Сказки 4 класс - МирСказок — детская онлайн-библиотека: читать и слушать бесплатно https://m1r.ru/ ru Фея Фантаста https://m1r.ru/skazki/3218-feja-fantasta.html https://m1r.ru/skazki/3218-feja-fantasta.html 3218 Mon, 23 Jun 2025 20:35:36 +0500 native-yes Я помню ее с тех пор, как стал помнить себя, но кто может сказать: когда и где в первый раз явилась на свет она — фея Фантаста?
Она везде и нигде! Она является из воды, из леса, из воздуха, из маленькой искорки, которая блеснет на мгновенье, в темных потьмах осеннего вечера, из большого пожара, от которого зарево высоко стоит в небесах; из холодной струйки, бойкого, студеного ключика, из бурной волны широкого могучего моря.
Она является вдруг, незваная, негаданная, и исчезает, как тень. Она является, как вечерний туман над уснувшей рекой, и улетает при первом свете дневной работы.
Она все увеличивает и все уменьшает, но у ней самой нет границ. В ней все, что когда-либо существовало, и все, что никогда не будет существовать. В ней целый, громадный, беспредельный мир, и весь этот мир обращается в ничто при первом слове, при первом движении холодного рассудка. Но без нее рассудок ничего не может создать, без нее мир пуст и холоден, без нее нет жизни и красоты, той жизни, неуловимой, неосязаемой, которая хранится только в ее дыхании. Поэт, художник, музыкант, ученый приходят к ней, к ее ключу живой воды, который живит и движет весь мир.
В тихий, ясный, теплый вечер, когда вы лежите на лугу и кругом вас встают бесконечной сетью луговые травы и былинки — с головками, колосиками и шапками цветов, всмотритесь в их бесконечную игру, и вы почувствуете их жизнь и тайны. Они встают толпой фантастических образов, они уходят в беспредельную темнеющую даль тихого вечера,— и из этой туманной дали смотрят на вас, кивают вам своими головками, манят своими листочками; а вечерний туман, тихо крадучись, накрывает их своими неопределенными очерками. Всмотритесь — они растут в этом таинственном тумане. Это уже не травы, не цветы, нет, это странные деревья уродливых, невиданных форм. Они встают перед вами, как громадные великаны, и смотрят на вас таинственные, страшные, грозные, смотрят в вашу совесть, в вашу душу, как повелительные силы всей летней тихой ночи, всей величавой, могучей природы. Вы делаете легкое движение головой и… весь таинственный мир улетел, фея Фантаста унеслась, и вы снова среди тихого, ясного летнего вечера…
В осенний день взгляните на бледное, зеленоватое небо. Кудрявые облака целой стаей несутся перед вами — словно бесконечные толпы немого народа. Вот один седой великан ползет выше, выше — в темную лазурь неба; его мантия раскинулась широко и тянется за ним; один клочок его оторвался, растаял, потонул в зеленоватом море. Вот целое воинство, словно волны морские, на которые упал ослепительно яркий луч солнца. Оно движется, плывет, вырастает перед вами в громадные массы; а там, словно стада серебристых барашков. Они тихо приближаются к вам, растут, как тени волшебного фонаря, темнеют, надвигаются. Нет, это не барашки, это темные великаны: вы видите их безобразные лица. Они смотрят на вас, плывут ближе, ближе… Легкое движение головы — и все исчезло, фея Фантаста унеслась. Перед вами только темные тучи и бледно-зеленоватое небо.
В сумрачный день, когда волны моря разбиваются у ваших ног, присядьте на берегу на камень и вслушайтесь в музыку моря. Над вами несутся небесные волны — громады облаков, а у ног ваших встают одна за другой бесконечные горы с белоснежными вершинами. Вот вдали поднимается одна. Но что же в ней, в этой прихотливой, изменчивой волне, не образ ли, милый вам? Она встает, она закипает. Вот она взмахнула белоснежной рукой и исчезла. Вы это видели так ясно в тот момент, когда волна встала во всю вышину ее. Но вот встает другая — она летит прямо к вам: прозрачная, глубокая, она полна неги, бурной силы. Смотрите в ее глубину, смотрите в эту таинственную светло-зеленую, аквамариновую бездну! Что в ней мелькает? Целое воинство темных образов. Они быстро подплывают к вам ближе и ближе, они вертятся, прыгают, как языки пламени в адском огне. Они растут, — встают перед вами целой горой, закрывают свет… Жутко и холодно становится на сердце… Но миг, один миг — и с страшным шумом все обрушилось, все разбилось в пену, в брызги, у ваших ног… Фея Фантаста исчезла… Перед вами снова необозримое море и вечные волны.
В светлое, ясное утро вы тихо плывете в лодке по спокойному морю. Так приветно опрокинулось над вами безоблачное, темно-синее небо. Теплый, ароматный воздух с такой лаской и негой вливается в вашу грудь, а вся даль тонет в серебристом тумане. Всмотритесь в темную глубь воды, туда, где в таинственной мгле чуть-чуть скользнул слабый солнечный луч. Какие странные, роскошные картины тихо плывут перед вами! Фантастические луга, с невиданными растениями,— луга, голубые, зеленые, красные. Среди чудовищных корней тихо движутся чудовищные цветы. Их лепестки шевелятся или стоят неподвижно. Вы останавливаете лодочника. Вы усиленно, с страстным любопытством, вглядываетесь в зеленые бездны. Вас поглотил таинственный мир — раздражающий своею таинственностью… Перед вами встают уже не растения, не луга, а целые рощи всевозможных гигантских деревьев. Вы видите, как среди них тускло сверкают какие-то чудные здания — прозрачные, фантастические. Это чертоги морской царицы. Вы чуть-чуть видите ее, окруженную, как туманом, целым роем таинственных красавиц… Картина становится яснее, яснее… Она выплывает из таинственной бездны к вам выше, выше…
— Эччеленца! — кричит лодочник,— эччеленца! вы можете получить солнечный удар, вы упадете, перевернете лодку, и мы очутимся в гостях у морской царицы.
Вы просыпаетесь, оглядываетесь. Фея Фантаста улетела… Над вами опрокинулось темно-синее небо, и чудная даль вся тонет в серебристом тумане.
Темным вечером вы входите в дремучий лес. Вы делаете несколько шагов, и вас останавливает невольно смутное чувство чего-то пугающего. Вы говорите: «Пустяки, ребячество!» — и бодро идете вперед… С боков вместе с вами идут большие деревья. Они плывут незаметно в ночном сумраке… Вон впереди лежит что-то чудное, безобразное. Вы всматриваетесь — это какое-то чудовище, растрепанное, горбатое. Но оно не движется, и еще страшнее его мертвая неподвижность. Вы подходите ближе — мертвое чудовище просто связка хворосту. Но так странно разбросались сучья и этот пень, кривой, корявый, на котором лежит оно. Вы отступаете несколько шагов назад, и чудовище снова явилось… Вот его голова, вот его руки,— длинные руки. Они растянулись по земле, ползут к вам, хватают за ноги. С ужасом вы отскакиваете назад; а чудовище по-прежнему лежит неподвижно. Вы бодро и гордо проходите мимо него, вы с презрением толкаете его ногой и спускаетесь в ложбинку к болоту. Беловатый пар клубится над ним. Вы всматриваетесь в игру этого пара. Вон на окраине он поднялся выше и быстро проскользнул в лесную чащу, но, уходя, он оглянулся на вас, сверкнул глазами и исчез… Вы видели это так ясно, отчетливо, что не можете решить, действительно ли это был лесной царь — «в белой короне, с седой бородой», или просто туман над болотом. Вы долго пристально вглядываетесь в него — может быть, он снова промелькнет. Но клубы постепенно плывут, уходят… Лесной царь не является. Фея Фантаста улетела…
Я помню, давным-давно, когда еще я был очень молодым котом и голова моя работала так энергично, как будто бы в ней был паровик в сто лошадиных сил, фея Фантаста часто являлась ко мне, являлась в бессонные ночи и летала со мной по всему миру. Я помню, раз, в темный зимний вечер, когда вьюга злилась и завывала в печных трубах,— я лежал на теплой лежанке. В комнату внесли самовар и поставили на пол. Пар от него валил густыми клубами и белел, освещенный сальным огарком. Он чадил и догорал. Пламя порывисто, ярко вспыхивало и снова затухало. Мне представились облака, быстро несшиеся над волнами темного, колыхавшегося моря. Я слышал шум этого моря, и тяжелое чувство сдавило мою грудь. Мне казалось, что все погибло в этом мраке, в этом море, в сильных волнах разрушения, и мы остались одни,— одни с феей Фантастой. Мы плавали по этим волнам громадного моря. Фея Фантаста скользила, неслась по ним на могучих крыльях творчества. Огонь вдохновенья гордо горел над ее прекрасной головой. Цветы поэзии дождем сыпались с ее колен, сыпались в холодное шумящее море и тонули в нем бесследно. Она вся была гений увлечения, и я плыл у ее ног,— плыл в маленькой уютной корзинке, которая была колыбелью. В корзинке, кроме меня, было еще двое детей, двое мальчиков, и в них было все, что осталось от всего человечества. В них был конец прошлого и начало новых, будущих великих сил.
Один мальчик, сонный и вялый, спал безмятежно. Его не занимали ни цветы поэзии, ни движения холодного моря. Другой — сухощавый, с маленькой кудрявой головкой, был весь движение. В нем было столько энергии, столько дорогого, милого, что я ласкался к нему невольно и шептал ему мои лучшие, дорогие сказки…
Кругом нас была ночь. Темные тучи бурно неслись по небу и отражались в волнующемся море.
— Смотри,— сказала фея Фантаста, указывая рукою вдаль,— смотри,— там, там, на горизонте, где собрались темные образы, там будущий свет и жизнь!..
Я зорко всматривался и ничего не видал. Но мой маленький мальчик уже увидал, различил и, может быть, больше, чем сама фея Фантаста.
— Я вижу свет,— говорил он,— свет неясный… Заря это или зарево пожара? Но как хорош этот свет! О! как он дивно прекрасен!..
И я сам увидал этот свет. Да! Он был дивно прекрасен. И я начал будить другого спящего мальчугана. Он проснулся, посмотрел, мигая сонными глазами, ничего не видя, посмотрел на свет, на море, на небо,— повернулся и снова свалился и заснул.
— Оставь его,— сказала фея Фантаста.— Это — балласт!.. Но если бы не было этого тяжелого балласта, то не было бы и движения, и люди не могли бы отличить легкого от тяжелого, света от тьмы…
— Как же,— сказал я,— там, там, на горизонте виден свет, и мы его ясно различаем?
— Да! потому что он окружен тьмою. И здесь, где мы плывем, был для нас прежде свет и все уродливое казалось прекрасным.
Я обернулся крутом, я долго всматривался в тьму и действительно увидал бледный, чуть брезжущий свет. Я взглянул в глубь моря и увидал, что оно все наполнено образами прошлого, неуклюжими, уродливыми, но милыми, дорогими сердцу, как все прошлое и родное.
— Это все,— сказала фея Фантаста,— что совершило свой круг и отошло в глубину, в пучины морские. Но если бы не было балласта, то не было бы и источника, из которого возникает и вертится неизмеримый, бесконечный круг того, что идет постоянно вперед, не было бы и этого мальчика,— и она указала на хорошенькую головку.
Мальчик слышал наш разговор, но его, очевидно, занимал и вдохновлял тот свет, который блестел впереди. Он так боялся, чтобы этот свет не закрыли темные, грозные тучи. В его глазах было столько блеска, столько веры в собственные силы и в силы всего человечества…
«Обманется или нет?» — подумал я.
Вдруг страшный удар. Я вздрогнул и привскочил в испуге. Фея Фантаста исчезла… Кругом меня темная комната. Я сидел на теплой лежанке. Самовар давно уже унесли, а на полу валялась пустая бутылка, которую я нечаянно столкнул лапой.
Много, много лет прошло с тех пор. Я поседел. Фея Фантаста реже является ко мне. Но до сих пор жива и ярка в моей памяти картина молодого, юного, давно улетевшего сна.
Много балласта лежит кругом меня, но я знаю, что без него не было бы движения, и много движения перегорает в огне пылких, чудно-прекрасных снов феи Фантасты.
Они манят вдаль, к лучшему, святому, великому. Они дают свет и тепло нашей бедной жизни и, сгорая блестящими бенгальскими огнями, оставляют после себя не холодный пепел, а твердый, торный путь для развития мысли и чувства.

]]> Руф и Руфина https://m1r.ru/skazki/3214-ruf-i-rufina.html https://m1r.ru/skazki/3214-ruf-i-rufina.html 3214 Mon, 23 Jun 2025 20:27:18 +0500 native-yes I
В старые, древние годы, на одном месте, стоял дремучий лес — сосны да сосны, ели да ели — высокие, седые спали в дрёме дремучей и весь лес словно мохом серым оброс.
Давным-давно, когда был он молод, когда свежая, юная жизнь играла в каждом зеленом деревце — и солнце глядело в самую глубь его, на все молодые стволы берез, сосен и елей, когда оно ласкало и согревало траву и цветы, что росли вокруг этих стволов, — тогда все в лесу было полно жизни и свету.
Птички порхали по молодым деревцам и кусточкам; бабочки кружились над цветами, мышки бегали и резвились на лужайках. Они приходили пить воду из маленького озерка, и водяные брызги текли по их усам и бархатным мордочкам, играли на солнце мелкими бриллиантиками.
Тогда в лесу было весело, отрадно. Над озерком на маленькой полянке росло большое дерево, и под это дерево приходили играть двое детей, мальчик и девочка. Мальчика звали Руфом, девочку — Руфиной.
Они были чужие друг другу, сироты, но сердца их сжились и сроднились.
— Ты мой брат, мой милый Руф, — говорила девочка, — а я твоя Руфина.
Но Руф ничего не отвечал на этот теплый привет своей названой сестры. Он только брал ее крохотную, пухлую ручку и крепко сжимал в своих крепких, сильных ручонках.
— Руф! скажи мне, милый, отчего солнце светит и греет, отчего цветы цветут, зеленеет травка и поют и порхают птички и бабочки.
Но Руф не вдруг отвечал Руфине. Он посмотрел на солнце, на цветы и зеленые луга, на порхающих птичек и бабочек и тихо сказал:
— Оттого, что солнце горит и не сгорает. Это вечная лампада. Оно светит, и греет и землю, и вместе с ней все, что вертится вокруг него. Если бы солнце не грело и не светило, то не было бы и лесу, и бабочек, и птичек, и мышек.
Руфина крепко задумалась и потом встряхнула всеми своими русыми кудрями и, взглянув на Руфа своими любящими, ясными, светло-голубыми глазками, сказала:
— Нет, мой милый Руф! Мне кажется, это не так. Солнце греет землю, потому что оно любит ее. Оно любит ее и убирает и зеленой травой, и лесом, и цветами. Оно зовет из земли и травку, и деревья, и кусты, и они идут к нему на его ласковый зов, любуются друг на друга и любуются на солнце, и солнце на них любуется. Бабочки льнут к цветам, ласкают цветы, а птички так любят лес, кусты и деревья. Слышишь! Слышишь! Как они весело чирикают?! Это они поют песню любимому солнцу, свету и воздуху.
Руф посмотрел на нее и улыбнулся.
— Крот не любит света! — сказал он. — И сова, и филин, и волк, и лиса, и рысь, и всякий хищник крадется ночью, — потому что ночью им лучше, удобнее ловить добычу. Они все не любят света.
— Да, они никого и ничего не любят, и их никто не любит, потому что они злые, — перебила его Руфина.
— Если бы не было злых и все были бы добрые, — сказал Руф, — то мы не знали бы, что они добрые.
— Ах! это не нужно знать… Мой милый Руф! Это надо чувствовать — и сердце сейчас чувствует, слышит, кто добрый и кто злой.
Руф опять усмехнулся.
— Если были бы одни добрые и солнце бы любило их, — то, наконец, их бы столько народилось, что всем бы на земле стало тесно, и корма бы им недостало, и они поневоле стали бы есть друг друга.
Но Руфина в ужасе зажала себе уши и вся вздрогнула. Руф искоса взглянул на нее, улыбнулся и сказал:
— На свете всюду борьба добра со злом. И если б не было этой борьбы, то все люди, птицы и звери и рыбы давно бы спали сном праведным и не дошли бы до того, до чего дошли теперь… Борьба не дает им спать покойно. Она постоянно их будит и заставляет быть добрыми и деятельными.
Руфина всплеснула своими маленькими ручками.
— Да разве борьба заставляет быть деятельными? Борьба есть зло, так же как и лень… и блажен тот, кому даны силы победить в себе косную неподвижность. Руф, мой милый, дорогой Руф! Я верю, что есть где-нибудь там… там далеко, куда не доходит свет солнца, там есть блаженная страна, где нет борьбы и где все добро и любовь.
— Да!.. Как бы не так! Ты вот всему веришь, а ничего не знаешь и никогда не будешь знать!
— О! Мой родной Руф! Если бы и в тебе было больше веры и меньше знания, то как бы легко тебе жилось на свете!
— Мне и теперь жить нетрудно. А будет больше знания у меня и у людей, то будет еще легче жить. Гораздо, гораздо легче…
Но Руфина вздрогнула и вскрикнула, показывая на траву:
— Руф! Руф! Смотри… змея!.. Но Руф схватил эту змею за хвост, и она, шипя и извиваясь, обернулась двумя кольцами вокруг его руки.
— Руф! — вскричала Руфина. — Что ты делаешь!
И она бледная схватила его за руку и старалась оторвать змею от его руки.
Но он легким движением отстранил ее.
— Это не змея, а уж! Пойми и знай, что это безвредный, невинный уж… Ты даже этого не знаешь и не можешь отличить змею от ужа.
— Смотри, она выставляет жало!.. Она ужалит тебя!..
— И это вздор! Это не жало, а язык у него, и никакая змея не жалится, а кусается ядовитыми зубами… И этого ты не знаешь!
И он бросил ужа на землю. И уж быстро пополз к озерку и ушел в воду.
Руф и Руфина смотрели, как он полз и как скрылся в воде.
II
С тех пор прошло много лет. Руф вырос и стал крепким и сильным молодым человеком. Но всего сильнее и крепче была его голова. В ней был целый громадный склад знаний. Он знал, что было в далеких, беспредельных пространствах эфира. Он знал, что было в глубоких тайниках земли и на дне океанов. Он говорил, что нет тайн и нет пределов для его знаний. Он ходил гордо, подняв голову, с высоким огромным лбом. Его темные волосы вились вокруг этого лба, точно темная волнистая корона. Он смотрел своим острым всепроницающим взглядом в высокое небо, и этот взгляд видел тайны далеких миров, которые горели светлыми лампадами на темном ночном небе.
И этого мало. Он не только знал; он был силен этим знанием. Ему повиновались и воздух и море.
И Руфина никогда не разлучалась с ним, с ее милым Руфом. Она удивлялась его знаниям и силе. Но прежде и больше всего она любила его — и одного добивалась она, об одном молилась, чтобы ее Руф узнал великую силу любви и веры.
Но эту-то силу он не признавал. В нее он не верил.
Раз в темную осеннюю ночь Руф пошел в лес и Руфина пошла за ним.
Он говорил Руфине:
— Люди признают добро и зло, темные и светлые силы — но это заблуждение. Темные силы переходят в светлые, и нельзя отличить, где кончаются темные силы и где начинаются светлые. Где кончается зло и начинается добро. Всякий человек, имеющий знание, может победить все силы и встать выше их… Главная сила, сила всех сил, — это ум человека, и ты сейчас увидишь его силу.
Руфина вся похолодела и задрожала при этих словах.
А он протянул свою руку вперед. Все волосы на его голове разметались во все стороны.
Хрипло и глухо начал он произносить непонятные слова… И по мере того, как он выговаривал их, весь лес, весь воздух начал наполняться шумом. Точно сильный ветер налетал на землю и тихо качались и скрипели столетние деревья, а по земле шел топот множества копыт! Точно громадный табун скакал по ней. И весь лес, все деревья поклонились Руфу. Все они со страшным шумом нагнулись и прилегли к земле, а вся земля гудела громом подземным и тряслась от страха.
С ужасом оглянулась Руфина кругом, и всюду, со всех сторон света, склонялись деревья, кусты и травы, холмы и горы. Все лежало ниц… Один Руф стоял гордо и прямо и творил заклинанья. А Руфина, бледная от ужаса, склонилась к его ногам.
И вдруг он взмахнул руками и начал тихо приподниматься от земли к небу.
Руфина слабо вскрикнула и вся задрожала.
Она думала, что ее Руф, ее сильный Руф, покинет ее на земле, что он поднимется в небо и улетит от нее.
Но почти в то же мгновение страшный удар грома загремел в ясном небе, загремел в вышине, там, где сияли мириады звезд, и вслед за ним вдруг поднялись, вскочили все деревья, кусты и травы, холмы и горы; а Руф, ее сильный Руф, закричал страшным могучим голосом. Его руки, приподнятые гордо к небу, все застыли в их движении и превратились в громадные ветви. С боков тела во все стороны протянулись длинные сучья, а ноги ушли глубоко в землю толстыми корнями.
Не стало Руфа!.. На место его стояла громадная чудовищная ель, гордо поднимая к небу свою многоветвистую вершину!
Дико, безумно вскрикнула Руфина и без чувств упала на толстые корни ели.
III
Когда она очнулась, было уже утро — тихое, ясное утро. Лес был полон птичьих голосов. Мирно, угрюмо стояли сосны и ели, и выше их всех высилась чудовищная ель.
Руфина обхватила ее крепко руками. Горькие слезы лились из ее глаз. Они шли прямо из любящего сердца и поливали землю, в которую вросли могучие корни ели.
И целый день и целую ночь Руфина не отходила от ели. Она сидела, закрыв глаза, прислонясь головой к ее толстому, огромному стволу, и слезы бежали, струились из ее глаз.
По временам она со стоном отнимала голову, крепко обеими руками обнимала ель и начинала горячо целовать ее. Она думала, что этими поцелуями передаст живую человеческую душу ее милому Руфу.
«О! — думала она- если б я была птицей, я взлетела бы на самую вершину моего милого Руфа, я прошептала бы другу слово любви и утешения…»
И она молилась, жарко молилась светлым силам.
И светлые силы исполнили ее желание.
Рано утром на восходе солнца у ней выросли крылья. Она превратилась в кроткую, хорошенькую горлинку.
Радостно вскрикнула она, взлетела на вершину ели и хотела высказать Руфу свое теплое, сердечное слово… но вместо слов из ее сердца полились только жалобные, сердечные песни… и она грустно, невыносимо грустно ворковала над своим милым, дорогим Руфом.
И шли дни за днями.
В ясную, тихую погоду все ветви и сучья громадной ели тихо опускались вниз; но в дни бурливые и ненастные они злобно поднимались кверху и как будто грозили небу. И бедная Руфина при этом вся трепетала и ворковала так громко и жалобно, что у всех птиц сжималось сердце от жалости к несчастной горлинке Руфине.
Один раз после томительно-жаркого дня надвинулась страшная туча и заволокла почти все небо. Все потемнело на земле. Вся травка в ужасе припала к ней, деревья грустно качали вершинами и кланялись небу. Одна громадная ель не склонилась перед ним. Она гордо и злобно подняла к нему свои ветви и стояла неподвижно, гордая своей силой…
Страшный, оглушительный удар, от которого задрожали все деревья, потряс горы и скалы и воздух, и вершина Руфа, разбитая, расщепленная, полетела на землю.
Руфина оцепенела от ужаса. Долго лежала она, припав к земле, наконец встрепенулась, жалобно вскрикнула, вспорхнула и села на раздробленную, поверженную на землю вершину ели.
Это все, что осталось ей от милого, дорогого Руфа…
С тех пор прошло много, много лет. Старый, хмурый, седой лес обступил, оброс со всех сторон разбитую ель, ее вершина давно умерла, посохла; но, как и прежде, на этой вершине сидит неизменный друг, любящая горлинка Руфина и грустно воркует и поет тихие, сердечные песни — ее милому погибшему другу.

