, – вставил Джонатан. – Первая просто никуда не годилась. Этот сердитый артист всё время путал слова.
Вторая половина действительно оказалась намного лучше первой. Едва сэр Сейли вышел на сцену, зал напряжённо замер. Сэр Сейли точно заново родился. Он больше не путал слова, и зрители, которые маялись и кашляли всю первую половину спектакля, теперь сидели как заворожённые, ловя каждое слово.
Когда наконец занавес опустился, скрыв счастливую дочь сэра Сейли, вернувшуюся в отцовские объятия, раздался взрыв аплодисментов. Занавес снова подняли, и вся труппа вышла поклониться публике. Потом на сцене остались только сэр Сейли и Сара, но аплодисменты всё не умолкали. Тогда сэр Сейли вышел на авансцену и, подняв руку, потребовал тишины.
– Дамы и господа, – проговорил он, – сердечно благодарю вас за тёплый приём. А теперь, с вашего позволения, я хотел бы представить вам самого юного члена нашей труппы, без которого сегодняшний спектакль обязательно бы провалился. Это молодой… э‑э… медведь, который выручил нас в трудную минуту…
Остальная часть его речи потонула в недоумённом гуле. Тогда сэр Сейли подошёл к самому краю сцены, где под небольшим колпаком находилось отверстие в помосте – суфлёрская будка.
Сэр Сейли взял Паддингтона за лапу и потянул кверху. Из будки показалась мохнатая голова. Во второй лапе медвежонок крепко сжимал сценарий.
– Вылезай, Паддингтон, – сказал сэр Сейли. – Вылезай и поклонись публике.
– Не могу, – пропыхтел медвежонок. – Я, кажется, застрял!
Он действительно застрял. Только с помощью нескольких рабочих сцены, пожарника и большого количества сливочного масла удалось вызволить его из будки – да и то когда публика уже разошлась. Впрочем, даже сидя в будке, он умудрялся, изогнувшись, махать шляпой в ответ на восторженные крики, которые неслись из зала, пока занавес не опустился в последний раз.
Если бы спустя несколько дней кто-нибудь зашёл вечером в комнату медвежонка, то обнаружил бы, что тот сидит в кроватке со своим дневником, ножницами и тюбиком клея и старательно наклеивает на чистую страницу фотографию сэра Сейли Блума, на которой рукой великого артиста написано: «Паддингтону, с самой искренней благодарностью». Была тут и подписанная фотография барышни по имени Сара, а также радость и гордость медвежонка – газетная вырезка с заголовком «Паддингтон спасает премьеру!».
Мистер Крубер сказал, что за фотографии можно было бы выручить кое-какие деньги, но Паддингтон, крепко поразмыслив, решил их всё-таки не продавать. В конце концов, ведь сэр Сейли вернул ему его шестипенсовик – и даже подарил настоящий театральный бинокль!

Глава седьмая Приключения на море

Однажды утром мистер Браун вышел в прихожую, постучал по барометру и объявил:
– День сегодня обещает быть просто замечательным. Как насчёт поездки к морю?[10]
В ответ на его предложение раздался восторженный вопль, и через минуту в доме поднялся страшный тарарам.
Миссис Бёрд отправилась делать бутерброды – скоро их выросла целая гора. Мистер Браун пошёл заводить машину. Джонатан и Джуди разыскивали свои купальные костюмы, а Паддингтон побежал к себе в комнату собираться. Медвежонок никогда не уезжал из дому, не прихватив ВСЕ свои вещи, поэтому даже небольшая поездка с его участием превращалась в целое событие. А вещей у него становилось всё больше и больше. К чемодану прибавилась красивая и вместительная сумка с инициалами «П. Б.» и бумажный пакет для всяких мелочей.
Для лета мистер Браун купил ему соломенную шляпу с широченными полями. Паддингтону очень нравилось, что поля можно загибать в любую сторону, придавая шляпе самые разные формы. Получалось, будто у него не одна шляпа, а сразу несколько.
– В Брайтси мы купим тебе ведёрко и совок, – сказала миссис Браун. – Тогда ты сможешь строить крепости из песка.
– А ещё мы сходим на пирс, – бодро подхватил Джонатан. – Там отличные игровые автоматы, так что припаси побольше мелких монеток.
– И обязательно выкупаемся, – добавила Джуди. – Ты умеешь плавать?
– Пока не знаю, – отозвался Паддингтон. – Понимаешь, я никогда ещё не был на море.
– Никогда не был на море?!
Все бросили свои дела и уставились на Паддингтона.
– Никогда, – повторил медвежонок.
Все согласились, что первая в жизни поездка к морю – событие очень знаменательное. Миссис Бёрд вспомнила к случаю, как давным‑давно впервые приехала в Брайтси. Паддингтон услышал столько интересного, что не мог потом усидеть на месте – так ему хотелось поскорее попасть на пляж.
Вскоре автомобиль, набитый до отказа, тронулся в путь. Миссис Бёрд, Джуди и Джонатан сидели сзади. Мистер Браун вёл машину, а миссис Браун и Паддингтон примостились с ним рядом. Паддингтон очень любил ездить на переднем сиденье, особенно если ему разрешали открыть окно и подставить мордочку ветру. На окраине Лондона произошла заминка, потому что с Паддингтона сдуло шляпу, но скоро они выбрались на шоссе, и всё опять пошло как по маслу.
– Паддингтон, чувствуешь запах моря? – спросила немного погодя миссис Браун.
Паддингтон высунулся как можно дальше и потянул носом.
– Чем-то действительно пахнет, – согласился он.
– Нюхай, нюхай, – сказал мистер Браун, – мы почти приехали.
Они поднялись на холм, миновали изгиб дороги, и вот вдалеке, в ярких лучах утреннего солнца, засверкала морская гладь.
Глаза у Паддингтона стали круглыми.
– Глядите! – закричал он, указывая лапкой в сторону пляжа. – Лодки в грязи завязли!
Все дружно расхохотались.
– Это не грязь, глупенький, – сказала Джуди. – Это песок.
Пока Паддингтону объясняли, что такое песчаный пляж, машина въехала в Брайтси и покатилась по набережной. Паддингтон смотрел на море не без опаски. Волны оказались куда больше, чем он думал. Конечно, они были поменьше тех, что он видел по пути в Англию, но достаточно велики для маленького медвежонка.
Мистер Браун затормозил возле магазина и достал бумажник.
– Этот медведь отправляется на пляж, и я хотел бы купить ему всё необходимое, – обратился он к тётеньке за прилавком. – Значит, так. Дайте нам, пожалуйста, ведёрко, совок, тёмные очки, плавательный круг…
Тётенька выкладывала на прилавок всё по порядку, и Паддингтон уже пожалел, что у него всего две лапы. Плавательный круг оказался великоват и всё время съезжал на пятки, очки едва держались на кончике носа, соломенную шляпу, ведёрко и совок он взял в одну лапу, а чемодан в другую.
– Не желаете сфотографироваться, сэр?
Обернувшись, Паддингтон увидел какого-то нечёсаного типа с фотоаппаратом.
– Всего один шиллинг, сэр. Качество гарантирую. Если снимок вам не понравится, деньги верну.
Паддингтон задумался. Вид у типа был не слишком располагающий, но ему очень хотелось иметь свой портрет. Вот уже несколько недель он откладывал деньги и скопил целых три шиллинга.
– Минутку, сэр, – проговорил фотограф, скрываясь под чёрной накидкой. – Сейчас вылетит птичка.
Паддингтон завертел головой, но никакой птички не увидел. Тогда он подошёл к фотографу сзади и похлопал его по плечу. Фотограф, который что-то искал в своём аппарате, подскочил от неожиданности и вынырнул из-под накидки.
– Как же я могу вас фотографировать, если вы стоите позади фотоаппарата? – напустился он на медвежонка. – Я из‑за вас испортил пластинку, так что, – он плутовато отвёл глаза, – платите шиллинг!
Паддингтон ответил очень суровым взглядом.
– Вы обещали птичку, – сказал он. – А она так и не прилетела.
– Небось испугалась вашей физиономии, – грубо ответил тип. – Ну, где мой шиллинг?
Паддингтон посмотрел ещё суровее.
– Наверное, птичка унесла, – ответил он.
– Ха-ха-ха! – расхохотался другой фотограф, который с интересом наблюдал происходящее. – Здорово этот мишка тебя поддел, Чарли! И поделом, не будешь фотографировать без лицензии. Ступай-ка отсюда, пока я не кликнул полицейского!
Плутоватый тип забрал свой аппарат и побрёл к пирсу. Проводив его взглядом, второй фотограф повернулся к медвежонку.
– С этими пройдохами просто сладу нет, – пожаловался он. – Отбивают хлеб у честных людей! Вы молодец, что не стали ему платить. Так что, если позволите, в награду я сам вас сфотографирую!
Брауны переглянулись.
– Не знаю уж почему, – сказала миссис Браун, – но Паддингтон всегда падает на все четыре лапы.
– Потому что он медведь, – хмуро отозвалась миссис Бёрд. – Медведи всегда падают на все четыре лапы.
Она первой вышла на пляж и аккуратно расстелила коврик у самого волнореза.
– Это место ничем не хуже других, – сказала она. – По крайней мере, никто не потеряется. Его ни с чем не спутаешь.
– Сейчас отлив, – заметил мистер Браун. – Самое время для купания. Паддингтон, ты будешь купаться?
Паддингтон посмотрел на море.
– Пойду похожу по водичке, – решил он.
– Бежим! – крикнула Джуди. – Не забудь ведёрко и совок, мы сейчас такую крепость соорудим!
– Ого! – Джонатан указал на плакат, приколотый к стене. – Смотри-ка! Конкурс на лучшую крепость из песка… Ничего себе! За самую большую крепость приз два фунта!
– Спорим, у нас будет самая большая! – подпрыгнула Джуди. – Сейчас все втроём как возьмёмся…
– Боюсь, это против правил, – остановила её миссис Браун, которая внимательно прочитала условия конкурса. – Здесь сказано, что каждый должен строить сам по себе.
Джуди немного сникла.
– Ну, я всё равно попробую, – решила она. – Пойдёмте выкупаемся, поедим – и за дело.
Она помчалась к воде. Джонатан с Паддингтоном кинулись вдогонку. Джонатан скоро нагнал сестру, а Паддингтон сделал всего несколько шагов, споткнулся о свой плавательный круг и растянулся на песке.
– Паддингтон, не вздумай лезть в воду с чемоданом! – крикнула вдогонку миссис Браун. – Он намокнет и испортится. Давай сюда, я его посторожу.
Не скрывая огорчения, Паддингтон вручил миссис Браун чемодан и снова побежал к воде. Джонатан и Джуди уплыли довольно далеко, а он просто уселся на мелком месте, где волны приятно щекотали бока. Поначалу было немного прохладно, но скоро он согрелся. Пляж оказался просто замечательным местом! Паддингтон зашёл поглубже, лёг на круг, и волны медленно погнали его обратно к берегу.
Два фунта! А вот… А вот он возьмёт да и выиграет эти два фунта!.. Паддингтон закрыл глаза. Ему представилась роскошная песчаная крепость с башнями, бойницами и бастионами, какую он видел на картинке в книжке. Крепость становилась всё больше и больше, вокруг собралась целая толпа купальщиков. То и дело раздавались возгласы восхищения, кто-то сказал, что ещё не бывало такой огромной крепости, и… тут Паддингтон проснулся, потому что кто-то брызнул на него водой.
– Пошли, мишка-медведь, – сказала Джуди. – Нельзя спать на солнце. Пора обедать, а потом – за работу.
Паддингтон огорчился. Крепость из его сна была так хороша! За неё наверняка дали бы приз. Но ничего не поделаешь – он протёр глаза и побежал за Джонатаном и Джуди. Миссис Бёрд уже достала бутерброды – с ветчиной, сыром и яйцом для всей семьи и специальные, с мармеладом, для Паддингтона. Завершилось пиршество мороженым и фруктовым салатом.
– Вот что, – сказал мистер Браун, которому очень хотелось спокойно вздремнуть после обеда, – как поедите, ступайте в разные стороны и беритесь за дело. Пусть у нас будет ещё и свой маленький конкурс: тому, кто построит самую большую крепость, я дам два шиллинга.
Это предложение всем пришлось по душе.
– Только не убегайте далеко! – крикнула им вслед миссис Браун. – Скоро начнётся прилив!
Но ни Джонатан, ни Джуди, ни Паддингтон не услышали её слов. Их мысли были заняты песком и крепостями. Надо было видеть, как целеустремлённо сжимал Паддингтон в лапах свои ведёрко и совок!
На пляже было полно народу, и он забрёл довольно далеко, прежде чем отыскал свободное место. Начал медвежонок с того, что выкопал длиннющий ров и устроил остров, оставив мостик, чтобы удобнее было носить песок. Потом работа закипела – с каждым ведёрком гора песка на крепостном острове всё росла и росла.
Паддингтон был трудолюбивым медведем, и, хотя лапы у него гудели от усталости, он не успокоился, пока не натаскал огромную кучу песка. Потом, лихо орудуя совочком, он стал возводить стены и башни. Получались прочные, неприступные укрепления с рядами окон и узких бойниц.
Закончив, Паддингтон воткнул совок в угловую башню, повесил на него шляпу, растянулся на крепостном дворе, поставив поближе банку с мармеладом, и закрыл глаза, усталый, но страшно довольный. Волны тихо шуршали о песок, точно баюкали, и скоро медвежонок уснул крепким сном…
* * *
– Мы обыскали весь пляж, – говорил Джонатан, – но его нигде нет.
– Он даже не взял с собой плавательный круг, – подхватила миссис Браун. – Ничего не взял, только ведёрко и совок.
Встревоженные Брауны обступили служащего со спасательной станции.
– Его нет уже несколько часов, – прибавил мистер Браун. – С тех пор начался прилив…
Лицо спасателя стало серьёзным.
– И он, вы говорите, не умеет плавать?
– Он даже в ванне-то не очень любит мыться, – ответила Джуди, – какое уж там плавание!
– Вот его фотография, – вступила в разговор миссис Бёрд. – Её только сегодня утром сделали… – Она протянула спасателю карточку и прижала к глазам платок. – Мне сердце подсказывает – с ним что-то неладно. Иначе он не опоздал бы к чаю…
Спасатель вгляделся в снимок.
– Можно, конечно, раздать эту штуку нашим сотрудникам, – сказал он не вполне уверенно, – но вряд ли от этого будет толк. Здесь видно только шляпу и тёмные очки.
– Может, вы пошлёте за ним спасательную лодку? – с надеждой спросил Джонатан.
– Можно было бы, кабы знать, где искать, – отозвался спасатель. – А так – что иголку в стоге сена…
– Господи!.. – Миссис Браун тоже развернула носовой платок. – Об этом даже подумать страшно…
– Ну-ну, всё утрясётся, – попыталась утешить её миссис Бёрд. – Этот медведь не пропадёт, у него голова что надо.
– Пока, – сказал спасатель, протягивая Браунам мокрую соломенную шляпу, – возьмите вот это, а там… там поглядим.
– Тише, тише, Мэри. – Мистер Браун взял жену за руку. – Кто знает, может, он просто забыл её где-нибудь на пляже и её унесло приливом.
Он нагнулся и подобрал ещё несколько Паддингтоновых вещичек. Покинутые хозяином, они казались такими маленькими и одинокими!
– Это точно его шляпа, – кивнула Джуди. – Посмотрите сюда!
Она перевернула шляпу, и все увидели на внутренней стороне чёрный отпечаток лапы и чернильную надпись:
МАЯ ШЛЯПА – ПАДИНКТУН.
– Давайте-ка разойдёмся в разные стороны и осмотрим весь берег, – предложил Джонатан. – Так мы его скорее обнаружим…
Мистер Браун печально покачал головой.
– Уже темнеет, – сказал он.
Миссис Бёрд решительно уселась на коврик и сложила руки.
– Пока он не найдётся, я останусь здесь, – объявила она. – Страшно подумать, как мы вернёмся в пустой дом… Нет, без Паддингтона я никуда не поеду.
– Да никто и не собирается возвращаться без него, миссис Бёрд, – сказал мистер Браун, беспомощно глядя в сторону моря. – Просто…
– Авось его и не унесло, – обнадёживающе сказал спасатель. – Авось он просто пошёл прогуляться по пирсу. Вон какая там толпища собралась! Как пить дать что-то случилось. Эй, приятель, – обратился он к прохожему, – что за переполох там на пирсе?
Прохожий, не останавливаясь, бросил через плечо:
– Какой-то чудак переплыл Атлантический океан. Один на плоту. Несколько месяцев ничего не ел и не пил. Во даёт, а?
Он поспешил дальше.
Спасатель огорчённо вздохнул.
– Очередной розыгрыш, – пояснил он. – У нас такое каждый год бывает.
Мистер Браун вдруг встрепенулся.
– А может быть… – Он поглядел в сторону пирса.
– Это очень на него похоже! – подхватила его мысль миссис Бёрд. – Кто ещё мог такое учинить, кроме нашего мишки!
– Я уверен, что это он! – закричал Джонатан. – На все сто!
Они переглянулись, подхватили свои вещички и присоединились к толпе, которая заполняла пирс. Им не сразу удалось пробиться за турникет, потому что новость о том, что «на пирсе ТАКОЕ творится», уже облетела весь пляж и у входа собралась целая очередь. Но после того как мистер Браун поговорил с полицейским, очередь расступилась, и Браунов провели на самый край пирса, где обычно швартовались маленькие катера.
Странное зрелище предстало их глазам. Паддингтон, которого вытащил из воды какой-то добросердечный рыбак, сидел на своём ведёрке, перевёрнутом вверх дном, и беседовал с репортёрами. Непрерывно щёлкали фотоаппараты, а вопросы сыпались как горох.
– Значит, вы приплыли прямо из Америки? – спросил один из репортёров.
Брауны не знали, плакать им или смеяться.
– Ну, не совсем, – честно ответил Паддингтон после некоторого размышления. – Не прямо из Америки. Но издалека. – Он неопределённо махнул лапкой в морскую даль. – Видите ли, меня унёс прилив.
– И вы всё время сидели в ведре? – спросил второй репортёр, наводя на медвежонка фотоаппарат.
– Конечно, – с готовностью подтвердил Паддингтон. – А грёб совочком. Хорошо, что он у меня оказался.
– А питались планктоном? – осведомился третий голос.
Паддингтон озадаченно замигал.
– Нет, – ответил он, – мармеладом.
Тут мистер Браун сумел-таки пробиться сквозь толпу. Паддингтон вскочил с ведёрка. Вид у него был очень виноватый.
– На сегодня интервью закончено, – сказал мистер Браун, беря медвежонка за лапу. – Бедный медведь очень устал, он так долго был в море. Почти четыре часа. – Он подчеркнул последнюю фразу и строго посмотрел на медвежонка.
– А что, всё ещё вторник? – искренне удивился Паддингтон. – А я думал, он уже давно кончился!
– Ещё не кончился, – ответил мистер Браун, – но мы уже успели до смерти переволноваться.
Паддингтон поднял ведёрко, совок и банку с мармеладом.
– И всё же, – сказал он, – далеко не каждому медведю доводится плавать по морю в ведре!
* * *
Когда они ехали по набережной Брайтси к дому, уже стемнело. Весь пляж был залит светом разноцветных фонариков, а струи фонтанов в парке переливались всеми цветами радуги. Красивое было зрелище! Но Паддингтон, который лежал на заднем сиденье, закутанный в одеяло, всё думал про свою крепость.
– А спорим, моя была самая большая! – сказал он сонным голосом.
– Спорим, моя больше! – откликнулся Джонатан.
– Я думаю, – поспешно вмешался мистер Браун, – на всякий случай придётся каждому дать по два шиллинга.
– Ничего, мы как-нибудь ещё раз поедем к морю, – сказала миссис Браун, – и снова устроим конкурс. Правда, Паддингтон?
Ответа не последовало. Крепости из песка, дальнее плавание в ведре и морской воздух сделали своё дело. Паддингтон крепко спал.

Глава восьмая Фокус-покус

– У‑у-у‑у! – протянул Паддингтон. – А это и правда мне?
И он уставился на торт так, будто хотел съесть его глазами. Это действительно был всем тортам торт. Один из шедевров миссис Бёрд. Сверху – сахарная глазурь, а внутри – крем и мармелад. На торте красовалась единственная свеча, а под ней имелась надпись:
Дорогой Паддингтон, поздравляем с днём рождения! Все мы
Это миссис Бёрд придумала устроить медвежонку день рождения. Паддингтон жил у них уже третий месяц. Никто, включая самого Паддингтона, не знал, сколько ему лет, поэтому решено было начать счёт сначала, условиться, что ему один год. Паддингтону эта мысль страшно понравилась, особенно когда ему сказали, что медведям полагается по два дня рождения в год – один летом, один зимой.
– Прямо как у королевы[11], – добавила миссис Бёрд. – Экая ты у нас важная персона.
Паддингтон и сам так думал и срочно отправился к мистеру Круберу, чтобы поделиться с ним замечательной новостью. Мистер Крубер оценил новость по достоинству, а ещё страшно обрадовался, когда Паддингтон пригласил его на празднование.
– Меня не так уж часто приглашают в гости, мистер Браун, – признался он. – Строго говоря, я уж и не припомню, когда последний раз был на дне рождения, так что с удовольствием приду.
Больше он ничего не сказал, но на следующее утро возле дома Браунов остановился фургон, и из него выгрузили таинственного вида пакет – подарок от всех торговцев с рынка Портобелло.
– Ну и повезло этому медведю! – воскликнула миссис Браун, когда они вскрыли пакет и заглянули внутрь.
Там оказалась корзинка на колёсах, с какими ходят за продуктами, – новенькая и с колокольчиком сбоку, чтобы медвежонок мог предупреждать всех о своём приближении.
Паддингтон почесал в затылке.
– Прямо не знаю, с чего начать, – сказал он и аккуратно поставил корзинку рядом с другими подарками. – Надо ведь написать всем открытки, поблагодарить.
– С этим лучше подождать до завтра, – поспешила остановить его миссис Браун. Дело в том, что, когда Паддингтон брался писать письма, он вечно перемазывался в чернилах, а сегодня он выглядел на диво опрятно, потому что накануне принял ванну и портить вид не хотелось.
Медвежонок слегка приуныл. Он очень любил писать письма.
– Тогда, можно, я помогу миссис Бёрд готовить? – спросил он с надеждой.
– А я, к вашему сведению, как раз всё закончила, – заявила миссис Бёрд, выходя из кухни. – Впрочем, если хочешь, можешь облизать ложку.
Паддингтон уже не раз брался помогать на кухне, и у миссис Бёрд были об этом не самые радостные воспоминания.
– Только смотри не переусердствуй, – добавила она. – А то на всё это места в животе не хватит.
Тут Паддингтон и увидел свой торт. Его глаза, и обычно-то большие и круглые, стали ещё больше и круглее, так что миссис Бёрд даже порозовела от удовольствия.
– Уж особый день, так и угощение особое, – пробормотала она и скрылась в столовой.
Остаток дня Паддингтон провёл, пытаясь найти местечко, где никому не будет мешать, – все были заняты подготовкой к празднику. Миссис Браун наводила порядок. Миссис Бёрд возилась на кухне. Джонатан и Джуди украшали дом. У всех было дело, кроме медвежонка.
– А я думал, это у меня сегодня день рождения, – проворчал он, когда его в пятый раз отослали в гостиную – на этот раз за то, что он рассыпал по кухонному полу стеклянные шарики.
– Конечно у тебя, милый, – подтвердила вконец запыхавшаяся миссис Браун. – Будет и на твоей улице праздник, только попозже.
Ещё утром она сообщила Паддингтону, что медведям полагается по два дня рождения в год, но уже успела об этом пожалеть, потому что он немедленно начал интересоваться, а когда же следующий.
– Посиди-ка у окошка, покарауль почтальона, – предложила она, подсаживая его на подоконник. Но Паддингтону, похоже, сидеть не очень хотелось. – Ну, или иди поупражняйся, ты ведь собираешься вечером показывать нам фокусы.
Среди многочисленных подарков оказался набор «Юный фокусник» от мистера и миссис Браун. Очень дорогой набор из «Баркриджа». Там были магический стол, ящик, в котором, если всё делать по инструкции, вещи исчезали без следа, волшебная палочка и две-три колоды карт. Паддингтон вывалил всё это на пол и уселся рядом читать инструкцию.
Он просидел довольно долго, рассматривая картинки, а все пояснения на всякий случай прочёл по два раза. Иногда он рассеянно окунал лапу в банку с мармеладом, но потом вдруг вспомнил, что сегодня день рождения и ожидается плотный ужин, поэтому поставил банку на магический стол и снова углубился в чтение.
Первая глава называлась «ВОЛШЕБНЫЕ СЛОВА». Там рассказывалось, как правильно взмахивать палочкой и говорить «але‑оп!». Паддингтон встал, держа в одной лапе книжку, и несколько раз взмахнул волшебной палочкой. Потом на пробу сказал: «Але‑оп!» После этого огляделся. Ничего в комнате вроде бы не изменилось, и он уже хотел было попробовать снова, но тут так и вытаращился от изумления. Банка с мармеладом, которую он всего несколько минут назад поставил на магический стол, исчезла без следа!
Паддингтон торопливо перелистал книжку. Но там не оказалось ни слова об исчезнувшем мармеладе. Хуже того, не оказалось ни слова о том, как вернуть его обратно. Паддингтон понял, что случайно произнёс очень сильное заклинание, раз уж его хватило на целую банку.
Он хотел было сбегать и рассказать остальным, но потом передумал. Это ведь самый подходящий фокус, чтобы показать вечером, особенно если удастся выпросить у миссис Бёрд ещё одну банку. Он отправился на кухню и несколько раз махнул палочкой в сторону миссис Бёрд, так, на всякий случай.
– Вот я тебе покажу «але‑оп»! – пригрозила миссис Бёрд, выставляя его за дверь. – И не размахивай так палкой, глаз кому-нибудь выколешь.
Паддингтон поплёлся обратно в гостиную и попробовал произносить заклинания шиворот-навыворот. Ничего не случилось, и тогда он взялся за следующий раздел книжки с инструкциями, который назывался «ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЯЙЦА».
– Вот уж не думала, что для этого нужна книжка, – заметила за обедом миссис Бёрд, слушая Паддингтоновы рассказы. – У тебя еда и так исчезает, только успевай подкладывать.
– Главное, – сказал мистер Браун, – ты не вздумай сегодня вечером никого распиливать пополам, а на всё остальное я согласен. Я просто пошутил, – добавил он поспешно, когда медвежонок устремил на него вопросительный взгляд.
Доев обед, мистер Браун на всякий случай сбегал и запер сарай, где держал инструменты. Он уже усвоил, что с Паддингтоном лучше ничего не оставлять на волю случая.
Впрочем, как оказалось, волновался он зря, потому что Паддингтону и без того было чем заняться. К ужину собралась вся семья, к ним присоединился мистер Крубер. Пришли ещё несколько человек, в том числе и сосед Браунов мистер Карри. Последнего ну никак нельзя было назвать желанным гостем.
– Польстился на бесплатное угощение, – проворчала миссис Бёрд. – Просто позор, отнимать последний кусок у бедного мишутки. Его ведь не приглашали!
– Хотел бы я посмотреть на того, кто сумеет отнять кусок у этого мишутки, – возразил мистер Браун. – Хотя вы правы, нахальства мистеру Карри не занимать – явиться сюда после всего, чего мы от него наслушались в прошлом. И уж хотя бы из вежливости поздравил именинника!
Мистер Карри слыл в округе страшным жадиной, а кроме того, любителем совать нос в чужие дела. А ещё он отличался сварливым характером и вечно ябедничал и скандалил, если что-то приходилось ему не по нраву. Паддингтон с самого начала пришёлся ему не по нраву – именно поэтому Брауны и не пригласили его на праздник.
Впрочем, что касается угощения, тут даже мистер Карри не сумел бы придумать, на что пожаловаться. Все единодушно объявили, что всё на столе, от огромного именинного торта до последнего куска булки с мармеладом, заслуживает самых высоких похвал. Сам Паддингтон так наелся, что с большим трудом набрал в грудь достаточно воздуха, чтобы задуть свечу. В конце концов он её всё-таки задул и даже не подпалил усы, и тогда все, включая мистера Карри, захлопали и принялись наперебой поздравлять его с днём рождения.
– А теперь, – сказал мистер Браун, когда шум утих, – давайте-ка отодвинемся от стола. Насколько я знаю, Паддингтон приготовил нам сюрприз.
Пока гости сдвигали стулья в один конец комнаты, Паддингтон сбегал в гостиную и вернулся со своим набором для фокусов. Последовала пауза, пока он устанавливал магический стол и закреплял на нём ящик, но скоро всё было готово. Погасили все лампы, кроме торшера, и Паддингтон взмахнул волшебной палочкой, требуя тишины.
– Леди и джентльмены, – возгласил он, сверившись с инструкцией, – следующий фокус потрясёт ваше воображение.
– Ты ж пока ещё ни одного не показал, – буркнул мистер Карри.
Не обращая на него внимания, Паддингтон перевернул страницу.
– Чтобы проделать этот фокус, мне нужно яйцо, – сказал он.
– О господи, – вздохнула миссис Бёрд и побежала на кухню. – Чует моё сердце, сейчас случится что-то ужасное.
Паддингтон положил яйцо на магический стол и накрыл носовым платком. Потом несколько раз пробормотал: «Але‑оп!» – и легонько стукнул по платку волшебной палочкой.
Мистер и миссис Браун переглянулись. Оба они думали про ковёр.
– Фокус-покус! – воскликнул Паддингтон и сдёрнул платок. Ко всеобщему изумлению, яйцо исчезло без следа.
– Это, конечно, попросту ловкость лап, – авторитетно пояснил мистер Карри, перекрывая аплодисменты. – Но для медведя очень даже недурно. Я бы даже сказал, отлично. Ну а теперь верни его обратно!
Страшно довольный собой, Паддингтон поклонился публике и сунул лапу в секретный ящичек, который имелся в столе. К своему изумлению, он обнаружил там что-то куда крупнее яйца. Собственно, это была… банка с мармеладом! Та, которая исчезла сегодня утром! Паддингтон поднял её повыше, чтобы все видели; этому фокусу аплодировали ещё громче.
– Превосходно, – похвалил мистер Карри, шлёпая себя по колену. – Заставил нас подумать, что вытащит яйцо, а сам вытащил банку с мармеладом! Здорово проделано.
Паддингтон перевернул страницу.
– А теперь фокус-покус с исчезновением! – объявил он.
Он взял любимый цветочный горшок миссис Браун и поставил на стол рядом с волшебным ящиком. В этом фокусе он был не слишком уверен, потому что не успел поупражняться, и довольно плохо представлял, как устроен волшебный ящик и куда вообще надо ставить горшок с цветами.
Сзади в ящике была дверца. Паддингтон открыл её, но, прежде чем залезть внутрь, обратился к зрителям.
– Я сейчас, быстренько, – пообещал он и скрылся из виду.
Зрители молча ждали.
– Какой-то занудный фокус, – пожаловался мистер Карри через некоторое время.
– Надеюсь, с Паддингтоном всё в порядке, – заволновалась миссис Браун. – Очень уж он тихо сидит.
– Ну, куда бы ему подеваться, – сказал мистер Карри. – Давайте-ка постучим.
Он встал и с силой постучал по ящику, а потом приложил к нему ухо.
– Кто-то оттуда зовёт, – объявил он. – Судя по голосу, Паддингтон. Дайте-ка я ещё раз попробую.
Он тряхнул ящик, и в ответ изнутри раздался отчаянный стук.
– Боюсь, он влез туда и застрял, – предположил мистер Крубер.
Он тоже постучал по ящику и позвал:
– Как вы там, мистер Браун?
– Плохо! – откликнулся издалека приглушённый голосок. – Тут темно, и мне никак не прочитать инструкцию!
– Неплохой фокус, – сказал мистер Карри через некоторое время, когда ящик наконец открыли с помощью перочинного ножа. Потом он умял ещё несколько пирожных. – Исчезновение медведя. Очень необычно! Правда, я так и не понял, для чего был нужен цветочный горшок.
– Для следующего фокуса мне понадобятся часы, – сообщил Паддингтон.
– Обязательно часы? – всполошилась миссис Браун. – А что-нибудь другое не подойдёт?
Медвежонок ещё раз заглянул в инструкцию.
– Тут сказано, часы, – заявил он твёрдо.
Мистер Браун поспешно прикрыл запястье рукавом. На беду, мистер Карри, которого бесплатное угощение привело в непривычно благостное расположение духа, встал и протянул медвежонку свои часы. Паддингтон сказал «спасибо», взял их и положил на стол.
– Это отличный фокус, – сказал он, нагибаясь и доставая из коробки молоточек.
Потом он накрыл часы носовым платком, поднял молоток и несколько раз стукнул. Мистер Карри выпучил глаза.
– Надеюсь, ты, медведь, знаешь, что делаешь, – рявкнул он.
Паддингтон не на шутку встревожился. Перевернув страницу, он прочёл зловещие слова: «Для этого фокуса вам потребуются вторые часы». Он неуверенно приподнял краешек платка. Оттуда выкатилось несколько шестерёнок и винтиков. Мистер Карри так и взревел.
– Я, кажется, забыл сказать «але‑оп!», – виновато пояснил Паддингтон.
– Але‑оп! – рявкнул мистер Карри, готовый лопнуть от злости. – Але‑оп! – Он поднял искалеченные часы на всеобщее обозрение. – Я двадцать лет не расставался с этой вещью, а теперь полюбуйтесь! Кое-кто за это заплатит!
Мистер Крубер вытащил лупу и внимательно осмотрел часы.
– Ничего подобного, – сказал он, приходя медвежонку на помощь. – Вы купили их у меня за пять шиллингов полгода назад. Постыдились бы говорить неправду при юном медведе!
– Поклёп! – прошипел мистер Карри и тяжело опустился на Паддингтонов стул. – Поклёп! Вот я вам…
Тут он осёкся, а на лице у него появилось какое-то непонятное выражение.
– На чём это я сижу? – осведомился он. – Что там мокрое и липкое?
– Ой, мамочки, – вздохнул Паддингтон. – Это, наверное, моё исчезнувшее яйцо. Взяло и опять появилось.
Физиономия мистера Карри побагровела.
– Никогда в жизни меня так не оскорбляли! – заявил он. – Никогда! – Он развернулся и грозно потряс указательным пальцем. – Чтобы я ещё когда-нибудь пришёл к вам хоть на один праздник!
– Генри, – укорила мужа миссис Браун, когда за мистером Карри захлопнулась дверь, – право же, перестань смеяться.
Мистер Браун попытался взять себя в руки.
– Не получается, – сдался он наконец и снова захохотал. – Не могу удержаться.
– А вы видели выражение его лица, когда шестерёнки выкатились из-под платка? – выдавил мистер Крубер, у которого от смеха текли слёзы.
– И всё-таки, – сказал мистер Браун, когда хохот поутих, – в следующий раз, Паддингтон, ты уж не показывай таких опасных фокусов.
– Покажите карточный фокус, о котором вы мне рассказывали, мистер Браун, – попросил мистер Крубер. – Тот, где надо разорвать карту, а потом вытащить её из уха у одного из зрителей.
– Да, звучит мирно и безобидно, – поддержала его миссис Браун. – Давайте посмотрим.
– А вы не хотите, чтобы ещё что-нибудь исчезло? – с надеждой спросил медвежонок.
– Совсем не хотим, – твёрдо ответила миссис Браун.
– Ну ладно, – сказал Паддингтон, роясь в коробке. – Лапами карточные фокусы не очень легко показывать, но я уж попробую.
Он протянул мистеру Круберу колоду, а тот торжественно вытащил из середины одну карту, запомнил какую, а потом засунул её обратно. Паддингтон взмахнул палочкой и достал из колоды карту. Это была семёрка пик.
– Та самая? – спросил он у мистера Крубера.
Мистер Крубер протёр очки и вгляделся повнимательнее.
– Ну надо же! – поразился он. – Если не ошибаюсь, она самая и есть!
– Спорим, в колоде все карты одинаковые, – шепнул мистер Браун на ухо жене.
– Ш‑ш! – шикнула миссис Браун. – По-моему, у него отлично получилось.
– Вот эта часть посложнее, – предупредил Паддингтон и разорвал карту на кусочки. – Я не знаю, получится ли.
Он сунул кусочки под платок и несколько раз коснулся его палочкой.
– Ой! – воскликнул мистер Крубер, хватаясь сбоку за голову. – У меня вдруг что-то выскочило из уха. Твёрдое и холодное. – Он ощупал ухо. – Как мне кажется… – Он поднял повыше блестящую кругляшку. – Это соверен![12] Мой подарок Паддингтону на день рождения! Ума не приложу, как он попал в ухо.
– Ух ты! – не без гордости сказал Паддингтон, разглядывая монетку. – Вот уж не ожидал. Большое спасибо, мистер Крубер.
– Не за что, мистер Браун, подарок, боюсь, довольно скромный, – проговорил мистер Крубер. – Но мне так греют душу наши с вами утренние беседы. Я каждый раз их жду с нетерпением и, – тут он прочистил горло и огляделся, – надеюсь, что этот день рождения далеко не последний!
Все его единодушно поддержали, а когда шум смолк, мистер Браун поднялся и посмотрел на часы.
– Всем нам давно уже пора на боковую, – сказал он. – А тебе и подавно, Паддингтон. Так что давайте-ка все хором покажем фокус-покус с исчезновением.
– Вот было бы здорово, если бы тётя Люси могла меня сейчас видеть, – сказал Паддингтон – он стоял в дверях и махал гостям на прощание. – То-то бы она обрадовалась!
– Ты обязательно напиши ей обо всём, что сегодня произошло, Паддингтон, – сказала миссис Браун и взяла его за лапу. – Только утром, – добавила она поспешно. – Помни, я тебе только что поменяла постельное бельё.
– Ладно, – согласился Паддингтон. – Утром. А то если я сейчас начну, чернила прольются на простыню или ещё что случится. Со мной вечно что-нибудь приключается.
– Знаешь, Генри, – сказала миссис Браун, глядя, как Паддингтон, перемазанный сладким и совсем сонный, топает вверх по лестнице, – а хорошо, когда в доме живёт медведь.

Примечания

1. Наш мармелад медвежонку бы, наверное, тоже понравился, но английский мармелад совсем не такой: он больше похож на густое варенье из апельсинов, лимонов и грейпфрутов вперемешку, поэтому и хранят его не в коробках, а в банках, и обязательно едят на завтрак! – Здесь и далее примеч. перев.
2. В Англии очень много школ, в которых ребята живут весь учебный год, возвращаясь домой только на каникулы. Похоже на наши школы-интернаты, только у нас такие школы – необходимость, а в Англии – традиция.
3. Красные двухэтажные автобусы – отличительная черта Лондона. Ещё их называют «даблдекеры», то есть «двухпалубные». Наверное, кроме Англии, таких автобусов больше нигде нет – а уж в Дремучем Перу и подавно!
4. Это ужасно неудобно! Чтобы умыться, приходится набирать полную раковину воды и окунать туда мыльные руки. А как их потом сполоснуть?.. Но англичане привыкли и по-другому просто не умеют.
5. Теперь-то английские деньги очень просто считать: в одном фунте сто пенсов, почти как у нас. А вот до 1971 года всё было куда сложнее: двенадцать пенсов составляли один шиллинг, а двадцать шиллингов – один фунт. Полтора шиллинга (шиллинг и шесть пенсов) – это, конечно, не очень много, но на сласти и мелкие удовольствия вполне достаточно!
6. На указателе, конечно же, имелся в виду вокзал, а не наш косолапый друг. А кроме того, Паддингтон – ещё и один из районов Лондона.
7. В Сити почти все ходят в шляпах и строгих костюмах. Это центральный район Лондона, где находятся банки, конторы и другие солидные учреждения; поэтому и одеваться там полагается солидно.
8. Это один из районов Лондона.
9. «Сквайр» по-английски значит примерно то же самое, что по-русски «помещик»: состоятельный человек, живущий в деревне, владелец земельного надела.
10. Ездить к морю англичанам удобно – оно у них со всех сторон. Британия ведь не такой уж большой остров! Говорят, там вообще невозможно удалиться от моря больше чем на 120 миль, то есть 200 километров. Ну а от Лондона до моря рукой подать.
11. Это не одной нынешней королеве Великобритании Елизавете II так повезло, а и вообще всем английским королям и королевам. По традиции во вторую субботу июня празднуют официальный день рождения царствующего монарха. Придумал эту традицию король Эдуард VII, который родился поздней осенью и, видимо, не хотел устраивать праздник в плохую погоду. Ну а кроме этого, есть, конечно, ещё и обычный день рождения – Елизавета II отмечает его 21 апреля.
12. Англичане вообще всегда любили придумывать хитрые названия для разных монет – были у них и гинея, и фартинг, и вот ещё соверен – монетка достоинством в один фунт.

Девочка взяла веник да так и села на пол — до того испугалась. Под веником кто-то был! Небольшой, лохматый, в красной рубахе, блестит глазами и молчит.
Девочка тоже молчит и думает: «Может, это ежик? А почему он одет и обут, как мальчик? Может, ежик игрушечный? Завели его ключом и ушли. Но ведь заводные игрушки не умеют кашлять и так громко чихать».
— Будьте здоровы! — вежливо сказала девочка.
— Ага, — басом ответили из-под веника. — Ладно. А-апчхи!
Девочка так испугалась, что все мысли сразу выскочили у нее из головы, ни одной не осталось.
Звали девочку Наташей. Только что вместе с папой и мамой они переехали на новую квартиру. Взрослые укатили на грузовике за оставшимися вещами, а Наташа занялась уборкой. Веник отыскался не сразу. Он был за шкафами, стульями, чемоданами, в самом дальнем углу самой дальней комнаты.
И вот сидит Наташа на полу, В комнате тихо-тихо. Только веник шуршит, когда под ним возятся, кашляют и чихают.
— Знаешь что? — вдруг сказали из-под веника — Я тебя боюсь.
— И я вас, — шепотом ответила Наташа.
— Я боюсь гораздо больше. Знаешь что? Ты отойди куда-нибудь подальше, а я пока убегу и спрячусь.
Наташа давно бы сама убежала и спряталась, да у нее от страха руки и ноги перестали шевелиться.
— Знаешь что? — немного погодя спросили из-под веника. — А может, ты меня не тронешь?
— Нет, — сказала Наташа.
— Не поколотишь? Не жваркнешь?
— А что такое «жваркнешь»? — спросила девочка,
— Ну, наподдашь, отлупишь, отдубасишь, выдерешь — все равно больно, — сообщили из-под веника.
Наташа сказала, что никогда не… Ну в общем, никогда не стукнет и не поколотит.
— И за уши не оттаскаешь? А то я не люблю, когда меня за уши дергают или за волосы.
Девочка объяснила, что тоже этого не любит и что волосы и уши растут совсем не для того, чтобы за них дергать.
— Так-то оно так… — помолчав, вздохнуло лохматое существо. — Да видно, не все про это знают… — И спросило: — Дряпать тоже не будешь?
— А что такое «дряпать»?
Незнакомец засмеялся, запрыгал, веник заходил ходуном. Наташа кое-как разобрала сквозь шуршание и смех, что «дряпать» и «царапать» — примерно одно и то же, и твердо пообещала не царапаться, ведь она — человек, а не кошка. Прутья у веника раздвинулись, на девочку посмотрели блестящие черные глаза, и она услышала:
— Может, и свориться не будешь? Что такое «свориться», Наташа опять не знала. Вот уж лохматик обрадовался, заплясал, запрыгал, руки-ноги болтались и высовывались за веником во все стороны.
— Ах, беда-беда-огорчение! Что ни скажешь — не по разуму, что ни молвишь — все попусту, что ни спросишь — все без толку!
Незнакомец вывалился из-за веника на пол, лаптями в воздухе машет:
— Охти мне, батюшки! Охти мне, матушки! Вот тетеха, недотепа, невразумиха непонятливая! И в кого такая уродилась? Ну, да ладно. А я-то на что? Ум хорошо, а два лучше того!
Тут Наташа потихоньку стала смеяться. Уж очень потешный оказался человечек. В красной рубахе с поясом, на ногах лапти, нос курносый, а рот до ушей, особенно когда смеется.
Лохматик заметил, что его разглядывают, убежал за веник и оттуда объяснил:
— «Свориться» — значит ссориться, ругаться, позорить, дразниться — все едино обидно.
И Наташа поскорее сказала, что ни разу, никогда, нипочем его не обидит.
Услышав это, лохматик выглянул из-за веника и решительно произнес:
— Знаешь что? Тогда я совсем тебя не боюсь. Я ведь храбрый!

2. Банька

— Ты кто? — спросила девочка.
— Кузька, — ответил незнакомец.
— Это тебя звать Кузька. А кто ты?
— Сказки знаешь? Так вот. Сперва добра молодца в баньке попарь, накорми, напои, а потом и спрашивай.
— Нет у нас баньки, — огорченно сказала девочка.
Кузька презрительно фыркнул, расстался наконец с веником и побежал, держась на всякий случай подальше от девочки, добежал до ванной комнаты и обернулся:
— Не хозяин, кто своего хозяйства не знает!
— Так ведь это ванна, а не банька, — уточнила Наташа.
— Что в лоб, что по лбу! — отозвался Кузька.
— Чего, чего? — не поняла девочка.
— Что об печь головой, что головою об печь — все равно, все едино! — крикнул Кузька и скрылся за дверью ванной комнаты.
А чуть погодя оттуда послышался обиженный вопль:
— Ну, что же ты меня не паришь?
Девочка вошла в ванную. Кузька прыгал под раковиной умывальника.
В ванну он лезть не захотел, сказал, что слишком велика, водяному впору. Наташа купала его прямо в раковине под краном с горячей водой.
Такой горячей, что руки едва терпели, а Кузька знай себе покрикивал:
— А ну, горячей, хозяюшка! Наддай парку! Попарим молодые косточки!
Раздеваться он не стал.
— Или мне делать нечего? — рассуждал он, кувыркаясь и прыгая в раковине так, что брызги летели к самому потолку. — Снимай кафтан, надевай кафтан, а на нем пуговиц столько, и все застегнуты. Снимай рубаху, надевай рубаху, а на ней завязки, и все завязаны. Эдак всю жизнь раздевайся — одевайся, расстегивайся — застегивайся. У меня поважнее дела есть. А так сразу и сам отмоюсь, и одежа отстирается.
Наташа уговорила Кузьку хоть лапти снять и вымыла их мылом чисто-начисто.
Кузька, сидя в раковине, наблюдал, что из этого выйдет. Отмытые лапти оказались очень красивыми — желтые, блестящие, совсем как новые.
Лохматик восхитился и сунул под кран голову.
— Пожалуйста, закрой глаза покрепче, — попросила Наташа. — А то мыло тебя укусит.
— Пусть попробует! — проворчал Кузька и открыл глаза как можно шире.
Тут он заорал истошным голосом и напробовался мыла.
Наташа долго споласкивала его чистой водой, утешала и успокаивала.
Зато отмытые Кузькины волосы сверкали, как золото.
— Ну-ка, — сказала девочка, — полюбуйся на себя! — и протерла зеркало над раковиной.
Кузька полюбовался, утешился, одернул мокрую рубаху, поиграл кистями на мокром поясе, подбоченился и важно заявил:
— Ну что я за добрый молодец. Чудо! Загляденье, да и только! Настоящий молодец!
— Кто же ты, молодец или молодец? — не поняла Наташа.
Мокрый Кузька очень серьезно объяснил девочке, что он сразу и добрый молодец и настоящий молодец.
— Значит, ты — добрый? — обрадовалась девочка.
— Очень добрый, — заявил Кузька. — Среди нас всякие бывают: и злые. и жадные. А я — добрый, все говорят.
— Кто все? Кто говорит?
В ответ Кузька начал загибать пальцы:
— В баньке я паренный? Паренный. Поенный? Поенный. Воды досыта нахлебался. Кормленный? Нет. Так что ж ты меня спрашиваешь? Ты молодец, и я молодец, возьмем по ковриге за конец!
— Что, что? — переспросила девочка.
— Опять не понимаешь, — вздохнул Кузька. — Ну, ясно, сытый голодного не разумеет. Я, например, ужасно голодный. А ты?
Наташа без лишних разговоров завернула добра молодца в полотенце и быстро понесла на кухню.
По дороге Кузька шепнул ей на ухо:
— Я таки наподдал ему как следует, этому мылу твоему. Как жваркну его, как дряпну — больше не будет свориться.