]]> Сказка https://m1r.ru/skazki/3209-skazka.html https://m1r.ru/skazki/3209-skazka.html 3209 Wed, 11 Jun 2025 16:38:08 +0500 native-yes — Бабушка, что такое сказка? К чему она нужна? Ведь это все неправда, выдумка? Разве были когда-нибудь скатерти-самобранки да ковры-самолеты, волшебники и волшебницы?
Бабушка посмотрела на внучку сквозь свои окошечки в томпаковой оправе, в которой каждое стекло было с добрый пятак, посмотрела, улыбнулась своей ласковой, доброй улыбкой, поправила чулок и платок, погладила Ваську и сказала:
— Ну, садись, слушай!
И внучка тотчас же уселась на скамеечку у ног бабушки, потому что слушать у ней всегда была охота смертная.
— За горами за долами, — так начала бабушка, — за морями-окианами, за реками быстрыми, за песками сыпучими, за болотами трясучими, за борами дремучими, в земле Трухтанской, в царстве Мурзаханском жил-поживал царь Альбазар с царицей Наяной и с дочкой Альмарой, ясной душой. В целом свете не было девушки краше Альмары-души. Встанет она — и все травки поднимутся, пойдет она — все птички летят за ней. За ней солнышко ходит, к ней ветерок ластится, и все люди на нее не налюбуются.
— Ну, Альмара моя милая, — говорит царь Альбазар, — исполнилось тебе шестнадцать лет, совершеннолетие, и надо справлять его, праздновать по всей земле.
И послал царь герольдов и вестников в царства дальние и ближние, всех звать, приглашать, чтобы все ехали справлять веселый пир, на всю землю Мурзаханскую.
И потянулись, поехали из ближних и дальних стран цари и царицы, царевичи и царевны, короли и королевы, принцы и принцессы, рыцари храбрые и витязи удалые. Все едут, спешат, скачут, летят, на конях и верблюдах, на оленях и страусах, на орлах и лебедях, пыль столбом, дым коромыслом.
Весь дворец царя Альбазара к празднику обновили, поправили. Все хрустальные башенки вымыли, вычистили.
Все серебряные крылечки кирпичиком вытерли. Все они сияют, светятся, а все главы и куполы золотые как жар блестят, горят-радуются.
И вот настал торжественный день. Все посели в полукруг на высоком крыльце и впереди всех, на высоком серебряном стульчике сидит Альмара-душа, и вся краса ее, словно солнце, играет и светится. Сидит она в серебряном платье, золотыми узорами затканном, жемчугом разукрашенном, камнями самоцветными обсыпанном.
А удалые витязи, храбрые рыцари, принцы, королевичи, князья и царевичи в сторонке на конях сидят, дивуются-любуются, и каждый готов за нее в огонь и в полымя.
А музыка играет-гремит, трубы трубят, знамена веют, разноцветные флаги вьются-развеваются.
Выезжают герольды, глашатаи, в трубы трубят, царскую волю вещают.
— Эй, вы, гой еси удалые витязи, славные рыцари благородные! Кто желает, выходи на бой за прекрасную царевну Альмару, утеху сердечную!
Затрубили герольды в первый раз, выехал славный витязь Ашур-Тур, Аксайский князь. Черный конь под ним словно буря косматая и вьет, и метет, по земле расстилается; из ноздрей пламя бьет, из ушей дым валит.
Вьются перья красные, словно пламя огненное, на черном высоком шишаке князя Аксайского, блестят его латы железные, седая борода вихрем разметалася, черные очи, словно угли, горят и жгут.
— Эй! — кричит он зычным голосом и махает копьем. — Эй, кто хочет моей силы испытать-отведать, побиться за прекрасную царевну Альмару!
Но никто не отвечает на этот зов, все молчат, прижимаются. Только царь с царицей грустно переглянулися, сердце у них упало, замерло, чует оно беду неминучую. Выехал на битву злой колдун-чернокнижник, выехал биться за их дочку милую, за свет Альмару прекрасную.
И дочка смутилась, сидит ни жива ни мертва.
Вдруг затрубили трубы кованые, выезжает из дальних рядов молодой князь Максютский, свет Елизар Альманзарыч. Белый кафтан на нем серебром блестит. Белый конь под ним гордо идет, прижимается; весь обвешан он цацами золотыми и гремит, и звенит колокольцами серебряными. А сам князь, словно ясный месяц, светит, улыбается. Золотые кудри по плечам вьются. Алая шапочка с белым пером набекрень перекошена. И сидит он молодцом, в правой руке держит копье булатное, в левой руке — крепкий кованый щит.
Побледнела, покраснела Альмара-душа, чуть не плачет; оглянулась она на отца, и хочется сказать ей:
— Родитель милый, отесинька родненький! не вели ты им биться, не хочу я чужой гибели за свою красоту нежеланную.
Но трубят трубы кованые. И скачет, летит конь Ашура-Тура Аксайского, а белый конь Елизара Альманзарыча на месте стоит, уши приложил и бьет копытом, сторонится.
Словно вихорь, налетел колдун на князя, — так что белый конь нагнулся. Разогнал Ашур-Тур Аксайский копье булатное и ударил им. Но закрылся князь щитом крепким, и прямо в щит угодило копье. Раскололся щит — не выдержал. Ашур-Тур Аксайский пронесся мимо, и ударился конь о дощатый забор.
Пошатнулся колдун, побагровел, потемнел, ударил он со злобой вороного коня тяжелой булавой, и конь рассвирепел, распалился как бешеный, метнулся он на белого коня Елизара, и не выдержал белый конь: грянулся оземь, и вместе с ним полетел Елизар.
Но не успел долететь до земли, как перышко, вскочил он на ноги, обернулся он в пол-оборота, а Тур Аксайский закружил, закрутил и прямо налетел на копье Елизар Альманзарыча.
Зацепило копье панцирь колдуна и высоко к небу взметнуло Ашура-Тура Аксайского. Взлетел колдун и со свистом брякнулся о сыру землю, так что пыль столбом пошла и все витязи ахнули.
Повели Елизара Альманзарыча к трону царскому. Поднялась со стульчика Альмара прекрасная, поднялась краше солнца красного, поднялась, зарделась, словно маков цвет. На одно колено перед ней опустился Елизар, и повязала она ему на плечо серебряный шарф, а сама задрожала вся, обернулась, стрелой бросилась на грудь к отесиньке милому.
А трубы гудят, играют бубны, литавры гремят, звенят; барабаны заморские дробью рассыпаются.
И все гости, короли и князья, витязи удалые и рыцари храбрые встали с своих мест, кричат, руки подняли.
— Да здравствует Елизар, князь Максютский, и Альмара прекрасная!..
А слуги, кравчие несут уж, заготовили стопы меду столетнего, несут кубки шипучих, заморских вин…
А Елизар и Альмара подле царя Альбазара стоят.
У обоих радость в сердцах ключом бьет и пенится. У обоих очи горят-светятся, и не могут они их друг от друга отвести.
И пошли пиры да потехи. Пируют гости и день, и два, и целую неделю, жениха с невестой чествуют, а жених с невестой, как голубки сизые, воркуют и милуются.
Прошла неделя, словно день пролетел, и через три дня уже свадьба назначена. Примеривает Альмара платье подвенечное, самоцветными камнями разубранное, и в этом платье горит ее краса и краше самоцветных камней Елизару Максютскому кажется. Настал канун свадьбы, — все гости ждут, собираются, к венчальному пиру приготовляются. А на кухне сотня-другая поваров стряпают, готовят великий пир на весь честной мир. А кравчие царские выкатывают, приготовляют бочки с винами заморскими, с медами ставлеными.
Да, видно, в недобрый час свадьба началась. С вечера непогодушка разыгралася. Черные тучи понашли, надвинулись, покрыли небо ясное. Злые вихри налетели — все рвут и метут. Заблестели, засверкали частые молнии. Все небо словно огнем белым и блестит, и горит. И ударила молния в старый дуб, что стоял на царском дворе, изломала, исщепала старый дуб. А другая молния ударила в царскую рощу, и запылала вся роща, словно осенний лист. Выскочили гости на широкое крыльцо, ахают, дивуются, а царевны и королевны в теремки попрятались, уткнули головки в перины пуховые, молятся Перуну: пронеси, грозный бог, гром и бури бурливые, угаси свой огонь, утиши перуны громовые.
Выбежала и Альмара-душа со своим женихом. Жаль ей было старой отцовской рощи. С ужасом смотрит она, как горят липы столетние, дубы вековые, а Елизар зовет ее: пойдем, поедем, поглядим ближе — взойдем на вышку высокую!
И послушалась его Альмара-душа; пошли они по крыльчикам, переходчикам, а буря лютая рвет и метет. Сорвала она платочек с головы царевны Альмары. Засмеялась она и бойко побежала вперед. Сорвала буря лютая, закрутила, унесла теплую епанечку с белоснежных плеч Альмары-души. Засмеялись оба и еще бойчей побежали вперед. Обхватил, укрыл Елизар своей епанчей дорогую невесту свою. Прижалась она к его сердцу горячему; что мне бури, что мне громы, думает, ты мне свет и жизнь!
Взбежали они на вышку, — буря рвет и метет, с резвых ног валит; перед ними целое море огня, над ними огненные тучи, словно змеи, летят, дышат огнем и полымем, вспыхивают молниями горючими, гремят громами гремучими. И вдруг закрутила, загудела буря — налетела вихрем-вьюном, налетела страшная туча, завила, захватила и унесла Елизара…
Помертвела, вскрикнула Альмара-душа, и на жалобный крик разразилась туча страшным хохотом, и узнала она в этом хохоте голос злого колдуна Ашура-Тура Аксайского. Разразился гром, прогремел, раскатился по полям, по лесам, и замолк страшный хохот.
Упала Альмара-душа на колени, бьется о грязную землю, как голубка трепещется, стонет, плачет, разливается.
Собрались, сбежались гости дорогие. Прибежал и отесинька милый, упал он подле дочки ненаглядной, упал на колени, поднимает ее, расспрашивает, а сам побледнел как смерть, белее бороды своей, белее снегу белого.
Встрепенулись, зашумели гости, храбрые витязи и рыцари благородные, кричат, зовут слуг своих верных.
— Гой вы, слуги верные! седлайте вы скорей ретивых коней, готовьте оружие крепкое!
Через час, собравшись, выехали, скачут, летят прямо к замку высокому, к замку Ашура-Тура Аксайского, что стоит наверху, на круче крутой. Весь тучами черными замок закутался, и бьются из туч молнии, во все стороны мечутся, а громы гремят, рассыпаются. Ни подъехать, ни подступиться, сила не берет, руки опускаются, а из туч злой хохот гремит, расстилается, хохот злого колдуна Ашура-Тура Аксайского.
Вдруг загремел, загудел над замком, словно гром перекатный, голос Ашура-Тура Аксайского.
— Гой вы, витязи храбрые! Молодцы удалые! Рыцари благородные! Нет у вас силы Елизара, князя Максютского, у меня отнять. Идите с миром отколь пришли. Несите вы Альмаре-душе сказ-наказ: коли любит она жениха своего, пусть придет за ним в крепкий замок мой. Не изымет сила, изымет простота, доброта. А еще скажите ей, коли любит она жениха своего, пусть одна придет, не страшась, не боясь ни грому, ни молнии, ни темной ночи, ни бури злой.
Поехали витязи, опустив удалы головы, поехали вспять, повезли недобрую весть.
Услыхала Альмара злой наказ: взметнулась, встрепенулась вся, давай собираться скорей.
И снарядилась, пошла Альмара-душа; вывели ее батюшка с матушкой родимые; вывели, проводили в дорожный путь из терема; простились-прослезились, сами ей вслед глядят.
Идет по дороге Альмара-душа. Ночка темная, растемная. Злая буря ревмя ревет, с резвых ног валит, а злой дождик бьет-сечет. Гремят громы грозные, сверкают молнии, стрелы огневые.
Бодро идет Альмара-душа, бодро идет, не глядит ни на что. Одна у ней мысль, думка горячая: как она высвободит друга милого, Елизара ненаглядного. Идет и час и два, идет целую ночь. К утру зорька загорелася. Белый свет по низам ползет, по лугам расстилается. Подошла Альмара-душа к круче-горе крутой и пошла по дорожкам змеиным.
Скользят ножки по мокрым камням, оступаются, бегут-шумят потоки с горы, с резвых ног валят. Идет Альмара-душа, идет ни на что не глядит. Одна у ней в сердце думка горячая: освобожу я жениха своего, Елизара ненаглядного!
Стала подходить к вершине горы. Развернулась гора, раскуталась. Унеслись тучи черные, и весь замок перед ней, как на ладонке, стал. Унеслись громы, молнии, только вихорь рвет-гудит, с резвых ног валит.
Обошла Альмара весь замок три раза, обошла, перед воротами остановилася, а из-под ворот лезет-ползет страшный, престрашный змей-горыныч злой. На голове у него острый гребень торчит, изо рта у него пламя летит. Злые глаза блестят и горят, на спине крылья нетопырьи трепещутся, а хвост как змея вьется, ползет, извивается.
Протянул он к ней лапу когтистую, протянул, растопырил ее.
— Стой! — говорит, — красна девица. Стой, душа Альмара прекрасная! За пропуск выкуп дают. Даром на сем свете ничего не делают.
— Что же я тебе дам? — говорит Альмара-душа, — нет со мной казны-мошны. Хочешь взять монисто мое из зерна бурмицкого? Хочешь взять грецку перевязь?
— Не надо монисто и перевязи. Береги для себя, а мне дай твою девичью красу, русую косу: годится малым деткам на подстилышек.
Схватилась Альмара за головку свою, схватилась, ужаснулася. А из-под перевязи руса коса скатилась, руса коса, девичья краса, — по земле коса расстилается. Любил эту косу Елизар, ненаглядный свет, целовал, миловал, каждый день расплетал, заплетал, приговаривал: «Расти ты, коса милой девушки, расти ей на утеху сердечную!»
И подумала Альмара-душа: даю я, мол, выкуп дорогой за дорогого друга сердечного. Подумала, посмотрела на косу в последний раз, поцеловала она ее, промолвила:
«Прощай, моя краса девичья, милей мне тебя мой ненаглядный друг: душу отдам за него, не только мою косыньку!»
— На! — говорит змею-горынычу, — бери мою косу. Не жаль мне ее.
А змей-горыныч не заставил ждать-повторять: вскочил, подскочил, хамкнул зубами и отгрыз-откусил косу девичью.
Встряхнула волосами Альмара-душа, встряхнула, улыбнулася: «Легко и светло у меня на душе, — подумала она, — ближе я к другу ненаглядному».
Толкнул змей-горыныч ворота крепкие; широко ворота растворилися.
— Ну, ступай теперь, — кричит он, — девка стриженая, в замок Ашура-Тура Аксайского! выручай жениха ненаглядного!
Вступила-вошла Альмара-душа в проходы с переходцами. Высокие стены со всех сторон поднимаются, чуть видно вверху небо серое. Ползут у ней под ногами змеи лютые. Ползут, шипят, приговаривают:
— Отогрей нас, красная девица, отогрей на белой груди, дай поспать, полежать, теплой крови пососать!
Идет Альмара-душа, не глядит на них; идет длинным коридором и глубже, все глубже коридор в сырую землю опускается.
Сидят по сторонам на камнях больших жабы серые, глазищами зелеными ворочают и горят глазища, в темноте светятся. Пищат, порхают злые мыши летучие; вьются около Альмары, вцепиться хотят.
Остановилась Альмара-душа. Сердце у ней в белой груди трепещется. Слезы к сердцу подступают, белу грудь давят, за горло хватают, жмут. Остановилась Альмара, вскрикнула громким голосом:
— Гой ты! Где ты, мой жених дорогой! Где ты, свет души моей, Елизар Альманзарыч?
И слышит вдруг глубоко под землей, в сторонке, дал ответ Елизар Альманзарыч.
— Здесь я, моя голубка-душа, здесь я, моя Альмара ненаглядная!
Встрепенулось все сердце, всколыхнулась душа. Дух захватило в груди, потемнело в очах, помутилося, слезы из глаз в три ручья хлынули.
Бросилась Альмара на голос, но вдруг перед ней стала-выросла высокая стена, сырая, почернелая, а над ней раздался голос злой Ашура-Тура Аксайского.
— Погоди, Альмара-душа! Не уйдет от тебя твой Елизар. Коли пришла ты за ним в крепкий замок мой, то выкупи его из неволи злой, отдай мне, Ашуру, твою красу девичью, отдай розы, щечки румяные, белизну бела личика, алые губки, зубки жемчужные, отдай ясные звездочки, светлые глазыньки!
Ужаснулась Альмара-душа, покачнулась, о стену скользкую ухватилася. Слезы у ней в три ручья из ясных глазок покатилися.
— Ой, ты, злой колдун Тур, Аксайский князь! Как же я отдам тебе девичью красу мою? Та краса моя заповедная, жениху моему полюбилася, — не моя она, а моего друга ненаглядного.
Отвечает ей Ашур-Тур, Аксайский князь:
— Как хочешь, красавица, царевна белолицая, отдашь красу, — друга спасешь, не отдашь, без друга домой пойдешь. Не буду я внакладе, останется мне твой Елизар Альманзарыч, моих змейков-сосунков — своей кровью поить-кормить. Посмотри на него, полюбуйся, девица-красавица!
И вдруг тихо-тихо стенка перед Альмарой расступилася. И видит Альмара: в темном подземелье, за решетками железными, сидит ее жених, крепкими цепями прикованный, сидит белей стены каменной. А на груди у него сосунки играют, ползают, копошатся, белую грудь грызут, сосут, алые струйки по белой груди катятся.
Потемнел белый свет у Альмары в очах, слезки застыли на глазах. Сердце в груди остановилося, — обмерла, упала Альмара-душа. Час и два пролежала она, себя не помнючи: очнулась, оглянулась, заплакала. Заплакавши, взмолилася:
— Ой! ты, гой еси, злой колдун Ашур-Тур, Аксайский князь! Ты возьми скорей мою красу заветную, — отдай мне моего друга ненаглядного. Не за мою красу девичью полюбил меня Елизар Альманзарыч. Что краса красной девицы? Сельный цвет пустой. Расцветет она алым цветиком, отцветет-пропадет, словно яблонный цветочек осыплется.
И засвистел Ашур-Тур громким посвистом. Набежали-налетели злые карлы, встали вокруг Альмары-души злые карлы черные. Впереди них самый злой — хромой, горбатый, с седой бородой. Поднес он Альмаре маленький горшечек полный воды.
— Смотри, — говорит, — в воду, будем твою красоту снимать! Взглянула в воду Альмара-душа — и вмиг сбежали с щек розы алые: все личико у ней пожелтело, головка закружилася. Отшатнулась она, ухватилась за белую грудь, — а злой карло говорит, приказывает:
— Смотри! смотри, красна девица, не вся еще снята твоя красота девичья.
Встряхнула волосами Альмара, снова начала смотреть. По личику побежали морщинки, складочки. Все личико посохло, съежилось, — побежала дрожь по рукам, ногам, по всем суставам, по белой груди, и вся белая грудь посохла, ввалилася. Побелели русы волосы, почернели белы зубки, в воду покатилися. Не стало сил у Альмары-души: отшатнулась, отвернулась она от горшечка, вся задрожала, затрепеталася, а злой карло пристает к ней, подступает, сверкает очами.
— Смотри! смотри! — говорит, — красна девица, не вся еще снята твоя краса девичья.
Остались у тебя еще глазыньки, что светят, блестят жизнью сердечною.
Отвернулась Альмара-душа, за седую головку ухватилася, отвернулась, заплакала.
— Ой, ты, гой еси, злой колдун! — взмолилась она, — злой колдун Тур, Аксайский князь, обманул ты меня, злой колдун; взял ты вместе с девичьей красой мою молодость! Оставь же ты мне, колдун, мои глазки ясные. По ним узнает меня мой ненаглядный друг, Елизар Альманзарыч.
Отвечает Ашур-Тур, Аксайский князь:
— Хорошо, красна девица, оставлю я тебе твои глазыньки. Не узнает тебя по ним твой ненаглядный друг, не узнает старуху старую.
И засвистел, загремел Ашур-Тур, Аксайский князь. Разбежались карлы черные. Расступились стены высокие, разомкнулись замки, затворы крепкие, распались цепи железные. И предстал перед Альмарой-душой князь Елизар Альманзарыч.
На дворе белый день блестит, светит ярко солнышко, у Альмары-души туман в очах.
Видит не видит она, идет, шатается бледная тень, и эта тень — ее ненаглядный друг, светел свет Елизар Альманзарыч.
Горе сжало сердце, обессилило: упала Альмара-душа, упала на колени. Хочет вымолвить:
— Ненаглядный мой, счастье мое! Взгляни ты на меня, старую старуху, взгляни на свою Альмару, друга верного! Отдала я за тебя красу-молодость, за твою свободу желанную. Взгляни ты на меня, силы мои явятся, — в хилом сердце заиграет кровь горячая, встрепенется сердце, оживет любовью, радостью!
Поглядел Елизар Альманзарович, — поглядел на старуху старую, ничего не сказал.
«О чем, — подумал, — бедная старушка убивается, горько плачет, как река журчит, и выйду ли я на свободу из замка крепкого, увижу ли я мою звездочку, увижу ли свет-Альмару, дорогую мою красну девицу?» Идет он по переходцам, узким коридорчикам.
Идет за Елизаром Альмара-душа, отгоняет злых летучих мышей, идет, от злого горя шатается.
Вышел за ворота замка Елизар и оглянулся кругом. Далеко с горы крутой даль раскинулась, зеленеют леса, луга зеленые, ходят, гуляют по ним тени, от облачков. Бегут серебряные змейки — речки серебряные, а на самом краю стоят, синеют горы высокие. Глядит Елизар на полуденну сторону. Там далеко, чуть видно, виднеется земля Альбазара-царя.
— Там, думается, там ждет меня моя звездочка ясная, там моя радость Альмара, утеха сердечная.
Сладко, ласково сердце встрепенулося. По душе истома прошла, голова закружилася. Потянулся Елизар, тихо на травку опустился, присел. Опустилась рядом с ним Альмара-душа.
Оглянулся Елизар, посмотрел на нее, видит, горько плачет старушка старая.
«О чем, — думает, — старушка разливается: кругом все светло и радостно, солнце светит и птички порхают, поют. Красен, светел божий мир радостный!»
— О чем, спрашивает, ты, старушка старая, убиваешься? Поведай мне твое горе, — авось вместе размыкаем.
Ничего Альмара-душа не ответила. Отняла она от глаз ручки старые: все морщинками ручки исчерчены; отняла, смотрит на Елизара прямо в глаза, ничего не видит. Бегут слезки, катятся из ясных глазок в три ручья, катятся, застилают все туманным пологом.
Вспомнил Елизар опять о своей Альмаре-душе, потянуло сердце вдаль. Тихо поднялся он с лужаечки и пошел.
Два часа шли, до первого поворота дошли. Ослаб, изнемог Елизар Альманзарыч, на камень придорожный опустился, присел, на плечо Альмары голову склонил. Поднесла ему к губам Альмара фляжку крепкого вина заморского, вина целебного, что взяла с собой из дому, и дала ему выпить три глотка.
Хмельное вино в голову ударило, окреп Елизар Альманзарыч. Встали, дальше пошли. Шли, шли и наконец с горы крутой спустилися, а солнце уже высоко стоит, с высоты небесной греет и палит. По лугам порхают бабочки легкокрылые, жужжат пчелки работницы, высоко-высоко в небе поет жаворонок, поет, щебечет, заливается.
Подошли к леску-рощице, на травку-муравку в тень-прохлад опустилися.
— Не знаю, — говорит Елизар Альманзарыч, — дойду ли я завтра до дому? Спасибо тебе, старушка старая, помогла ты мне дойти, молодцу. Довела ты меня до царства Альбазара царя Берендеича, награжу я тебя за это златом-серебром. Там в дому ждет меня невеста моя, Альмара-душа. Чай плачет, тоскует обо мне, голубка ненаглядная!..
Ничего Альмара-душа не ответила. Словно тисками железными сердце у нее сжалося. Пролетели мимо нее две ласточки-касатки сизокрылые. К тем ласточкам-касаткам с своим словом сердечным Альмара обратилася:
— Ласточки, вольные птички свободные! В вольном воздухе день-деньской вы купаетесь. Мила вам свобода, но милей ее — любовь сердечная: без нее и свобода хуже неволи злой. Отдала я любовь, утеху мою, любовь друга сердечного, за его свободу желанную. Выкупила я тою любовью моего друга из неволи злой. Видно, правду говорят люди: «Любовью свобода покупается…»
И вдруг замолкла бабушка, посмотрела сквозь окошечки, улыбнулася.
— Что же, бабушка, ты остановилась? Что же дальше было?.. Он узнал Альмару свою милую… Бедная Альмара! Ну, бабушка, рассказывай дальше, пожалуйста, рассказывай скорей.
— Что же я тебе буду рассказывать?.. Дальше все то же было… Тебе жаль Елизара Альманзарыча, жаль Альмару-душу, жаль все доброе, хорошее, — и не жаль все злое, дурное, не жаль Ашура-Тура Аксайского… Ну, значит, сказка и достигла цели! На это она годна. Этим она и красна и сильна. — Ведет она к добру, сеет отвращение к злу. Разве тебе этого мало?..

]]> Самое невероятное https://m1r.ru/skazki/3169-samoe-neverojatnoe.html https://m1r.ru/skazki/3169-samoe-neverojatnoe.html 3169 Sat, 07 Jun 2025 13:47:56 +0500 native-yes "Тот, кто сделает самое невероятное, возьмет за себя принцессу, а за ней в приданое полкоролевства!" Как только объявили это, все молодые люди, да и старики за ними, принялись ломать себе головы, напрягать мозги, жилы и мускулы. Двое объелись, двое опились до смерти — в надежде совершить самое невероятное на свой лад, да не так взялись за дело! Уличные мальчишки вылезали из кожи, чтобы плюнуть самим себе в спину, — невероятнее этого они ничего и представить себе не могли.
Назначен был день для представления на суд всего того, что каждый считал самым невероятным. В число судей попали люди всех возрастов, от трехлетних детей до девяностолетних старцев. Взорам судей представилась целая выставка невероятных вещей, но скоро все единогласно решили, что самой невероятной из них были большие столовые часы удивительного внутреннего и внешнего устройства. Каждый раз, как часы били, появлялись живые картины, показывавшие, который час. Таких картин было двенадцать, каждая с движущимися фигурами, пением и разговорами.
— Это самое невероятное! — говорили все.
Бил час, и показывался Моисей на горе и чертил на скрижали первую заповедь.
Било два — взорам представлялся райский сад, жилище Адама и Евы, двух счастливцев, утопавших в блаженстве, хоть у них и не было ничего — даже шкафа для платья; ну, да они в нем и не нуждались!
В три часа появлялись трое царей, шедших с востока на поклонение Иисусу; один из них был черен, как голенище, но не по своей вине — это солнце так наваксило его! Все трое держали в руках драгоценные дары и благовонные курения.
В четыре показывались четыре времени года: весна с только что распустившеюся буковой ветвью, на которой сидела кукушка; лето с колосом спелой ржи, к которому прицепился кузнечик; осень с пустым гнездом аиста, означавшим, что все птицы улетели, и зима со старой вороной-сказочницей, умевшей рассказывать в уголке за печкой старые предания.
Часы били пять — выходили пять чувств: зрение — в образе оптика, слух — медника, обоняние — продавщицы фиалок и дикого ясминника, вкус — повара, а осязание или чувствительность — распорядителя похоронной процессии, в траурной мантии, спускавшейся до самых пят.
Било шесть — выскакивал игрок, подбрасывал кость кверху, она падала и показывала высшее очко — шесть.
Затем следовали семь дней недели или семь смертных грехов; насчет этого шла разногласица, да и впрямь трудно было различить их.
После этого выходил хор монахов — восемь человек — и пел заутреню.
С последним ударом девяти являлись девять муз; одна занималась астрономией, другая служила в историческом архиве, а остальные посвятили себя театру.
Било десять, и опять выступал Моисей с двумя скрижалями, на которых были начертаны все десять заповедей.
Било одиннадцать, и выскакивали одиннадцать мальчиков и девочек и начинали играть в игру под названием «пробил одиннадцатый час»!
Наконец, било двенадцать, и являлся ночной сторож, в шлеме, с «утренней звездой» в руках, и пел старинную песенку ночных сторожей:
Полночь настала,
Спаситель родился!
А в то время как он пел, вокруг расцветали розы и затем превращались в головки ангелочков, парящих на радужных крылышках.
Было тут что послушать, на что посмотреть! Вообще часы являлись настоящим чудом, «самым невероятным», по общему мнению.
Художник, творец часов, был человек еще молодой, сердечный, с детски веселой душой, добрый товарищ и примерный сын, заботившийся о своих бедных родителях. Он вполне заслуживал и руки принцессы, и полкоролевства.
День присуждения награды наступил; весь город убрался по-праздничному; сама принцесса сидела на троне; подушки его набили новым волосом, но сам он от этого не стал ни удобнее, ни покойнее. Судьи лукаво поглядывали на юношу, который должен был получить награду, а он стоял такой веселый, бодрый, уверенный в своем счастье, — он ведь сделал самое невероятное.
— Нет, это вот я сейчас сделаю! — закричал высокий мускулистый парень. — Я совершу самое невероятное!
И он занес над чудесными часами тяжелый топор.
Трах! — и все было разбито вдребезги! Колеса и пружины разлетелись по полу, все было разрушено!
— Вот вам я! — сказал силач. — Один удар, и — я поразил и его творение, и вас всех! Я сделал самое невероятное!
— Разрушить такое чудо искусства! — толковали судьи. — Да, это самое невероятное!
Весь город повторил то же, и вот принцесса, а с нею и полкоролевства должны были достаться силачу — закон остается законом, как бы он ни был невероятен.
С вала, со всех башен города было оповещено о свадьбе. Сама принцесса вовсе не радовалась такому обороту дела, но была чудно хороша в подвенечном наряде. Церковь была залита огнями; венчание назначено было поздно вечером — эффектнее выходит. Знатнейшие девушки города с пением повели невесту; рыцари тоже с пением окружили жениха, а он так задирал голову, словно и знать не знал, что такое споткнуться.
Пение умолкло, настала такая тишина, что слышно было бы падение иголки на землю, и вдруг церковные двери с шумом и треском растворились, а там… Бум! Бум!.. В двери торжественно вошли чудесные часы и стали между женихом и невестой. Умершие люди не могут восстать из могилы, это мы все хорошо знаем, но произведение искусства может возродиться, и оно возродилось — вдребезги была разбита лишь внешность, форма, но идея, одухотворявшая произведение, не погибла.
Произведение искусства вновь стояло целым и невредимым, как будто рука разрушителя и не касалась его. Часы начали бить, сначала пробили час, потом два, и т. д. до двенадцати, и картина являлась за картиной. Прежде всех явился Моисей: от чела его исходил пламень, он уронил тяжелые скрижали прямо на ноги жениха и пригвоздил его к месту.
— Поднять их снова я не могу! — сказал Моисей. — Ты обрубил мне руки. Стой же, где стоишь!
Затем явились Адам и Ева, восточные цари и четыре времени года; каждое лицо обратилось к нему со справедливым укором:
«Стыдись!»
Но он и не думал стыдиться.
Остальные фигуры и группы продолжали выступать из часов по порядку и вырастали в грозные по величине образы: казалось, что скоро в церкви не останется места для настоящих людей. Когда же, наконец, пробило двенадцать и выступил ночной сторож в шлеме и с «утренней звездой», в церкви произошло смятение: сторож прямо направился к жениху и хватил его своим жезлом по лбу.
— Лежи! — сказал он. — Мера за меру! Теперь и мы отомщены, и художник! Исчезнем!
И произведение искусства исчезло, но свечи в церкви превратились в большие светящиеся цветы: золотые звезды, рассыпанные по потолку, засияли, орган заиграл сам собою. И все сказали, что вот это-то и есть «самое невероятное»!
— Так не угодно ли вызвать сюда настоящего виновника всего этого! — молвила принцесса. — Моим мужем и господином будет художник, творец чуда!
И он явился в церковь в сопровождении всего народа. Все радовались его счастью, не нашлось ни одного завистника! Да, вот это-то и было «самое невероятное»!

]]> Дети года https://m1r.ru/skazki/3161-deti-goda.html https://m1r.ru/skazki/3161-deti-goda.html 3161 Fri, 06 Jun 2025 16:57:08 +0500 native-yes Родил двенадцать деток год.
Пущу их аттестаты в ход!..
Январь — сын первый, он не глуп:
От стужи прячется в тулуп.
Гуляка — брат его, Февраль;
Рублей на масленой не жаль.
А Март пачкун и нравом дик;
В грязи валяться он привык.
Апрель простужен, и для нас
Его улыбки — ряд гримас.
Май с доброй славою знаком,
Но и его бранят тайком.
Июнь сулит мильон чудес
И манит в поле нас да в лес.
Июль порой обдаст дождем,
Но урожай мы славный ждем.
Украсит Август все сады:
Повсюду ягоды, плоды!..
Сентябрь — художник: по плечу
Ему леса рядить в парчу.
Октябрь хандрит: он зол и хмур,
Что лето кратко чересчур.
Ноябрь трубит в волшебный рог,
И в бурю вихрь нас валит с ног.
Декабрь в углу, в тепле сидит
И деток «елкой» веселит.

]]> Берёза https://m1r.ru/skazki/3159-bereza.html https://m1r.ru/skazki/3159-bereza.html 3159 Thu, 05 Jun 2025 14:53:42 +0500 native-yes Она росла на небольшой поляне, прямая, стройная береза, с белым стволом, с пахучими, лаковыми листочками. А кругом нее шумели старые дубы, цвели белым цветом и сладко благоухали раскидистые большие липы, зеленели зелеными иглами яркие бархатные пихты, круглились иглистыми шапками красивые сосны, и постоянно дрожали как будто от страха всеми своими серо-зелеными листочками горькие, траурные осины. Одним словом, кругом березы была целая роща, хотя и небольшая, но очень красивая.
Береза росла и помнила, как она росла. Она помнила, как трудно было рыться и отыскивать в земле пищу ее молодым корешкам. То земля была очень рыхла, то слишком жестка, то вдруг камень мешал расти какому-нибудь ее корешку, и тот поневоле должен был отходить в сторону, а другие, упрямые, не хотели отойти и умирали; зато другим от этой смерти было просторнее.
— Почему же, — думала береза, — земля не везде одинакова? То много чересчур в ней пищи, то мало, то совсем нет, и зачем эти камни на дороге? Как все это скучно!
Когда весной солнце отогревало березу и она просыпалась от долгого зимнего сна, ей было так хорошо. Солнце светило ярко, приветливо грело. Воздух был полон теплых паров, земля как будто сама предлагала проснувшимся корешкам сочную, вкусную пищу. Все это было так хорошо. И береза развертывала свои смолистые, пахучие почки. Она вся радовалась, вся благоухала, вся одевалась мелкими, яркими желто-зелеными листочками.
Но это не всегда так было. Чем длиннее становились дни, тем сильнее грело солнце. Потом оно уже пекло, начинало жечь, и очень больно. Листья на березе покрывались пылью, сохли и желтели. Она умирала от жажды.
— Каплю, хоть одну каплю дождя! — молила она.
И, наконец, явился дождь. Налетела с гулом и вихрем черная туча. Верхушки деревьев шумели, гнулись, все их листочки дрожали. Ветер рвал их и уносил далеко. Но буря не могла достать березы. Ее защищали другие деревья, она чувствовала только, как по всем ее листочкам пробегал легкий, свежий ветерок, и ей было хорошо.
А вот и дождь. Он хлынул как из ведра, ветер мчал его капли. Он ими бил и хлестал все, что ему попадалось: лес, траву, дома, людей.
— Зачем же так больно! — говорила береза. Но дождь не понимал этого: он сек березу холодными каплями все сильнее и сильнее, и ей было и больно и холодно.
— Ах! — шептала береза. — Как все гадко на свете! Как мне больно и холодно! Еще сегодня утром я задыхалась от жару, а теперь мерзну от холоду, больная, избитая, израненная!
И пошел холодный дождь, пошел не переставая, и день, и два, и три. Береза совсем окоченела, точно зимой.
— Ах, как все это гадко, как гадко! — шептала она.
Наконец дождь перестал. Тучки расплылись в тумане, и солнце опять стало греть. Береза отогрелась, отдохнула, расправила все свои листочки, но она боялась и дождя, и холода, и стояла грустная, не доверяя ни солнцу, ни всему тому, что было вокруг нее.
Раз, рано утром, когда еще трава спала под холодной росой и розовое утро алело на вершинах деревьев, в рощу пришло много крестьян с пилами и топорами, и пошла работа. Стук, шум, крик. Старые деревья пилили пилами, рубили топорами, и они с треском и стоном валились на землю. К полудню работа была кончена, почти все деревья лежали вокруг березы мертвые. Не тронули только березу и еще несколько осин, которые были такие же молодые, как и береза.
Не стало рощи — далеко вокруг березы было чистое поле.
— Вот как хорошо теперь видно! — думает береза. — Синие светлые горы. Там должно быть очень тепло. А перед ними море, над ним летают белые птицы. Вон луг, такой зеленый, бархатный. По нему ходят барашки. Они, верно, придут и ко мне в гости. Ах! ничего этого я не видала прежде. И откуда же приходят тучи, и дождь, и град!
Недолго думала береза. Не прошло и двух дней, как собрались тучи, поднялся ветер; он дул все сильнее и сильнее. Все горы покрылись облаками, посинело бурное море. Все звери и маленькие зверьки и птички попрятались кто куда мог. Только длиннокрылые чайки вились над белыми валами.
А ветер свистел, гудел и ревел ураганом.
— Я теперь мчусь на крыльях могучих, я теперь чувствую силу. Сторонитесь все, простору мне, простору! — И он налетел на березу.
Со стоном покачнулась береза. Все ее ветки, все листики, жилки задрожали.
— Простору, простору! — кричала буря. — Прочь с дороги! Согнись, согнись, преклонись предо мной!
— Ах, я не могу нагнуться, — говорила береза. — Я с детства выросла прямая и гордая. Я не могу согнуться. Я в этом не виновата.
— Согнись, согнись! — гудел вихорь. — Я не виноват, что мчусь, все рву и ломаю. Не было бы воздуху, не было бы ветру. Не было бы ветру, не было бы бури. Не было бы воздуху — и не было бы ничего, что дышит воздухом. Прочь с дороги, простору мне, простору! Согнись, согнись передо мною!
— Я не могу гнуться. Не могу! — стонала береза.
— Ну, так держись крепче! Чья сила возьмет! — загудел ветер и со страшным порывом налетел на нее.
Застонала, затрещала береза и, изломанная, вырванная с корнем, повалилась на землю.
А буря мчалась дальше.
— Простору мне, простору, прочь с дороги! Я все сломаю! — кричала она.
И пролетела буря.
Мало-помалу затих ветер. Настала тишина, проглянуло солнце.
Береза лежала сломанная, изуродованная. Ее листики трепетали. Она еще была полна жизни, но должна была умереть, потому что буря оторвала ее от родной земли, которая ее поддерживала и питала.
Выползли жуки, забегали ящерицы, прилетела бабочка, запели птички, защебетали ласточки, выглянул крот из норы.
— Я знал, что так будет, — сказал крот. — Если б не было солнца, не было бы ветру. То ли дело жить в темноте!
— Ты глупый слепыш и больше ничего, — сказала ящерица. — Если б не было солнца, то не было бы и нас с тобой. — Ты давно бы замерз в своей темной норе. Ах! зачем оно не всегда светит и греет, это доброе, хорошее солнце. Так хорошо, когда оно печет!
— Нечего сказать! очень хорошо! — сказала улитка. — Нет, когда оно печет, то не знаешь, куда деваться от жары. Просто приходится зарыться под листья и закупориться в свой домик.
— Из-за чего они все хлопочут, — сказал камень. — Разве не все равно: буря, солнце, дождь, град, гром, молния, тепло, холод. Я лежу себе спокойно и не боюсь ничего! Меня мочит дождем, сушит ветром, печет солнцем — мне все равно, и все обратится рано или поздно в пыль и песок.
— Да! Если бы так рассуждать, то всем бы надо было быть камнями, — сказал седой мох, который тут же рос на камне, — я давно живу на свете, бывал под дождем и под снегом, высыхал чуть не до корней и снова отрастал. Я много испытал и скажу вам, отчего бывает на свете то гадко, то хорошо.
И все сказали:
— Послушаемте, что скажет седой мох!
— Все на свете, — сказал мох, — не имеет ни конца, ни начала…
— Это новость! — закричали все.
— …Потому что все на свете переходит одно в другое, — досказал мох. — Никто не скажет, где кончается тьма и начинается свет, и никто не знает, как далеко идет свет, которого мы еще не знаем. Что такое тепло и что такое холод? Улитке тепло, а ящерица в это время чувствует холод. Орехи цветут, когда снег еще лежит кругом на полях, а липа цветет только среди жаркого лета. Эфир проникает воздух, воздух проникает камни, камни переходят в травы, травы превращаются в зверей. Одно из другого берет начало, и нельзя сказать, где кончается одно и начинается другое. Так все устроено на свете, и живи на нем кто и как может! — Хорошо тому, кто привык к холоду и жару, кто не боится дождя и бури, кто легко переносит голод и жажду, кто может жить даже под снегом, кто тверд, как камень, и подвижен, как ветер, кто умеет жить полной жизнью и умеет ею наслаждаться…
— Это правда, это правда! — закричали все, — да умрет все слабое, что не может пользоваться жизнью и не имеет на нее права! — И все гордо посмотрели друг на друга.
— Ах! — прошептала полумертвая береза. — Если бы я могла ко всему привыкнуть, я жила бы и радовалась. Но никто не виноват в моей смерти и я тоже.
Прошла целая неделя. Умерла береза. Ее листики засохли, пожелтели, их почти все разнесло ветром, и они сгнили далеко один от другого. Из них выросли вкусные белые грибы. Начал гнить и самый ствол березы. В нем завелось множество маленьких бурых жучков и белых червячков. Все они с наслаждением ели сочное, сладкое дерево березы, и все в один голос повторяли: пусть каждый пользуется жизнью, как может!
Раз, поздно вечером, пришел старый бедный дровосек с своими ребятишками. Они утащили к себе домой березу со всеми жившими в ней жучками и червячками. Старший сын при этом с удовольствием проехался по двору верхом на березе, потом ее изрубили, бросили в печь. Все жучки и червячки сгорели в печке. Зато сварили хорошую овсяную кашу. Все дети грелись около огня, с наслаждением ели кашу и все повторяли:
— Пусть каждый пользуется жизнью как может!