3. Олелюшечки

Наташа усадила мокрого Кузьку на батарею. Рядом лапти положила, пускай тоже сохнут. Если у человека мокрая обувь, он простудится.
Кузька совсем перестал бояться. Сидит себе, придерживая каждый лапоть за веревочку, и поет:
Истопили баньку, вымыли Ваваньку, Посадили в уголок, дали кашечки комок!
Наташа придвинула к батарее стул и сказала:
— Закрой глаза!
Кузька тут же зажмурился и не подумал подглядывать, пока не услышал:
— Пора! Открывай!
На стуле перед Кузькой стояла коробка с пирожными, большими, прекрасными, с зелеными листиками, с белыми, желтыми, розовыми цветами из сладкого крема. Мама купила их для новоселья, а Наташе разрешила съесть одно или два, если уж она очень соскучится.
— Выбирай какое хочешь! — торжественно сказала девочка.
Кузька заглянул в коробку, наморщил нос и отвернулся:
— Это я не ем. Я — не козел. Девочка растерялась. Она очень любила пирожные При чем тут козел?
— Ты только попробуй, — нерешительно предложила она.
— И не проси! — твердо отказался Кузька и опять отвернулся. Да как отвернулся! Наташа сразу поняла, что значит слово «отвращение». — Поросята пусть пробуют, лошади, коровы. Цыплята поклюют, утята-гусята пощиплют. Ну, зайцы пусть побалуются, леший пообкусывает. А мне… — Кузька похлопал себя по животу, — мне эта пища не по сердцу, нет, не по сердцу!
— Ты только понюхай, как пахнут, — жалобно попросила Наташа.
— Чего-чего, а это они умеют, — согласился Кузька. — А на вкус трава травой.
Видно, Кузька решил, что его угощают настоящими цветами: розами, ромашками, колокольчиками.
Наташа засмеялась.
А надо сказать, что Кузька больше всего на свете не любил, когда над ним смеются Если над кем-нибудь еще, то пожалуйста. Можно иногда и самому над собой посмеяться. Но чтоб другие смеялись над ним без спроса, этого Кузька терпеть не мог,
Он тут же схватил первое попавшееся пирожное и отважно сунул его в рот. И сейчас же спросил;
— Фафа фефеф или фто фофофаеф? Девочка не поняла, но лохматик, мигом расправившись с пирожным и запустив руку в коробку, повторил:
— Сама печешь или кто помогает? — И давай пихать в рот одно пирожное за другим.
Наташа задумалась, что она скажет маме, если Кузька нечаянно съест все пирожные.
Но он съел примерно штук десять, не больше.
И, на прощание заглянув в коробку, вздохнул:
— Хватит. Хорошенького понемножку. Эдак нельзя: все себе да себе. Надо и о других подумать. — И начал считать пирожные: — Тут еще осталось Сюра угостить, Афоньку, Адоньку, Вуколочку. И Сосипатрику хватит, и Лутонюшке, и бедненькому Кувыке. Я их тоже сначала обману: ешьте, мол, ешьте, угощайтесь! Пусть тоже думают, что цветами потчую. И угостим, и насмешим, то-то все будут рады-радехоньки!
Нахохотавшись всласть, Кузька обернулся к Наташе и заявил, что олелюшечек никак не хватит.
— Чего не хватит? — рассеянно спросила девочка. Она все думала, что сказать маме о пирожных, а еще думала про Адоньку, Афоньку, Вуколочку.
— Олелюшечек, говорю, на всех не хватит. Не красна изба углами, а красна пирогами. Эдаких вот, с цветами! — Кузька даже рассердился и, видя, что девочка не понимает, о чем речь, ткнул пальцем в пирожные: — Вот они, олелюшечки, эти самые пироги цветочные! Я ж говорю, невразумиха ты непонятливая, а еще смеешься!

4. Жердяя звать не надо

— Дом без хозяина — сирота, — поерзав на батарее, сказал Кузька и начал озираться, будто что-то потерял. — И хозяин без дома тоже сирота. Дома и стены помогают.
Наташа оглядела стены.
Интересно, как это они будут помогать? Руки у них вырастут, что ли? Или стены станут говорящими? Кто-нибудь начнет мыть посуду, а стены скажут: «Эй, ты! Марш отсюда! Сами вымоем!»
Или нет. Кто ж станет строить такие грубые стены? Это будут очень милые, приветливые стеночки: «Будьте добры, займитесь какими-нибудь другими, более интересными делами, а мы, с вашего позволения, перемоем всю посуду. И пожалуйста, не беспокойтесь: ни одной чашечки, ни одной тарелочки не разобьем».
Тут, конечно, стены раздвинутся, выйдут роботы, все сделают — опять в стены.
Кузька между тем очень внимательно оглядывал кухню и заодно объяснял, для чего нужно праздновать новоселье:
— У вас, у людей, день рождения раз в году. А у дома он бывает раз в жизни — его новосельем зовут. Где новоселье — там гости. Где гости — там угощение. Мало угощения — гости подерутся. Пеки олелюшечки, да побольше, чтобы на всех хватило!
— Афонька, Адонька, Вуколочка — это твои гости? — спросила девочка.
— Сюра забыла, — ответил Кузька. — А еще жди Пармешу, Куковяку, Лутонюшку. Так. Еще кого? Пафнутий придет, Фармуфий, Сосипатр, Пудя, Ховря, Дидим, Теря, Беря, Фортунат, Пигасий, Молчан, Нафаня. Авундий… Феодул с Феодулаем прибудут, Пантя, Славуся, Веденей… Буяна и Себяку звать не буду, разве что сами придут незваными гостями. А вот Поньку, так и быть, кликну. И Бутеню, и бедненького Кувыку.
— Что это, все твои товарищи?! — изумилась девочка. — Так много?
— А как же! — важно ответил Кузька. — Без товарищей один Жердяй живет.
— Кто живет?
— Жердяй. Сухой, длинный, на крыше у трубы дымом греется. Завистник, ненавистник и пакостник, лучше сюда его не звать — всех перессорит. Пусть себе торчит на крыше, как сухая ветка.
Девочка скорей посмотрела в окно: не видно ли Жердяя. Не только Жердяя, но и труб, и дыма на крышах не было, одни антенны поднимались вверх.
— Нет, — продолжал Кузька. — Жердяя звать не буду. Вот деда Кукобу позову. Да не соберется он, дед Кукоба, скажет: «Дорога не близкая, за семь верст киселя хлебать — лаптей не напасешься». А может, и навестит, соскучился, поди. Сверюк с Пахмурой не придут, зови не зови, эти веселья не любят. Лыгашку глаза б мои не видели! И Скалдыра пусть не показывается. Зато Белебеня сей же час прибежит. Услышит от Сороки — и здравствуйте-пожалуйста, давно не видались!
— От Сороки? — удивилась Наташа. — Разве птицы знают про новоселье?
— Сорока знает, — твердо сказал Кузька. — Она везде поспевает. Да толком ничего не понимает. До того занята, что и подумать некогда, что надо, чего не надо — про все трещит, на хвосте тащит. Сорока скажет вороне, ворона — борову, а боров — всему городу. Не любим мы Сороку, — вздохнул Кузька. — Один Белебеня с ней в ладу живет. Чуть услышит, у кого какая беда или радость, — ему все равно, лишь бы народу побольше и угощения, — он и прискачет. И Лататуй с ним, они всегда вместе.
Девочка во все глаза смотрела на Кузьку. Он по-прежнему сидел на батарее, рядом сохли лапти. Кузька придерживал их за веревочки и болтал ногами.
«Интересно, — думала девочка, — почему у Кузьки ножки маленькие, а лапти такие, что в каждый он может сесть, как в корзину?»
А еще она думала о Кузькиных друзьях. Какие они? Тоже маленькие, лохматые и в лаптях? Или некоторые в ботинках? Или же большие, лохматые, в пиджаках, с галстуками, но в лаптях? Или же маленькие, причесанные, в рубахах и в ботинках?
А Кузька в это время продолжал:
— Белун придет, и пускай. Всегда ему рады. Тихий старичок, смирный, ласковый. Вот только носовой платок для него не забыть припасти, если попросит нос вытереть. Банник непременно пожалует, то-то ему здесь светло покажется после темной бани. Еще Петряй и Агапчик навестят, Поплеша с Амфилашей, Сдобыш, Луп, Олеля… Лишь бы Тухляшка не навязался, ну его!
— Ой, Кузенька! — изумилась Наташа. — Сколько же у тебя друзей!
— Сколько друзей-то? Скажу, да погожу, — ответил Кузька, ерзая на горячей батарее, и добавил: — Кабы я блином был, мне бы в самый раз на этой печурке доспеть, подрумяниться.
Он поглядел вниз и вздохнул:
— Давно бы отсюда ушел, да шесток больно высок, до полу лететь далеко, а ухватиться не за что.
Наташа скорей пересадила бедняжку на подоконник.
«Эка благодать — весь белый свет видать!» — обрадовался Кузька и прижался носом к стеклу. Девочка тоже посмотрела в окно.

5. Обиженный самолётик

По небу неслись облака. Тоненькие, с виду совсем игрушечные подъемные краники двигались между светло-желтыми, розовыми, голубыми коробочками домов, поднимали и опускали стрелы. Дальше был виден синий лес, до того синий, будто в нем и деревья растут синие с голубыми листьями и лиловыми стволами.
Над синим лесом летел самолетик. Кузька показал ему язык, потом обернулся к девочке:
— Много всякого народу пожалует на новоселье. Придут и скажут: «Вот спасибо тому, кто хозяин в дому!» Будет что рассказать, будет что вспомнить. Друзья к нам придут, и знакомые, и друзья друзей, и знакомые друзей, и друзья знакомых, и знакомые знакомых. С некоторыми водиться — лучше в крапиву садиться Пусть и они приходят. Друзей все равно больше.
— А где они живут, твои друзья? — спросила девочка.
— Как где? — удивился лохматик. — Везде, по всему миру, каждый у себя дома. И в нашем доме тоже. Мы высоко живем? На восьмом этаже? А на двенадцатом уже раньше нас Тарах поселился, на первом Митрошка — тонкие ножки живет понемножку.
Наташа недоверчиво спросила, откуда Кузька про это знает. Оказалось, от знакомого воробья по имени Летун. Сегодня, когда машина остановилась и стали выгружать вещи, воробей как раз купался в луже около подъезда. Митрошка и Тарах, которые приехали сюда раньше, просили его кланяться всем, кто еще приедет в этот дом.
— Помнишь, — спросил Кузька, — он нам из лужи кланялся, мокренький такой, встрепанный?
Слушай, ему же там до самого вечера сидеть и кланяться! Посиди-ка весь день в луже, не пивши, не евши. Думаешь, хорошо?
— Ну, попить-то он может, — нерешительно сказала Наташа.
— Угу, — согласился Кузька. — А поесть мы ему олелюшку бросим в окошко. Ладно? Только аккуратно, а то попадешь в голову, а он маленький, эдак и ушибить можно.
Они долго возились с задвижками, открывали окно, потом высунулись, увидели лужу, рядом с ней серую точку (видно, Летун не все время купался, иногда и загорал) и очень удачно бросили из окна пирожное наполеон: оно упало прямо в лужу. Только успели закрыть окно, Кузька как закричит:
— Ура! Едут! Уже едут! Гляди! Внизу по широкому новому шоссе мчался грузовик с узлами, столами, шкафами.
— Ну-ка, ну-ка, что у нас за соседи? — радовался Кузька. — Друзья или просто знакомые? А не знакомы, долго ль познакомиться — приходи сосед к соседу на веселую беседу. Эй, ты! Куда уезжаешь? Куда! Вот они мы, не видишь, что ли? Остановись сей же час, кому говорят!
Но грузовик проехал мимо и увез людей с их добром в другой дом к другим соседям.
Кузька чуть не плакал:
— А все машина виновата! Не могла остановиться, что ли? К другим соседи поехали. А к нам жди-пожди — то ли дождик, то ли снег, то ли будут, то ли нет.
Наташе успокоить бы его, а она слова сказать не может, смеяться хочется. И вдруг она услышала:
— Эй, ты! Сюда заворачивай! Лети, лети к нам в гости со всеми чадами и домочадцами, с друзьями и с соседями, со всем домком, окромя хором!
Девочка посмотрела в окно: коробки домов, подъемные краны, а над ними самолет.
— Ты кого зовешь?
— Его! — Кузька ткнул пальцем в небо, указывая на самолет. — Давеча он так же летел, а я его подразнил. — Кузька смутился, покраснел, даже уши у него стали красными от смущения. — Я ему язык показал. Может, видела? Обиделся, поди. Пусть уж побывает у нас, олелюшечек отведает. А то скажет: дом-то хорош, да хозяин негож.
Наташа рассмеялась. Самолет к нам зовет, кормить его собирается!
— Вот чудак, да он же здесь не поместится.
— Толкуй больной с подлекарем! — развеселился Кузька. — Вот машину, которая нас везла, я в гости не звал, велика, в горницу не влезет. А самолет — другое дело. Сколько я их в небе перевидал, ни один крупнее вороны или галки на глаза не попадался. А этот не простой самолет, обиженный Если тесно ему покажется, так ведь в тесноте, да не в обиде. А будешь надо мной смеяться — убегу и поминай как звали.
Самолет, конечно, не откликнулся на Кузькино приглашение, а улетел, куда ему было надо.
Кузька долго-долго глядел ему вслед и грустно сказал:
— И этот не захотел к нам в гости. Крепко на меня обиделся, что ли…

6. Воробьиный язык

Наташа решила больше не смеяться над Кузькой. Если маленькие чего не знают, на то они и маленькие. Вырастут — узнают. А Кузька — совсем маленький, хоть и в огромных лаптях. Откуда ему знать про самолеты?
— Ты разве в машине с нами приехал? —спросила девочка.
— А то где же? — важно ответил лохматик. — Я у нее спросил: «Довезешь?». «Полезай, — отвечает, — довезу».
— У машины спросил?
— А как же? Без спросу — останешься без носу. Очень удобно ехал. В ведре. Мы с веником там хорошо уместились.
— Что ж, машина так и сказала: «Полезай — довезу»?
— Ну, она-то по-своему, по-машинному: рр! Да я не глупый, понял. Вот и довезла. Тут я, видишь? Вот он. — Кузька для убедительности потыкал в себя пальцем и сказал, что машинные языки не ахти как знает. То ли дело птичьи или звериные.
И тут как раз зачирикал воробей. Может, Летун прилетел благодарить за угощение? Наташа искала глазами воробья, а в кухне уже свистели синицы, заливался соловей, стучал дятел.
Мяукнула кошка. Птицы умолкли. Громко залаяла собака. Невидимая кошка заорала изо всех кошачьих сил и удрала. А невидимая собака вдруг так тявкнет на девочку! Наташа чуть со стула не свалилась и закричала: «Мама!» И тут все стихло, кроме Кузькиного смеха. Это он кричал разными голосами. Ну и Кузька!
Она хотела попросить, чтобы Кузька еще полаял, но тут замычала корова, закукарекал петух, заблеяли овцы и козы, закудахтала курица, запищали цыплята. Курица звала детей все громче, цыплята пищали все жалобней, а потом смолкли. Верно, курица увела их подальше от стада, от множества копыт и мохнатых ног. Вдруг замолкли овцы с козами и заревел кто-то страшный. Зашумели, заскрипели деревья, завыл ветер. Кто-то ухал, верещал, стонал. Но вот все затихло и в тишине что-то взвизгнуло.
— Страшно, да? — спросил Кузька. — Я тогда тоже испугался. — Когда и где испугался, он рассказывать не стал, а задумчиво произнес: — По-воробьиному-то я давно говорю. И по-вороньи, и по-куриному. Лошадиный знаю, козлиный, бычий, свинячий, ну и кошачий, и собачий. А когда в лес попал, заячьему выучился, беличьему, лисьему… Волчий понимаю, медвежий. Рыбьи языки хуже знаю, труднее они: покуда выучишь, десять раз утопнешь или простудишься. Еще карасий от щучьего отличу, а больше ни-ни.
Наташа во все глаза смотрела на Кузьку. Маленький, а сколько языков знает! А вот она, хоть и большая, знает всего несколько десятков английских слов и одно немецкое.
— Кузенька! — робко спросила Наташа. — А теперь ты скажешь, кто ты? Или еще не пора?
Кузька внимательно посмотрел на девочку и стал загибать пальцы:
— Кормленный я? Кормленный. Поенный? Поенный. В бане паренный? Паренный. Ну так слушай…
И тут в дверь постучали.
— Беги открывай! — прошептал Кузька, — Да никому про меня не сказывай!

7. То тепло, то холодно

— Дверь обить не желаете? — спросил незнакомый дяденька. — Черная клееночка имеется и коричневого цвета. Да ты одна, что ли, дома, девочка? Спрашивать надо, спрашивать, когда дверь отпираешь, и чужим не открывать. Говоришь вам, говоришь, учишь вас, учишь, — ворчал дяденька, стучась в соседнюю дверь.
Наташа вернулась в кухню. Кузьки на подоконнике не было, коробки с пирожными тоже. только лапти сохли на батарее.
— Кузенька! — позвала Наташа.
— Ку-ку! — откликнулись из угла. Там, под раковиной, был аккуратный белый шкафчик, куда ведро ставят для мусора Из этого-то шкафчика и выглянула веселая Кузькина мордочка.
— Ах вы, сени мои, сени! Сени новые мои! — вопил он, приплясывая, когда Наташа заглянула в шкафчик. — Добро пожаловать! Будьте как дома! Ну не чудо ли и не красота! Гляди, какой славный домик я себе отыскал! Как раз по росту. И олелюшечки уместились! И гости поместятся, если по одному будут приходить. А что внутри он белый, так мы его раскрасим. На этой стенке лето нарисуем, на той осень, здесь весну, бабочки летают. А дверь пусть остается белой, как зима. Место тихое, укромное, кто не надо — не заглянет.
— Заглянут, — вздохнула Наташа. — Сюда ведро помойное ставят.
— Глупости какие! — сказал Кузька, вылезая из шкафчика. — Изгваздать такую красоту! Ума нет.
— А куда ж мусор бросать?
— А вон куда! — И Кузька показал на окно. Девочка не согласилась. Что ж это будет? Идет по тротуару прохожий, а на него сверху очистки всякие падают, объедки, огрызки.
— Ну и что? — сказал Кузька. — Отряхнулся и пошел себе дальше.
И тут в дверь опять постучали.
— Здравствуйте! Я ваша соседка, — сказала незнакомая женщина в переднике. — У вас не найдется коробки спичек?
Наташа, загораживая дорогу в кухню, сказала, что спичек нет и никого нет.
— А почему дверь открываешь не спрашивая? — улыбнулась соседка и ушла.
В кухне на батарее сох один лапоть. Кузька снова исчез.
— Кузенька! — позвала Наташа.
Никто не ответил. Она опять позвала. Откуда-то послышался шорох, тихий смех и приглушенный Кузькин голос:
— Идет мимо кровати спать на полати. Искала Наташа, искала — Кузька будто провалился. Надоело ей искать.
— Кузенька, где ты?
Послышалось хихиканье и неизвестно откуда ответили:
— Если я скажу «холодно», значит, там меня нету, а скажу «тепло», там я и есть. Наташа вышла в коридор.
— Эх, морозище-мороз отморозил девке нос! — заорал невидимый Кузька.
Девочка вернулась в кухню.
— Мороз невелик, а стоять не велит!
Она заглянула в белый шкафчик под раковиной.
— Стужа да мороз, на печи мужик замерз! Наташа сделала шаг к газовой плите, и погода сразу улучшилась:
— Сосульки тают! Весна-красна, на чем пришла? На кнутике, на хомутике!
У плиты наступило лето. Открыв духовку, Наташа увидела на противне Кузьку, который вопил, не жалея голоса:
— Обожжешься! Сгоришь! Удирай, пока не поздно!
— Это ты сгоришь! — сказала Наташа и стала объяснять про газовую плиту и про духовку.
Недослушав объяснений, Кузька вылетел наружу как ошпаренный, подобрал коробку с пирожными, надел лапоть и сердито пнул плиту.
— Вот беда-беда-огорчение! Я-то думал, это будет мой домик, тихонький, укромненький, никто не заглянет. А сам, страх подумать, в печи сидел! Ах ты батюшки!
Наташа стала его утешать.
— Я твоей плиты не боюсь, зря не укусит, — махнул рукою Кузька. — Я огня боюсь.
Кузька сел на коробку с пирожными и пригорюнился:
— И лаптей жалко, и рубахи, а больше всего своей головушки. Я ж молоденький, семь веков всего, восьмой пошел…
— Семь лет, — поправила Наташа. — Как мне.
— У вас годами считают, — уточнил Кузька, — у нас — веками, в каждом веке сто лет. Вот моему дедушке сто веков с лишним. Не знаю, как ты, а мы с огнем не водимся. Играть он не умеет, шуток не любит. Кто-кто, а мы это знаем. Дедушка нам говорил: «Не играйте с огнем, не шутите с водой, ветру не верьте». А мы не послушались. Поиграли раз, на всю жизнь хватит.
— Кто поиграл?
— Мы поиграли. Сидим как-то у себя дома под печкой. Я сижу, Афонька, Адонька, Сюр, Вуколочка. И вдруг…
Но тут в дверь опять постучали.

8. Вот беда, беда, огорчение!

Очень высокий, почти до потолка, молодой человек спросил Наташу:
— Где у вас телевизор?
Куртка на юноше блестела, «молнии» на куртке сверкали, рубашка в мелкий цветочек, а на ней значок с Чебурашкой.
— Еще не приехал, — растерянно ответила Наташа, глядя на Чебурашку.
— Да ты одна, что ли? — спросил юноша. — А чего пускаешь в дом кого попало? Ну ладно, зайду еще! Расти большая.
Девочка бегом вернулась в кухню. Там тихо и пусто. Позвала она, позвала — никто не откликнулся; поискала, поискала — никого не нашла. Заглянула в белый шкафчик под раковиной, в духовку — нет Кузьки. Может быть, он спрятался в комнатах?
Наташа обегала всю квартиру, обшарила все углы. Кузьки и след простыл. Напрасно она развязывала узлы, отодвигала ящики, открывала чемоданы, напрасно звала Кузьку самыми ласковыми именами — ни слуху ни духу, будто никогда никакого Кузьки и в помине не было. Только машины шумели за окном и дождь стучал в стекла. Наташа вернулась в кухню, подошла к окну и заплакала.
И тут она услышала очень тихий вздох, чуть слышный стук и тихий-претихий голос.
— Вот беда, беда, огорчение! — вздыхал и разговаривал холодильник. Кто-то скребся в холодильнике, как мышка.
— Бедный, глупый Кузенька! — ахнула Наташа, кинулась к холодильнику, взялась за блестящую ручку.
Но тут в дверь не просто застучали, а забарабанили:
— Наташа! Открывай! Наташа бросилась в коридор, но по дороге передумала: «Сначала выпущу Кузьку, он совсем замерз».
— Что случилось?! Открывай сейчас же!! Наташа!!! — кричали в коридоре и ломились в дверь.
— Кто там? — спросила Наташа, поворачивая ключ.
— И она еще спрашивает! — ответили ей и потащили в комнаты диван, телевизор и много других вещей.
Наташа на цыпочках побежала в кухню, открыла холодильник, и прямо ей в руки вывалился дрожащий Кузька.
— Вот беда, беда, огорчение! — приговаривал он, и слова вместе с ними дрожали. — Я-то думал, это мой домик, укромненький, чистенький, а тут хуже, чем у Бабы Яги, у той хоть тепло! Деда Мороза изба, что ли, да не простая, с секретом: впустить-то впустит, а назад — и не проси… И приманок всяких вдоволь, яства одно другого слаще… Ой, батюшки, никак, олелюшки там оставил! Пропадут они, замерзнут!
В коридоре послышались шаги, раздался грохот, шум, треск. Кузька до того перепугался — перестал дрожать, смотрит на девочку круглыми от страха глазами. Наташа сказала ему на ухо:
— Не бойся! Хочешь, я тебя сейчас спрячу?
— Знаешь что? Мы с тобой уже подружились, я тебя уже не боюсь! Я сей же час сам спрячусь. А ты беги скорехонько в горницу, где я был под веником. Отыщи в углу веник, под ним увидишь сундук. Тот сундук не простой, волшебный. Спрячь его, береги как зеницу ока, никому не показывай, никому про него не рассказывай. Я бы сам побежал, да мне туда ходу нет!
Кузька прыгнул на пол и пропал, скрылся из глаз. А Наташа бросилась искать веник. Веника в углу не было. И угла тоже не было. Вернее, он был, но его теперь занял огромный шкаф. Наташа громко заплакала. Из комнат прибежали люди, увидели, что она не ушиблась, не оцарапалась, а плачет из-за какой-то игрушки, про которую и рассказать толком не может, успокоились и опять пошли прибивать полки, вешать люстры.
Девочка плакала потихоньку. И вдруг сверху кто-то спросил:
— Не эту ли шкатулку ищете, барышня?