]]> Город Мастеров https://m1r.ru/skazki/3102-gorod-masterov.html https://m1r.ru/skazki/3102-gorod-masterov.html 3102 Fri, 04 Apr 2025 14:28:31 +0500 native-yes Представление в четырех действиях
Действующие лица
Герцог де Маликорн – наместник чужеземного короля, захватившего Город Мастеров.
Гильом Готшальк по прозвищу Большой Гильом – советник герцога.
Нанасс Мушерон Старший – старшина цеха ювелиров и часовщиков, бургомистр города.
Нанасс Мушерон Младший по прозвищу Клик-Кляк – его сын.
Мастер Фирен Старший – старшина златошвейного цеха.
Фирен Младший – его сын.
Вероника – его дочь.
Мастер Мартин по прозвищу Маленький Мартин – старшина оружейного цеха.
Мастер Тимолле — старшина гранильного цеха.
Тимолле Меньшой — его внук.
Мастер Нинош — старшина пирожного цеха.
Жильберт по прозвищу Караколь — метельщик.
Бабушка Тафаро— старая гадалка.
Матушка Марли, Тетушка Мимиль – торговки.
Лориана, Маргарита – подруги Вероники.
Одноглазый человек.
Гранильщики, оружейники, башмачники и другие жители Города Мастеров.
Латники и телохранители наместника.
Лев.
Медведь.
Заяц.
Улитка.

Пролог

Занавес опущен. На нем изображен герб сказочного города. Посередине щита, на серебряном поле, гривастый лев сжимает в когтях опутавшую его змею. В верхних углах щита — головы зайца и медведя. Внизу, под ногами у льва, — улитка, высунувшая рога из своей раковины. Из-за занавеса справа выходят лев и медведь. Слева появляются заяц и улитка.
Медведь. Не знаете ли вы, что сегодня будут представлять?
Заяц. Сейчас погляжу. У меня с собой афиша. Ну-ка, что там написано? «Город Мастеров, или Сказка о двух горбунах».
Медведь. О двух горбунах? Значит, о людях. Зачем же, в таком случае, нас сюда позвали?
Лев. Дорогой медведь, вы рассуждаете, как трехмесячный медвежонок! Ну что тут удивительного? Ведь это сказка — не так ли? А какая же сказка обходится без нас, зверей? Вот возьмите меня: я на своем веку перебывал в стольких сказках, что их и перечесть трудно, — по крайней мере в тысяче и одной. Уж верно, и сегодня для меня найдется роль, хоть самая маленькая, да и для вас тоже. Недаром же на занавесе нарисовали нас всех! Вот поглядите сами: это — я, это — вы, а это — улитка и заяц. Может быть, мы здесь и не слишком похожи, но зато еще красивее, чем на самом деле. А это чего-нибудь да стоит!
Заяц. Вы правы. Тут нельзя и требовать полного сходства. Рисунок на гербе — это не портрет и уж во всяком случае — не фотография. Меня, например, нисколько не беспокоит, что в этом изображении у меня одно ухо золотое, а другое — серебряное. Мне это нравится. Я этим горжусь. Согласитесь сами — не каждому зайцу удается попасть на городской герб.
Медведь. Далеко не каждому. За всю свою жизнь я, кажется, ни разу не видал на гербах ни зайцев, ни улиток. Вот орлам, барсам, оленям, медведям — тем иной раз выпадает такая честь. А уж про льва и говорить нечего — для него это дело привычное. На то он и лев!
Лев. Ну, как бы там ни было, все мы занимаем на этом щите достойное место, и надеюсь, что нам найдется местечко в сегодняшнем представлении.
Медведь. Одного только я не могу взять в толк: что будет делать на сцене улитка? В театре поют, играют, пляшут, разговаривают, а, насколько мне известно, улитка не умеет ни плясать, ни петь, ни говорить.
Улитка (высовывает голову из раковины). Всякий говорит по-своему. Умей только слушать.
Медведь. Скажите на милость — заговорила! А почему же ты молчала столько времени?
Улитка. Ждала подходящего случая. В сегодняшнем представлении у меня самая большая роль.
Заяц. Больше моей роли?
Улитка. Больше.
Медведь. И длиннее моей?
Улитка. Гораздо длиннее.
Лев. И важнее моей?
Улитка. Пожалуй. Могу сказать без ложной скромности — в этом представлении у меня главная роль, хотя я вовсе не буду в нем участвовать и даже ни разу не покажусь на сцене.
Медведь. Это как же так?
Улитка (неторопливо и спокойно). Очень просто. Я вам сейчас объясню. Дело в том, что в наших краях улитку зовут Караколь. А от нас это прозвище перешло к тем людям, которые, как и мы, целый век таскают на плечах тяжелую ношу. Вот посчитайте-ка, сколько раз повторят нынче это слово «Караколь», тогда и увидите, кому досталось самое почетное место в сегодняшнем представлении.
Лев. Да за что же тебе столько чести?
Улитка. А за то, что я, такая маленькая, могу поднять тяжесть больше себя самой. Вот попробуйте-ка вы, большие звери, носить на спине дом, который больше вас, и при этом делать свое дело, и никому не жаловаться, и сохранять душевное равновесие.
Лев. Да, до сих пор мне это не приходило в голову.
Улитка. Так оно всегда бывает. Живешь, живешь — и вдруг узнаешь что-нибудь новое.
Медведь. Ну, уж теперь совсем нельзя понять, что это будет за представление, о чем эта сказка! То есть я-то понимаю, я старый театральный медведь, а вот публика, наверно, ничего не понимает.
Улитка. Что ж, мы ей расскажем, а потом и покажем. Слушайте, дорогие гости!
Мы нынче сошли
С городского герба,
Чтоб вам рассказать о том,
Как в городе нашем
Кипела борьба,
Как двух горбунов
Рассудила судьба,
Но первый горбун
Был горбун без горба,
А второй был горбун
С горбом.
Медведь.
Когда это было?
В какой стороне?
Заяц.
Об этом сказать мудрено:
И цифры и буквы
У нас на стене
От времени стерлись давно.
Лев.
Но если от времени
Стерлась резьба,
Года не могли стереть
Рассказа, где есть и любовь и борьба,
Где встретились люди и звери с герба —
И заяц, и лев, и медведь.

Действие первое

Картина первая

Раннее утро. Площадь старинного города. Все окна и двери еще закрыты. Жителей не видно, но по цеховым гербам и вывескам можно угадать, кто здесь живет: над окном башмачника висит огромный башмак, над дверью пирожника красуется крендель; моток золотой пряжи и огромная игла указывают на жилище златошвея. В глубине площади — ворота замка. Перед ними неподвижно стоит латник с алебардой. Против замка возвышается старинная статуя, изображающая основателя города и первого старшину оружейного цеха — Большого Мартина. На поясе у Мартина — меч, в руках — кузнечный молот. На площади, кроме часового, только один человек. Это горбун Жильберт по прозвищу Караколь — метельщик. Он молод, движется легко и стремительно, несмотря на свой горб. Лицо у него веселое и красивое. С горбом он справляется так, как будто это привычная ноша, которая мало мешает ему. В шляпу его воткнуто несколько пестрых перьев. Куртка украшена веткой цветущей яблони. Караколь подметает площадь и поет.
Караколь.
Моя метла в лесу росла,
Росла в лесу зеленом.
Еще вчера она была
Осиной или кленом.
Была вчера на ней роса,
На ней сидели птицы,
Она слыхала голоса
Кукушки и синицы.
Моя метла в лесу росла
Над речкой говорливой.
Еще вчера она была
Березой или ивой…
Словно подхватывая его песню, на дереве щебечет птица. Караколь поднимает голову и прислушивается.
Вот как? Ты говоришь, что знаешь эту иву? На ней было гнездо, в котором ты выросла? Там и теперь есть гнездо, а в гнезде — птенцы, должно быть, твои младшие братья и сестры… Ну да, я сам видел — живы, здоровы!.. Что? Ладно! Завтра я опять буду в лесу и все им передам. Так и скажу. (Заливчато свистит.)
Часовой сердито ударяет в землю алебардой.
Сердится… Видно, нам теперь не только с людьми — и с птицами поговорить по душам нельзя. Ничего не поделаешь, сестричка! Были мы с тобой вольными птицами, а теперь попали в сеть. (Опять берется за метлу. Подметая, доходит до подножия статуи.) Здорово, Большой Мартин! Как дела? Ох, сколько сору накопилось у твоих ног! Площадь и не узнаешь с тех пор, как пожаловали сюда эти чужеземцы!.. Ну да ничего! Все это мы выметем, выметем… И будет у нас опять чисто, хорошо… А пока вот тебе привет из лесу, с гор. (Укрепляет цветущую ветку над щитом Мартина.)
Часовой еще грознее ударяет в землю алебардой.
И этого нельзя? (Соскакивает с пьедестала на землю и снова принимается мести площадь. Шаг за шагом он добирается до часового и подметает у самых его ног.) А не угодно ли вам немного посторониться, почтенный чужеземец?
Часовой замахивается на него алебардой.
Не угодно? Ну, как хотите. Сор — к сору.
Где-то вдалеке бьют часы. Почти одновременно открывается лавка пирожника Ниноша и лавчонки уличных торговок — матушки Марли и тетушки Мимиль. Первая из них торгует овощами и фруктами, вторая — пряжками, лентами, всякими дешевыми украшениями.
В нише отдергивается темная занавеска. Там сидит бабушка Тафаро, старая гадалка. Она тасует карты и что-то варит на жаровне. Около нее стоит клетка с птицей.
Пирожник Нинош. Доброе утро, соседки! А! И Караколь здесь! Вернулся? То-то и на площади у нас чисто, и Большой Мартин такой нарядный.
Тетушка Мимиль. Да и сам Караколь сегодня принарядился. Смотрите-ка: и куртка на нем праздничная, и на шляпе цветные перышки… Что это у тебя за праздник нынче, Караколь?
Караколь. Праздник небольшой, да не будь его, не было бы для меня и других праздников.
Матушка Марли. Это как же так?
Караколь. А как вы думаете, матушка Марли, если бы я не родился сегодня на свет, разве пришлось бы мне справлять какие-нибудь праздники — Масленицу, неделю хлебной Марии или день Большого Мартина — Майский день? Боюсь, что нет.
Пирожник Нинош. Так, значит, сегодня день твоего рождения, Караколь?
Бабушка Тафаро. А то как же? В один день родились они оба, Караколь и этот… как его… Клик-Кляк. Один как родился, так и закричал — звонко, весело, словно молодой петушок. А другой только на третий день голос подал. Уж как мы его ни шлепали, как ни щипали, молчит — да и все тут. Зато потом до того раскричался, что и до сих пор унять нельзя.
Матушка Марли. Это который же три дня молчал, а потом всю жизнь кричал?
Бабушка Тафаро. Да, уж конечно, не Караколь, а тот, другой, ровесник его. Сынок нового бургомистра, Мушерона Старшего.
Пирожник Нинош. Ну, дружок Караколь, живи долго да распевай свои песни как молодой петушок. Дай-ка я тебя угощу первым своим сегодняшним пирогом. Он нынче на славу удался, видно, в твою честь. (Подает Караколю пирог.)
Караколь. Спасибо, дядюшка Нинош! Ну и пирог! Недаром его испек сам старшина пирожного цеха, лучший мастер слойки и сдобы!
Матушка Mapли. А от меня вот тебе ко дню рождения два самых лучших персика. Только что с дерева!
Тетушка Мимиль. А от меня две самые красивые пряжки — на шляпу и на пояс.
Караколь. Спасибо, матушка Марли! Спасибо, тетушка Мимиль!
Бабушка Тафаро. А мне, внучек, нечего тебе подарить. Разве погадать тебе ради твоего рождения?
Караколь. А что мне гадать, бабушка Тафаро! Люди гадают на счастье, а мое счастье всегда при мне, как и горб на спине.
Бабушка Тафаро. Что верно, то верно. Ты хоть и горбат, а в сорочке родился. Да ведь я, кроме гаданья, ничем тебя угостить не могу. Уж позволь мне, старухе, судьбу твою сказать. (Разбрасывает перед Караколем колоду старинных карт.) Выбирай! Каждый сам себе судьбу выбирает.
Караколь берет три карты.
Ну, покажи, какие карты тебе выпали? Что ж! Счастлив будешь, красив будешь, женишься на первой красавице в городе. А ты не смейся! Нельзя смеяться, когда тебе гадают.
Караколь. Да уж лучше мне смеяться, чем плакать, бабушка Тафаро. Так она и пойдет за меня, за горбатого метельщика, первая красавица в городе! (Оглядывается на тот дом, где живет старшина златошвейного цеха.)
В это время на балконе появляется дочь старшины, Вероника.
Бабушка Тафаро. Метла-то у тебя к руке не приросла.
Караколь. Зато горб к спине навсегда прирос.
Бабушка Тафаро. А что горб? Горбы всякие бывают. Вот хоть на птицу мою погляди. Если ей крылья поднять да сложить, сбоку покажется, будто у нее тоже горб за спиной. Как у тебя. А расправит птица крылья — и никакого горба нет.
Караколь. Эх, бабушка Тафаро, я бы и рад расправить свои крылышки, да не умею.
Бабушка Тафаро. Ты-то не умеешь! Ну ладно, погоди. Сам увидишь. Не будет у тебя горба. Хочешь — смейся, хочешь — верь!
Караколь. А когда же это будет, бабушка?
Бабушка Тафаро. Когда твой день придет и час настанет.
Караколь. А когда же он настанет, мой час?
Бабушка Тафаро. Так тебе все и скажи! Да уж ладно — слушай! Когда маленький у большого меч из рук выбьет, когда эта площадь лесом покроется, когда горбатого возьмет могила, тогда и ты и город от горба избавитесь.
Караколь. Вот разве что так! Погоди, горбатый, пока тебя могила не исправит, а до той поры и с горбом походи. Велика ли беда! Улитка целый дом на спине носит, да и то не жалуется. Ну, спасибо тебе, бабушка, на добром слове.
Вероника (с балкона). А ты разве не знаешь, Караколь, — за гаданье нельзя благодарить, а то не сбудется. Подойди-ка сюда! Отчего тебя так давно не было видно? Весь город по тебе скучал: утром никто не поет, вечером никто не смеется. Ты где пропадал?
Караколь. В лесу был, где метелки мои растут. Столько веников нарезал, что весь сор из города можно вымести. А какое дерево я приглядел к Майскому дню! Вот вам с него веточка (понижая голос), а заодно и весточка.
Вероника. Ах, милый Караколь!
Караколь (взбирается на выступ стены, подает Веронике цветущую ветку вместе с какой-то запиской и говорит почти шепотом). В лесу пока что тихо. Цветы уже цветут, а ягодки еще впереди.
В это время под балконом появляется сын нового бургомистра, часовщика Нанасса Мушерона, Нанасс Мушерон Младший по прозвищу Клик-Кляк. Он одет чрезвычайно нарядно. На пальцах — перстни чуть ли не до самых ногтей, на шляпе, на поясе — блестящие пряжки. Из всех карманов тянутся и свешиваются цепочки от часов.
Клик-Кляк. Доброе утро, прекрасная Вероника! Зачем этот горбун вскарабкался под самый ваш балкон? Кажется, он вам что-то принес?
Вероника. Да… Принес… Вот эту веточку.
Клик-Кляк. Гм!.. И ради этой веточки он залез так высоко? Смотри, Караколь, ты сейчас свалишься и у тебя вырастет второй горб.
Караколь. Не бойся за меня, дорогой Клик-Кляк. У меня в горбу спрятаны крылья. Я умею не только взлетать вверх, но и спускаться вниз. (Легко соскакивает с уступа прямо на плечи Клик-Кляка, а потом на землю.)
Клик-Кляк. Ах!.. (Приседает.)
Караколь (заглядывает ему в лицо). Видишь, как это просто. А вот удастся ли так же ловко спрыгнуть на землю твоему папаше, нашему новому бургомистру? Уж больно он высоко забрался.
Клик-Кляк. Молчи, мерзкая улитка! Знаешь, что тебе будет за такие слова?
Вероника. А что будет?
Клик-Кляк. А то же самое, что случилось с вашим братом, Фиреном-младшим. Уж не от него ли весточку принес вам этот бездельник?
Вероника. Я запрещаю тебе, Нанасс Мушерон, даже упоминать имя Фирена! И ты бы хорошо сделал, если бы убрался подальше от нашего дома. А то видишь — у меня тут много горшков с цветами. Они очень тяжелые и могут случайно упасть тебе на голову. Прощай! (Хочет уйти.)
Клик-Кляк (жалобно). Прекрасная Вероника! Куда же вы? Простите меня! У меня сегодня такой большой праздник — день моего рождения.
Бабушка Тафаро (выглядывает из-за своей занавески). Что правда, то правда. Я как сейчас помню: вот в такой же денек, в такой же часок родился этот бедняга.
Клик-Кляк. Как ты смеешь называть меня беднягой, старуха? Кажется, в городе нет никого богаче Мушеронов. Одни эти часы (вынимает из кармана большие золотые часы) стоят больше, чем вся твоя лавка с тобой в придачу! А у меня их вон сколько! (Показывает самые различные часы — большие и маленькие, на длинных и коротких цепочках, с боем и без боя.)
Караколь. И что же, все они у тебя показывают разное время?
Клик-Кляк. Нет, на всех часах у меня без четверти десять.
Караколь. Зачем же ты носишь столько часов, если все они показывают одно и то же время?
Клик-Кляк. Но ведь это мои часы! Кому же их носить, если не мне?
Бабушка Тафаро. Вот я и говорю — бедняга!
Клик-Кляк. Какая глупая старуха!
Вероника. Это старуха-то глупая? Нет, она знает, что говорит. Только не все ее понимают.
Клик-Кляк. А я и не хочу ее понимать. Много чести! (Смотрит на часы.) Ого! Время идет. Мне пора собираться домой — переодеваться к обеду. У нас сегодня обедают гости — все старшины цехов с женами, сыновьями и дочерьми. Но вы, как всегда, будете прекраснее всех девушек, Вероника. Вы, конечно, придете со своим отцом?
Слышен топот тяжелых ног и звон цепей. Из-за угла показываются несколько чужеземных латников. Они ведут двух горожан — старика и молодого. Горожане в цепях. Головы их опущены. Все молча смотрят им вслед.
Клик-Кляк. Так вы придете, Вероника?
Вероника. Нет, благодарю за честь. Мы сейчас никуда не ходим.
Клик-Кляк. Как же так? Весь город будет у нас обедать.
Караколь. Обедать-то он будет, да боюсь, что не у вас.
Клик-Кляк. Не с тобой говорят, нищий горбун. Не беспокойся, тебя с твоей метлой не позовут.
Караколь. А моя метла и не ходит по таким домам, где на первых местах сидят чужие слуги, а хозяева прислуживают им и не смеют при них даже присесть.
Клик-Кляк. А ты откуда все это знаешь? Кто тебе рассказывал? Не слушайте его, Вероника! У нас бывают не только слуги наместника. Три дня назад у нас был его старший егерь, вчера — главный конюший, а сегодня обещал прийти сам господин Гильом.
Вероника. Вот как? Сам господин Гильом! Скажите на милость! А что, Нанасс Мушерон, правду ли говорят люди, будто у этого вашего Гильома какой-то особенный меч?
Клик-Кляк. Ну конечно, особенный. Я сам его видел. У него черная рукоятка, черные ножны, а на клинке золотая надпись, говорят.
Бабушка Тафаро. А что же на нем написано?
Клик-Кляк. Ну, этого я еще не знаю. Пока я видел его только в ножнах. Но говорят, что вся сила в этой самой надписи…
Бабушка Тафаро. Надпись надписью, а меч мечом. Надписью не колют и не рубят.
Клик-Кляк. Да ведь недаром же этот меч зовут «Гайан Непобедимый»!
Бабушка Тафаро. Мало ли кого как зовут! Вот тебя прозвали «Клик-Кляк», а что это значит?
Клик-Кляк. «Клик-Кляк», конечно, ничего не значит, а вот «Гайан Непобедимый» значит кое-что. Подумайте-ка сами: куда они ни придут, они всех побеждают. А почему побеждают? Потому, что у них непобедимый меч.
Бабушка Тафаро. Покуда не победили — непобедимый. И не такие мечи из рук выбивали.
Клик-Кляк. Уж не ты ли, старуха, собираешься воевать с наместником и с Большим Гильомом?
Бабушка Тафаро. И посильней меня найдутся и помоложе.
Клик-Кляк. Это кто же такие?
Бабушка Тафаро. Поживешь — увидишь.
Клик-Кляк. Что, что? Пожуешь — увидишь?.. Вот еще! Стану я жевать всякую дрянь!..
Бабушка Тафаро. Ох-хо-хо! Какое брюхо, такое и ухо.
Все смеются.
Клик-Кляк. Смейтесь, смейтесь! Как бы плакать не пришлось.
Вероника (сдерживая смех). А что, Клик-Кляк, наместник такой же большой, как Гильом? Ты уже видел его?
Клик-Кляк. Тоже в ножнах… То есть в носилках… Носилки у него великолепные — сверху донизу украшены золотом и перламутром. Перед носилками — барабанщики, кругом — телохранители с алебардами, а справа — Большой Гильом со своим волшебным мечом Гайаном.
Бабушка Тафаро. Носилки-то и мы видели…
Матушка Марли. И чего он прячется за занавесками? Хоть бы высунулся когда!
Тетушка Мимиль. На людей бы поглядел, себя бы показал…
Вероника.Неужели он не покажется даже на Майском празднике?
Клик-Кляк. Майского праздника в этом году, пожалуй, не будет.
Вероника. Как — не будет? (Повернувшись к дверям, кричит.) Отец, ты слышишь? Майского праздника не будет!
На площади собирается взволнованный народ. Из дому на балкон выходит отец Вероники, старшина златошвейного цеха Фирен Старший.
Пирожник Нинош. Кто сказал, что Майского праздника не будет?
Матушка Марли. Как это не будет?
Тетушка Мимиль. Неужели не будет?
Бабушка Тафаро. Никогда еще такого не случалось! Всякий год бывала весна, а весною — май, а в мае — Майский день!
Матушка Марли. Мастер Фирен, хоть вы скажите нам, неужели совет старшин отменил нынче Майский праздник?
Фирен Старший. Нет, в совете старшин об этом и разговора не было.
Пирожник Нинош (Клик-Кляку). Так кто же это хочет отменить наш праздник? Уж не твой ли папаша Мушерон, новый бургомистр?
Голоса. Слышали? Это Мушерон отменил праздник! Двести лет праздновали, а теперь нельзя!
Толпа на площади растет.
Клик-Кляк. Да я вовсе не говорил, что Майский праздник отменили. Я только сказал, что его не будет.
Пирожник Нинош. Это еще почему?
Клик-Кляк. Мой отец говорил… Нет, Большой Гильом сказал моему отцу, что его светлость запретил собираться, зажигать цветные фонари и плясать на площади перед замком наместника.
Пирожник Нинош. Это не площадь перед замком наместника, парень, а площадь Большого Мартина! Тебе бы следовало это знать. Ты родился и вырос в этом городе.
Клик-Кляк. Да площадь-то ведь одна… Не все ли равно как сказать!
Пирожник Нинош. Нет, не все равно! Да разве тебе втолкуешь! Легче из соломы сделать слоеный пирог!.. Ну, а больше-то он ничего не говорил, ваш Гильом?
Клик-Кляк. Не помню.
Бабушка Тафаро. Да что вы его спрашиваете? Где ему, бедняге, все запомнить!
Клик-Кляк. Это, может быть, ты, старая, ничего не помнишь, а я все помню. Самого главного вы еще не знаете. Большой Гильом говорит, что за шляпы будут сажать в тюрьму.
Матушка Марли. За шляпы — в тюрьму?
Клик-Кляк. Да, да. За шляпы! Кто не снимет шляпы перед господином наместником, или перед господином Гильомом, или еще перед кем-нибудь из замка, того сразу же посадят за решетку.
Пирожник Нинош. Ну, что вы скажете на это, мастер Фирен?
Фирен Старший. Что же на это скажешь, друзья? Сперва с нас снимут шляпы, а потом и головы.
Пирожник Нинош. Вот так новость! До сих пор мы снимали шляпы только перед теми, кого уважаем, да еще перед покойниками. А ведь эти господа еще не отправились на тот свет.
Караколь. Хорошо нашему Большому Мартину! С него шляпу не снимут, хоть он и стоит перед самим замком.
Один из прохожих. Да, с него-то не снимут. А вот нам как быть?
Караколь. Если у человека голова на плечах, а не только шляпа на макушке, он уж придумает как быть.
(Быстро взбирается на дерево, снимает шляпу и укрепляет ее в развилине ветвей.) Пускай в моей шляпе птица себе гнездо вьет, а я пока что и без шляпы похожу. Ну, что теперь с меня возьмешь? У кого нет шляпы, тот ее ни перед кем не снимает.
Прохожий. Караколь! Караколь! Повесь на ветку и мою шляпу.
Голоса. И мою! И мою! Лови, Караколь!
Со всех сторон к Караколю летят шляпы. Он ловит их и развешивает на ветвях.
Караколь. Вот и отлично! Эту сюда! А эту широкополую — между сучьями. В ней большая птица птенцов выведет — галка или ворона.
Вероника. Отец, принести и твою шляпу?
Фирен Старший. Опомнись, дитя мое! Где же это видано, чтобы в шляпе старшины златошвейного цеха, бывшего бургомистра, галка или ворона вила себе гнездо! Ну, да уж так и быть! Коли на то пошло — принеси обе: и праздничную и будничную!
Голоса на площади. Ай да мастер Фирен!
Вероника быстро убегает и приносит две шляпы: одну — гладкую, черную, другую — всю расшитую золотом.
Вероника. Вот, Караколь! Черную вешай пониже, а золотую — на самый верх. (Бросает обе шляпы Караколю.)
Караколь (подхватывая их на лету). Ну и шляпа! Так и сверкает золотом, смотреть больно! Значит, ваше золото, мастер Фирен, будет теперь блестеть на дереве, а серебро — у вас на голове.
Пирожник Нинош. Верно, Караколь! А вот что будет блестеть у меня на голове, когда я сниму с нее шляпу? (Снимает свою шляпу. Голова у него совсем лысая, без единого волоска.)
Все смеются.
А все-таки повесь и мою шляпу возле почтенных шляп мастера Фирена. Надеюсь, я достоин такой чести — я ведь тоже старшина. (Бросает шляпу Караколю.)
Караколь (ловит шляпу). Ладно. Я найду ей хорошее местечко. (Вешает шляпу на ветку.) Славно мы украсили этот старый каштан — не хуже майского дерева! (Наклоняется и смотрит вниз.) А что же ты, Клик-Кляк? Куда повесить твою шляпу?
Клик-Кляк (придерживая шляпу обеими руками). Я не отдам свою шляпу. Ни за что не отдам! Мало ли что вы тут придумаете, а я за вас отвечай!..
Стук барабана. На площадь выходит барабанщик, потом отряд чужеземных латников. За латниками люди в расшитых золотом кафтанах несут наглухо закрытые носилки. Рядом с ними идет рослый угрюмый человек в темном кафтане и тяжелом плаще. Это Большой Гильом. Большой Гильом поднимает руку. Носилки останавливаются. Барабанщик опускает свои палочки. На площади становится совсем тихо.
Большой Гильом. Что такое? Что здесь происходит?
Молчание.
Почему на дереве шляпы?
Караколь (с дерева). Это наш старый городской обычай, ваша милость, отдавать свои шляпы весенним птицам для их будущих птенцов.
Большой Гильом. Странный обычай! (Наклоняется, чуть раздвигает занавески носилок и что-то тихо говорит наместнику. Потом, выпрямившись, грозно спрашивает.) Как зовут человека, который сидит на дереве?
Караколь. Я — Караколь-метельщик, ваша милость.
Большой Гильом. А если ты метельщик, почему же ты сидишь на дереве?
Караколь. Таков уж обычай у метельщиков, ваша милость. Наши метлы растут на дереве — вот и приходится нам по сучьям лазить. Свяжешь метелку из веток, а потом и метешь улицу.
В толпе сдержанный смех.
Большой Гильом. Ты что, смеешься над нами? Кто позволил тебе ломать ветви на дереве, которое растет перед замком его светлости? Ты ответишь за это! И ты и все, кто толпится на площади.
Клик-Кляк (бросаясь к нему). Ваша милость! Я тут ни при чем!..
Большой Гильом (несколько секунд неподвижно смотрит на него). Взять его!
Солдаты хватают Клик-Кляка.
(Солдатам.) Держите его крепче! Это, видно, главный зачинщик. Все кругом без шляп, а он один осмеливается стоять перед носилками его светлости не снимая шляпы.
Караколь. Видишь, Клик-Кляк, говорили тебе: сними шляпу! А ты не хотел. Вот теперь мы все без шляп, а ты в шляпе.
Клик-Кляк (задыхаясь от страха). Господин Гильом! Я не снял шляпу потому, что я знал, что надо снимать шляпу перед господином наместником и перед вами, господин Гильом. Я хорошо знал, что надо снимать шляпу…
Большой Гильом. Знал и не снял?
Клик-Кляк. Потому и не снял. Уверяю вас. А они сняли шляпы, чтобы не снимать шляп. Только для этого, клянусь вам!..
Большой Гильом. Что такое он болтает, этот человек? Он сумасшедший?
Караколь. Не в себе, ваша милость!
Бабушка Тафаро. Это уж он от рождения такой неудачный. Первые три дня молчал как рыба. Уж мы его шлепали-шлепали, а он молчит и только пузыри пускает…
Клик-Кляк. Какие пузыри? Это все неправда! Они меня совсем запутали. Господин Гильом! Будьте милостивы, посмотрите на меня! Разве вы меня не узнаете? Господин Гильом…
Большой Гильом. Кто ты такой? Как тебя зовут?
Караколь. Клик-Кляк.
Большой Гильом. Что?
Клик-Кляк. Не слушайте его, ваша милость. Меня зовут Мушерон. Нанасс Мушерон Младший.
Большой Гильом. Сын бургомистра Мушерона?
Клик-Кляк. Сын бургомистра Мушерона!
Большой Гильом. Как же вам не стыдно вести себя так на улице! (Наклоняется к носилкам и что-то говорит наместнику, потом громко — латникам.) Отведите его к отцу и скажите, чтобы его никуда не пускали одного.
Клик-Кляка уводят.
А этого шута (показывает на Караколя) сейчас же снимите с дерева!
Латники. Которого? Горбатого?
Носилки вздрагивают.
Большой Гильом. Тс!.. Тише! Делай, что приказывают, и не разговаривай. На дереве только один человек — его и бери!
Пирожник Нинош. Что? Караколя взять?
Голоса. Не дадим Караколя! Прячься, Караколь! Сюда, Караколь! Перебирайся на крышу! Мартин! Где Маленький Мартин! Где оружейники?
Сквозь толпу проталкивается огромный человек, очень похожий на Большого Мартина. За ним — несколько рослых парней.
Мартин. Кто меня звал? Вот я! (Быстро оглядывается.) А ну, Караколь, прыгай сюда! К нам! Уж мы тебя в обиду не дадим!
Караколь соскакивает с дерева. Оружейники его окружают.
Большой Гильом. Рубите их!
Латники замахиваются алебардами. Оружейники хватаются за ножи. В это время из-за занавески высовывается тощая рука. Она касается плаща Большого Гильома.
Стойте!
Латники опускают алебарды.(Опять наклоняется к носилкам, почтительно слушает, потом, выпрямившись, говорит громко.)
На первый раз его светлость отпускает вас всех по домам. Но за дерзкое ослушание город повинен заплатить в казну его светлости триста золотых с каждого цеха. Его светлость приказал мне также предупредить вас, что он не будет щадить ни старых, ни молодых, ни мастеров, ни подмастерьев, ни жен их, ни детей, если они не будут повиноваться ему и оказывать должное почтение его особе. А сейчас мирно разойдитесь по домам и занимайтесь своими обычными делами.
Барабанная дробь. Носилки трогаются. Вдруг из-за занавесок опять высовывается рука. Шествие останавливается. Большой Гильом наклоняется к наместнику.
Погодите! Его светлость желает знать, почему этот человек столь высокого роста называется Маленьким Мартином.
Мартин. Почему? Да, видно, потому, что я еще не дорос до моего деда. Старик на много голов выше меня.
Большой Гильом. Вот как? (Наклоняется к носилкам.) Его светлость спрашивает, жив ли еще твой дед.
Мартин. Еще бы! Он каменный старик и, пожалуй, переживет нас всех. Да разве ваша милость не приметила его? (Показывает на статую.) Вот он, перед вами. Теперь он живет на площади. Вы себе выбрали квартиру как раз против него. А когда-то мой дед жил в том самом доме, где теперь живу я, на улице Оружейников, и учил подмастерьев в той самой мастерской, где нынче я работаю. Только при нем наш город назывался «Вольный Город Мастеров», а теперь он вольность свою потерял.
Большой Гильом. Ну, ты! На вопросы отвечай, а лишнего не говори, а не то вы все потеряете не только вольность, но и головы. Иди своей дорогой и помни, что его светлость шутить не любит…
Опять барабанная дробь. Носилки удаляются. На площади остается несколько латников, разгоняющих людей.
Латники. По домам! По домам!
Взволнованные люди постепенно расходятся.
Фирен Старший (с балкона). Мы-то у себя дома, почтенные чужеземцы!
Вероника. А вот вы — в гостях. Шли бы к себе домой!
Занавес