9. Кто такой Кузька?

Наташа подняла голову и увидела высокого человека, папиного товарища. Они с папой когда-то сидели в первом классе на последней парте, потом всю жизнь не виделись, встретились только вчера и никак не могли расстаться, даже вещи грузили вместе.
В руке у папиного соседа по школьной парте был чудесный сундучок с блестящими уголками и замочком, украшенный цветами.
— Хорошая игрушка. В прекрасном народном стиле! Я бы на твоем месте тоже о ней плакал, — сказал бывший первоклассник. — Держи и спрячь получше, чтобы под ноги нечаянно не попала.
Наташа, боясь поверить чуду, вытерла глаза, сказала спасибо, схватила Кузькино сокровище и побежала искать такое место в квартире, где бы можно было его как следует спрятать. И надо же было так случиться, что этим местом оказалась ее собственная комната. Наташа сразу ее узнала, потому что там уже были ее кровать, стол, стулья, полка с книгами, ящик с игрушками.
— Самая солнечная комната, — сказала мама, заглянув в дверь. — Тебе нравится? — И, не дожидаясь ответа, ушла.
— Нравится, нравится, очень нравится! — услышала Наташа знакомый голос из ящика с игрушками. — Догони ее скорей и скажи: благодарствуйте, мол! Хорошая горница, приглядная, добротная — как раз для нас! Каковы сами — таковы и сани!
— Кузенька, ты здесь?! — обрадовалась девочка.
В ответ пискнул утенок, бибикнула машина, зарычал оранжевый мишка, кукла Марианна сказала «ма-ма» и громко задудела дудка. Из ящика вылез Кузька с дудкой в одном кулаке и барабанными палочками в другой. Старый, заслуженный барабан, давным-давно лежавший без дела, болтался у самых Кузькиных лаптей. Кузька с восторгом поглядел на чудесный сундучок в Наташиных руках, ударил палочками в барабан и завопил на всю квартиру:
Комар пищит, Каравай тащит. Комариха верещит, Гнездо веников тащит. Кому поем, Тому добро! Слава!
В дверь постучали. Кузька кувырк в ящик с игрушками. Одни лапти торчат.
— Концерт по случаю переезда в новый дом? — спросил папин товарищ, входя в комнату.
Он подошел к игрушкам, вытащил Кузьку за лапоть и поднес к глазам. Наташа бросилась на помощь, но Кузька уже преспокойно сидел на ладони у бывшего первоклассника, точно так же, как сидели бы на ней кукла Марианна, Буратино, еще кто-нибудь в этом роде.
— Вот какие нынче игрушки! — сказал папин друг, щелкнув Кузьку по носу, по лохматик и глазом не моргнул. — Первый раз вижу такую. Ты кто же будешь? А? Не слышу… Ах, домовой, вернее, маленький домовеночек? Что, брат? Туго тебе приходится? Где же ты в нынешних домах найдешь печку, чтобы за ней жить? А подполье? Куда спрячешь от хозяев потерянные вещицы? А конюшня? Кому ты, когда вырастешь, будешь хвосты в косички заплетать? Да, не разгуляешься! И хозяев не испугаешь, народ грамотный. А жаль, если ты совсем пропадешь и все тебя забудут. Честное слово, жаль.
Кузька сидел на ладони у папиного товарища и слушал. А Наташа думала: «Так вот он кто! Домовенок! Маленький домовеночек! Мне — семь лет, ему — семь веков, восьмой пошел…»
— Что ж, — закончил папин товарищ. — Хорошо, что ты теперь превратился в игрушку и живешь в игрушечнице. Тут тебе самое место. А с детьми, братец, не соскучишься! — и положил неподвижного Кузьку рядом с оранжевым мишкой.
— Кузенька! — грустно сказала Наташа, когда дверь за папиным другом закрылась. — Значит, теперь ты игрушка? А как же Афонька, Адонька, Вуколочка? Я думала, они к нам на новоселье придут, мы их угостим из игрушечной посуды, на заводной машине покатаем… А как же волшебный сундучок? Какая в нем тайна? Ты правда встречал Бабу Ягу? И почему ты в лесу очутился, если ты домовой, а не леший? Неужели я больше никогда ничего про тебя не узнаю? Неужели ты насовсем превратился в игрушку?
Тут Кузькин глаз, глядевший на девочку, вдруг подмигнул, а из игрушечницы послышалось.
— Он лежит и еле дышит, ручкой-ножкой не колышет!
И Наташа услышала про домовенка вот такую историю.

10. Кузька в лесу. В маленькой деревеньке

В маленькой деревеньке над небольшой речкой в избе под печкой жили-были маленькие глупые домовята, а среди них Кузька. Было это полтора века назад. Кузьке тогда только-только шесть веков исполнилось.
Однажды люди ушли в поле, а взрослые домовые — в гости к полевикам. Домовята остались одни. Вылезли из-под печки, хозяйничают в избе. Афонька с Адонькой выскребли чугуны, горшки, сковородки, вылизали до блеска, зовут всех полюбоваться.
Сюр притащил обувь, какая под руку попалась, поплевал на нее, вытер краем рубахи, дал всем примерить. Принес с улицы одинокий лапоть, и все по очереди прыгали в нем на одной ножке. Сосипатрик с Куковякой прогнали из-под лавки мышей и тараканов, нашли горошины, орешки и пуговицу. Горошины и орехи съели. Полюбовались, как блестит пуговица, унесли ее под печку и спрятали в большой зеленый сундук.
Кузька любил подметать. Пыль из-под веника — к потолку! Степенный Бутеня отнял веник, и Кузька вместе с лучшим другом Вуколочкой глядел с подоконника, как сердито Бутеня двигает веник и как весело бежит за веником чистая дорожка.
Вдруг домовятам почудилось, что идут люди. Скорей под печку. Притаились, слышно стало, как шуршат и шныряют мыши. Вуколочка молчал, а потом мяукнул и запел:
Ходит Васька серенький, Хвост у Васьки беленький, Глазки закрываются, Когти расправляются.
Играют в кошки-мышки. А настоящие мыши дразнятся: «Мы усатенькие, мы хвостатенькие! А вы и велики, и толсты, и лохматы, и конопаты! Ни усов, ни хвостов! Не похожи на мышей ни норовом, ни говором! И на кошек не похожи! Ни пастью, ни мастью! Глаза не вертучие! Лапы не цапучие!»
И тут Кузька увидел, что с потолка падает уголек, хорошенький, красненький. Кузька знал, что любоваться угольком нельзя. Надо сразу наступить на него лаптем, тридцать три раза топнуть, тридцать три раза повернуться, и никакой беды не жди. Но глупый домовенок радостно завопил:
— Ребятушки-домовятушки! Ступайте сюда! Будем играть в мужичков-пожарничков!
Уголек раздули, подстелили ему соломки, угостили щепками. И запел, заплясал огонь. Давай всех кусать, обижать, обжигать. Домовята от него, а он вдогонку. И ест по пути все без разбора: перины, сенники, подушки. Чем больше ест, тем сильнее становится. Кинули в него скамейкой, табуреткой — съел и не подавился. Жаром пышет. Красными искрами сверкает. Черным дымом глаза ест, серым дымом душит. Домовята — под стол и ревмя ревут:
— Огонюшко-батюшка! Не тронь, пожалей! Вдруг из огня голос:
— Детушки! Бегите сюда! Домовята ревут:
— Огонь нас кличет, съесть хочет!
Но Кузька догадался, что огонь шумит-гудит без слов и что зовет домовят дед Папила. Ухватил Кузька Вуколочку — и на голос.
— Ой! Огонь Кузьку съел, Вуколочкой употчевался! — плачут домовята.
А Кузька, цел-невредим, уже тащит за руки Сюра с Куковякой. Остальные следом бегут. Дед всех пересчитал, отправил на волю, а Кузьку оставил: «Жди, не пугайся!» — и в огонь. Бороду опалил, но вынес два сундука, большой и маленький. Маленький отдал Кузьке:
— Выручай, внучек! Две ноши не по силе. Сундучок легонький, домовенок на ногу быстрый. Обогнал дедушку, выскочил на белый свет и пустился без оглядки. А огонь шумит:
— Стой! Догоню! У-у-у!
Оглянись Кузька, он увидел бы, то не огонь за ним гонится, а низко-низко летит в ступе Баба Яга.
Тянет руки, хочет схватить домовенка с сундучком. Но тот забежал в лес. Пришлось Бабе Яге подняться выше деревьев:
— Не уйдешь! Поймаю! Улюлю! Долго ли бежал, Кузька и сам не знает.

11. В большом лесу

Маленький домовенок с размаху налетел на огромное дерево и кувырк вверх лаптями. Дерево так стукнуло его по лбу, что искры из глаз посыпались. Кузька зажмурился, чтобы от них лес не загорелся. А дерево шумит:
— Куда бежишь? Почто спешишь?
Сороки стрекочут:
— Воры! Воры! Прячься в норы!
— Бить его мало! — заливаются мелкие пташки. — Бить! Бить!
— Я не вор! — обиделся Кузька, открыл глаза, увидел над собой зеленую змею и хвать ее палкой.
— Ой-ой! — запищал кто-то, — Зачем бьешь мой хвост? Сей же час убегай, откуда прибежал! Ты такой страшный! Глаза б мои на тебя не смотрели! Вон из нашего леса!
Поднял Кузька голову, а в листве чьи-то глаза блестят и мигают.
— Я позабыл, откуда прибежал!
Из листвы высунулась зеленая лапка, ткнула пальцем в чащу. Там кто-то урчал, выл, повизгивал, деревья тянули скрипучие лапы.
— Не туда показываешь! — испугался домовенок.
— Туда, туда! — выглянула зеленая мордочка. — Ты пробежал мимо сосен Кривобоконькой и Сиволапки, между осинами Рыжкой и Трясушкой, обежал куст Растрепыш, пободал Могучий дуб — и лапки кверху.
— У тебя что, все деревья с именами?
— А как же! Иначе они откликаться не будут А ты в каком лесу живешь? — Зеленое существо перескочило на нижнюю ветку.
— Это почему же в лесу? — удивился домовенок, потихоньку разглядывая незнакомца: надо же, весь зеленый, от макушки до пяток, даже уши, даже хвост (его-то и принял Кузька за змею).
— Всяк в своем лесу живет, — объяснил зеленохвостик. — Мои братья Еловик и Сосновик — в еловом и сосновом. А ты небось в березовой роще? Ты же белый, толстый, как березовый пень!
— Сам ты пень! — обиделся Кузька.
Лесной житель засмеялся и очутился рядом с домовенком:
— Гляди-ка! Разве я похож на пень? И правда, он был похож на сучок, поросший зеленым мхом. Только этот сучок прыгал и разговаривал.
— А ты не знаешь, — спросил Кузька, — где тут у вас неподалеку маленькая деревня у небольшой речки, все избы хороши, моя лучше всех?
— А что такое деревня? Что такое изба? — заинтересовался незнакомец.

12. Дождь в лесу

Домовенок начал объяснять, но тут крупная дождевая капля стукнула его по носу. Черная туча накрыла лес. Кузька схватил сундучок, прятавшийся в траве, и бегом под высоченную ель. Лил дождь, а Кузька сидел на сухой хвое, будто на половике. Наверное, с тех пор как эта ель была маленькой пушистой елочкой, ни одна капля не упала на землю возле ее ствола.
Ветки раздвинулись, и мокрая зеленая мордочка заглянула в окошко:
— Ты чего спрятался? А ты кто?
— Домовой, — ответил Кузька.
— Домовых не бывает! Про них только сказки есть, — сказал лесной житель. — Чего пугаешь?
Кузька не стал спорить. Люди и то боятся домовых. А зеленохвостик подавно испугается и поминай как звали. И поминать-то будет некого.
— А ты кто? Здешняя неведомая зверушка?
— А вот и нет! Не угадал! Еще угадывай!
Кузька ответил, что всю жизнь будет думать и не угадает.
— Всю-всю жизнь? — восхитился незнакомец. — И не угадаешь? Лесовик я, леший, вот кто. И зовут меня Лешик. Мне уже пять веков. А моему дедушке Диадоху сто веков!
«Из огня да в полымя», — подумал Кузька и со страху забился под ель как можно глубже.
— Врешеньки-врешь! У леших клыки до самого носа торчат, язык во рту не умещается, наружу высунут, и живот на сторону мешком висит. Не похож ты на них. Нечего зря на себя наговаривать!
— Ты перепутал! Это про домовых рассказывают, что у них язык наружу и живот мешком. — Кузька онемел от такого нахальства, а Лешик продолжал: — Мой тятя выше этой елки! Он в Обгорелый лес ушел. Лет на пять или на пятьдесят, как управится. Дедушка говорит, там давно хорошего хозяина не было. А без хозяина лес сирота: сушь да глушь. Хозяин хорош — и лес пригож. Хозяин шагнет — и дело пойдет. Мы с дедом тут хозяева.
— А правда, твой дед, старый леший, — лихой злодей? Зря народ пугает, в болоте топит, на деревья забрасывает. Детей крадет, коров угоняет. А рявкнет — уши не успеешь загородить и оглохнешь!
Сказал Кузька все, что знал про леших, и самому стало страшно. Схватил сундучок — и под дождь, мимо куста Растрепыша, мимо Рыжки и Трясушки, мимо Кривобоконькой и Сиволапки.
Скорей в маленькую деревню у небольшой речки, в лучшую избу, где так уютно, когда за окнами непогода. Сколько раз Кузька пел обидные дразнилки дождю, показывал ему язык из-под печки. И вот ливень настиг домовенка в чужом страшном лесу.
— Не уйдешь! Улюлю! — заревел поток, потащил, закрутил Кузьку, как щепку, пока рубаха не зацепилась за куст. Хорошо, рубаха крепкая, держит своего хозяина.
Но и печальному, и страшному бывает конец. Перестал дождь. Улетел ветер. Каплют капли с веток. Шлепают лягушки по лужам. Им хорошо. Они знают, куда прыгать. А Кузька так и будет висеть тут, как мокрый лист, потом, как сухой, потом осыплется и замерзнет под снегом.
— А, вот ты где! Что ты тут делаешь? — Возле куста, рот до ушей, стоял Лешик. — Или ты правда домовой, ежели моего дедушку не знаешь?
И Кузька, болтаясь на кусте, услышал, что дедушка у Лешика — добрый, разумный, красивый, зайчиков пасет, птиц бережет, деревья растит.
— А не знает ли твой дед маленькую деревню у небольшой речки? — стуча зубами поинтересовался Кузька.
— Дедушка Диадох все знает! — ответил Лешик. — Побежали к нему! Куст Колючие лапки, отпусти моего друга!
Куст зашелестел и еще крепче обхватил домовенка.
— Говоришь, спас его? Поток тащил его в Бездонный овраг? Какой ты хороший, куст Колючие лапки! Спасибо тебе!
Ветки отпустили Кузьку.
— Поклонись кусту, — шепнул Лешик. — Он это любит.
Пришлось кланяться кусту. А потом и куст Колючие лапки долго махал вслед друзьям всеми своими листьями и колючками.

13. Берлога

Маленький домовенок вслед за маленьким лешонком выскочил на большую поляну. Посреди — бугор, на бугре — сосна, красная, как огонь в печи. Большой корявый пень под сосной качнулся, приподнялся. Под ним открылась дыра. Из дыры, упираясь в землю корнями, полез еще один корявый пень. Кузька наутек от такого ужаса.
— Постой, сынок, погоди чуток! — добрым голосом крикнул ему пень. — И ты, Лиса, постой!
Пень шагнул к кустам и вытащил из них рыжую Лису.
Тут Кузька разглядел, что у пня не корни, а руки и ноги.
— Ты смотри, зайчишек молоденьких не лови. Они у меня все на счету, — сказал живой пень, держа в руках Лису. — Вот разведется у нас побольше зайцев, тогда и гоняйся за лопоухими.
Пень погрозил Лисе пальцем и поставил на землю. Морда у Лисы была такая, будто она сама только что держала кого-то поперек живота, учила уму-разуму. Быстро оглядев Кузьку, Лиса гордо ушла в кусты.
Так вот какой дедушка Диадох! Руки-ноги похожи на корни, волосы — на сухую траву, борода — на мох, а глаза — как ясное небо.
— А это кто же? На кого похожий? — спросил дед Диадох, разглядывая Кузьку. — Для медвежонка слишком голый. Для лягушонка слишком лохматый. Водяной посуху не ходит. На кикимору не очень похож. И весь трясется. Уж не родня ли ты нашей осине?
Кузька так стучал зубами, что дятлы на стук откликались.
— Да он озяб! — Дед схватил домовенка, утащил его под пень, в черную нору, и опустил во что-то шуршащее, мягкое, теплое.
Когда глаза привыкли к темноте, Кузька разобрал, что сидит в коробе с сухими листьями.
— Сколько живу на свете, — удивлялся дед, — таких лешонков не видал.
— Он не лешонок, дедушка. Он — домовенок.
— А-а. То-то, гляжу, больно дикий. Из роду домовых, говоришь? Слыхать слыхал, видать не видал. Это растет на тебе или как? — тронул он Кузькину одежду, с которой текла вода.
Вместо ответа Кузька начал стаскивать мокрые лапти, рубаху.
— Вот-вот, так я и думал. Скидывай, сынок, погрейся чуток, — ласково приговаривал дед Диадох, забирая одежду и укладывая дрожащего Кузьку поглубже в короб. — Лежи, согревайся, сил набирайся. Деревья по осени тоже листву сбрасывают, холодную да мокрую. Весной новая вырастет.
— У меня не вырастет! — испугался Кузька.
— Зато высохнет! — успокоил его дед, укутывая по самую шею сухими листьями. — А это что? — и взял у Кузьки сундучок.
— Там тайна, дедушка! — еще больше испугался Кузька.
— Ну, коли так, береги ее! — сказал дед, помогая запрятать сундучок на самое дно короба.
Кузька огляделся. Батюшки, сколько змей, целые выводки! Не сразу догадаешься, что это извиваются и свешиваются с потолка корни деревьев.
Раз восемь в дверь заглянула любопытная заячья мордочка. То ли восемь зайцев один за другим прибегали взглянуть на Кузьку, то ли заяц, которого старый леший спас от Лисы, заглядывал восемь раз.
По углам и вдоль стен берлоги стояли еще короба и корзины, а в них что-то шевелилось, шуршало, потрескивало.
Кузька то и дело ловил на себе взгляды крошечных блестящих глаз. Какие-то малявки сидели на корнях, ползали по стенам и смотрели, смотрели на домовенка.
— А ну, кыш отсюда! — прогнал дед лесную мелочь и, смеясь, повторил: — Так тебе наша осина не родня ли?
— Мне деревья не родные. Мне бы что-нибудь поесть, дедушка.
Дед Диадох, задумчиво пожевав губами, принес из темного угла сухую лягушку.
— Кормись, сынок!
Кузька не стал есть сушеную лягушку.
— Не любит, — сокрушался дед. — Я журавлю берег. Деревом ее, бедную, придавило. Может, это хочешь? — и принес из другого угла пучок сухой душистой травы.
Кузька понюхал и отвернулся.
— Не умеет! — вздохнул дед. — А ничего, вкусная, я пожевал. Лосятам закуску припас к зиме. Да скажи нам, чем ты сыт бываешь?
— Блинами! Пирогами! Молоком! Киселем! Кашей! Репой! Квасом! Щами! Хлебушком! — единым духом выпалил Кузька и облизнулся.
— Сколько незнакомых вещей есть на свете, — покачал головой дед. — Век живи…
— Век учись, — вздохнул домовенок.
— И у вас так говорят? — обрадовался дед. — Ну, коли помыслы у нас одинаковые, то и вкусы одинаковые найдутся. Повернись да оглянись. Может, выберешь чего по вкусу?
Кузькины глаза, привыкшие к темноте, мигом разглядели большущую корзину с орехами.
— Э, да у тебя вкусы, как у белки! — рассмеялся дед и притащил еще два короба: один с шишками, другой с сухими грибами.
Кузька отнесся к этому угощению без особой радости. Дед подумал, подумал и приволок колоду с медом. Тут-то гость показал, на что способны домовые.
Любопытный Лешик тоже лизнул и потом долго вытирал язык то одним зеленым локтем, то другим. Так и закусывал домовенок орехами с медом, пока не почувствовал, что сей же час уснет. Последнее, что услышал Кузька, засыпая:
— Дедушка, в лесу дождь? — Дождь, внучек, ливень… — Дедушка, в лесу ветер? — Ветер, внучек, буря… — Дедушка, в лесу гроза? — Гроза, внучек, бушует, ветер дует, молния полыхает, всех пугает. Пора нам с тобою там быть, беду опередить.