Действие второе

Картина вторая

Замок наместника. Мрачная и пышная комната. Тяжелые драпировки. У стола — высокое кресло, обращенное к зрителю спинкой. На нем сидит наместник, но его пока не видно. Сбоку у стола стоит Большой Гильом. Он молча подает бумагу за бумагой для подписи. Наместник молча подписывает их и возвращает Гильому. Гильом, кланяясь, принимает. Это длится довольно долго. Зритель видит только сухую руку наместника в кружевном манжете. В комнате очень тихо.
Наместник (отрывисто и негромко). Душно! Открой окно.
Большой Гильом. Слушаю, ваша светлость. (Раздергивает занавески и приоткрывает окно.)
Становится светлее. На столе шелестят бумаги. Наместник и Гильом продолжают свое дело. Снизу, со двора, доносятся различные звуки, напоминающие о будничном дне: стук молотка, топот лошади, окрик конюха, плеск воды. Чей-то голос поет.
Кто от солнышка таится,
Верно, сам себя боится!
Змеи прячутся в земле,
Серый сыч сидит в дупле…
Тра-та, та-та, та-та, та-та…
Серый сыч сидит в дупле…
Наместник. Что это за песня? Кто ее поет?
Большой Гильом. Не знаю, ваша светлость. Сейчас погляжу.
Голос.
Кто от солнышка таится,
Верно, сам себя боится…
Большой Гильом (выглянув в окно). Это наш конюх, ваша светлость.
Наместник. Чтобы больше я не видал этого человека и не слыхал этой песни! А кто выдумал ее — узнать сегодня же!
Большой Гильом молча кланяется.
Бургомистру велено явиться в замок?
Большой Гильом. Он с утра здесь, ваша светлость. Ждет в передней вместе со своим сыном.
Наместник. Позвать обоих!.. Погоди. Закрой окно!
Большой Гильом. Слушаю, ваша светлость. (Закрывает окно и подходит к дверям.) Позвать бургомистра с сыном!
В комнату входят Клик-Кляк с отцом. Они низко кланяются и останавливаются около дверей.
Мушерон. Добрый день, господин Гильом. Осмелюсь спросить, как здоровье его светлости?
Большой Гильом. Благодарю вас, бургомистр. Его светлость пребывает в полном здоровье.
Мушерон. А ваше здоровье, господин Гильом?
Большой Гильом. Как видите, мне не на что жаловаться.
Мушерон. А как здоровье…
Большой Гильом. Все здоровы и благополучны. Вы лучше расскажите мне, что говорят в городе.
Мушерон. О чем, ваша милость?
Большой Гильом. Ну, например, о штрафе, наложенном на цеховых мастеров за ослушание, о казнях мятежников, об изгнании молодых людей, которые дерзнули непочтительно вести себя в присутствии высокой особы наместника. Одним словом, что думают и говорят в городе о благодетельных заботах его светлости?
Мушерон. Все — от мала до велика — благословляют его светлость.
Наместник (со своего места). Не лгите!
Мушерон и Клик-Кляк вздрагивают и со страхом смотрят на спинку кресла, из-за которой донесся голос.
Большой Гильом. Не смейте лгать, бургомистр Мушерон! Не думайте, что вам удастся обмануть нас. Попробуем узнать правду у вашего сына. Надеюсь, молодой лисенок не успел перенять все уловки старой лисы. (Клик-Кляку.) Отвечайте вы: что говорят про нас в городе?
Клик-Кляк. Проклинают, ваша милость!
Большой Гильом. Кто?
Клик-Кляк. Все, ваша милость!
Большой Гильом. Все?
Клик-Кляк. Простите, господин Гильом, я хотел сказать: все, кроме меня, моего отца, наших родных, друзей и знакомых…
Большой Гильом. А много ли у вас знакомых и друзей?
Клик-Кляк. У нас? Почти никого не осталось, ваша милость. С тех пор как моего отца сделали бургомистром, с нами никто и знаться не хочет.
Большой Гильом. Ну, господин Мушерон, ваш сын, как видно, не похож на вас. Если у вас лисий хвост, то у него ослиные уши.
Мушерон. Таков он от рождения, ваша милость.
Клик-Кляк. Простите, господин Гильом, я совсем не то хотел сказать…
Большой Гильом. Вы, кажется, всегда говорите не то. Молчите! Я буду разговаривать с вашим отцом. Скажите, бургомистр, почему на дереве против ратуши висело вчера столько шляп? Правда ли, что у вас такой обычай?
Клик-Кляк. Нет, они повесили шляпы для того, чтобы…
Большой Гильом. Я приказал вам молчать!
Наместник. Пусть говорит.
Большой Гильом. Что вы хотели сказать, молодой человек?
Клик-Кляк. Вот теперь я забыл… Ах, да… Они повесили шляпы, чтобы не снимать их перед его светлостью.
Большой Гильом. Вот как! Кто же это придумал?
Клик-Кляк. Да кто же, как не этот проклятый горбун! Кресло наместника скрипит.
Гильом вздрагивает.
Большой Гильом. Вы хотите сказать — тот метельщик, который сидел на дереве?
Клик-Кляк. Да, да. Горбатый метельщик.
Большой Гильом. Называйте людей по именам.
Клик-Кляк. Ну, этот горбун Караколь, ваша милость.
Большой Гильом. Так и говорите — Караколь! А что это за диковинное имя — Караколь?
Клик-Кляк. Это не имя, ваша милость, а прозвище. Вот меня, например, прозвали Клик-Кляк за то, что у меня в карманах много часов. Сначала меня дразнили: «Тик-так, клик-кляк, тик-так, клик-кляк», а потом осталось только «клик-кляк». Понимаете?
Большой Гильом. Понимаю. Дальше!
Клик-Кляк. Так вот, на самом деле его зовут Жильберт. А «Караколь» — это, по-нашему, «улитка». Если вы видели когда-нибудь улитку, ваша милость, то вы знаете, что у нее на спине раковина, вроде горба. Вот горбатого Караколя и прозвали Караколем за то, что у него на спине горб.
Большой Гильом. Вы сказали, что его зовут Жильберт. Ну и говорите: Жиль-берт!
Клик-Кляк хохочет.
Что с вами?
Клик-Кляк (хохоча). Ой, не могу! Горбатый Караколь — Жильберт! Горбатый Караколь — Жильбет!.. Уж лучше я буду говорить попросту — горбун!
Большой Гильом (бросается к нему и зажимает ему рот). Молчать, щенок!
Мушерон. Молчи, осел! (Замахивается на Клик-Кляка.)
Клик-Кляк в страхе вырывается от них и бежит по комнате.
Большой Гильом. Стой! Куда!
Клик-Кляк, не слушая, добегает до кресла и вдруг, оцепенев, останавливается.
Клик-Кляк. А-ах! (Пятится назад.) Там сидит кто-то вроде Караколя, только очень страшный…
Большой Гильом (в отчаянии опускает руки). Какие дьяволы принесли сюда этого дурака?! Да знаешь ли ты, о ком говоришь? Ведь это…
Кресло наместника медленно отодвигается. Наместник большими шагами выходит на середину комнаты. На спине у него горб, гораздо больше, чем у Караколя. Ноги сухие и тонкие, руки длинные. Лицо изжелта-бледное, как у человека, который живет взаперти.
…его светлость.
Мушерон. А-ах!
Наместник. Рад вас видеть, Мушерон Старший и Мушерон Младший.
Мушерон (дрожащим голосом). Мы тоже счастливы видеть вашу светлость…
Клик-Кляк (бормочет). …счастливы… светлость…
Наместник.Я знаю, что вы оба преданы мне, и поэтому удостоил вас чести видеть меня и беседовать со мною.
Мушерон. Мы постараемся оправдать доверие столь высокой особы.
Клик-Кляк (бормочет). …осокой высобы…
Наместник. Надеюсь. А теперь скажите мне, за что у вас в городе так любят этого метельщика со странным прозвищем?
Мушерон. Ваша светлость, у нас в городе привыкли петь за работой и плясать после работы, а этот метельщик Жильберт знает много песен и даже сам умеет сочинять их. Весь город поет его песни.
Наместник. Так, пожалуй, и песню про сыча он пустил по городу?
Клик-Кляк. Он, он, ваша светлость! Кто же, если не он!
Наместник. А вы знаете, про кого эта песня?
Клик-Кляк. Эта песня…
Отец дергает его за полу.
Мушерон. Нет, мы не знаем, ваша светлость.
Наместник. А песню эту вы знаете?
Мушерон. Нет, ваша светлость.
Наместник. Жаль. Мне очень хотелось бы ее послушать.
Клик-Кляк. А я могу вам спеть ее, ваша светлость. Это очень смешная песня. Вот слушайте!
Отец хватает его за рукав, но он уже поет старательно, с увлечением.
Кто от солнышка таится,
Верно, сам себя боится!
Змеи прячутся в земле,
Серый сыч сидит в дупле,
Скорпион таится в ямке,
А наместник — в нашем замке!..
Мушерон (шепотом). Нанасс!..
Большой Гильом (шепотом). Молчи!
Клик-Кляк (отстраняя их). Постойте, это еще не все. Как там дальше?.. (Напевает вполголоса.)
Скорпион ютится в ямке,
А наместник — в нашем замке.
Громко, во все горло.
До сих пор не знаю я,
Кто он — сыч или змея.
Вот какая дерзкая песня! И сочинил ее этот горбун Караколь! (Пугается собственных слов и зажимает себе рот.) Я хотел сказать — этот горбун Жильберт! Простите, ваша светлость, горбатый Караколь!.. (Вытирает со лба пот.)
Большой Гильом. Ваша светлость, не прикажете ли вы прогнать прочь этого болтуна?
Наместник. Нет. Он оказал и еще окажет нам большие услуги…
Клик-Кляк сразу выпрямляется и гордо поглядывает на отца и на Гильома.
Так, значит, песню сочинил он?
Клик-Кляк. Он, ваша светлость, он.
Наместник. А кто его друзья?
Клик-Кляк. Весь город, ваша светлость. Да что город — все деревни кругом его знают. И говорят даже, будто его знают все звери и птицы в наших лесах.
Наместник. Вот как! Даже звери и птицы? А ты? Ты тоже дружен с этим метельщиком?
Клик-Кляк. Что вы, ваша светлость! Я его ненавижу. Он смеется надо мной! Пока его нет — все хорошо, а как только он появится, сразу всем кажется, будто я дурак. Это очень неприятно, ваша светлость.
Наместник. Я думаю.
Клик-Кляк. А хуже всего, ваша светлость, что он смеется надо мной при Веронике.
Наместник. А кто она такая, эта Вероника?
Клик-Кляк. Кто такая Вероника?! Это первая красавица в нашем городе, ваша светлость, а может, и на всем свете. Если бы вы ее увидели, клянусь вам, — даже вы влюбились бы в нее. (Фыркает в кулак.)
Мушерон (тихо). Придержи язык, Нанасс!
Клик-Кляк. Как это — придержать язык?
Мушерон. Молчи. (Наместнику, громко.) Вероника, ваша светлость, это дочь прежнего бургомистра, старшины златошвейного цеха Фирена Старшего.
Клик-Кляк. И сестра Фирена Младшего, того самого парня, которого вы изгнали из города.
Наместник. А-а! (Клик-Кляку.) Так тебе, значит, нравится дочь прежнего бургомистра? Ты хочешь на ней жениться? А что она? Согласна выйти за тебя замуж?
Клик-Кляк. Нет, ваша светлость. Это очень странная девушка. Мне даже кажется, что она влюблена в кого-то другого.
Наместник. В кого же?
Клик-Кляк. Одно из двух: либо в Маленького Мартина, либо в этого шута Караколя. Но Мартин женат, а Караколь горбат. Поэтому я надеюсь, что она все-таки когда-нибудь согласится выйти замуж за меня.
Наместник. Я тоже надеюсь. Мы сыграем эту свадьбу, Гильом. Будет неплохо, если дочь старого бургомистра выйдет за сына нового бургомистра. Как ты думаешь?
Большой Гильом. Она заслуживает такого наказания, ваша светлость.
Клик-Кляк (в восторге). Благодарю вас, ваша светлость! Благодарю вас, ваша милость!
Мушерон. Ваша светлость! Мастер Фирен не отдаст дочь за моего сына. С тех пор как меня назначили бургомистром, а его сына изгнали из города, он и смотреть на меня не хочет.
Наместник. Пустое! Если предо мною не устояли стены вашего города, то не устоит и прежний его бургомистр. Я сам поговорю с ним.
Клик-Кляк. А когда же будет моя свадьба, ваша светлость?
Наместник. А вот когда ты избавишь город от этого дерзкого метельщика.
Клик-Кляк. От горбатого Караколя?..
Наместник. От метельщика. Пока он ходит по улицам, ни тебе, ни мне не будет покоя.
Клик-Кляк. Это сущая правда, ваша светлость. Но только как же от него избавиться?
По-моему, вам это гораздо легче сделать, чем мне. Прикажите отрубить ему голову — и все тут. Говорят, что ваш господин Гильом делает это очень ловко.
Наместник. Но ты же сам сказал, что весь город стоит за него.
Клик-Кляк. И это правда. Если ему отрубят голову, так уж мне и моему отцу, наверно, несдобровать, а может быть, и вам с господином Гильомом.
Наместник. Обо мне с господином Гильомом можешь не беспокоиться. Мы уж как-нибудь постоим за себя.
Большой Гильом. Береги лучше свою голову.
Клик-Кляк. Понятно, своя голова мне дороже вашей. Поэтому-то я и боюсь подступиться к Караколю.
Наместник. Ну, если ты так боишься этого маленького метельщика, так, верно, он и вправду чего-нибудь да стоит. Может быть, нам женить на Веронике его, как ты полагаешь, Гильом?
Большой Гильом. Это будет прекрасная пара, ваша светлость.
Клик-Кляк. Да что вы, господин Гильом! Что вы, ваша светлость! Вероника и Караколь — пара! Вероника — и несчастный горбун!.. Да ей и на улице нельзя будет показаться рядом с этим горбатым уродом! Ей придется прятаться от людей в носилках, как вашей светлости…
Наместник (в бешенстве хватает его за горло длинными цепкими руками и говорит сдавленным голосом). Если ты скажешь еще хоть одно слово…
Большой Гильом (тоже бросаясь на Клик-Кляка). …мы задавим тебя, как мышь!
Мушерон. Ваша светлость!.. Ваша милость!
Клик-Кляк хрипит.
Наместник (отпускает его и говорит спокойно). Что ты хочешь сказать нам, молодой Мушерон?
Мушерон. Ваша светлость, уж лучше пусть он ничего не говорит.
Наместник. Нет, отчего же? Я слушаю его со вниманием. Так ты говоришь, Мушерон Младший, что берешься избавить нас от метельщика?
Клик-Кляк (сдавленным голосом). Берусь, ваша светлость.
Наместник. Очень хорошо.
Клик-Кляк. Только я не знаю, как это сделать…
Наместник. Ты можешь затеять с ним драку…
Клик-Кляк. Он побьет меня.
Наместник. Ну, так подстереги его где-нибудь ночью…
Клик-Кляк. Его подстережешь! Он и во сне все слышит, и в темноте все видит. А стоит ему закричать, как со всех улиц к нему сбегутся на помощь.
Наместник. А разве он никогда не уходит из города?
Клик-Кляк. Нет, часто. Он ходит в лес чуть ли не каждый день.
Наместник. А ты знаешь, по какой дороге он ходит туда?
Клик-Кляк. Не знаю, ваша светлость. А вот по какой дороге он ходит обратно, это я знаю очень хорошо.
Наместник. Как же это так?
Клик-Кляк. Вам-то, конечно, невдомек, ваша светлость. Но вы подумайте хорошенько. Ведь он кто? Метельщик? Метельщик. А чем метельщик метет улицы? Метлой. Ну, а метла где растет? В лесу, над рекой. Вот он, перед тем как идти домой, непременно и завернет к реке — нарезать себе ивовых прутьев на метелки. Я еще с малых лет знаю это место.
Наместник. Ну, значит, дело твое совсем не трудное. На всякого зверя есть западня. И на двуногого тоже. Если какой-нибудь человек пойдет в лес, а на пути ему попадется яма, хорошо прикрытая ветками, он может провалиться в нее, и никто даже не узнает, что с ним случилось. Никто ни в чем не будет виноват, а человек умрет в яме от голода.
Клик-Кляк. Это верно, ваша светлость. Только там нет такой ямы.
Наместник. Если ее вырыть — будет.
Клик-Кляк. Верно. Если вырыть — будет.
Наместник. Бургомистр Мушерон! Вы старый и умный человек. Научите сына, как надо рыть яму своему ближнему. Вы на это, кажется, мастер. Пусть он ходит по пятам за метельщиком, пусть он видит и слышит его за тысячу шагов — да так, чтобы тот его не видал и не слыхал. А уж вы следите за сыном. Одолжите ему свою голову до той поры, пока метельщик не сломит свою. Но помните: про то, о чем мы здесь говорили, должны знать только четверо — я, Гильом да вы двое.
Мушерон. Слушаю, ваша светлость.
Наместник. Ну, идите!
Мушероны кланяются и уходят. Старший — впереди, младший — позади. На пороге Клик-Кляк останавливается.
Клик-Кляк. Ох, я и забыл! Ваша светлость! Нет, господин Гильом! Правда ли, что ваш меч волшебный?
Большой Гильом. Волшебный.
Клик-Кляк. Непобедимый?
Большой Гильом. Непобедимый.
Клик-Кляк. И на нем есть надпись?
Большой Гильом. Есть.
Клик-Кляк. А можно мне посмотреть надпись на вашем волшебном непобедимом мече?
Большой Гильом. Что? Надпись на моем мече? Ну, если уж я выну из ножен свой меч, так ты, пожалуй, не обрадуешься.
Наместник. Нет, отчего же? Покажи ему меч, Гильом. Пусть он сам посмотрит и другим расскажет.
Гильом вынимает свой меч и протягивает Клик-Кляку.
Клик-Кляк. Я не понимаю, что тут написано. Это не по-нашему.
Большой Гильом. Тут написано: «Прямого — сгибаю, согнутого — выпрямляю, павшего — подымаю». Понял?
Клик-Кляк. Нет, ваша милость, не совсем. А что это значит?
Наместник (улыбаясь). Объясни ему, Гильом!
Гильом стремительным взмахом заносит меч над головой Клик-Кляка. Клик-Кляк сгибается вдвое.
Большой Гильом. Вот что значит «Прямого — сгибаю», а если опущу — ты выпрямишься навсегда… Опустить?
Клик-Кляк. Нет, нет, ваша милость!.. Пожалуйста, не надо! Я и без того понял… А что значит: «Павшего подымаю»?
Большой Гильом. А вот когда ты упадешь, тебя подымут и отнесут в могилу. Хочешь?
Клик-Кляк. Зачем же, ваша милость. Спасибо. Все и так ясно. Спрячьте лучше свой меч в ножны, я очень прошу вас!
Наместник. В самом деле, спрячь свой меч, Гильом. Он, кажется, все понял. А ты, Мушерон Младший, не забудь о деле, которое тебе поручено. Сделаешь — женю, не сделаешь — казню.
Клик-Кляк. Уж я постараюсь, ваша светлость.
Наместник. Хорошо. Ступай. (Отодвигает кресло и садится.)
Клик-Кляк, низко кланяясь, уходит. Наместник и Гильом остаются одни. В комнате так же тихо, как и в начале картины.
Большой Гильом. Ваша светлость!
Наместник. Что ты хочешь сказать, Гильом?
Большой Гильом. Я в большой тревоге, ваша светлость…
Наместник. Что же тебя тревожит?
Большой Гильом. Необычайная глупость молодого Мушерона. Она так велика, что может причинить нам немало бед.
Наместник. Я никогда не боялся и не боюсь человеческой глупости. Она всегда служила мне верой и правдой, мой верный слуга Гильом. Гораздо больше я боюсь ума.
Занавес
Просцениум
Справа выходят медведь и лев слева — улитка и заяц.
Медведь. Послушайте-ка, друзья мои, почему это нас выпускают на сцену только тогда, когда падает занавес?
Лев. Если бы они пустили меня сюда хоть на пять минут раньше, даже на две минуты, уж поверьте: кое-кому не поздоровилось бы…
Улитка. Наверно, потому вас и не выпускают: всему свое время.
Заяц. Признаться, я тоже люблю действие и терпеть не могу толкаться на сцене между действиями. Мы, звери…
Лев. Кто это — мы?
Заяц. Ну, ты… Медведь… Я, скажем… Ведь я тоже зверь, а не человек и не насекомое. Как вы думаете?
Медведь. Да, конечно… Ты не человек, не насекомое, не птица, не гад ползучий. Но все-таки ты и не зверь.
Заяц. Тебе так кажется? Ну ладно, называйте меня как хотите. Я никогда не был честолюбив, но я знаю, чего хочу. Я хочу сыграть свою роль в этом представлении. Иначе я недостоин занимать место в городском гербе.
Улитка. Ты ее сыграешь.
Лев и Медведь. А мы?
Улитка. И вы, разумеется. Всякий, кому однажды довелось ступить на сцену, рано или поздно сыграет свою роль — большую или маленькую, печальную или смешную, скромную или блестящую. А пока что ступайте-ка, друзья, за кулисы.
Заяц. Ну а ты?
Улитка. А мне, как всегда, спешить некуда.
Звери уходят. Улика остается одна и подходит к рампе.
У меня большая роль
В нынешнем спектакле.
Ваш приятель Караколь —
Тезка мой, не так ли?
Но нисколько на меня
Не похож мой тезка.
Бережет меня броня,
Этот панцирь жесткий.
Это мой надежный кров,
Верная защита,
А у тезки для врагов
Грудь всегда открыта.
Не боится никого
Караколь бездомный…
Как бы спрятать мне его
В домик мой укромный?..
(Уходит, задумчиво покачивая головой)