14. Гости

Маленький домовенок простудился и заболел. Пристали к нему лихорадка с лихоманкой, трясовица с огневицей. Дрожит Кузька от холода, а сам горячий, как горшок в печи. Говорит, будто комар пищит. Кашляет, будто медведь рыкает.
— Знаю на такую болезнь управу, — сказал дед Диадох. — Да пойдет ли домовым на пользу? — и принес из дальнего угла пещеры (лешие называли ее берлогой) горькую кору, сухие корешки, кислую травку. Кузька в рот бы их не взял, но с медом и не такое съешь.
Из лесу прибегал Лешик, мокренький, как банный веник:
— Ну и дождь! Ну и буря! Ну, как ты тут? Ну, я пошел!
Дед Диадох приходил задумчивый, суровый. Рассказывал, как семь ветров дерутся, реки в берега бьются, гром гремит, лес гудит. Клал Кузьке на лоб лапу-деревяшку, совал ему в рот кусок коры:
— Вспомни, внучек, как домовые от таких напастей лечатся?
— Домой хочу! — пищал Кузька.
— Поправься сначала, — говорил старый леший. — И куда спешить? Может, сгорел твой дом? Каково тяжело на пепелище, сам знаю.
Во сне Кузька увидел Вуколочку: грустный и молчит. А вдруг и вправду все сгорело? Или по Кузьке скучает? «Завтра приду», — утешил его Кузька, проснулся и вспомнил, как домовые управляются с болезнями:
— Ой вы, лихорадушка с лихоманушкой, трясовичка с огневичкой! Приходите ко мне в гости. — Домовенок помолчал и добавил: — Вчера! Да не забудьте! Вчера приходите, пожалуйста!
Кузьке сразу стало легче. Лежит себе в коробе, поправляется. Пусть болезни гадают, как это им прийти не завтра, не сегодня, а вчера. Уснет домовенок, а какая-нибудь смелая козявка сядет ему на нос или на брови, навестит больного. И, проснувшись, Кузька встретит се пристальный взгляд.
Но вот проснулся, а вместо козявки на него глядит Медведь. Кузька забился под сухие листья, на самое дно короба. Медведь листья раскопал, Кузьку вынул и вручил ему гостинцы: калину да рябину. Съели ягоды с медом, и домовенок спросил, не покажет ли ему Медведь дорогу домой.
— А это чем не дом? — оглядел Медведь лешачью берлогу.
— Дом — это когда есть печка! — объяснил Кузька.
Уточнив, что такое печка, Медведь сказал, что от нее дому только вред и опасность. Кому холодно, пусть обрастает шерстью. Кузька вспомнил про. пожар, помрачнел. Но тут вошла Лиса:
— Что значит, когда медведь через пень скачет? — дразнила она. — Значит, либо пенек невысок, либо медведь сердит.
Кузька засмеялся, спросил Лису про свой дом. Лиса вместо ответа стала выпытывать: живут ли куры в избе вместе с людьми или где-нибудь отдельно? На Кузькины слова, что в избе хорошо, там горячая каша, пареная репа, топленое молоко, Лиса усмехнулась:
— А у нас, что ли, все холодное? Не вся еда растет, некоторая бегает! Неправ медведь, что корову задрал. Неправа и корова, что в лес зашла. Хи-хи-хи!
Медведь так и покатился по полу со смеху. А Кузька решил больше не говорить им про свою деревеньку: жалко кур и скотину.
— Говоришь, дома тебя ждут, — обрадовался дед Диадох, влезая в берлогу. — А теперь и в лесу друзья завелись.
Когда все ушли, Кузька улегся поудобнее. Разговаривает сам с собой то голосом Афоньки или Адоньки, то басом, как Сюр, то пищит, как Вуколочка, Сам не заметил, как пошел в пляс с друзьями-домовятами. В середину хоровода опустился горшок с горячей кашей. И Кузька проснулся. «Кыш отсюда!» — сказал он нахальным козявкам, они лезли ему прямо в глаза. Но это был солнечный луч. И в нем лихо отплясывала лесная мелюзга, у которой оказались не только лапки и усики, но и крылья.
Кузька весело вылез наружу и чуть было снова не заболел — от страха. Дед Диадох с Лешиком волокли к берлоге корзину, а в ней копошились ящерицы с оторванными хвостами, больные жуки, еще кто-то…
— Кузя поправился! — обрадовался Лешик. — Теперь помогай других лечить!
— Ой, напасти незнакомые, звериные и насекомые! — дрожащим голосом позвал домовенок. — Приходите вчера!
— Вчера они и пришли, — сказал дед Диадох. — Буря напоследок совсем разгулялась! Что ж, полечим по-своему, по-лесному. А семь ветров помирились, улетели каждый в свою сторону. Просил их узнать про твою деревеньку. Какой-нибудь из них принесет весточку с твоей родимой стороны. Будем ждать.

15. Бездомный домовой

Маленький домовенок ждать не умел. Сундучок в руки — и к Могучему дубу. Если уж ноги сами принесли его в лес, то пусть сами и уносят отсюда.
Долго ли бежал, коротко ли, вдруг слышит: собаки лают. Значит, деревня рядом. Кузька, откуда силы взялись, продирается сквозь кусты. Выскочил на поляну, а там дед Диадох с Лешиком деревца пересаживают и поют. Песни у леших без слов, похожи на собачий лай с подвыванием.
— Молодо-зелено! — показал дед Кузьке на тонкие рябинки. — Теснятся, глупые, подрастут — и ветку вытянуть некуда.
Утром Кузька с сундучком — опять из лесу. Но уже не туда, куда ноги несут, а куда глаза глядят. Бежал, бежал, слышит стук топора. «Ну, — думает, — пристроюсь под телегой, люди и не заметят, кого с дровами везут».
А это не топор стучит. Дед с Лешиком сухостой валят.
— Сами не свалим, — объяснил Лешик, — от ветра упадет на кого и придавит.
— Дело не медведь, само в берлогу не уляжется. — Старый леший тюкал ладонью, как топором, по чахлым деревцам. — Вот мы и управляемся, старый да малый. И не в лад, да ладно. И не хитро, да кстати.
На другой день подул ветер, верхушки деревьев кланялись ему вдогонку. «С родной стороны!» — обрадовался Кузька, побежал против ветра. Бежит, бежит, слышит щелканье кнута. Скорей к пастуху со стадом! А это дед Диадох стучит в ладоши. А над ним по веткам мчится стадо, да только беличье, перегоняют его лесовики из ельника в орешник.
— Кузя! — кричит Лешик. — Ветер прилетал, весточки не принес. Нету вон в той стороне твоей деревеньки!
Несколько дней собирал Кузька с белками орехи, лучшие клал в кузовок — гостинец из леса для друзей-домовят. А потом с сундуком да с гостинцем бежал, бежал, а кругом один лес — тоска зеленая. Со злости начал грибы сшибать лаптями. Вдруг слышит:
— Пошел, нашел, потерял! Потерял, нашел, пошел!
Люди ходят, грибы ищут! Надо пойти за ними потихоньку, да еще в корзины грибов подложить незаметно. Глядь, а это и не люди вовсе. Дед Диадох и Лешик собирают под елками какие-то красные ягоды. Съел одну — невкусно.
— Семена ландышей, — сказал старый леший. — Птицы отнесут их в Обгорелый лес. Печален лес без ландышей… Пошел, нашел, потерял!
— Потерял, пошел, нашел! — отозвался Лешик. — Поговорка у нас такая. Повторяй за мной, Кузя!
— Пошел, нашел, потерял! — нехотя подтянул Кузька.
— Потерял, пошел, нашел! — И дед Диадох вручил домовенку сверкающий сундучок — сокровище домовых.
Как это Кузька потерял его в лесу? Лучше самому пропасть, чем вернуться домой без сундучка! Никуда он больше не бегал. Сидит на пне, ждет, не побегут ли от ветра верхи деревьев. Пять ветров прилетали, никаких вестей с родной сторонки, все стороны чужие. И все кругом домовенка — чужое. Цветы не те: горошек мышиный, лен кукушкин, капуста заячья, все не на грядке, а в беспорядке. Сколько ни дергай, ни тебе красной морковки, ни желтой репки. Даже лопухов нет. И птицы не те: никто не кукарекнет, не закудахчет. Гуси и утки только в небе гогочут, пролетая стаями. Чего они в небе не видали? Чириканья много, а воробья ни одного. Мыши и те другие: про кошек слыхом не слыхали, домовых не дразнят Лиса с медведем куда-то пропали, поговорить не с кем.
— Дед, а дед, — говорил Лешик, — этак Кузя у нас зачахнет, на корню высохнет. Давай сведем его домой!
— Беда! — тихо, как сухие листья шуршат, отвечал дед. — Всяк кулик на своем болоте велик. Давно б вывели его из леса, да ведь не знаем, цела его деревенька или нет. Каково ему будет одному на пепелище в чистом поле, да еще зимой? Будем ждать, не тот ветер, так другой принесет весточку.
Чего-чего, а ждать лешие умеют. Дождись-ка, пока из желудя еще один Могучий дуб вырастет. А лешим хоть бы что, ждут себе, поджидают.
— Не умею я ждать, — горевал Кузька. — Мы, домовые, только праздники умеем ждать, тут уж ничего не поделаешь.
— Вот и хорошо, — сказал дед Диадох. — У нас в лесу скоро праздник. Гостем будешь. А зимой такие гости придут, что и хозяевам воли не дадут: мороз-трескун да вьюга-метелица. Ну да темна ночь не навек…

16. Осенний праздник

Маленький домовенок дождался лесного праздника. Ну-ка посмотрим, как пляшут в лесу, что поют, чем угощаются!
— Кто с нами, кто с нами петь и плясать? Кто с нами, кто с нами в игры играть? — завопил домовенок, выскочив из берлоги.
Дед Диадох остановил его: осенний праздник начинается тихо, любуйся красотой, да так, чтоб ни один золотой или красный листик не упал с ветки.
Такого синего неба и летом не увидишь День радовался солнцу, солнце— всякому зверю и птице. Береза Кургузенькая сияла такой красотой, что все деревья кругом восхищенно шелестели. Осина Трясушка в красной одежде была так хороша, что с ее красотой могло поспорить лишь ее отражение в большой луже.
Всяк хотел оставить о себе добрую память на долгую зиму.
Тихо вышли на поляну к Красной сосне лесные звери. Кузька оглянулся, а рядом — лось. И не слышно, как подошел. То ли дело корова или лошадь! То-то было бы треску, мычания, ржания. А вот из кустов вышли тихие, серые, как туман, глаза горят, собаки не собаки, сели на поляне, подняли морды.
— Не бойся! — сказал Лешик. — Сегодня они никого не тронут.
— Волков бояться — в лес не ходить! — произнес Кузька.
— Вот как у вас сказывают! — рассмеялся дед Диадох.
Как же испугался домовенок, когда узнал, что это и вправду волки. Хорошо, что старый леший увел его на другой конец поляны зайцев считать. А Медведя и Лисы что-то не было.
Красивый праздник, да больно тихий. И угощать никого не угощают.
— А потому и праздник, что нет угощения, — сказал дед Диадох. — А то волки зайцами угостятся, куницы — белками, и вместо праздника выйдет одно горе.
Звери подходили, рассаживались на поляне, чего-то ждали. И тут на середину круга вышли дед с внуком. Лешик свистнул, дед хлопнул в ладоши, аукаются, ухают, хохочут. Потом запели без слов — залаяли с подвыванием, а звери им подтягивали. Вдруг старый леший пропал, вместо него среди поляны появился корявый пень, а вместо Лешика — зеленый кустик. Пень превратился в старого серого волка, кустик — в веселого волчонка. Подбежал волчонок к Кузьке, хвать за рубаху. Кузька обмер, а волчонок завизжал и превратился в Лешика. Старый седой волк снова сделался добрым дедом Диадохом. Вот это был праздник!
Вдруг верхушки деревьев зашумели, побежали. Листья заплясали в воздухе. Летят, как изукрашенные грамоты неведомо от кого неведомо кому. Вот зеленый лист с пурпурным узором, вот пурпурный с золотым. Который краше? Оба хороши! Вот на листе жар-птица с жар-птенчиком, вот богатырский конь с огненной гривой.
«И кто так прекрасно разрисовал осенние листья? — думал Кузька. — Летят и летят… А может, который из них видел маленькую деревеньку над небольшой речкой?»
Тут большущий кленовый лист опустился прямо в руки к деду Диадоху. Дед повертел его, ничего не понял. Зато Кузька сразу разглядел на листе свою деревеньку. Каждая избушка не крупнее божьей коровки, дерево ниже травинки, речка тоньше былинки.
— Глядите-поглядите! — кричал домовенок. — Даже трубы на крышах нарисованы. Дым бежит в гости к тучам и облакам. Цела моя деревенька!
Пока разглядывали лист, ахали, радовались, в лесу стало темно, показалась луна — медвежье солнышко. Вдруг листья полетели, будто их метлой метут. Словно летит кто-то, метлою машет, гудит: «Унесу-у-у!» Звери в испуге разбежались. Осенний праздник кончился.
— Теперь знаем, куда идти, — сказал домовенок. — Выспимся, и проводите меня из лесу.
— И верно, — зевнул старый леший. — Утро вечера мудренее, трава соломы зеленее.
Никогда не видел Кузька, чтобы лешие спать ложились. В лесу ночью еще больше жизни, чем днем: звери рыскают, совы кружатся, ночные цветы цветут, светляки и гнилушки светят, много у леших забот. А сейчас домовенок из своего короба слышал, как не спеша укладываются лешие, старый да малый, как желают ему и друг другу приятных снов.
— Нам с вами зима, — зевнул дед Диадох, — одна ночь. Закроешь глаза, наглядишься снов, откроешь — и весна!
Бедный домовенок спросонья не понял, что значат эти слова.

17. Поганки на полянке

Маленький домовенок сидел на пне у лешачьей берлоги и во все горло распевал грустную старинную песню:
Соловей, как тебе не стошнилося
Во сыром бору петь, на ветке сидючи
Да на темный лес глядючи?
Правда, лес уже был куда светлей. Грустно было глядеть на этот растрепанный ветрами, лысый и голый лес. Но грустно и уходить отсюда, расставаться с друзьями. Лешие, оказывается, вовсе не злые, сердятся, только когда лес обижают. Разве деревья и кусты сами убегут от обидчика? Зверям со своего места куда деться? И птицы не улетят, возле гнезд останутся.
Леший в бору что хозяин в дому. Говорят, он нарочно водит прохожих, чтобы заблудились. Да ведь хороший хозяин любит, чтобы гости погостили у него подольше.
А еще грустнее, что лешие спят и спят, даже песня их не разбудила. Терпение у Кузьки кончилось. Влез в берлогу, принялся будить Лешика. Кричал ему прямо в ухо, дергал за хвост. Лешик спал. Тогда Кузька начал его щекотать. Лешик захихикал, открыл глаза:
— Что? Уже весна?
«Вот оно что! — подумал Кузька. — Лешие спят всю зиму. Как медведи, барсуки, ежи, как цветы и травы».
— Проснетесь весной, — плакал Кузька, — а я уж пропал с голоду да с холоду.
— Мы-то смотрим на тебя, вот соня. Каждую ночь спать ложится! Ну, думаем, уж на зиму заляжет так заляжет, — испуганно бормотал Лешик.
Оба принялись будить деда. Будили, будили, тот и не пошевелился, пень пнем.
Вышли наружу, стали разглядывать листок, на котором Кузькина деревня нарисована. Лешик потягивался, зевал, тер глаза. Никак не вспомнит, откуда ветер принес этот листок, в какую сторону им с Кузькой идти. Кузька тоже не запомнил, на деда понадеялся. А старый леший слишком крепко спит, до весны не проснется.
Вам, лешим, хорошо. — горевал домовенок. — Вы живете беспечно, а нам, домовым, без печки не прожить.
— Не плачь! — сообразил Лешик. — Есть в лесу печка. И не одна, а целых две. Во тьме и гнилушка светит! У Бабы Яги в нашем лесу два дома. Один похуже да поближе, другой получше да подальше. Не может она сразу в двух домах жить. Наверно, зимует там, где получше. А ты в другом перезимуешь, пока хозяйки нет. Сундучок у нас оставь. Яга, как сорока, все тащит, что блестит.
В чужом доме зимовать страшно, но интересно. Боялся Кузька леших, а они вон какие. Может, и Яга не хуже. Вдруг у нее и домовые есть? И Кузька побежал следом за Лешиком. Глубокий овраг, упадешь, все косточки пересчитаешь Один склон лесом порос, на другом — кусты и камни. Внизу — мутная речка. Через овраг кривое дерево перекинуто.
Не хотелось Кузьке ступать на этот мостик. Дерево дрожит, ноги дрожат. Сидеть бы посиживать дома, есть кашу с молоком или похлебочку. Оступился Кузька. Летит в реку лапоть с одной ноги, а другой застрял в ветвях кривого дерева, держит своего хозяина. Кузька вцепился в дерево обеими руками, повис над мутной речкой.
— А, вот ты где! Какие качели придумал! И я с тобой! Ух, здорово! — Лешик примостился рядом и давай раскачиваться так, что у Кузьки дух захватило от ужаса. — Ладно. Хорошенького понемножку. Бежим скорее!
— Я не могу бежать! — пискнул Кузька. Лапоть плыл, распустив завязки, как хвост, притормаживая у камней.
— Не можешь без лаптя? Тогда скачи на одной ножке!
Кузька ухватился за лапу друга, не успел оглянуться, как допрыгал до того берега. Лешик побежал спасать лапоть. И вот Кузька — один лапоть сухой, другой мокрый — бежит вверх по каменистому склону.
Совсем темно было бы в здешнем бору, кабы не белые поганки.
— Когда Яга в ступе летит домой, — шепнул Лешик, — то несется над этими поганками, чтоб мимо избы не пролететь.
На поляне, куда выскочили друзья, белым-бело от поганок.
— Ни одной поганки не сбито! — обрадовался Лешик. — Значит, бабушки Яги нету дома.

18. Кузька у Бабы-Яги. Дом для плохого настроения

Посреди поляны переступала с ноги на ногу избушка на курьих ножках, без окон, без трубы. У Кузьки в деревне были похожие избы, только не на курьих ножках. Там топили печки по-черному, дым выпускали через дверь и через узенькие оконца под крышей. У хозяев этаких домов глаза всегда были красные. И у домовых — тоже.
У избы Бабы Яги крыша надвинута чуть не до порога. Перед избой на привязи у собачьей конуры сидел тощий серый Кот. Кот — не собака, гостей пугать — не его забота.
Увидев Кузьку с Лешиком, он удалился в конуру и принялся мыть серой лапой серую мордочку — дело, достойное Кота.
— Избушка, избушка! — позвал Лешик. — Стань к лесу задом, к нам передом!
Избушка стоит как стояла. Вдруг из лесу, из-за оврага, прилетел Дятел (любимая птица деда Диадоха), застучал по крыше. Изба неохотно повернулась грязной трухлявой дверью. Друзья потянули за сучок, который был вместо ручки, вбежали внутрь. Дверь сзади так наподдала Кузьку, что он плюхнулся на пол, но не ушибся. Пол был мягкий от пыли.
— Сей же час подмету! — обрадовался домовенок. — Вот и метла!
— Ох, не мети! Улетишь ты на этой метле неведомо куда. Яга то в ступе летает, то верхом на этой метле! — испугался Лешик.
Ну и дом! Пыль, паутина по всем углам. На печи драные подушки, одеяла — заплатка на заплатке. А мышей видимо-невидимо.
— Вот бы сюда Кота! — сказал домовенок. Мыши запищали, сверкнули глазками. Кузька заглянул в печь — соскучился по жареному и пареному. Оттуда кто-то зашипел па него, вспыхнули два красных глаза. Угольки выпрыгнули из печи, чуть не прожгли Кузьке рубаху.
Чугуны, ухваты, горшки были такие грязные, закопченные, что Кузька понял: искать друзей-домовых в этом доме нечего. Ни один уважающий себя домовой такого безобразия не потерпит.
— Тут мыши вместо домовых, что ли? — сказал Кузька — Беда хозяевам, у кого они домовые. Уж я-то наведу здесь порядок!
— Что ты, Кузя! — испугался Лешик. — Баба Яга тебя за это съест. Тут у нее Дом для плохого настроения. Сердится она, когда нарушают ее порядки или беспорядки.
У-у-у! Лечу-у-у! — послышалось вдруг.
Дом заходил ходуном.
Ухваты упали.
Чугуны брякнули.
Мыши юркнули кто куда. Дверь настежь, и в избу влетела Баба Яга. Ступу к порогу, сама — на печь. Лешик едва успел спрягать Кузьку в большой чугун, накрыл сковородкой и сам уселся сверху.
— Незваные гости глодают кости, — ворчит Яга на Лешика. — А у меня и от гостей одни косточки остаются. Ну, чего пожаловал?
— Здравствуй, бабушка Яга! — поклонился Лешик, не слезая со сковородки.
— Непрошеный гость, а еще кланяется, вежливостью хвалится, — ворчит Баба Яга. — А сам на чугуне расселся. Лавок тебе мало? Еще и сковородку подложил. Для мягкости, что ли?
— Повидаться пришел, — говорит Лешик. — Ты ведь мне бабушка, хотя и троюродная. Летаешь высоко, смотришь далеко. Кругом бывала, много видала.
— Где была, там меня уже нету, — перебила Баба Яга. — Чего видала — не скажу.
— Я только в лесу бывал, деревья видал, — вздохнул Лешик — А не попадалась ли тебе маленькая деревенька над небольшой речкой?
— Смотри, сам не попадись мне на обед или на ужин! — ворчит Яга.
— Меня есть нельзя. За это тебе в лесу житья не будет, дедушка Диадох палкой наподдаст!
— Не бойся, не трону. Проку от тебя, от тощего комара. Не люблю я вас, леших, терплю только. В вашем лесу живу, куда деться?
— А домовых любишь? — спросил Лешик. — Маленьких домовят? Домовые ведь, как и ты, в дому живут.
— Неужто нет? — отвечает Баба Яга. — Еще как люблю! Толстенькие они, мяконькие, как ватрушки.
Кузька в чугуне испуганно потрогал себя и приуныл. Он был довольно упитанный.
— Бабушка Яга! — испугался Лешик. — Домовые — тоже твоя родня. Разве родных можно есть?
— Неужто нет? — говорит Баба Яга. — Поедом едят! Домовые мне кто? Седьмая вода на киселе. С киселем их и едят. — Яга свесилась с печи, в упор глядит на Лешика.
— Погоди-ка. Бегает тут по лесу один лохматенький, на ногах корзинки, на рубахе картинки. Так где он, говоришь?
Тихо стало в доме, только мухи жужжат. И надо же! Одна мышь лучше места не нашла, чем в чугуне, рядом с домовенком. Поначалу сидела смирно. А тут хвостом махнула, пыль подняла, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кузька терпел, терпел да так чихнул, что сковородка слетела с чугуна вместе с Лешиком.
Баба Яга как закричит страшным голосом:
— Кто в чугуне чихает?
И тут громко постучали в стену. Друзья вон из дома, не помнят, как и выскочили. Первый же встречный куст загородил их ветками, прикрыл последними листьями. Баба Яга кричит с порога:
«Улюлю! Догоню! Поймаю!» — принюхивается, озирается. Да разве сыщешь лешего в родном лесу! Одни поганки белеют на полянке да дятел стучит в стену дома.
Кузька одним глазком глянул на Ягу и то испугался. Серый Кот подошел к хозяйке то ли приласкаться, то ли показать, где прячутся непрошеные гости. Яга и на него рявкнула:
— Надоел хуже собаки! Зачем чужих из дому выпускаешь?
Кот угрюмо поплелся к конуре/А Яга уже кричит на Дятла:
— Чего избу долбишь? Кыш отсюда! Не видал, куда побежали?
— К деду Диадоху, на тебя жаловаться! — Дятел перелетел на сосну и застучал еще сильнее.
— Я ж их не съела! Чего попусту жаловаться? Съела бы. тогда и жалуйтесь кому хотите. Да пропади они пропадом! — Яга зевнула во весь огромный рот и ушла в избу. Вскоре по лесу разнесся ее могучий храп.
Лешик с Кузькой направились к мутной лесной речке. Когда они крались мимо конуры, Кот притворился спящим, а сам подумал: «Мышей бы я из дома не выпустил. Эх, переловил бы я их, кабы не цепь».