Картина третья

Комната в доме мастера Фирена. Большой очаг с черепичным навесом. Высокие окна с разноцветными стеклами. По стенам — резные лари, полки со старинной посудой: радужными стеклянными бокалами, серебряными и медными блюдами. Все очень светло, уютно, домовито.
Вероника и ее подруги Лориана и Маргарита сидят за вышиванием. Девушки работают и поют.
Один стежок, другой стежок, —
Не спи, моя иголка, —
Раскрылся лист, расцвел цветок
Лазоревого шелка.
Скользит игла, вертя хвостом,
Снует проворной мышью.
На этом поле золотом
Цветущий сад я вышью.
К себе я птиц веселых жду, —
Они вернутся к маю.
И это дерево в саду
Для них я вышиваю.
Снизу, с улицы, песню подхватывает мужской голос.
Короной дорожит король,
Швея — своей иголкой.
А я, метельщик Караколь, —
Свободой и метелкой!..
Вероника. Это Караколь! Позови его, Лориана!
Лориана (выглядывая в окно). Да он не один!.. За ним маленький Мушерон тащится.
Вероника. Ну, значит, надо позвать его так, чтобы Мушерон не услыхал.
Лориана. А как же это сделать? Если я крикну, Клик-Кляк непременно услышит.
Вероника. Постой, я сама позову. Дай мне скорее мой веер!
Маргарита подает ей веер. Вероника раскрывает его, стоя перед окном.
Маргарита. А ведь Караколь в самом деле повернул сюда! Что за волшебный веер у тебя, Вероника?
Вероника. Нет, веер самый простой, только видишь — совсем черный. Когда я его раскрываю, Караколь знает, что у меня забота или тревога.
Лориана. Скажите на милость!.. А Клик-Кляк тоже понимает, что говорит твой веер?
Вероника. Что ты! Конечно, нет.
Лориана. А почему же и он повернул сюда?
Вероника. Это за Караколем. Со вчерашнего дня он всюду ходит за ним, точно тень.
Маргарита. Как же нам от него отделаться?
Вероника. Ничего. Что-нибудь придумаем.
Входит Караколь.
Караколь. Вот и я! К вашим услугам, сударыни. Мне показалось, что вы позвали меня.
Лориана. То, что вам показалось, сударь, было на самом деле. Расскажите нам поскорей городские новости.
На пороге появляется Клик-Кляк.
Клик-Кляк. Я вам расскажу новости. (Торжественно и раздельно.) Вчера — мы — с — отцом — были — в — замке — господина — наместника. Он сам вышел к нам и разговаривал со мною целый час.
Караколь. О чем же вы разговаривали?
Клик-Кляк. Мало ли о чем я мог разговаривать с господином наместником! Это мое дело.
Лориана. Значит, ты видел наместника, Клик-Кляк? Ну, расскажи нам про него.
Маргарита. Или, может быть, он и дома сидит за бархатными занавесками?
Клик-Кляк. Нет. Я видел его так же ясно, как вижу сейчас Караколя.
Лориана. Каков же он собой?
Клик-Кляк. Не скажу.
Лориана. Значит, ты его не видел.
Клик-Кляк. Клянусь вам, что видел!
Лориана. Ну так рассказывай, какой он!
Клик-Кляк (растерянно). Да как вам сказать?.. Высокая особа… Вот и все.
Лориана. Выше Гильома?
Клик-Кляк. Выше. Гильом — советник, а наместник — наместник. А больше и не спрашивайте. Я вам все равно ничего не скажу. Мне не велели. Нет, одно могу сказать: господин Гильом показал мне наконец свой непобедимый меч!
Вероника. Тот самый? Волшебный? Ты выдумываешь, Клик-Кляк!
Клик-Кляк. Ну вот еще! Тот самый. Meч «Гайан». На нем написано… Стойте! Как это? О-о, я хорошо запомнил: «Прямого — сгибаю, согнутого — выпрямляю, падающего… нет, павшего — подымаю».
Вероника. Как ты сказал? «Прямого — сгибаю, согнутого — выпрямляю, павшего — подымаю»? Странная надпись!
Клик-Кляк. По-вашему, может быть, и странная, а по-моему, так страшная.
Лориана.А что это значит?
Клик-Кляк. Спросите сами у господина Гильома. Я уже спрашивал.
Маргарита. А больше ты нам ничего не расскажешь, Клик-Кляк?
Клик-Кляк. Ни-че-го! Теперь я хочу послушать, о чем вы тут будете разговаривать.
Вероника. Ах, вот как! Ну, знаешь что, Клик-Кляк, мне не хватило шелку для вышивания. Купи для меня у тетушки Мимиль три мотка: один светло-голубой, другой темно-зеленый, а третий ярко-красный. Вот тебе деньги.
Маргарита. А мне купи мешочек жареного миндаля. У тетушки Марли отличный жареный миндаль…
Лориана. А заодно зайди к бабушке Тафаро и попроси ее сказать, когда я выйду замуж. И пусть ее птица нагадает мне хорошего жениха.
Вероника. Запомнил, Клик-Кляк?
Клик-Кляк (считая деньги). Погодите! Это еще труднее запомнить, чем надпись на мече. Три мотка миндаля для Лорианы, три мешка зеленого и голубого шелка для Маргариты и жениха для вас.
Вероника. Какого еще жениха?
Клик-Кляк. Ах, я и забыл, что у вас уже есть жених!
Вероника. У меня? Кто же это?
Клик-Кляк. Я вам скажу, когда вернусь.
Вероника. Ты немножко перепутал. Но это все равно. Иди скорее.
Клик-Кляк. Вы не успеете оглянуться, как я уже буду здесь.
Караколь. Не спеши, Клик-Кляк, а то еще больше напутаешь. Купишь моток голубого миндаля и три мешка жареных женихов.
Клик-Кляк. О, я-то уж не напутаю! (Уходит.)
Вероника. Скажи, Караколь, когда и где ты видел Фирена?
Караколь. Этой ночью у реки.
Маргарита. Сегодня ночью был такой дождь…
Вероника. И как это они живут там, в лесу, без огня, без крова?..
Лориана. Подумать страшно!
Караколь. Там не страшнее, чем у нас в городе, Лориана. В лесу каждый куст тебя укроет, а здесь самые толстые стены для нас не защита.
Лориана. Но ведь в лесу дикие звери!
Караколь. Нам ли бояться наших зверей! Мы знаем все их повадки, знаем, по каким тропам они ходят, когда им надо уступать дорогу, а когда они сами ее уступят. И для зверей и для нас гораздо опаснее охотники из замка.
Вероника. Неужели наших выследили, Караколь?
Караколь. Всех не выследят. Нас много и с каждым днем становится все больше. Все окрестные деревни опустели, зато в лесу теперь больше людей, чем зверей. Скоро лес подступит к самому нашему городу, Вероника…
Вероника. Слышишь, Лориана? Скоро!.. Караколь, милый, передай Фирену это письмо.
Лориана. И скажи, что мы их ждем не дождемся.
Караколь. Они и сами лишнего дня не пробудут в лесу. (Берет у Вероники письмо.) А что, написали вы ему, Вероника, о том, что выходите замуж?
Вероника. За кого? Пока не вернется Клик-Кляк, я даже не знаю, кто мой жених. Он обещал сказать мне, когда принесет миндаль и шелк.
Караколь. Вам-то он еще не сказал, а по всему городу трубит, что наместник решил женить его на вас.
Вероника. Ты шутишь, Караколь!
Караколь. Нет, мне совсем не до шуток!
Лориана. Первый раз слышу, что Караколю не до шуток! Да и ты, Вероника, кажется, испугалась…
Маргарита. Нашли кому верить! Мало ли что болтает Клик-Кляк. Мастер Фирен ни за что не отдаст дочку за Мушерона.
Караколь. Если бы на то была воля мастера Фирена, он бы и сына не отпустил скитаться по лесам.
Лориана. У нас в городе найдутся люди, которые постоят за Веронику.
Караколь. Наш город не сумел постоять за себя. Ну, прощайте, Вероника, мне пора.
Вероника. Постой, Караколь, я напишу Фирену еще несколько слов. (Садится к столу и пишет.)
Лориана. Скорей пиши. Клик-Кляк идет!
Вероника. Выйди ему навстречу, Лориана. Задержи его.
Лориана. Я не впущу его, пока он не скажет, что нагадала мне птица бабушки Тафаро. (Бежит к лестнице.)
Вероника (сворачивая письмо). Я пишу Фирену, что убегу к нему в лес, если мне не удастся избавиться от Мушеронов. Ты поможешь мне найти туда дорогу, Караколь?
Караколь. Нет в лесу такой дорожки и тропинки, которой бы я не знал. Дайте мне ваше письмо и ни о чем не тревожьтесь. (Прячет письмо.)
Лориана (появляется в дверях и, держась за косяк, загораживает путь Клик-Кляку). Нет, нет, нет! Пока ты не скажешь, что нагадала мне бабушка Тафаро, я тебя не пущу.
Клик-Кляк (выглядывая то из-за одного ее плеча, то из-за другого). Пустите меня! Я сейчас рассыплю миндаль!
Лориана. Нет, а все-таки, что сказала бабушка Тафаро?
Клик-Кляк. Она сказала… Ох, уже сыплется…
Вероника. Впусти его, Лориана. Я хочу, чтобы он рассказал все по порядку.
Клик-Кляк (входит, на пороге роняет мешок и рассыпает миндаль). Ну вот, я так и знал!
Караколь. Я тоже.
Маргарита. Что ты наделал, Клик-Кляк! Подбери сейчас же!
Клик-Кляк ползает по полу и подбирает миндаль.
Лориана. А пока подбираешь, расскажи, что нагадала мне бабушка Тафаро.
Клик-Кляк. Она сказала, что без вас не может гадать про вашего жениха. Для этого ей нужно поглядеть на вашу ладонь.
Лориана. А ты бы ей показал свою.
Клик-Кляк. Я и показал.
Лориана. Ну, и что же она сказала?
Клик-Кляк. Сказала, что я никогда не женюсь…
Маргарита (хлопая в ладоши). Слышишь, Вероника? Уж если бабушка Тафаро говорит, что Клик-Кляк никогда не женится, значит, так тому и быть. Она все знает.
Клик-Кляк. Наместник знает лучше всякой бабушки. А он сказал, что я женюсь, и даже очень скоро. Вы сами это увидите, Вероника.
Караколь. Ну, мне надо торопиться. Прощайте, сударыни. Прощай, Клик-Кляк! (Уходит.)
Клик-Кляк. Мне тоже надо торопиться. Подбирайте сами свой миндаль.
Лориана и Маргарита стараются удержать его.
Лориана. Куда же ты, Клик-Кляк?
Маргарита. Постой!
Клик-Кляк. Пустите меня! Мне до свадьбы нужно сделать одно очень важное дело. (Убегает.)
Маргарита (глядя в окно). И что за дела могут быть у Клик-Кляка?
Лориана. Перед свадьбой даже у такого дурака, как он, дела найдутся. Вы поглядите, как бежит! Только пятки сверкают.
Вероника. Неужели он помешает Караколю отнести в лес мое письмо?
Маргарита. Не бойся, Вероника. Разве ему угнаться за Караколем!
Лориана. Что за парень наш Караколь! Если бы у него не было горба, я бы не пожелала лучшего жениха ни одной из наших девушек. А ты, Вероника?
Вероника. А я, сказать по правде, и не замечаю, что у него горб.
Лориана. Вот как? За чем же дело стало? Он, кажется, тоже с тебя глаз не сводит.
Вероника. Перестаньте шутить! Мне сейчас не до смеха. (Помолчав.) А если уж говорить не шутя, то во всем городе нет человека прямее нашего горбатого Караколя.
Маргарита. Как это — нет человека прямее Караколя?
Вероника. Да, да. Он прямее всех. Ему во всем можно поверить и на нем всех можно проверить. Кто ему друг — тот хорош, кто ему враг — тот плох. Каждое утро я просыпаюсь в тревоге: жив ли он, на свободе ли еще, увидим ли мы его опять… Без него мы жили бы как в тюрьме. Караколь — простой метельщик, он беден, он горбат, но люди в замке хорошо знают цену его шуткам и песням. Да и как же не знать? Когда Караколь шутит, мы смеемся. А когда смеемся, перестаем бояться… Вот и сейчас я больше всего надеюсь на него — уж если он не придумает, как мне выпутаться из этой паутины, так никто не придумает.
Лориана. А ты и в самом деле поверила россказням Клик-Кляка? Пустое! Неужели у наместника нет другого дела, как только думать о женитьбе Мушерона Младшего!
За окном слышится дробь барабана.
Маргарита (выглянув в окно). Смотри! Носилки наместника! Куда это его несут мимо ваших окон?..
Лориана. Остановились… Да нет, не может быть…
Вероника. Вносят к нам во двор…
Лориана (обнимая Веронику). Нет, нет, Вероника, не пугайся! Конечно, он приехал заказывать золотое шитье мастеру Фирену. Ведь наше золотое шитье славится на весь свет.
Маргарита. Постойте, я потихоньку спущусь и узнаю, в чем там дело. Да заодно хоть глазком одним погляжу, какой он, этот наместник. Ведь в доме-то он, наверно, вылезает из своих носилок. (Убегает.)
Лориана. Я думаю, они сюда даже не поднимутся. Мастер Фирен примет его у себя внизу.
Задыхаясь, вбегает Маргарита.
Что с тобой?
Маргарита. Идут! Сюда идут! Только мне кажется, что это не наместник… Он страшный! Вот такой!.. (Показывает рукой рост наместника.)
Дверь открывается. У косяка останавливается, угодливо придерживая дверь, Мушерон Старший. В комнату входят: наместник, Большой Гильом, сзади всех — Фирен Старший.
Наместник. Доброе утро, сударыни!
Девушки растерянно кланяются.
Которая же из них ваша дочь, мастер Фирен? (Оглядывает девушек и останавливается перед Вероникой.) Впрочем, я и сам это вижу. А эти красавицы?..
Фирен Старший. Подруги моей дочери.
Наместник (взглянув на них). Боюсь, что мы помешали этим милым девицам заниматься своим делом. Мне очень жаль лишиться их общества, но я уверен, что шить и болтать где-нибудь в другом месте им будет веселее, чем слушать нашу беседу.
Девушки собирают работу, кланяются и уходят. Вероника хочет идти вслед за ними.
Нет, сударыня, вас я попрошу не покидать нас.
Вероника. Я не хочу мешать беседе старших.
Наместник. То, что я намерен сказать, касается именно вас. Мастер Фирен, не думаете ли вы, что вам пора выдать вашу прекрасную дочь замуж?
Фирен Старший. Я надеюсь, ваша светлость, что вы позволите мне самому позаботиться о судьбе моей дочери?
Наместник. Я не отнимаю у вас ваших отцовских прав, мастер. Но для блага города, который волей или неволей оказался на моем попечении, я бы хотел помирить и даже породнить два почтенных семейства — ваше и семью мастера Мушерона. Что же вы медлите, дорогой Мушерон? Просите руки прекрасной Вероники для своего сына.
Мушерон (вкрадчиво). Мы с вами, дорогой мастер Фирен, знаем друг друга с детства. Наши дома стоят рядом. Ваша дочь выросла у меня на глазах, мой сын — у вас на глазах…
Фирен Старший. Все это верно, мастер Мушерон. Я и в самом деле хорошо знаю вас и нашего сына. Поэтому оставим этот разговор. И если у вас нет ко мне другого дела, то я не смею задерживать вас слишком долго у себя в доме. Прощайте!
Мушерон (растерянно). Я пришел сюда вместе с его светлостью и могу уйти только с его разрешения.
Наместник. В самом деле, Мушерон, можете идти. Я без вас поговорю с мастером Фиреном и его дочерью. Гильом, проводи господина бургомистра до ворот. Надеюсь, и вы окажете эту честь своему гостю, дорогой Фирен.
Фирен, Большой Гильом и Мушерон уходят. Минутное молчание. Наместник пристально смотрит на Веронику.
Вероника. Ваша светлость! Я хотела бы избавить моего отца от печальной и опасной обязанности объяснять вам наш отказ. Я сама все скажу вам. Вы можете изгнать меня из города, как моего брата, вы можете запереть меня в тюрьму или даже казнить, как вы казнили многих наших друзей…
Наместник. О, когда вы сердитесь, прекрасная Вероника, вы становитесь еще лучше!
Вероника. Ваша светлость, если вы человек…
Наместник. А кто же я?
Вероника. Не знаю… Но если у вас есть сердце, позвольте мне остаться с моим отцом. Его единственного сына вы у него отняли… (Голос ее вздрагивает, она закрывает лицо руками.)
Наместник. Опустите руки, Вероника! Я хочу посмотреть, как вы плачете.
Вероника. Не смейтесь надо мной! Вы в моем доме!
Наместник. А вы в моем городе!
Вероника. Я это хорошо знаю. В этом городе нельзя дышать, с тех пор как он у вас в руках. И все же вам не удастся выдать меня замуж за вашего шута Мушерона!
Наместник (смеется). Так вы не хотите за него замуж, Вероника? Ну что ж. Пожалуй, вы правы. Даю вам свое герцогское слово, что за Мушерона вы не выйдете. Я мог думать об этом только до тех пор, пока не увидел вас. Вы достойны лучшей участи. Этот бедняга Мушерон не годится вам даже в конюхи. Ну, не печальтесь больше, улыбнитесь! Ради вашей улыбки я готов сделать многое.
Вероника. Благодарю вас, ваша светлость. Мне от вас ничего не надо.
Наместник. Неужели ничего? А ведь я мог бы ради вас простить вашего брата. Я думаю, вам это было бы приятно? Или, скажем, вернуть вашему почтенному отцу золотую цепь бургомистра… По правде говоря, она ему гораздо больше пристала, чем этой старой лисе Мушерону.
Вероника. Отец мой был бургомистром Вольного Города Мастеров…
Наместник. Ну что ж? Пожалуй, я даже не прочь возвратить вашему городу некоторые из его прежних прав и вольностей. Не все, разумеется, но некоторые… И даже помиловать кое-кого из тех сумасбродов, кто променял свой дом на лесную берлогу… Признаться, я об этом давно подумываю. Вы удивлены, прекрасная Вероника? Вы, кажется, не ждали этого от меня?
Вероника. Не ждала, ваша светлость.
Наместник. Еще бы! Вам, наверно, говорили, что я чудовище, что я никого не жалею и никого не милую?
Вероника. Да, так говорят…
Наместник. Никогда не следует верить людям. Я могу и пожалеть и простить. Я могу сделать человека несчастным и могу его осчастливить. Вас я хотел бы видеть счастливой. В знак моего глубокого расположения к вам примите этот скромный подарок. (Снимает с пальца кольцо и протягивает ей.)
Вероника. Что это?
Наместник. Кольцо. Я ношу на руке всего два перстня. Один, с моей фамильной печатью, достался мне от моего отца, другой — от матери. Это ее обручальное кольцо. Возьмите его. Оно ваше.
Вероника. Зачем оно мне?
Наместник. Вы будете герцогиней де Маликорн.
Вероника. Что вы такое говорите? Вы шутите!..
Наместник. Я никогда не шучу. Вы будете моей женой. Ну, наденьте же, наденьте это колечко! (Пытается надеть кольцо на палец Вероники.)
Вероника. Прочь от меня, мерзкий паук!
Наместник (смеясь). Значит, я вам не нравлюсь? Ну, это не беда! Зато вы мне понравились. А этого достаточно для того, чтобы я взял вас к себе в замок. Будьте же благоразумны, вспомните: горбун, который вам так противен, — это не какой-нибудь метельщик, это герцог, наместник короля, повелитель вашего города. Он мог бы сделать вас своей служанкой, а он просит вашей руки, прелестная златошвейка!
Вероника. Вы просите моей руки? Вот она! (С размаху ударяет его по лицу.)
Наместник отшатывается, на мгновение от ярости теряет дыхание, но потом овладевает собой.
Наместник. За эту маленькую шалость мы успеем рассчитаться. Ведь у нас с вами впереди столько счастливых лет…
Вероника. Ни одного дня! Ни одного часа!..
Наместник. Что же вы собираетесь сделать? Убежать или умереть? Уверяю вас, и то и другое не так просто, как вам кажется. С этой минуты вы никогда не останетесь одна — ни днем, ни ночью. За вами по пятам будут ходить мой Гильом и придворные дамы, а у дверей будет стоять моя стража.
Вероника делает шаг к двери, но он сразу же замечает это и ловит ее за руку.
Постойте! Если вы сейчас или потом попытаетесь искать где-нибудь помощи и защиты, если вы не будете послушны не только моему слову, но даже малейшему движению моей руки, я не пощажу ни вашего отца, ни ваших родных, ни ваших друзей!..
Вероника. Весь город — наши родные и друзья!..
Наместник. Тогда и от вашего города не останется камня на камне. Ох уж этот мне Вольный Город Мастеров! Он стоит на месте только потому, что я слишком терпелив. Но и терпению бывает конец!..
В комнату входят Фирен и Гильом. Вероника в смятении кидается к отцу.
Фирен Старший. Что с тобой, Вероника? Будь спокойна, Мушерон больше не переступит порога нашего дома.
Наместник. Это верно, мастер Фирен. Ему больше незачем приходить сюда. Ваша дочь расскажет вам о моем решении. Через три дня у вас в доме и во всем нашем городе будет большое торжество. А пока и ваш дом, и вашу прекрасную дочь будут надежно охранять. Позаботься об этом, Гильом.
Занавес опускается. Перед занавесом проходит в обычном порядке процессия — барабанщик, латники, потом высокие и мрачные, похожие на катафалк носилки наместника. Рядом с носилками — Большой Гильом в темном плаще.