19. Дом для хорошего настроения

В мутной воде у берега плавало корыто. Обыкновенное деревянное корыто.
— Собственный корабль Бабы Яги! — зевнув, сказал Лешик.
Ну и ну! Летает в ступе и на метле, плавает в корыте. Потому, наверное, и в доме у Яги беспорядок. Кузька пожалел корыто. Дитя в нем не искупают, белье не постирают. Свинья из него не похлебает, телята с ягнятами не попьют. Кот сторожит дом вместо собаки, корыто мокнет в мутной речке да возит на себе Бабу Ягу. Ну и жизнь!
Тут корыто уткнулось в берег, прямо под ноги: садитесь, мол.
— Корабль, а кто не знает, корытом называет! — сказал Лешик. — Плыви куда знаешь!
И вдруг корыто поплыло не вниз, а вверх по мутной речке, против ее течения. Сначала оно двигалось вдоль берега со скоростью коровы, потом еще быстрее. «Как сытый поросенок от лоханки бежит», — подумал Кузька. Лешик на эти чудеса не обратил внимания, он зевал и дремал.
Вдруг зазвенели, забренчали бубенчики. До того весело, что не устоять, не усидеть, не улежать. Корабль Бабы Яги со всего маху причалил к берегу возле моста.
Ну и мост! Перила точеные, доски золоченые, прибиты серебряными гвоздочками, на каждом гвоздочке бубенчик. Дятел (видно, он твердо решил помогать Лешику) уже сидел на перилах, Постучал клювом, бубенчики зазвучали еще приятнее, век бы слушал. Лешик с Кузькой выскочили на бережок, на желтый песок, поблагодарили корыто. И оно весело поплыло само, теперь уже по течению, вниз по речке.
Посреди лужайки дом. Не курная изба, не на курьих ножках. Из трубы завитушками бежит дымок. Чем-то особенным повеяло, необыкновенным. Праздником деревенским, вот чем повеяло!
— Кто с нами, кто с нами петь и плясать? — заголосил Кузька и помчался к дому, да не по простой, а по ковровой дорожке с вытканными на ней розовыми букетами и розовыми бутонами.
— Сразу бы нам сюда! — сказал Лешик. — Такой дом и в зимней спячке не приснится. Это у Бабы Яги Дом для хорошего настроения. Здесь она всегда добрая.
Еще бы не быть доброй в этаком доме! Крыша из коврижек и коржиков, ставни вафельные, окна леденцовые, вместо порога пирог.
— А вдруг вернется Яга, увидит меня и съест до крошечки? — Кузька вспомнил, до чего страшна была Баба Яга.
— Нет, — сказал Лешик. — В этом доме она никого не трогает. А в тот дом не ходи. Зовет, просит, все равно не ходи, там она кого хочешь съест от злости.
Скрипнула дверь. Кузька испуганно поглядел на крыльцо. И увидел толстого пушистого Кота. Сидит и умывает лапкой чистенькую мордочку.
— Гостей намывает! Кого бы это? Батюшки-светы, он нас намыл! Мы — гости! — сообразил Кузька — и в дом. Лешик следом за ним.
А в доме будто ждут гостей, званых, незваных, прошеных, непрошеных. На столе узорная скатерть, кувшины, корчаги, кринки, миски, плошки, чашки, блюда, самовар на подносе.
— Хороший тут домовой хозяйничает, да небось не один! — обрадовался Кузька. — Эй, хозяева дорогие! Где вы? Я пришел!
Домовые не откликнулись. Друзья облазали в доме все углы, все закоулки. Под печью и за печью домовых не нашлось. Не было их ни под кроватью, ни за кроватью. Ну и кровать! Перина чуть не до потолка, подушек без счета, одеяла стеганые, атласные.
Не нашлось домовых ни на чердаке, ни в чуланах, ни в каморках, ни в кладовых, ни в подвалах. Никто не отзывался на самые ласковые приветы и просьбы. Под потолком на серебряном крюке качалась позолоченная люлька. Заглянули и в нее. Может, баюкается в ней какой-нибудь домовенок-несмышленыш. Нет, одна погремушка среди шелковых пеленок.
Вдруг Кузька увидел, что из самовара идет пар, а из печи сами прыгают на стол пышки, ватрушки, лепешки, блины, оладушки. В кувшинах, в кринках оказались молоко, мед, сметана, варенья, соленья, кислый квас.
Блюда с пирогами сами двигались к домовенку. Лепешки сами окунались в сметану. Блины сами обмакивались в мед и масло. Щи прямо из печи, из большого чугуна — наваристые, вкусные. Кузька и не заметил, как съел одну миску, другую, потом полную чашку лапши и закусил кашей с топленым молоком. Напился квасу, брусничной воды, грушевого взвару, отер губы и навострил уши.
В лесу кто-то выл. Или пел, не поймешь. Вой приближался. «Я — несчастненькая!» — вопил кто-то совсем неподалеку. Уже стало понятно, что это слова песни. Песня была жалостная:
Уж я босая, простоволосая, Одежонка моя поистерлася…
Кузька на всякий случай залез под стол, Лешик — тоже.
— Это гость какой несчастненький жалует, — рассуждал домовенок, поудобнее устраиваясь на перекладине под столом.
Ох, прохудилася, изодралася, Вся клочками пошла, да их, лохмотьями.
Хриплый бас раздавался уже под самыми окнами. Даже стекла, то есть леденцы, дребезжали, Кузька встревожился:
— Во голосит! Это не Баба Яга, а пьяница-мужик, не иначе.
Он терпеть не мог пьяных. Их Чумичка любит, двоюродный брат. Увидит, вот потеха! Сзади пнет, сбоку толкнет, с другого пихнет, пьяница — в лужу или еще в какую грязь. Лежит и мычит или хрюкает. А Чумичка за нос его теребит и хохочет. Оттого у них носы красные. Это все Чумичка!
Хриплый бас за стеной смолк. Кто-то шарил на крыльце. Кузька не находил себе места под столом от беспокойства:
— Ты уверен, что нас тут, в общем, не тронут?
— Уверен, уверен. — зевнув, ответил Лешик. — И дедушка Диадох уверен тоже. Он всегда говорит, в этом доме и тронуть не тронут и добра не видать.
— Как — не видать? — Кузька высунулся из-под стола. — Вон сколько добра на столе и в печи!
Тут дверь отворилась и в доме очутился… не поймешь кто. Голосищем мужик, а на голове кокошник золотом горит, самоцветными камнями переливается. На ногах сапожки — зеленые, сафьяновые, с красными каблуками, такими высокими — воробей вкруг каждого облетит. Сарафан алый, как утренняя заря. Кайма на подоле как вечерняя заря. По сарафану в два ряда серебряные пуговки. А из-под кокошника прямо на Кузьку, глаза в глаза, глядит Баба Яга.
— Ой, батюшки! — охнул — и назад под стол, поглубже.
А Яга подняла скатерть, опустилась на колени, заглядывает под стол и руки протягивает.
— Это кто ж ко мне пришел? — медовым голосом пропела она, — Гостеньки разлюбезные пожаловали погостить-навестить! Красавцы писаные, драгоцунчики мои! И куда ж мне вас, гостенечки, поместить-посадить? И чем же вас, гостюшечки, угостить-усладить?
— Что это она? — шепнул Кузька, тихонько толкая друга. — Или, может, это совсем другая Яга?
— Ой, что ты! В лесу Яга одна! В том доме такая, в этом этакая, — ответил Лешик и поклонился: — Здравствуй, бабушка Яга!
— Здравствуй, здравствуй, внучек мой бесценный! Яхонт мой! Изумрудик мой зелененький! Родственничек мой золотой, бриллиантовый! И ведь не один ко мне пришел. Дружочка привел задушевного. Такой славный дружочек, красивенький, ну прямо малина, сладка ягода. Ах ты. ватрушечка моя мяконькая, кренделечек сахарный, утютюшечка драгоценненький.
— Слышишь? — опять забеспокоился Кузька. — Ватрушкой называет, кренделем…
Но Баба Яга усадила их на самую удобную скамью, подложила самые мягкие подушки, достала из печи все самое вкусное, принялась угощать.
Кузька растерялся от этакой любезности, вежливо кланялся:
— Благодарствуйте, бабушка! Мы уже поели-попили, чего и вам желаем!
Но Яга суетилась вокруг гостей, уговаривала, упрашивала отведать того, попробовать этого, подсовывала самые лакомые кусочки.
— Она что? Всегда здесь этакая? — шепотом спрашивал Кузька, жуя медовый пряник с начинкой и держа в одной руке сусальную пряничную рыбку, а в другой — сахарного всадника на сахарном коне.
Баба Яга между тем хлопотала у кровати: взбивала перины, стелила шелковые простыни, бархатные одеяла. Толстый пушистый Кот помогал ей, а когда постель была готова, улегся на пуховую подушку. Яга ласково погрозила ему пальцем и перенесла с подушкой па печь.

20. Зима за день покажется

Приснилось Кузьке, будто они с Афонькой и Адонькой играют, и вдруг Сюр с Вуколочкой тащат блин. Проснулся, так и есть — блинами пахнет. Стол от угощения ломится. Тут дверь при открылась, в горницу, как зеленый лист, влетел Лешик. Кузька кубарем с кровати, как со снежной горы съехал. Друзья выбежали из дому, побегали, попрыгали по мосту. Колокольчики весело звенели.
— Вьюга, метель, мороз, а мне хоть бы что! — Кузька подпрыгивал, как молодой козел. — Зима за день покажется в таком доме. Эко обилие-изобилие! Хоть зиму зимовать, хоть век вековать! Вот где насладиться да повеселиться, в тепле да в холе при этакой доле! Ах вы, люшеньки-люлюшеньки мои! Эх, сюда бы Афоньку, Адоньку, Вуколочку! Всех накормлю, спать уложу. Лежи на печи, ешь калачи, всего и забот!
Лешик слушал и удивлялся, почему дед Диадох не любит этот дом.
— Ясно! — рассуждал Кузька, грызя леденец — Пироги дед не ест, щи да кашу не жалует, блинами не кормится, даже ватрушки ему не по вкусу. Чего ему этот дом любить?
— Нет, — задумался Лешик. — Он не для себя не любит. Он и для тех не любит, кому и пироги по вкусу и таврушки…
— Что? Что по вкусу? — Кузька так и покатился со смеху.
— Ты давеча нахваливал. Врушки, что ли, называются?
— Ой, батюшки-уморушки! Ва-труш-ки!
— Я и говорю, — продолжал Лешик. — Дед не любит, когда тут живет кто-нибудь, кроме хозяйки. Плохие предания об этом доме.
— Предания и у нас рассказывают. Всякие: и веселые, и страшные.
— Про этот дом предания невеселые. Но Яга тут никого не ест, даже не пробует, — сказал Лешик. — Зимуй себе на здоровье, не бойся Дятел тебя посторожит. А в тот дом, я уж тебе говорил, не ходи!
— Вот еще! — засмеялся Кузька. — Это Белебеня куда зовут, туда и бежит.
Тут на крыльцо пряничного дома выскочила Баба Яга:
— Куда, чадушки драгоценные? Не ходите в лес, волки скушают!
— Мы гуляем, бабушка!
— Ах, гули-гулюшечки мои. Гуляют гуленчики-разгулянчики!
Баба Яга прыгнула с крыльца, цап Кузьку за руку, Лешика за лапу:
— Ладушки! Ладушки! Где были? У бабушки! Хороводик будем водить! Каравай, каравай, кого хочешь выбирай!
— Что ты, бабушка Яга! — смеется Кузька. — Это для маленьких игра, а мы уже большие. Баба Яга позвала домовенка завтракать, подождала, когда он скроется в доме, и потихоньку сказала Лешику:
— Кланяйся от меня много-много раз дедуленьке Диадоху, если он еще не почивает. И вот еще что. Только Кузеньке об этом пока ни гугу. Принеси-ка ты сюда его забавочку-потешечку — сундучок. То-то он обрадуется!
Потолковали — и в дом. А в доме люлька порхала под потолком, как ласточка. Из люльки высовывался Кузька, в одной руке пирог, в другой — ватрушка.
— Смотри, бабушка Яга, как я высоко! Да не бойся, не упаду!
Затащил к себе Лешика, и пошла потеха: вверх-вниз, в ушах свистит, в глазах мелькает. А Баба Яга стоит внизу и боится:
— Чадушки драгоценные! Красавчики писаные! А как упадете, убьетесь, ручки-ножки поломаете?
— Что ты, бабушка Яга! — успокаивал ее Кузька. — Младенцы не выпадают. Неужто мы упадем? Шла бы по хозяйству. Или делать тебе нечего? Та изба небось по сю пору не метена.
Качались-качались, пока Лешик не уснул в люльке. Проснулся он оттого, что в мордочку ему сунулся мокрый серый комок. Лешик отпихнул его — опять липнет.
— Опять он тут! — ахнул Кузька. — Я ж его выбросил!
И сердито объяснил, что Яга, наверное, считает его грудным младенцем. Соску ему приготовила — тюрю. Нажевала пирог, увернула в тряпочку и пичкает: открой, мол, ротик, лапушка. Домовенок при одном упоминании о таком позоре плюнул, вытер губы и совсем расстроился. Лешик тоже плюнул и вытер губы.
Вылезли из люльки — и на крыльцо. А на ступеньке мокрый тряпичный комочек! Кузька наподдал его лаптем:
— Ну, чего привязался? И все эта жеваная тюря попадается, все попадается. Выкину, выброшу — опять тут.
Кузька пошел проводить Лешика. Прямо на ковре, на розовом букете, опять мокрый узелочек.
Тьфу! По пятам гоняется! — Кузька что есть сил пнул узелок лаптем.
Взошли на мост, а тюря лежит-полеживает на золоченых досках. Лешик рассердился, столкнул ее в воду: ешьте, рыбы! Те, конечно, обрадовались. Им, рыбам, чем мягче, тем лучше. Да и откуда они знают, что это жвачка Бабы Яги. Небось кто такая Баба Яга, и то не знают. Съели тюрю и уплыли. А тряпку рак утащил в свою нору.
Золоченый мост давно позади, а Кузька все провожает. Лешик проводил его назад, чтобы не заблудился Потом Кузька проводил Лешика, потом Лешик Кузьку. В лесу летали снежинки. У Лешика слипались глаза. Наконец он нехотя сошел с моста, долго махал лапкой на опушке, потом исчез, пропал в лесу. Только голос, как смешное эхо, долетал из чащи: «Кузя! Не бойся!»
Но вот и голос утих. Будто никогда и не было маленького зеленого лешонка. Так, предание. То ли был, то ли нет.
Долго стоял Кузька на мостике. Дом у Яги богатый, но один на поляне. Ни других домов, ни плетней, ни огородов. Мутная река вокруг лужайки и лес, черный, голый. Вдруг домовенку почудилось, что черные деревья крадутся к мосту, хотят Кузьку схватить. Он — стрелой к дому. И там Баба Яга встретила его с распростертыми объятиями.
Лешик вернулся в берлогу, печально поглядел на короб с сухими листьями, где когда-то спал Кузька. А может, никогда и не было толстого лохматого домовенка. Так, предание… Под листьями что-то блеснуло. Кузькин сундучок! Какая в нем тайна? Лешие не успели узнать? И Яга не узнает. Хитрая, тайком от Кузьки попросила. Лешик запрятал сундучок получше и уснул до весны.
Тут в берлогу тихо вошла Лиса. Увидела два вороха сухих листьев: большой да маленький. Лиса давно нашла Кузькину деревню. Это все куры виноваты, из-за них задержалась. Убедившись, что Кузьки нет, Лиса так же тихо ушла.
А Медведь тоже искал дом, да забыл, какой, зачем и для кого. Нашел на краю леса замечательную берлогу, улегся в нее и уснул на всю зиму.

21. Бездельный домовой

Маленький домовенок проснулся, протер глаза. Ни Бабы Яги, ни толстого Кота не видать. Зевнул, потянулся, вылез из-под одеяла, сел за стол завтракать.
Чугуны в печи булькают. Сковороды шипят. Огонь трещит. Возле печи топор прыгает, рубит дрова. Поленья — раз-раз! — одно за другим скачут в печь.
«Вот недотепы! — думает Кузька. — Ежели научились прыгать, упрыгали бы куда подальше подобру-поздорову. А то на тебе — прямиком в огонь. Лучшего места не нашли. Да что с них взять? Нет у них своей воли. Чурка, она чурка и есть». Наелся, вылез из-за стола, думает, чем бы заняться.
Тут что-то накинулось на домовенка, елозит по лицу. Он испугался, отмахивается, отпихивается. А это — полотенце. Утерло ему нос и улетело на вешалку. А по полу-то, по полу веник бегает, по углам похаживает, лавки обмахивает, сор выметает. А мусор-то, мусор — этакий прыткий, сам перед веником скачет. Потеха!
Допрыгали так до двери. Впереди мусор, за ним веник, следом Кузька скачет и хохочет. Дверь сама настежь. Сор-мусор улетел по ветру, веник на место убежал, Кузька остался на крыльце.
В лесу, наверное, уже зима. А на круглой поляне перед домом Бабы Яги бабье лето. Трава зеленеет. Цветочки цветут. Даже бабочки летают. В траве какой-то зверь резвится, за ними гоняется. Что за зверь такой? Не съест ли?
Кузька — в дом. Поглядывает в окно. Думал-думал, не помнит, сколько пирогов съел для подкрепления ума, и ведь догадался: толстый Кот резвится на поляне, кто же еще! Играть — так вместе! И бегом на поляну.
Кот носится как угорелый, на Кузьку никакого внимания. Поймает бабочку, крылышки оторвет — и за следующей. Выбирает, какая покрасивей.
— Или ты с ума спятил? — грозно закричал домовенок. — Тебе бы так пооторвать уши! Безобразник этакий!
Кот молча помыл лапкой лапку и скрылся в доме. Кузьке тошно было и глядеть на Кота. Ушел подальше от дома, к речке, побрел по желтому песочку. Волны крались за ним, слизывали следы. Вода в речке мутная, не поймешь, то ли глубоко, то ли воробью по колено. Ни птиц, ни зверей, никого. Хоть бы лягушка проскакала, укусил бы комар или муха. Осень, что ли, всех припрятала или всегда здесь эдак? Кузькину тень и ту будто смыла мутная вода. Солнышко светит сквозь какую-то мглу.
Желтый песочек кончился. За ним — осока, болотце, черный дремучий лес. Из лесу донесся тягучий вой. Ближе, еще ближе: песня разбойничья! Это Баба Яга плывет в свой Дом для хорошего настроения.
Кузька спрятался в траву. Что, если настроение у Яги не успеет исправиться? Но чем ближе песня, тем веселее. А когда из-за поворота, из лесной чащобы по речной излучине вылетело корыто, песня уже была хоть куда. Прибрежное эхо подхватило ее. Развеселые «Эх!» да «Ух!» заухали, загудели над круглой поляной. Корыто причалило у моста. Серебряные колокольцы звякнули, золоченые доски брякнули. Баба Яга прыгнула на берег. Дятел уже сидел на золоченых перилах.
— Ах ты, пташечка-стукашечка моя! — пропела Баба Яга. — Все-то он тукает, стукает, головушку мозолит! Все б ему тук-тук да стук-стук! Ах ты, молоточек мой алмазный, кияшечка ты моя!
Осмелевший Кузька вылез из травы:
— Бабушка Яга, здравствуй! А зачем Кот бабочек ловит?
— Ах ты, чадушко мое бриллиантовое! Все-то ему знатеньки надобно, такой разумник! Крылышки оторвет — подушечку набьет, а скучно станет — скушает Это котик с жиру бесится, деточка, — ласково объяснила Баба Яга. — Ну, пойдем чай пить. Самоварчик у нас новехонький, ложечки серебряные, прянички сахарные.
— Иди, бабушка Яга, пей! Ты с дороги, — вежливо ответил Кузька, в дом идти ему не хотелось.
— Дятел! — позвал он, когда Яга ушла в дом. — Давай играть в прятки, в салочки, во что хочешь.
Дятел глянул свысока и продолжал долбить дерево. Кузька вздохнул, пошел пить чай.

22. Зимой у Бабы-Яги

Жил маленький домовенок у Бабы Яги всю зиму. Непогода, вихри, стужа, сам Дед Мороз стороной обходили круглую поляну. Не хотели, наверно, связываться с Ягой. Кузька все ждал: вот-вот загудит в трубе злая тетка Вьюга, свирепый дядька Буран распахнет дверь, швырнет в избу пригоршню снега, Дед Мороз застучит, заскребется в избу ледяными пальцами.
Но Вьюга ни разу не свистнула в трубу. Буран не подлетел к крыльцу. Метель с дочкой Метелицей гуляли на других полянах. Дед Мороз не дышал на окна, они так и остались прозрачными.
Кузька смотрел, как летит белый снег, покрывает, будто периной, зеленую траву, розовые букеты и бутоны на ковре. Когда Яги не было дома или она спала на печи, выскакивал на поляну, ловил снежинки, любовался самыми прекрасными, лепил снежки и кидал ими в толстого Кота. Но не попал ни разу.
Кот лениво протягивал лапу и на лету ловко хватал снежок, будто белую мышку. Кузька даже бабу вылепил, совсем не похожую на Бабу Ягу. У крыльца сделал горку, катался сколько хотел и сосал разноцветные сосульки, слаще которых ничего не могло быть.
Чуть Яга увидит Кузьку за окном, сразу закричит:
— Ах, дитятко озябнет, замерзнет, простудится, ознобит ручки-ножки, щечки-ушки, отморозит носик! — и тащит его в дом, отогревает на печи, отпаивает горяченьким.
Поначалу Кузька удирал, спорил:
— Что ты, бабушка Яга! Это ты — не молоденькая, тебе и прохладно. А мне в самый раз!
Но зима долгая. Кузька понемножку научился бояться даже слабого ветерка, легкого морозца. Сидел на теплой печи или за столом, за расписной скатертью. А Баба Яга готовила ему яства одно другого слаще.
Вот только скука, делать Кузьке нечего. Зимой в избах полно народу. А в закутках и под печкой видимо-невидимо домовых. Дети играют с ягнятами и поросятами, спрятанными в избу от мороза, а домовята — с мышами. Женщины поют за прялками, хлопочут у печей. Старики на печи сказки рассказывают. Вот бы всех сюда, в пряничный дом! Вот бы все обрадовались! И делать-то тут никому ничего не надо, все готовенькое.
Да вот то-то и оно, что не надо. Бездельный домовой — разве домовой? Но Баба Яга объяснила, что ежели печка печет, варит, парит и жарит, то кому-то кушать все это надобно, чтобы добру не пропадать, печь не обижать, и, значит, дел у Кузьки по горло. Вот он и занялся делом — ел до отвала.
Очень скучал домовенок по друзьям, по Афоньше, Адоньке, Сюру, Вуколочке… Хоть бы во сне чаще снились, что ли. Но Яга, что ни день, а особенно длинными зимними вечерами, шептала-нашептывала, плела сплетни, будто черную паутину. Плохие, мол, у Кузеньки дружки, позабыли его, позабросили. Искать его не ищут, спрашивать о нем не спрашивают, никому-то он не нужен: как счастье, то вместе, а как беда — врозь.
Ругала она и новых Кузькиных друзей, леших. Спят в берлоге, как собаки на сене. Кузенькино сокровище присвоили. Зимой волшебный сундук им вовсе ни к чему, а отдать не отдали, себе припрятали чужое добро.
Кузька слушал, слушал да от нечего делать и поверил. И как не поверить? Он ведь всего-навсего маленький глупый домовенок, шесть веков ему, седьмой пошел. А Бабе Яге столько веков, что и сама не помнит, со счету сбилась. И все годы злом жила, неправдой. И умна, да неразумна. Все б ей хитрить, обманывать. А неправдой далеко уйдешь, да назад не воротишься и друзей потеряешь.
Сидит Кузька за полным столом. Бабу Ягу слушает, себя жалеет, друзей поругивает.

23. Бабёныш-Ягёныш

В ту зиму Лешику и деду Диадоху снились неспокойные сны. Старый леший всю зиму видел во сне топор. А его внуку снились серые избушки на курьих ножках, гонявшиеся за ним по всему лесу. Одна все-таки сцапала его огромными птичьими лапами и сказала: «А не пора ли вставать?»
Лешик поскорее вылез из короба. Дед Диадох еще крепко спал.
Была ранняя весна. Остатки снега белели на черной земле. Лешонок выбрался из берлоги, отряхнулся от приставших к нему в коробе сухих листьев — и бегом к другу.
«Ох, цел ли, жив ли? Этакий маленький породистый домовеночек, ему б расти-цвести!» — думал Лешик, мчавшийся по весенним ручьям и лужам, мокрый, как лягушонок.
Пряничный дом сиял на поляне, как весенний цветок. Лешик скорее заглянул в окно и глазам своим не поверил, ни левому, ни правому. В кровати, укрытый всеми одеялами, на всех перинах и подушках спал Кузька. В ногах у него дремал Кот. А у кровати, на полу, — половиком укрывшись, Кузькины лапти под головой — храпела Яга.
Лешик сел на крыльцо. Солнце глядело на него теплым взором. Лешонок обсох. Его зеленая шкурка снова стала пушистой. А он все сидел и думал. Может, все-таки и у домовых бывает зимняя спячка? Но, услышав голоса в доме, заглянул в дверь. Кузька сидел за столом и распоряжался:
— Не так, Баба Яга, и не эдак! Я что сказал? Хочу пирогов с творогом! А ты ватрушек напекла. У пирога творог где? Внутри. А у ватрушек? Сверху. Ешь теперь сама!
— Дитятко милое! Пирогов-то я с морковкой тебе напекла. А ватрушечки румяненькие, душистенькие, сами в рот просятся.
— В твой рот просятся, ты и ешь, — грубо отвечал Кузька. — Одно дитятко, и того накормить толком не можешь. Эх ты, Баба Яга — костяная нога!
— Чадушко мое бриллиантовое! Покушай, сделай милость! — уговаривала Яга, поливая медом гору ватрушек. — Горяченькие, свеженькие, с пылу с жару.
— Не хочу и не буду! — пробурчал Кузька. — Вот помру у тебя с голоду, тогда узнаешь.
— Ой-ой, голубчик мой золотенький! Прости меня, глупую бабу, не угодила! Может, петушка хочешь леденцового, на палочке?
— Петушка хочу! — смилостивился Кузька. Баба Яга побежала из избы и так торопилась, что не заметила Лешика, прищемила его дверью и полезла на крышу снимать леденцового петуха (он был вместо флюгера). Лешик пискнул, угодив промеж косяка и двери, но Кузька не заметил друга. А с крыши слышалось:
— Иду-иду, мой золотенький! Несу-несу тебе петушка, мой цыпленочек!
Кузька сидел напротив Кота и был гораздо толще его. Макал оладушки в сметану, запивал киселем, заедал кулебякой.
— Я сварю-напеку такого-эдакого, чего никто не видал и не едал. А видели бы, иззавидовались.
Кот ел пышки с начинкой. Они с Кузькой ухватились за одну особенно пышную пышку, молча потянули каждый к себе. Кузька хотел стукнуть Кота, но увидел Лешика, бросил пышку, заерзал на лавке:
— Садись, гостем будешь.
— Здравствуй, здравствуй, изумрудик мой зелененький! Каково спал-почивал? Что так рано встал? Дедуленька небось разбудил, послал внука к старой бабуленьке. Не ждали мы тебя в такую рань, — пропела Баба Яга, внимательно разглядывая лешонка.
— Дедушка еще спит. Я сам прибежал, — рассеянно ответил лешонок, узнавая и не узнавая друга.
Кузька стал похож на гриб-дождевик, «волчий табак», а ручки-ножки как у жука. Лешик говорит, а Кузька позевывает или — хлюп-хлюп — тянет чай из блюдца. Вдруг он оживился, поругал Бабу Ягу: что, мол, за безобразие, неужто ничего повкуснее нельзя придумать, смотреть на еду противно. Проворчал и на Кота: разлегся, такой-сякой, чуть не пол-лавки занял. Потом Кузька задремал и храпел во сне совсем как Баба Яга.
Проснулся, на друга и не глядит. Только Кот глянул на лешонка и зевнул, широко раскрыв розовый рот. А Кузька валяется на полу посредине избы, машет руками-ногами и привередничает:
— Не хочу! Не буду!
Баба Яга бегает вокруг, уговаривает:
— Кушай, поправляйся! Этого попробуй, пока не остыло. Того отведай, пока не растаяло.
Уложила домовенка в люльку, баюкает. Кузька сосет тюрю. Может, это и не Кузька вовсе?
Может, Яга его подменила? Съела настоящего в другом доме или спрятала, а это какой-нибудь Бабеныш-Ягеныш балуется. И думать не думает, и говорить ему лень, и слушать. А ну-ка, слыхал ли он что-нибудь про Афоньку, Адоньку, Вуколочку? Заговорил про них Лешик, и оживился Кузька, голову из люльки высунул.
— Это еще что за Афоньки-Адоньки? — вмешалась Баба Яга — Небось слаще морковки ничего не ели, ни ума у них, ни разума. Не нужны они нам, чучела такие-сякие!
— Хи-хи-хи! Чучелы! — пропищал Кузька, и Лешику стало страшно.
— А где ж волшебный сундучок, Кузенькина радость? — пропела Баба Яга, покачивая люльку. — Или вы с дедом Диадохом забрали себе чужое имущество? Я уж и то подумала: слетаю, мол, сама принесу. Нельзя грабить деточек, нельзя!
Кузька в люльке с тюрей во рту промямлил:
— Отдавай мой сундук сей же час, чучело зеленое! Ты — вор, и твой дед — разбойник! — И Кузька заснул.
Тюря упала на пол. Яга кинула ее в печь, в огонь, поглядела на Лешика:
— Сам сбегаешь за сундучком или мне, старой, свои косточки тревожить?

24. Сундучок

Маленький лесовичок печально поплелся в берлогу. Хорошо бы, дедушка Диадох проснулся.
По дороге Лешик попрощался с последним снегом, поздоровался с первой травой, с Кузькиным любимым пнем, с Красной сосной. Дед Диадох спит, как и спал. Лешие чем старше, тем медленнее пробуждаются от зимней спячки, и, пока не придет пора, буди не буди, не проснутся.
Из-под вороха сухих листьев Лешик достал Кузькин сундучок, он заблестел в темноте не хуже, чем гнилушка или светляк. А когда вынес его из берлоги, то на сундучке так и засверкали прекрасные цветы и звезды. Лешик нес его и любовался. «Как же это Кузя хочет отдать такую красоту нечувственнице, ненавистнице?» — думал Лешик, осторожно обходя лужи по пути к Бабе Яге.
— Охо-хо-хо! — вздохнул он у Мутной речки.
«Охо-хо-о-о-о!» — отозвалось эхо, да так громко, угрожающе, будто не лешонок охнул, а медведь взревел или матерый волк завыл.
Лешик испуганно вскрикнул, и опять будто стая взбесившихся волков завыла в чаще, филины проснулись в дуплах, заухали, зарыдали.
Это было Злое эхо. Даже дед Диадох не знал, где оно живет, боялся его встретить. Только могучий Леший, отец лешонка, мог бы прогнать или утихомирить Злое эхо, но он сейчас далеко, в Обгорелом лесу. Наверное, Злое эхо неизвестно откуда позвала Баба Яга, чтоб не убежал бедный Кузенька. Лешик ступил на мост. Доски брякнули, колокольцы звякнули. Громом и гулом отозвалось Злое эхо и пошло перекатываться, грохотать, греметь и выть.
На крыльцо пряничного дома выскочила Баба Яга:
— Изумрудик мой пожаловал, сундучок принес! Вижу-вижу. Давай его сюда! Поглядим-посмотрим, что за чудо невиданное, что в нем такого особенного, в этом сундуке. Дом у меня — полная чаша, а все чего-то не хватает. Уж и то придумаю, и это, а все чего-то нету.
Хотела взять сундучок. Но Лешик проскочил в дом, из рук в руки передал сундук хозяину. Кузька даже не обрадовался. Глядит тупо, будто полено держит или чурку. Толстый Кот и то внимательнее посмотрел. Баба Яга выхватила у Кузьки сундук. А домовенок и бровью не повел.
Разглядывает Яга сундучок, вертит так и эдак:
— Вот мы и у праздничка! Пусть теперь нам все завидуют. У нас волшебный сундук! Станут просить-молить, не всякому покажем, а тому, кто ниже всех поклонится, да и то подумаем.
Видит Лешик: поблек сундук в руках у Бабы Яги. Так, невесть что, невзрачная деревяшка. Яга теребит замок, колупает уголки:
— Слыхать о нем слыхала. В глаза первый раз вижу. Говорят, он радость приносит. Нам радость, другим — горе. У нас прибавилось, у других убавилось. А какая от него радость, чадушко мое сахарное?
Кузька в ответ только зевнул. Баба Яга трясет сундук возле уха, разглядывает, нюхает даже:
— Чего с ним делать, дружочек мой любезный? Кому знать, как не тебе. Давно слыхала, что хранится он в маленькой деревеньке у небольшой речки, в твоей избе. Сама видела, бежал ты как угорелый, а сундук, будто огонь, сверкает. И не так далеко та деревенька: вверх по Мутной речке, потом по Быстрой речке, полдня пути… Может, ты обманул меня, изумрудик зеленый, — наклонилась Яга к Лешику, — простую деревяшку подсунул?
Так вот откуда прибежал Кузька! Вот куда его надо поскорее вернуть с сундучком вместе! А Кузька то ли дремлет, то ли спит, то ли так сидит.
— Какая от него радость, скажи своей бабушке! Вот чадушко неблагодарное! Кормишь, поишь и словечка не дождешься!
Билась Баба Яга, упрашивала. Молчит Кузька.
— И чего нахваливали и домовые, и русалки, у всех этот сундук с языка не шел, — ворчит Баба Яга. — Вон у меня сундуки богатые — полны добром, златом-серебром. А этот? Думали, ждали от него радости. Где она? А нет радости, есть горе. Это что же? Сундук нам горе принес? Не надо нам здесь, в этом доме, ни горя, ни беды.
Схватила нож, открывает сундук — нож сломался. Стукнула сундук кочергой — кочерга погнулась. Ударила ухватом — ухват переломился. Рассердилась, хвать сундуком об стол — столешница пополам, сундук целехонек. Как треснет по нему костяным кулаком, у самой искры из глаз, а сундук невредим.
— Нам не владеть, так не владей никто! — Размахнулась и швырнула сундук в печь. — Не мне, так никому!
Но в печи сразу огонь погас, угли потухли, зола остыла. Сундучок опять целехонек.
Ахнула Яга, схватила сундучок и к двери:
— В этой печи не сгорел, в том доме вспыхнешь!
Кузька хвать Ягу за сарафан, расписную кайму оторвал:
— Отдавай мой сундук, Баба Яга — костяная нога! Не умеешь с ним обращаться — и не трогай!
— А ты умеешь с ним обращаться, дитятко мое сладенькое? — Баба Яга оставила сундучок у печи, кинулась к домовенку. — Ежели твой дед Папила в огонь за ним кинулся, значит, и впрямь в этом сундуке какая-то радость. Что за радость, скажи?
Кузька опять молчит.
— Ну, — кричит Баба Яга, — унесу вас всех в ту избу! И с сундуком вместе! Там у меня заговорите! — Хватает домовенка, а он тяжелый, не поднять, руками отпихивается, ногами отбрыкивается.
— Тебе надо, — кричит Кузька, — ты и ступай куда хочешь! Там грязно, от пыли не продохнешь.
— А ежели вымету, вычищу, пойдешь со мной, деточка? — спрашивает Яга сладким голосом. — Это уже другой дом будет, чистенький, добренький.
— Пойду, — отвечает Кузька. — Лети, что ли, скорее. Мне тут надоело.
Баба Яга верхом на метлу — и была такова. Только Злое эхо вслед прогудело: «У-у-у-у!»

25. Побег

Маленький лешонок торопится. Надо бежать! А Кузька сидит за столом, ест ватрушки. Лешик и так и сяк старается увести друга. Нет, сидит сиднем.
— В гостях хорошо, а дома лучше. Гость гости, а погостил, прости! — вдруг сказала печка. Кузька от удивления ватрушкой подавился.
— Пора и честь знать, — говорит печка. Лешик — к печке, схватил сундучок, а сундучок опять сверкает цветами и звездами. Лешик не стал разбирать, кто говорит такие слова, протягивает сундучок домовенку:
— На!
— Дай! Дай! — Кузька тянется к сундучку, а встать лень.
Чудеса! Кочерга шагнула от печи, толкает домовенка к выходу, ухваты подпихивают. Веник выскочил из угла, подхлестывает сзади. Кузька спасается от веника, кое-как перевалил через порог.
Дом сам выпроводил домовенка, пожалел его. Куда бежать? Злое эхо и мост и корыто охраняет. Один путь — через черное болото. Лешик про это болото слыхать слыхал, а бывать в нем не бывал. Там жили болотные кикиморы, глупые, бестолковые. Дед Диадох про них говорил: свяжись с дураками, сам дураком станешь.
Лешик пятится к болоту, манит сундучком Кузьку:
— На! На!
Домовенок путается в лаптях, ножки подгибаются:
— Дай! Дай!
Ползет, как улиточка.
Кое-как доползли до леса. Хоть болотный, а все-таки лес. Чахлый, дряблый, дряхлый. Все деревья врозь, будто в ссоре, и все кривули. Только елки выстроились в ряд, высокие, прямые, как сторожа при болоте. Деревья обрадовались Лешику, елки лапами замахали: сюда, сюда!
Лешик спрятал друга поглубже под елку, сундучок там оставил, побежал искать тропу через болото. Одни лешие эту тропу и нашли бы. Даже Лешику здесь жутко. Сойдешь с тропы — засосет трясина.
А со стороны круглой поляны шум, крик. Это Баба Яга вернулась, а в Доме для хорошего настроения ни Кузьки, ни Лешика, ни сундучка. Накинулась на Кота:
— Куда побежали?
Толстый Кот улегся на самую мягкую подушку, улыбается в усы, мурлычет потихоньку и показывает в другую сторону. Туда, мол, убежали по розовому ковру, по золоченому мосту, в лесную чащобу, в лешачью берлогу. Куда еще? Рад, что нет в доме домовенка, убежал, и ладно. А то явился гость незваный-непрошеный и стал хозяином. Кому приятно?
Баба Яга — на мост. Ругает Злое эхо почем зря: зачем ее, Ягу. не позвало? Яга кричит. Злое эхо молчит. Шум стоит, деревья гнутся. Лешик уши заткнул. Кузька из-под елки высунулся, глаза вытаращил. Испугался. Понял, какова Баба Яга.
Лешик с Кузькой улепетывают в одну сторону, через Черное болото, а Баба Яга — в другую, через лес. Дятел летит перед пей, то сучок сломит, то сухой листок потеребит, заманивает Ягу подальше от Кузьки с Лешиком. Баба Яга туда-сюда мечется, с ног сбилась, руки протягивает, но вместо беглецов то трухлявый пень обнимет, то колючую елку сцапает. Птицы на Ягу кричат, кусты за подол хватают, сухие листья запутались в волосах.
Баба Яга чуть не плачет. Кокошник потеряла. Сарафан в клочья, Села отдохнуть, а молодая ворона рада-радехонька: уселась на ее косматую голову — готовое гнездо, тут и выведу воронят. — И что мне пешей-то вздумалось ходить? — ворчит Яга. — Или мне летать не на чем? Всегда то на метле, то в ступе, то в корыте, а тут по дремучему лесу без дороги! Старый леший, что ли, проснулся, водит по лесу?
Проплутала до ночи. Уже и не беглецов ищет, а обратную дорогу. Хорошо, повстречался старый Филин, вывел к Мутной речке, к кривому стволу. Ствол дрожит, Баба Яга кричит:
— Ой, батюшки, упаду! Ой, матушки, утону! Чуть живая к рассвету добралась Яга до своего Дома для плохого настроения, повалилась на печь и уснула как убитая. Проснулась, съела горшок каши:
— Ну, сейчас полечу, отыщу, отомщу, отплачу-у-у! Сундук отниму-у!
А лететь-то и не на чем. Ступа да метла в пряничном доме. Села в корыто, доплыла до золоченого моста, и тут ее настроение улучшилось. В дом вошла в превосходном настроении: стол накрыт, самовар кипит, толстый Кот ждет хозяйку, мурлыкает.
Напилась Яга, наелась, говорит Коту:
— Ох, и сон мне снился в том доме. Сейчас расскажу. Про домовых, что ли? Или про кикимор? Уж и не вспомню. Ну, ничего, слетаю в тот дом, сразу все вспомню!

26. Кикиморы болотные

Маленький домовенок с маленьким лешонком пробирались через болото. Кузька споткнулся о кочку:
— Ой, как я устал! Ой, не могу!
— Тише, — зашептал Лешик. — А то услышат.
— Злое эхо? — испугался Кузька. — Что ты? — ответил Лешик. — В Черном болоте даже Злое эхо глохнет. Кикиморы болотные услышат, они тут хозяйки.
«Ох-ох! — думал Кузька. — И пожар, и темный лес, и Баба Яга, а теперь еще какие-то страшные кикиморы. Их еще не хватало. Ох-ох!»
Весь день хлюпала под ногами друзей черная болотная жижа. Кузька с трудом вытаскивал из нее свои лапти. Чем дольше глядел Кузька на болото, тем меньше оно ему нравилось. «Никогда ни в какое болото ни ногой! — размышлял он. — Пусть просит кто хочет, уговаривает… Все равно не пойду, с места не тронусь».
Лешик легко бежал даже по болотной тропе. Возвращался, поднимал упавшего Кузьку и опять с сундучком в лапках убегал вперед. Посмотреть, скоро ли кончится болото.
Кузька опять споткнулся о кочку. Лежит и жалеет себя. Сейчас за ним вернется Лешик, и снова тащись по болоту.
Тихо колышется осока. Тихо поднимается туман. Неслышно летают в небе какие-то птицы. А рядом жижа, блестящая, черная, на ней зеленые моховые кочки. На некоторых кочках деревца трясутся, будто в лихорадке. Затрясешься тут! — Ох-ох! Грязный я, как поросенок! — заохал Кузька. — Это свинячьим детям хорошо по грязи елозить. Ох-ох! Бедненький я, несчастненький.
И тут рядом с ним послышалось:
— Ах-ах! Миленький он, прекрасненький!
Домовенок увидел перед собой серые головки среди осоки. Высунутся, пропадут, опять высунутся. Кикиморы болотные, что ли? И совсем не страшные. Зря Лешик пугал.
— Вот беда-беда-огорчение! — пожаловался кикиморам Кузька.
— Вот вода-вода-обмочение! Вот еда-еда-угощение! — подхватили веселые голоса.
— Устали мои резвы ноженьки, — вздохнул Кузька.
— Оторвали ему ноженьки, разбросали по дороженьке! — обрадовались кикиморы. — Ух-ух! Весь распух! Глазки окривели, комары заели! И-и-и!
— Перестаньте сей же час! — закричал на них Кузька. — Перестаньте дразниться, вам говорят! — И махнул рукой.
Что одна, то и другие — так всегда делают кикиморы. Одна чихнет, закряхтит или заскрипит, тут же все остальные хором: «Пчхи! Кхи! Скрип-скрип!» Если у одной кикиморы на обед сушеные комары, то и другие в этот день сушеной мухи не попробуют.
Кикиморы тоже замахали руками, да не пустыми, каждая зачерпнула болотной грязи. Скачут вокруг Кузьки. Тощие, длинные, плоские, корявые. Головы с кулачок, то лысые, то лохматые, серые, зеленоватые, один глаз на лбу, другого не видать. Нога всего одна, больше в болоте не надо, а то одну вытянешь, другая увязнет. Зато рук по три, по пять, а у старшей кикиморы и не поймешь сколько. Машут руками. Рты разевают. большие, как у лягушек. Ногу из трясины вытянут и прыгают: шлеп-чмок!
Через болото мало кто ходит, вот и попалось им развлечение.
А Лешик уже добежал до края болота. Поставил сундучок под березу, что росла с краю. Вдруг сзади писк, визг! Лешик взял сундучок и назад. Глядь, валяется Кузька поперек тропы, а кикиморы тянут его в разные стороны.
— Здравствуйте, кикиморы болотные! — поклонился Лешик.
Кикиморы отпустили Кузьку, долго кивали и кланялись, а потом внимательно глядели, как Лешик очищает Кузьку от грязи. Но не успели друзья пробежать несколько шагов, как кикиморы закричали: «Салочки! Салочки!» — схватили их и верещат: «Поймали! Поймали!»
— Что вы, кикиморы болотные! Отпустите нас, пожалуйста! Нас ждут. Нам пора, — уговаривал их Лешик, подталкивая друга к выходу из болота.
— Пора! Не пора! — обрадовались кикиморы, загородив тропу, и запрыгали с нее в болото. — Пора! Нет, не пора! Не подглядывайте, ишь, хитренькие! Вот теперь пора! — и скрылись из глаз.
Кузька и думать забыл, что разучился бегать, так припустил по тропе. Вот уже береза впереди, верхушки леса виднеются. Ура!
— Уря-ря-ря! — завопили кикиморы, одна за другой выскакивая на тропу и загораживая проход.
С тропы не сойдешь — засосет черная трясина. А кикиморы дразнятся:
— Неотвожа, красна рожа! Неотвожа, зелена рожа!
— Какие ж мы неотвожи! — пробовал объяснить Кузька. — Мы ведь не играем. Вот вылезем из болота, отмоемся, тогда и поиграем. Знаете, сколько игр я знаю! Отнесем сундучок и вернемся. Вот этот, — и показал на сундучок в лапе у Лешика — Да вы что, спятили? — завопил Кузька и бросился к большущей кикиморе, пытаясь отнять у нее сундучок.
Самая старшая кикимора, у которой не поймешь, сколько рук, выхватила сундучок у Лешика, быстренько передала его подружкам. Пошел, пошел сундучок из рук в руки, исчез в болоте вместе с кикиморами. Только его и видели.
— Отдайте! — кричал Кузька, — Он же у моего дедушки хранился. И еще у дедушкиного прадедушки. А вы его — в болото!

27. Закат

Маленький домовенок с маленьким лешонком сидели под березой на краю Черного болота и плакали. Теперь друзья знали, что маленькая деревня у небольшой речки совсем недалеко. Кузька смотрел на закат и вспоминал, как точно такой же закат, точка в точку, тучка в тучку, видел он вместе со своим другом Вуколочкой.
Домовята редко глядят на закаты. Разве поспорят, на кого похоже облако — на поросенка, на лягушку или на толстого Куковяку. И больше в небо не смотрят: поросят, лягушек и Куковяку можно увидеть и на земле.
Один Вуколочка любовался небесной красотой, а иногда звал с собой Кузьку. Усядутся поудобнее под забором в крапиву (домовым она не страшна) и любуются. Вуколочка сунет палец в рот, глядит на вечернее небо, забыв даже про своего лучшего друга. А Кузька скоро забывает про закат и глядит на деревенскую улицу.
Люди домовят не замечали. Другое дело — кошки или собаки. Знакомые кошки, пробегая, задевали друзей хвостами, а поглядывали так, будто видят Кузьку с Вуколочкой первый раз в жизни. Зато собаки! Чужие сразу лают и хватают за лапти, а свои Шарик или Жучка храбро защищают. Долго перекатывается по деревне собачий лай. А там и в других деревнях собаки откликнутся. И ветер носит этот лай от деревни к деревне всем домовым на радость.
На плетнях и заборах сидели воробьи, вороны, прочие вольные птицы и смеялись над домашними птицами: до чего ж они глупы и жирны! Какой-нибудь петух поймет не поймет, да вдруг заголосит, взмахнет крыльями, налетит как ястреб и освободит забор. И опять на плетнях и заборах машут рукавами сохнущие рубашки, молча проветриваются кувшины, чугуны, ведра, половики, тулупы. Иногда задумчивый теленок жует половик или печальная коза пробует на вкус чьи-то штаны, и тогда из дому выбегают бабка или дед, а ежели людей не оказывается, то через порог переползает домовой и прогоняет скотинку. Ведь большого ума не надобно, чтоб жевать онучи!
Вуколочка закатами любовался, а Кузька — травой-муравой на деревенской улице. Бегают в траве утята, цыплята, гусята, поросята с матушками, а то и с батюшками. Щенки, котята и дети бегали сами, без матушек-батюшек. Взрослые люди бегали редко, а встречаясь, кланялись и разговаривали. Больше всего взрослые любили ходить по воду. Они черпали из колодца ведро за ведром. Кузька все ждал, когда же кончится вода. Но она и не думала кончаться. Кто ее подтаскивал и доливал в колодец? Водяной, что ли, присылал кого-нибудь ночью, под покровом тьмы? Кузька с Вуколочкой давно собирались выследить, кто доливает в колодец воду. Но нечаянно как соберутся, так проспят. Люди, наверное, тоже не знали, кто доливает воду, и подолгу беседовали об этом у колодца.
Дорога пыльная. Бежит по ней поросенок, хрюкает. А за ним Нюрочка с хворостиной. Рубаха у нее длинная, сама Нюрочка коротенькая, запуталась, упала и как заревет. Мала, а голос как у быка. Рева, каких свет ни слыхивал. Надо — плачет, и не надо — плачет. Раньше все прибегали ее жалеть, да на всякий рев не набегаешься. Лишь поросенок вылез из лужи утешать хозяйку. Нюрочка — от него, даже плакать забыла. Кузька хохочет, а Вуколочка удивляется: что смешного видно на небе?
Один закат Кузька все же разглядел и запомнил.
— Ой, смотри! — Вуколочка повернул Кузькину голову к небу.
Долго друзья глядели, как в небе сияют и переливаются алые, желтые, золотые лучи. Кузька решил, что заря — это большущая лучина: солнце зажгло ее, чтобы не ложиться спать в темноте. А Вуколочка сказал, что солнце уже засыпает и что заря — это его сны. Домовята даже поспорили.
Все это вспомнил Кузька, глядя на закат. Даже хотел толкнуть Вуколочку, но толкнул Лешика. И вот то ли солнце задуло свою лучину, то ли сгорела она дотла. Стало темным-темно.
И вдруг из болота послышалось:
— Никто-никто вам не поможет! Кто-кто не поможет, а мы поможем! Кому-кому, а вам поможем! И не кто-кто, а мы! И не кому-кому, а вам! Кому-кому, как не вам!
И лягушки скок-скок по болоту, с кочки на кочку, с кочки на кочку. Искали-искали сундучок и нашли. Висит среди болота на суку на длинной сухой коряге, сколь ни прыгай — не достанешь. Прыгали-прыгали лягушки, квакали-квакали и придумали, как быть.

28. Дядя Водяной

Маленький домовенок и маленький лешонок следом за лягушками прыгали по мокрому лугу. Что-то сверкает впереди, что-то светит в небе. Вот у реки то ли кусты качаются, то ли кто-то машет руками.
Русалки!
Русалки качались на ветвях деревьев, склонившихся над водой. Русалки водили хоровод на светлом песке. Одна русалка сидела на большом камне и пела песню.
— Смотрите, Кузька! — закричала она. — Домовенок Кузька! Его ищут, ищут, ищут, у всех спрашивают. Вот обрадуются домовые!
— Кузька! — Русалки окружили домовенка, потащили к реке, смыли с него болотную грязь и давай щекотать. — Вот счастье-то! Кузька нашелся!
И Кузька, смеясь от щекотки, сообщил русалкам.
— А у нас — хи-хи-хи! — кикиморы — ой, батюшки, не могу! — волшебный сундучок — ха-ха-ха! — украли!
Русалки все до одной всплеснули руками и заплакали. Луна поднялась. На светлом песке сидят Кузька и Лешик, думают. В реке плавают русалки, и качаются на волнах и тоже думают. И придумали!
— Водяной! Дядя Водяной! — стали звать русалки и Кузька с Лешиком.
Вода в реке дрогнула, покрылась рябью. По ней пошли большие круги. И вот показалась огромная косматая голова. Луна освещала длиннющие усы и бороду, корявые руки и могучие плечи.
— Это почему такой шум-гам? Что орете, как коровы на лугу? — кричит Водяной. — Ну? Чего молчите? Отвечать нету вас. Озорничать — на это пригодны. А это кто такой?
— Кузька! — закричали русалки. — Кузька нашелся!
— Ну и что? Ну и нашелся! Надоел он мне. Все про него спрашивают — и домовые, и лешие: «Не видел ли, не встречал ли?» Ну, вижу! Ну и что? И глядеть-то не на что! А это кто? Лешик? Какого лешего ему здесь нужно?
Голос у Водяного такой грубый, что Кузька с Лешиком спрятались за большой камень.
— Кто меня звал? Кому я надобен?
— Мы звали! Нам надобен! — кричали русалки.
— Ну а вы мне не надобны! — грубым голосом ответил Водяной и скрылся в реке, только круги пошли.
Скоро на том же месте снова вынырнула косматая голова. Водяному было любопытно, зачем это он понадобился русалкам, да еще и домовенку с лешонком. Русалки и прежде звали его: той подари жемчужинку, другой — жемчужинку, третьей лилии подай, да не какие-то желтые кувшинки, а нежные голубоватые лилии под цвет луны, и чтобы он, Водяной, эти лилии сажал бы и выращивал. Но чтобы все сразу звали Водяного, этого еще не было.
Водяной важно высунул голову и сурово спросил:
— Ну, что вам? Что? А дальше что? Рассказывайте, рассказывайте, да все разом, а то не пойму, больно у вас голосочки нежные!
— Сундучок, дядя Водяной! Волшебный сундучок кикиморы утащили! — хором ответили русалки и Кузька с Лешиком.
— Ну и что? — еще суровее спросил Водяной. — Они утащили, а мне что?
— Как — что? — хором ахнули русалки. — Сундучок волшебный! Как же без него Кузьке домой вернуться?
— Ну и пусть не возвращается! — Водяной опять ушел в воду.
Ждали-ждали русалки, нет, не показывается. И тут одна русалочка засмеялась:
— Ай да кикиморы! Даже дядю Водяного не боятся! Ни за что его не послушаются!
— Это меня не послушаются, говоришь? Вот я им! Вот они у меня! — Из воды вынырнула огромная голова, за ней борода, показались плечи, вот уже и весь Водяной в полный рост, в тине, в водорослях, маленькие рыбки запутались в бороде.
Водяной вышел из реки, свистнул и направился к болоту. Вода потоками лилась с бороды. А за ним, как по реке, двигались русалки, лягушки, рыбы, жуки-плавунцы…
Когда Кузька с Лешиком, прыгая через ручьи, бегущие за Водяным, подошли к болоту, там уже перекатывался голос:
— Ого-о-о! Охальницы! Безобразницы! Кикиморы болотные! Тащите мне сундук, который у прохожих отняли! Русалки, сундук никому не отдам, у себя оставлю! Ого-го!
— Ох! — испугался Кузька. — Мало радости от такого спасения!
Уже чуть светало. Туман то ли опускался на болото, то ли поднимался с него. То ли ходил кто-то по болоту, то ли оно само чавкало. Кикиморы не откликались. Хихикнет кто-то, и какие-то тени в тумане носятся туда-сюда.
— Молчат! Жижи болотной в рот набрали! Тьфу ты! — рассердился Водяной.
— Фу-ты, ну-ты, лапти гнуты! — подхватили кикиморы и давай плеваться, чихать, каркать, крякать, скрипеть.
— Вы что? — рявкнул Водяной. — Это я к вам пришел! Мне сундук подавайте! Вот я вас! Кикиморы помолчали и вдруг грянули хором:
Как на горушке козел, На зелененькой козел!
Русалки застонали от ужаса, услышав эту песню. Ведь Водяной терпеть не может козлов, слышать о них не хочет, жизнь ему делается не мила при одном имени козла. А кикиморы как ни в чем не бывало дразнят:
Чики-брыки-прыг, козел! Чики-брыки-дрыг, козел!
Схватился Водяной за уши, бегом назад. Добежал до реки и бросился в омут головой.

29. Медведь и лиса

Маленький домовенок и маленький лешонок опять сидели одни под березой у края болота.
— Красное солнышко на белом свете черную землю греет, — печально сказал Лешик, глядя, как поднимается солнце, а ночь прячется в болото.
Вдруг затрещало, зашумело. Кто-то тяжелый бежал по лесу. «Баба Яга, что ли?» — испугался Кузька. И тут из кустов выглянул заяц, за ним другой, третий, а за восьмым зайцем, тяжело дыша и махая лапами, выскочил Медведь:
— А я-то кустами трещу, вас ищу! С лап сбился! Ура!
Лягушки врассыпную. Заяц в кусты (это он помог Медведю отыскать друзей), а все до единой кикиморы выскочили и заверещали:
— Уря-ря-ря! Ря-ря! У-у-у!
Орут так, что Медведя не слышно: пасть открывает, а звука нет. Медведь даже попятился от болота. Кикиморы поорали и умолкли.
— Они что? С ума спятили? — шепотом спросил Медведь.
— Им, наверное, не с чего спячивать, — ответил Кузька и рассказал про сундучок.
Медведь рассердился, заревел изо всех медвежьих сил:
— Отдавайте сундук, воровки! Кикиморы запрыгали, захихикали! Еще бы! Сам Медведь с ними беседует. И запели:
Как пошел наш Медведь по грибы, по грибы, И застрял наш Медведь, ни туды ни сюды, Во болотушке, во трясинушке!
За Медведем кикиморы отправили по грибы Зайца, утопили в трясине лягушек, за ними — Кузьку с Лешиком. А там и береза пошла по грибы, и тучка в трясине ни туды ни сюды. Все, что попадалось на глаза кикиморам, тут же попадало в их дурацкую песню.
И вдруг они запели:
Как пошла наша Лисичка по грибы, по грибы…
— Это что ж здесь происходит, а? — спросил вкрадчивый голос. — И кого ж здесь обижают, а? И кто же это при всем честном народе безобразничает, а?
Из куста вышла Лиса, повернулась налево, повернулась направо и как крикнет:
— Кикимарашки-замарашки! Кикимордочки чумазые!
— Сама мордочка! От замарашки и слышим!
— А я в вас шишкой кину! — Лиса наподдала шишку задними лапами, и шишка полетела в болото.
— И мы в тебя шишкой! И мы в тебя шишкой! — орут кикиморы.
И вот уже грязная шишка летит из болота прямо в Медведя.
— А я в вас камешком! — И Лиса бросает в болото камешек с тропинки.
— И мы, и мы камешком! — Кикиморы нырнули в болото за камнем.
Лиса попросила друзей принести еще камней, да побольше. Знай покидывает камнями в болото. Только и слышно, как они свистят и шлепаются. Друзья не успевают подносить. А Медведь приволок такую глыбу, что самому пришлось бросать ее в болото, трясина ухнула, пошла кругами. Тонут камни в болоте. А кикиморы достать их не могут, кидаться нечем. Пробовали грязью, но Лиса их задразнила:
— Вы в нас мяконьким, а мы в вас тверденьким! — и угодила камнем прямо в большую кикимору, у которой не поймешь, сколько рук.
Шлепнулась кикимора вверх ногой, заверещала жутким голосом, вспомнила о чем-то, перевернулась, запрыгала к сухой коряге на середину болота, схватила волшебный сундук и как запустит в Лису. Летит сундук над болотом. Смотрит на него множество глаз. Долетит ли? Кикиморы обрадовались:
— И мы в вас тверденьким! И мы в вас тверденьким!
Сундучок упал прямо на Лису. Кузька вцепился в него обеими руками, поверить своему счастью не может.
Орут кикиморы, верещат, радуются: в цель попали и столько народу на них смотрит!
— Кикиморы они кикиморы и есть, — сказал Лешик. — Весь век озорничают да балуются. Может. иначе в болоте и не проживешь?
Когда все ушли, кикиморы тут же все забыли, грызут болотные орешки и беседуют:
— Комары и мухи нынче не такие сытные, как в старину. Отощают совсем, что делать будем? Поохали, повздыхали, опять переполох:
— А вдруг все болота сразу возьмут и высохнут? Куда кикиморам деваться?
Не успели опомниться от такого ужаса, как новое беспокойство:
— А что, если вся земля болотом станет? Где набрать столько кикимор для заселения?

30. Весенний праздник

— Со сна и еле-еле поднялся он с постели, — потягиваясь и зевая, сказал старый леший свою любимую поговорку, ею он встретил девять тысяч девяносто девятую весну. — Какая там погода, внучек? В солнышко или в дождь проснулись?
А внука-то и нет. Вылез дед из берлоги, поклонился солнышку. На поляну выскочили зайчиха и семь зайчат:
— Доброй весны, дедушка!
— Доброго лета, зайчишки! До чего ж вы хороши! Да как вас много! — смеялся дед Диадох.
Все новые зайцы выскакивали на поляну. Дед принялся их считать. Вдруг из-за деревьев стрелой вылетела Сорока с ужасной вестью-новостью: кикиморы утопили в Черном болоте Лешика, Кузьку, сундучок, Лису с Медведем. Про то, что злодейки утопили в трясине еще и березу на краю болота и даже тучку с неба, дед Диадох не услышал. Он сломя голову побежал к Черному болоту.
По дороге к старому лешему подлетел Дятел, утешил его, поругал Сороку-балаболку и вывел прямо на опушку, где отдыхали Кузька, Лешик, Медведь и Лиса. То-то было радости!
Тут только все поняли, что в лесу сегодня Весенний праздник. Он всегда наступает, когда просыпается Леший. Цвели красные, голубые, желтые цветы. Серебряные березы надели золотые сережки. Птицы пели свои лучшие песни. В голубом небе резвились нарядные облака.
Лешик и домовенок, перебивая друг друга, рассказывали и рассказывали. Дед Диадох успевал лишь удивляться: надо же, такое и в зимней спячке не приснится!
Под вечер все направились к реке. Чтобы этот день и для Кузьки был праздником, пусть русалки проводят домовенка домой. Ведь речные хозяйки знают все дома над всеми речками, большими и малыми. А лучший дом они уж как-нибудь отличат от других.
Увидев домовенка, лешонка и даже старого лешего, которого до сих пор не видели, русалки выскочили из реки, повели вокруг гостей хоровод:

Бережочек-бережок
Нашу речку бережет!
Вот так вот, вот так вот,
Нашу речку бережет!

Лешику так понравился хоровод, что, когда кончилась песня, он один принялся бегать вокруг какого-то пня на берегу и петь песенку, которую сам только что придумал:

Стоит в лесу пень-пень!
А я бегаю весь день,
Пою песенку про пень:
«Стоит в лесу пень-пень»…

Все взялись за руки, и пение вокруг пня продолжалось много времени. А на пне сидел дед Диадох, поглядывая то на сундучок, который он держал в руках, пока Кузька пляшет, то на плясунов. Цветы и звезды на сундучке сверкали все ярче.
Серебряная луна плыла в небе, а другая серебряная луна — в реке. Весело плескались серебряные волны. И тогда старый леший, хоть и не любил он лезть в чужие дела, спросил у домовенка, что же хранится в волшебном сундуке, какая в нем тайна.
Кузька важно оглядел компанию, усевшуюся вокруг пня, и торжественно провозгласил:
— Дайте клятву. Тогда скажу. Клятвы ни у кого не оказалось. Никто даже и не знал, что это такое.
— Повторяйте за мной! — строго сказал домовенок. — «Из-за моря, из-за океана летят три ворона, три братенника, несут три золотых ключа, три золотых замка. Запрут, замкнут они наш сундук навеки, ежели отдадим его нечувственникам и ненавистникам. Ключ в небе, замок в море». Клятва вся.
Всем клятва очень понравилась. Пришлось повторить ее несколько раз. Потом русалки принялись расспрашивать про море-океан, а Лешик про воронов-братенников, но Кузька не мог сообщить никаких особенных подробностей ни про то, ни про другое.
— Так мы, внучек, и не отдали твой сундучок, — сказал дед Диадох. — Баба Яга — ненавистница, кикиморы болотные — нечувственницы. Побывал сундучок в их руках, да недолго. Не за что на нас обижаться воронам-братенникам!
— Тогда пойте за мной! — повеселел Кузька.

Сундучок, сундучок,
Позолоченный бочок,
Расписная крышка,
Медная задвижка!
Раз-два-три-четыре-пять!
Можно сказку начинать!

Заиграла тихая музыка. Со звоном откинулась крышка сундука. Все замерли, Кузька схватил прошлогодний сухой лист, что-то на нем нацарапал, опустил в сундучок. Крышка захлопнулась, а сундучок произнес приятным голосом:
— Чирки-почирки, черточки и дырки, вот и весь сказ как раз про вас.
Стало тихо. Лешие и русалки, вытаращив глаза, глядели на сундучок. Надо же! Простая деревяшечка, а так разговаривает! А Медведь с Лисой до того испугались сказки про чирки-почирки, что убежали в кусты.
Кузька объяснил, что сундучок хранится у домовых очень давно. А волшебный он потому, что ежели положить в него рисунок, любую картинку, то сундучок сам сочинит и расскажет сказку про то, что на картинке нарисовано. Нарисуешь мышь — расскажет про мышь. Нарисуешь русалку и водяную лилию — сундучок расскажет такую сказку, где с цветком и речною хозяйкой непременно произойдет что-то страшное или смешное. Но вот беда! Рисовать домовые не умеют. Потихоньку утаскивают рисунки у людей, уносят под печку или в закуток, опускают в сундучок и слушают сказки.
Тогда Лешик с дедом и русалки сразу принялись рисовать кто на листиках, кто на кустах коры. Но ничего у них не вышло. И когда рисунки клали в сундучок, он рассказывал все про те же черточки и дырки.
Значит, решил Кузька, никто не умеет рисовать, кроме людей и Деда Мороза. Тот рисует прямо на окнах. Но еще никто и никогда не вынимал из окон стекол и не опускал их в сундук, чтобы услышать сказку про какой-нибудь цветок, нарисованный Дедом Морозом.
Услышав про Деда Мороза, дед Диадох принес из лесу и опустил в сундучок самый красивый весенний цветок. Долго играла приятная музыка, но никакой сказки сундучок так и не рассказал. Другое дело, если бы цветок был нарисованный. Тут только домовенок понял, как он соскучился по людям.
— Рассвет! Уже светает! — встревожились русалки. — Прощайся, Кузя! Пора в путь. Ты беги по бережку, мы по реке поплывем.
Вдруг над рекой послышалась разбойничья песня: «Ух да и эх да!» В корыте, гребя пестом, к друзьям подплывала Баба Яга:
— Чадушко! Бабуля за тобой приехала! Пропадешь ты тут, не пивши, не евши! Куда ты! Куда, говорю? Вот догоню и съем! У-у-у!
Тут корыто перевернулось. Яга упала в воду.
А из реки вынырнул Водяной:
— Покоя от вас нет! Кто тут орет? Кто тут воет? Это ты, Яга? Да я тебя! Да ты у меня! Вон из воды! Чтоб духу твоего тут не было!

31. Лучший дом

Маленький домовенок, сидя в корыте, оставшемся от Бабы Яги, одной рукой прижимал к себе сундучок, а другой махал тем, кто стоял на берегу. Корыто плыло по Быстрой реке следом за русалками.
Дед Диадох с берега кланялся Кузьке. Лешик подпрыгивал выше головы и махал на прощание всеми четырьмя лапками. И Медведь махал, и Лиса. И все деревья и кусты махали ветками, хотя ветра совсем не было. Вдруг кто-то большой, выше елок, шагнул из леса прямо к Лешику и деду. На плече у великана сидел Дятел, На другое плечо отец Леший посадил своего маленького сына. Кузька долго-долго видел машущие зеленые лапки.
Поворот. Еще поворот. Протока. С двух сторон бегут к Быстрой реке ручьи и речки. В одну из речушек свернули русалки. И корыто — вверх по течению — за ними. Поднималось солнце. Корыто уткнулось в берег, а русалки закричали:
— Вот он! Вот самый лучший дом в деревеньке над небольшой речкой! Лучше не бывает! До свиданья, Кузя! Живи-поживай, добра наживай, нас в гости поджидай! — и уплыли.
Корыто само — скок на берег, на зеленую травку. Кузька с сундучком в руках помчался к дому и вдруг стал как вкопанный. Перед ним над речкой стояла совсем не та деревенька. И дом чужой, совсем не Кузькин. Это для русалок из всех домов он самый лучший, потому что все окна, и крыльцо, и ворота были изукрашены вырезанными из дерева цветами, узорами и большими русалками. Красивые, пучеглазые, кудлатые, они так ярко, так чудесно раскрашены. Кузька глядел на них и плакал. Что теперь делать? А где же Вуколочка, Афонька, Адонька, дед Папила? Но вдруг и ему, Кузьке, пришла пора жить отдельно, самому быть в доме хозяином?
И Кузька несмело шагнул на крыльцо. Когда он перелезал в избу через порог, дверь возьми да и скрипни. Кузька с сундучком — под веник. Вошла девочка с тряпичной куклой.
— Чего-тось дверь у нас скрипнула. Не вошел ли кто? — спросила она у куклы, но ответа не дождалась и сказала: — Должно, ветер, кому же еще? Все в поле. Пойдем-ка, спать тебя положу, песенку спою.
Отнесла куклу на скамью, укрыла платочком и сказала успокоенным голосом:
— Не прибрано-то у нас как! Дом новый, а грязи, будто год изба стоит…
Взяла веник — да так и села от испуга. Под веником кто-то был.
Лохматый, блестит глазами и молчит. И — бегом под печку!
— Никак домовой! — ахнула девочка Настенька. — А матушка с батюшкой все горюют, что наш домовой в старом доме остался!
Стал Кузька жить-поживать, добра наживать. И так хорошо хозяйничал в своем новом доме, что слух о нем прошел по всему свету и долетел до Кузькиной родной деревни. Она не сгорела, люди потушили пожар. И Вуколочка, и Сюр, и Афонька с Адонькой, и даже сам дед Папила ходили к Кузьке в гости. А сундучок ему оставили, пусть бережет.

32. Наташа и Кузька

Все это рассказал Наташе волшебный сундучок, когда в него положили (домовенок сам об этом попросил) Кузькин портрет, который нарисовала девочка. Рисовать его было не так-то просто.
— Оно бы и хорошо, — говорил Кузька, разглядывая картинку за картинкой, — да нарисован не я. Это Чумичка, мой троюродный брат, чучело лохматое! Рисуй заново! Опять не я. Либо Афонька, либо Адонька, их даже матушка с батюшкой не различают. Как ты угадала? А это неведомый какой-то домовенок. Интересно, чей он, откуда, как зовут? Еще рисуй!
У Наташи руки устали, карандаш не слушается. Кузька заглянул в альбом:
— Конурник нарисован! Как есть вылитый конурник! Не слыхала, что ли? Конюшенники — в конюшнях, при лошадях, а конурники — при собаках, собачьи домовые. Через каждое слово на собачий лай перескакивают. Что ж ты меня-то не нарисуешь? Или я хуже конурника?
Кузька так огорчился, что девочке стало его жалко. И на чистом листе возник еще один рисунок. Увидев его, Кузька перекувыркнулся от радости. Все в точности, будто в зеркало глядится! Ну, может, помоложе лет этак на сто. Шесть веков ему на рисунке, не больше.
Рисунок положили в сундучок и спели волшебную песню. Когда сказка кончилась, Наташе захотелось посмотреть на рисунок. Но рисунка в сундучке не было.
— Весь рассказался! — обрадовался Кузька. — Сказка вся! Сказал бы лучше, да нельзя!
Тихо стало в комнате. Только дождь стучит за окном.
— Кузенька! — шепотом спросила Наташа. — А кто была Настенька?
— Твоя прабабушка! — ответил домовенок.
— А где маленькая деревенька?
— Вот здесь. Где сейчас наш дом стоит.
— Как здесь? А небольшая речка? — удивилась Наташа.
— В трубе течет, — важно ответил Кузька. — Сначала удивилась, когда в трубу ее загоняли, а теперь привыкла, течет себе под землей. Наполнит пруд, поглядит на небо, на дома — и опять под землю.
В окна стучал дождь.
— И как ему не надоест? — рассуждал Кузька. — Сухого места на земле небось не осталось. И стучит, и скребется, к нам просится. А что это он в дверь стучит?
— Мама не велела открывать дверь, — вспомнила Наташа.
— Кому попало не велела, — уточнил Кузька. — А это неизвестно кто, да еще не звонит, а стучится. Вот откроем и посмотрим.
Наташа открыла дверь. Никого нет. Оглянулась, и Кузьки нет. Только мокрые следы ведут в ее комнату. Вернулась, а там среди игрушек сидят два Кузьки. Второй домовенок поменьше и весь рыжий. Смотрит на девочку, молчит и улыбается.
— Это Вуколочка! — сказал тот Кузька, который покрупнее. — Он тебя стесняется. Долго молчать будет.
Вдруг девочка услышала какой-то плеск в углу. В круглом аквариуме среди снующих рыбок кто-то сидел и глядел круглыми печальными глазами.
— Это водяной, — объяснил Кузька. — Крохотный еще. Вуколочка его по дороге нашел. Испугался темноты в трубе, вылез из речки. Пусть поживет у тебя хотя бы лет шестьдесят, пока немного не подрастет. Ладно?