Действие третье

Картина четвертая

Лес. Ночь на исходе, но еще совсем темно. На переднем плане — укромная лесная полянка. Вплотную к ней подступают густые заросли деревьев и кустов, перепутанные вьющимися растениями. Постепенно становится светлее. Но только к концу картины наступает утро. Из чащи выходят двое. Один — это Клик-Кляк, другой — одноглазый человек с повязкой, пересекающей лоб наискось. Он в егерской куртке, видавшей виды, в помятой шляпе. В руках у Клик-Кляка — фонарь, у одноглазого — лопата.
Одноглазый. Следовало бы прибавить, ваша милость. Поработали на совесть, честно. Этакую яму за одну ночь вырыли! Да мало что вырыли — так прикрыли, будто ее и нет совсем. Ни человек, ни зверь не заметит, покуда не провалится.
Клик-Кляк. А вылезти оттуда нельзя?
Одноглазый. Никак, ваша милость. Хоть сами попробуйте.
Клик-Кляк. Нет уж, пробовать я не стану, а прибавить — так и быть, прибавлю. Вот тебе, держи.
Одноглазый. Серебро-то получше меди, а золото и подавно.
Клик-Кляк молча мотает головой.
Ну, да если больше не дадите, так и на этом спасибо. Выпьем за того, кто в эту яму угодит.
Клик-Кляк. Вот еще! Зачем же за него пить?
Одноглазый. А ежели вы прибавите, так мы и за ваше здоровье выпьем. Нам все равно. У нас уж такой обычай — пьем за мертвого и за живого, и за повешенного и за веревку. Да вы не скупитесь — прикиньте еще! Ведь богаче вас и в городе-то никого нет.
Клик-Кляк. А разве ты меня знаешь?
Одноглазый. Как не знать, если на улице все пальцами на вас показывают.
Клик-Кляк. Ну если знаешь, так молчи.
Одноглазый. Молчанье-то, говорят, золото, а вы медью платите.
Клик-Кляк. Ладно уж, получишь золотой. Только покажи мне еще раз эту яму, а то я, пожалуй, не найду ее.
Одноглазый (посмеиваясь). Найти-то и вправду мудрено. На то и западня. Да ведь я вам ее только что показывал…
Клик-Кляк. А я забыл.
Одноглазый. Забывчивость в таком деле не годится, ваша милость! Да вот же она, яма-то, вправо, в пяти шагах отсюда… (Показывает через плечо.)
Клик-Кляк (стоя против него). Ага! Да, да… Вправо, в пяти шагах отсюда… Вот от этого вяза, значит… Ну ладно, идем!..
Оба уходят. На сцене несколько мгновений пусто и тихо. Потом из зарослей выходит Караколь с двумя спутниками. Один из них — Фирен Младший, брат Вероники. Другой — мальчик лет тринадцати Тимолле Меньшой.
Караколь. Дальше не ходите. Где начинаются тропинки, там и людей встретить можно. И своих и чужих.
Фирен Младший. Сказать по правде, Караколь, надоело мне оглядываться и при каждом шорохе прятаться в кусты, будто мы не у себя дома, не в том самом лесу, где мальчишками орехи собирали.
Караколь. Что поделаешь, друг Фирен! Недаром у нас в гербе лев, заяц и медведь. Старики говорят: «Будь смел, как лев, силен, как медведь, и осторожен, как заяц».
Тимолле Меньшой. Пока мы только и делаем, что прячемся. Не для того убежал я сюда из дому, чтобы сидеть в кустах, словно заяц!
Караколь. Потерпи. Даже и льву случается иной раз притаиться в кустах, прежде чем прыгнуть. А зато уж если прыгнешь, прыгай как лев, а не как заяц — вперед, а не в кусты.
Тимолле Меньшой. Дали бы мне только прыгнуть!
Фирен Младший. Да, уж за него можно поручиться. Так и скажи его деду, Караколь: Меньшой Тимолле не посрамит славного цеха гранильщиков. Он — моя правая рука, мой оруженосец и помощник. Где мы с ним не побывали за это время! И у пастухов в горах, и у рыбаков на взморье… И домой мы с ним придем вместе. Верно, Тимолле?
Тимолле Меньшой. Как — домой? Домой я не хочу.
Фирен Младший. Слышишь, Караколь? Только одного он и боится: как бы его не отослали домой раньше времени. Да нет! Я не о том говорю. Мы пойдем с тобой вместе освобождать наш город.
Тимолле Меньшой. Хоть сегодня, Фирен! Хоть сейчас!
Фирен Младший. Так и все у нас думают — хоть сегодня, хоть сейчас! Чего бы мы не дали, чтобы поскорее увидеть опять наши улицы, наши дома, наши мастерские! Правду говорят люди: надо потерять свой родной дом, чтобы узнать, как сильно его любишь. Если б не ты, Караколь, он был бы от нас еще дальше, чем теперь. А с тобой к нам в лес приходит весь наш город — с часовой башней, с мостами и переулками, даже с Большим Мартином на площади.
Караколь. А я-то и не замечал, что ношу к вам такой тяжелый груз. Должно быть, он весь помещается в раковине у меня за спиной. А вот письмо, которое я нынче принес тебе, Фирен, показалось мне и вправду тяжелым.
Фирен Младший. Скажи им, Караколь, пусть не тревожатся. Все так и будет, как я сказал. Мы не опоздаем. Ждите нас да получше готовьтесь к Майскому празднику.
Тимолле Меньшой. А когда услышите пастуший рожок, встречайте гостей. (Подносит рожок к губам.)
Фирен Младший. Тише! Еще не время. Этот рожок должен будить друзей, а не врагов… Ну, прощай, Караколь! Уже светает. А мы пока еще боимся света, как ночные птицы.
Тимолле Меньшой. Прощай, Караколь!
Караколь (вслед им). Поторапливайтесь, поторапливайтесь, ночные птицы, а то уже дневные защебетали. Ишь как они разговорились сегодня! Видно, за ночь у них набралось много новостей. (Прислушиваясь.) Э, да тут как будто и моя знакомая — та, у которой сестра живет на площади Большого Мартина. Надо передать ей поклон. (Свистит. Ему отвечает птичий щебет.) Да, она жива и здорова. Говорит, что соскучилась по родным ивам. Беспокойно ей в городе. Раньше было ничего — сытно, весело. А теперь и веселья нет, и корма не хватает. И людям и птицам плохо приходится.
В кустах встревоженный щебет.
Да вы не тревожьтесь! Авось в следующий раз принесу вам новости получше. Занимайтесь своим делом, а я примусь за свое. (Режет ветки и напевает песню. Сначала тихо, без слов, потом все громче, отчетливее.)
Ты видишь льва в гербе у нас,
А в прежние века
Он здесь охотился не раз
И пил из родника.
В гербе ты видишь и змею,
Опутавшую льва.
Она жила в чужом краю,
Когда была жива.
Но вот однажды в львиный дом
Злодейка забралась
И там серебряным клубком
На камне улеглась.
Пришел домой косматый лев
И в яростном бою
Зажал в когтях, рассвирепев,
Трехглавую змею.
С тех самых пор у нас в гербе
На поле огневом
Не знают отдыха в борьбе
Змея с могучим львом.
Во время этой песни из чащи выглядывают звери — заяц, потом медведь и наконец лев. За работой Караколь их не замечает. Потом он поднимает голову и видит своих слушателей.
Ах, вон кто меня слушает! А я-то думал, что я здесь один. Пою себе и не знаю, что весь лесной народ собрался сюда. Даже сам старшина пожаловал — мастер лев! Знал бы — спел бы получше. А не опасно ли вам, друзья, выходить в эту пору из чащи? В прежние-то времена вас никто бы не тронул. Тогда город наш был вольный, лес — заповедный. А теперь на каждом шагу ловушки — и в городе, и в лесу. Глядите в оба, земляки!
Звери прячутся за ветвями.
Хорошо мне с этим лесным народом! Только они одни и не знают, что я горбун. Думают — такой, как надо, а может, и еще лучше. Ну вот, как будто и все. Веток хватит надолго. Можно и домой собираться. Только надо бы захватить чего-нибудь для дедушки Мартина и для Вероники. Кажется, на том берегу шиповник уже расцвел. (Убегает, оставив куртку и нарезанные ветки.)
Несколько мгновений в лесу совсем тихо. Потом издали доносится топот лошадей, лай собак, отзвуки людских голосов. На поляну выскакивает перепуганный заяц. За ним появляются медведь и лев. Пробираясь сквозь заросли кустов, они натыкаются на западню, вырытую для Караколя. Лев и заяц успевают отпрянуть. Медведь проваливается. Через секунду на поляну выходит Клик-Кляк. Он осматривается и замечает нарезанные ветки, куртку и сумку Караколя.
Клик-Кляк. Ветки!.. Сумка!.. И куртка тут!.. О! Значит, и сам он недалеко. Только где же? (Растерянно смотрит по сторонам и вдруг слышит шорох и хруст в яме.) А, вот ты где! Так тебе и надо! (Машет рукой и кричит.) Сюда! Сюда!..
Из чащи выходит наместник в сопровождении двух егерей.
Здесь, ваша светлость!
Наместник. Хорошо. (Егерям.) Дайте господину Мушерону охотничий рог, а сами ступайте на опушку леса — туда, где остались господин Гильом и бургомистр. Вернетесь сюда, когда услышите звук рога, не раньше. До тех пор ждите!
Егеря подают Клик-Кляку большой охотничий рог, кланяются и уходят. Клик-Кляк вешает рог на ветку дерева.
Ты уверен, что дичь попалась?
Клик-Кляк. Уверен, ваша светлость. Поглядите сами — вот его сумка, вот куртка, вот ивовые ветки, которые он только что нарезал. А сам он в яме!..
Наместник. А ты уже заглянул туда?
Клик-Кляк. Нет еще, ваша светлость. Но я хорошо слышал, как он там ворочался и кряхтел.
Наместник. Пойдем посмотрим. Я верю только своим собственным глазам.
Клик-Кляк. Там темно, ваша светлость, вы ничего не увидите. Но, если хотите, посмотрим. Только сначала одно слово. Нет, извините, два! Когда свадьба?
Наместник. Скоро, Мушерон, скоро! Послезавтра!
Клик-Кляк (в восторге). Послезавтра! В самом деле, ваша светлость? А Вероника знает, что у нее послезавтра свадьба?
Наместник. Не беспокойся. Знает.
Клик-Кляк. Ну если так, ваша светлость, идемте скорее к яме. Дайте мне вашу руку. Сюда, за мной! (Внезапно останавливается.) Постойте!.. Где же эта яма? Пять шагов направо…
Наместник. Да ведь ты идешь налево!
Клик-Кляк. Ах да… (Идет в другую сторону.) И тут нет… Забыл…
Наместник. Но ведь ты же сам говорил, что слышал в яме хруст!..
Клик-Кляк. Слышал. Вот только не помню, с какой стороны. Караколь — он хитрый, сидит себе и молчит. Он может так промолчать до самой смерти. Назло!.. Ну хоть бы охнул разок, хоть бы пошевелился, я бы его сразу и нашел! А так, ей-ей, не знаю, где эта чертова яма… Пять шагов… Оттуда сюда или отсюда туда? Хоть убейте, не помню!..
Наместник, ни слова не говоря, в гневе кидается на него. Клик-Кляк в ужасе отскакивает.
Стойте, стойте, ваша светлость! Вспомнил! Вспомнил!.. Пять шагов от этого вяза!.. Идемте! Раз, два, три, четыре… Ах! Держите меня!.. (Падает в яму, увлекая за собой наместника.)
На полянку снова выбегает Караколь. В руках у него несколько веток цветущего шиповника.
Караколь. Что такое? Рычит кто-то… Кряхтит, стонет… Да где же это? Не пойму. (Раздвигает кусты и замечает яму.) Ох, чуть было не оступился!.. Настоящая западня! Кто же и на какого зверя тут охотится? (Наклоняется к яме, прислушивается.) Никак, медведь рычит? Он! Конечно, он! Ну, надо выручать старого приятеля. (Распутывает веревку, которой была стянута вязанка веток, перекидывает ее через толстый сук и спускает конец в яму.) Эх, бурый, бурый! Говорил же я тебе, что здесь на каждом шагу ловушка!.. Ну, вылезай!
Из ямы по веревке вылезает Клик-Кляк.
Клик-Кляк!.. Вот уж этого я никак не ожидал! Ты-то как попал в яму?
Клик-Кляк. Нечаянно…
Караколь. Что же ты сопел, как медведь?
Клик-Кляк. Это не я, это сам медведь сопел, как медведь. Я думал, он меня съест…
Караколь. Что ты! Разве медведь станет есть всякую дрянь! Но скажи мне на милость, как это ты очутился здесь, в лесу, да еще на рассвете?
Клик-Кляк. На охоту пришел, вот и все.
Караколь. Ну, а как же тебя угораздило попасть в яму?
Клик-Кляк. Да я нашел твою сумку, куртку и подумал, что это ты… того… в яму угодил.
Караколь. И полез ко мне в гости? Спасибо.
Клик-Кляк. Не стоит! Ну, прощай, Караколь! Я пойду в город.
Караколь. В город? Зачем? Я думаю, там и без тебя прекрасно обойдутся. А ну-ка, полезай обратно!
Клик-Кляк. Что ты, Караколь! Спятил? Ведь у меня послезавтра свадьба!
Караколь. Вот потому-то тебе и лучше сидеть в яме, чем идти в город. Ну, полезай, полезай!.. (Подталкивает его к яме.)
Клик-Кляк (отбиваясь). Не полезу, горбун проклятый! Я тебя самого туда столкну!
Неожиданно из чащи появляется лев; он трясет гривой и грозно рычит.
Караколь! Караколь! Он разорвет меня!
Караколь. А ты скорей полезай в яму, вот он тебя и не тронет.
Клик-Кляк. Да ведь там медведь!
Караколь. Медведя я вытащу.
Клик-Кляк. Вытащишь? Нет, знаешь, Караколь, лучше отпусти меня домой!
Караколь. Это на свадьбу-то?
Клик-Кляк. Какая там свадьба! Клянусь жизнью, что я не женюсь на Веронике. Да ты только подумай, разве мастер Фирен отдаст ее за меня?..
Караколь. Но ведь ты же сам говорил, что наместник его заставит.
Клик-Кляк. Мало ли что я говорил! Да пропади он совсем, этот наместник!..
Наместник (из ямы). Мушерон!
Клик-Кляк. Ох, я и забыл совсем!..
Караколь. Кто это там, Клик-Кляк?
Клик-Кляк. В яме-то? Н-не знаю… Медведь, наверно…
Караколь. Так это медведь тебя по имени зовет?
Клик-Кляк. А что ж? Я его тоже по имени зову. Он меня «Мушерон», а я его «Медведь»…
Наместник. Помолчи, Мушерон! Слушай, метельщик, я — Бистеколь, хранитель печати его светлости. Вытащи меня отсюда — ты не пожалеешь.
Караколь. Это в самом деле хранитель печати, Клик-Кляк?
Клик-Кляк. Ага… хранитель!..
Караколь. А как же он сюда попал?
Клик-Кляк. Не попал, а упал. Мы с ним вместе.
Наместник. Ну что же, метельщик?.. Брось мне веревку! Я тебе хорошо заплачу.
Караколь. А мне от вас ничего не надо, сударь. Храните свою печать в этой яме. Лучшего места для нее и придумать нельзя.
Наместник. Не смейся над герцогской печатью, метельщик! Она может послать человека на плаху, но она же может избавить тысячи людей от тюрьмы, от изгнания, даже от казни!
Караколь. Даже от казни? Что и говорить — славная печать!
Наместник. Вытащи меня, и я дам тебе эту печать на три дня. Подумай: целых три дня ты будешь править своим городом! За это время можно много успеть.
Караколь. Да, немало… А не обманываете ли вы меня, господин Бистеколь? Печать-то в самом деле при вас?
Наместник. Она всегда при мне. Ну! Спускай веревку!
Караколь. Пожалуй. Только на первый раз я спущу вам не веревку, а веревочку. Печать-то она выдержит, а вот вашу милость вряд ли.
Наместник. А если ты возьмешь мою печать, а меня оставишь в яме?
Караколь. Не верите? Ну что ж, живите себе в этой берлоге, пока живется. Мне-то что?
Наместник. Спускай веревку!
Караколь. Веревочку!.. А ты, Клик-Кляк, сиди смирно. Мой лев шутить не любит.
Клик-Кляк замирает на месте.
Привязали?
Наместник. Тяни!
Караколь (вытягивает перстень и рассматривает его). Верно, перстень с печатью. На печати — змея.
Наместник. Это не змея, а трехглавый дракон с тремя коронами. Фамильный герб наместника.
Караколь. А, все равно, одна порода — что змея, что дракон, что наместник! Ну, если дело идет без обмана, спускаю вам веревку потолще. (Тянет с трудом.) Ох и тяжеленьки же вы, ваша милость!
Из ямы показывается голова медведя.
Вот тебе и на! Это в самом деле ты, бурый! Зачем же ты выдавал себя за хранителя печати? Ну, пойдем, пойдем отсюда!.. Нашему брату лучше держаться подальше от всяких ловушек.
Лев и медведь скрываются в чаще.
Наместник. Стой, обманщик! Ты хочешь одурачить меня? Взял мою печать и уходишь!..
Караколь. Да не тревожьтесь вы, сударь! Караколь еще никогда никого не обманывал. Но вас в яме так много, что мне и не разобраться, кто из вас медведь, а кто хранитель печати… Ну, спускаю опять веревку. Держитесь! Посмотрим, какой зверь вылезет на этот раз.
Из ямы вылезает наместник. Караколь смотрит на него с удивлением.
Вот вы какой, господин Бистеколь! Недаром у нас с вами схожие имена. Мы и сами немножко похожи друг на друга. Только если меня за мой горб прозвали улиткой, то вы — по крайней мере верблюд! Ну, давайте я вам помогу распутать веревку. Она вам больше не нужна.
Наместник. Зато тебе она еще понадобится. Я в этом уверен!..
Караколь. Вот и готово, ваша милость. Вы свободны.
Наместник. Спасибо, метельщик. Ты, видно, честный малый… Ну, Мушерон, бери свой рог.
Клик-Кляк звонко трубит.
Караколь. Что-то не нравится мне эта музыка… Надо уносить ноги! Прощайте, господин Бистеколь!
Наместник. Нет, погоди, погоди, метельщик! Ровно через три дня, час в час, минута в минуту, ты должен явиться на это самое место. Понял?
Караколь. Ладно. Приду.
Наместник. Да смотри не потеряй перстень. Ведь это печать самого наместника.
Караколь. Уж я-то не потеряю. С тех пор как я стал хранителем печати его светлости, я только о ней и думаю.
Наместник. Что же ты собираешься с ней делать?
Караколь. Увидите, господин Бистеколь.
Наместник. Посмотрим, Караколь.
На поляну выбегают егеря, латники, Большой Гильом и Мушерон Старший.
Большой Гильом. Ваша светлость, мы не знали, что и думать!
Караколь. Так вот оно что!.. Ваша светлость!..
Наместник. Думать не о чем, Гильом. Хватайте этого человека! Он украл у меня перстень с печатью.
Клик-Кляк. Украл! Украл!
Стража хватает Караколя.
Караколь. Вы оба лжете!..
Наместник. Бургомистр Мушерон, кто по вашим городским законам судит людей, совершивших кражу, и как их за это наказывают?
Мушерон Старший. Ваша светлость, воров судит у нас совет старшин. За первую кражу вора лишают левой руки и приговаривают к изгнанию из города…
Караколь. Ах, мне следует отрубить обе руки!
Наместник. Вот как?
Караколь. Да, обе! Эти руки вытащили из ямы такую ядовитую гадину.
Большой Гильом. Ваша светлость, не прикажете ли вы повесить его сейчас же на этом дереве?
Наместник. Нет, Гильом! Пусть все будет по законам и обычаям славного Вольного Города Мастеров. Бургомистр Мушерон! Вы видите мое кольцо у него на пальце? Господин Мушерон Младший! Гильом! Егеря! Солдаты! Все видите? Хорошо. Завтра же он предстанет перед судом старшин.
Караколь. Так тебе и надо, Караколь! Ловко тебя поймали в западню…
Занавес
Просцениум
С одной стороны выходят лев, медведь и заяц. С другой появляется улитка.
Лев. Медведь! Ты умеешь говорить?
Медведь. Говорить? Да вот с тобой, зайцем и улиткой разговариваю. А поймут ли меня люди — не знаю. Я их не всегда понимаю.
Заяц. Я тоже.
Лев. Как же быть? Сейчас я завидую пятилетнему ребенку, который может рассказать словами обо всем, что видел. Его тоненький голосок, его детский лепет услышат и поймут, а мое львиное рычание, твой медвежий рев, самый отчаянный, самый жалобный крик зайца — все это для них только лесной шум, и ничего больше. Уж лучше молчать как рыба, как улитка!
Улитка. Говорить можно не только словами.
Медведь. А как же?
Улитка. Словами я этого сказать не могу. Идемте за мной!
Она уходит. За нею — заяц, медведь, лев.

Картина пятая

Та же площадь, что и в первой картине. В глубине на высоком помосте, окруженном латниками, — нечто вроде шатра. Темные занавеси опущены, на них блестит герб наместника. Рядом с шатром — кресло Большого Гильома. Над помостом развевается черное знамя завоевателей. Внизу, на площади, разостлан ковер. На нем стоит тяжелый резной стол с весами правосудия. Перед столом — кресло бургомистра. Справа и слева — места обвинителя и защитника. Площадь полна народа. Каждый цех группируется возле своего старшины. В руках у знаменосцев — стяги с вышитыми гербами цехов. На балконе сидит Вероника.
Мушерон. Господа старшины, славные мастера всех искусств, ремесел и рукоделий! Сегодня мы будем судить преступника, нарушившего законы нашего Вольного Города Мастеров. Судите его по своей совести и разумению, строго и нелицеприятно, как судили наши отцы и деды. (Садится в кресло.) Кто потерпевший?
Большой Гильом (поднимаясь с места). Его светлость герцог Филипп Август Юстус де Маликорн, правитель города. А его высокую особу представляю я, первый советник его светлости, Гильом Марцелл Готшальк.
Мушерон. Введите обвиняемого.
Латники вводят Караколя.
Голоса. Бедный Караколь! И за что его судят?
— Говорят, за кражу.
— Какая там кража! Кто поверит, что наш Караколь на руку нечист!
— Дело тут не в руке, а в языке!..
Мушерон. Обвиняемый, назови свое имя и звание.
Караколь. Что с вами, дядюшка Мушерон? Забыли вы меня, что ли? А я-то думал, что вы знаете меня не хуже, чем я вас.
Мушерон. Не говори лишнего, метельщик Жильберт!
Караколь. А если вы знаете, как меня зовут, так зачем же спрашиваете?
Мушерон. Откуда ты родом?
Караколь. Спросите у Большого Мартина, бургомистр. Мы с ним земляки.
Мушерон. Ты не на ярмарке, метельщик, а на суде старшин. И пришел ты сюда не для того, чтобы смешить народ, а для того, чтобы отвечать за свое преступление!
Караколь. О, если речь идет о преступлении, так не сядете ли вы на мое место, господин Мушерон? А уж я найду себе местечко поудобнее.
Голоса. Верно, Караколь!
— Так и быть, уступи ему свое место!
— Пусть поменяется с тобой!..
Мушерон. Соблюдайте тишину, горожане!.. Кто желает защищать подсудимого Жильберта, обвиняемого в краже?
Голоса. Я!
— Я хочу его защищать!
— Нет, я! Я!..
Мартин. Я, Мартин, старшина оружейного цеха, буду защищать метельщика Жильберта.
Мушерон. Займите свое место, старшина оружейного цеха! Кто будет обвинять метельщика Жильберта?
Все молчат.
Кто желает быть обвинителем метельщика Жильберта?
Молчание.
Я, Мушерон, старшина ювелиров и часовщиков, займу место обвинителя. А свое кресло я уступаю старейшему из нас — старшине гранильного цеха мастеру Тимолле. Пожалуйте, мастер Тимолле!
Один из старшин, седой, дряхлый старик, занимает кресло бургомистра. Мушерон и Мартин располагаются справа и слева.
Мастер Тимолле. Господин Гильом Марцелл Готшальк, скажите нам, в чем обвиняет метельщика Жильберта ваш доверитель.
Большой Гильом (поднимаясь). Герцог де Маликорн обвиняет метельщика Жильберта в том, что он похитил у его светлости перстень с фамильной печатью. Герцог требует, чтобы столь дерзкое преступление было наказано со всей строгостью законов и обычаев славного Города Мастеров.
Мастер Тимолле. Что скажет обвинитель?
Мушерон (разворачивая длинный пергаментный свиток). Цеховые старшины и мастера! Все мы, и старые и молодые, родились и выросли в этом славном городе. Здесь, под гробовыми плитами, обтесанными руками наших искусных каменщиков, лежит прах наших отцов и дедов. Честь нашего вольного города нам дороже всего…
Голос из толпы. Да знаешь ли ты, что такое честь, бургомистр Мушерон?
Мушерон (гневно поглядев по сторонам). Но среди жителей Города Мастеров нашелся такой, который запятнал его древний герб…
Голос. Уж не ты ли это, старая лиса?
Мушерон. Это Жильберт, метельщик, прозванный Караколем…
В толпе волнение, ропот.
В темном лесу, с шайкой таких же, как он, воров и бродяг, напал он врасплох на его светлость и сорвал с его пальца драгоценный перстень, гордость старинного герцогского рода. Вот этот перстень, господа судьи, вы все его видите. Воровская рука, дерзнувшая совершить столь тяжкое преступление, должна быть отсечена по самое плечо, а наша честная семья должна отсечь от себя гнилой отпрыск, изгнав преступника из стен города. Здесь нет места для жалости. Кто не хочет осудить вора, тот соучастник его преступления.
Мастер Тимолле. Введите свидетелей!
Входят Клик-Кляк, егеря и солдаты, которые были в лесу.
Господин Нанасс Мушерон Младший, видели ли вы собственными глазами, как метельщик Жильберт похитил у его светлости перстень с печатью?
Клик-Кляк. Да, все, что я видел, я видел собственными глазами.
Мастер Тимолле. Как же это было?
Клик-Кляк. Это было… это было в лесу… во время охоты… То есть нет… То есть да… во время охоты… Я находился в свите его светлости. (Оправившись, начинает говорить гладко, как по заученному.) В погоне за зверем мы с его светлостью углубились в чащу. Неожиданно из-за дерева вышел горбун… то есть метельщик Жильберт в сопровождении нескольких неизвестных лиц, закутанных в плащи до самых глаз… Они… они… они… ну, словом, они напали на нас и отняли перстень.
Мастер Тимолле. Это все?
Клик-Кляк. Это все. Отняли перстень и углубились… (помолчав) в чащу.
Мастер Тимолле. Кто же именно углубился?
Клик-Кляк. Мы с его светлостью. То есть разбойники…
В толпе смех.
Мушерон. Господин Мушерон Младший, видели ли вы перстень его светлости на руке у метельщика?
Клик-Кляк. Еще бы! Конечно, видел. Уж это-то правда!
Голос из толпы. А все остальное ложь?
Клик-Кляк. Почему ложь?
Голос. Потому что вранье!
Мушерон. Прошу соблюдать тишину! Егеря и солдаты, правду ли говорит Мушерон Младший?
Егерь. Сущую правду.
Солдат. Кольцо было на пальце у метельщика.
Мастер Тимолле. Мастер Мартин, что вы можете сказать в защиту Жильберта?
Мартин. Что я могу сказать? Я даю руку на отсечение, что Караколь ни в чем не виноват.
Мушерон. Отсекут руку не у вас, а у вора, мастер Мартин.
Мартин. У вора? Да что же тут делается, старшина Тимолле? Ну, вот скажите мне по совести, как сосед соседу, как мастер мастеру: разве вы не доверили бы Караколю и свои деньги, и свою мастерскую, и все, что у вас есть за душой? А вы, мастер Фирен? А вы, дядюшка Нинош? А вы, все мастера и подмастерья?
Пирожник Нинош. Кто же из нас не знает Караколя!
Голоса. Мы знаем его лучше, чем себя!
Мушерон (усмехаясь и разводя руками). А что говорят улики, мастер Мартин? А что говорят свидетели?
Мартин. Я верю не вашим уликам, не вашим свидетелям, а своему сердцу и рассудку. А сердце и рассудок говорят мне, что мы судим нынче не Караколя, а самих себя.
Голоса. Правильно, Мартин! Себя судим!
— Говори дальше!
Мартин. Что же еще сказать? Все и так ясно! Нынче мы осудим Караколя, завтра — мастера Фирена, потом дядюшку Ниноша, потом меня, а потом очередь дойдет и до дедушки Тимолле и, чего доброго, до Большого Мартина. И все это мы сделаем своими руками, по своей совести и разумению, по законам и обычаям нашего славного Вольного Города Мастеров. А из замка будут смотреть на нас и смеяться над нами!..
Большой Гильом. Господин бургомистр! Подтвердите, что ни его светлость, ни я, скромный представитель его высокой особы, ничем не нарушили свободы и независимости суда старшин.
Мушерон. Я подтверждаю это, господин Гильом.
Мастер Тимолле. Выслушаем обвиняемого. Говори, Жильберт!
Голоса. Говори! Говори, Караколь!
Караколь. Ну что ж, скажу. Свидетели сказали правду. Кольцо украл горбун.
Голоса. Что он говорит?
— Он с ума сошел!
Мушерон. Вы слышите, старшины и мастера? Преступник сознался!
Мастер Тимолле. Не спешите, бургомистр. Это только начало речи. Еще неизвестно, каков будет ее конец. Мы слушаем тебя, Жильберт.
Караколь. Кольцо украл горбун. Если господин Гильом отдернет вон ту расшитую золотом занавеску, я покажу вам его! Он там!
Большой Гильом. Я требую, чтобы этому болтливому метельщику заткнули рот! Разве судьи не видят сами, что он несет всякий вздор, лишь бы выгадать время и отсрочить заслуженную казнь!
Мастер Тимолле. Суд должен выслушать обвиняемого до конца. Продолжай, Караколь.
Караколь. А украдено кольцо у меня… Я только вчера купил его. Мне понравилась печать, которая на нем вырезана. Вы знаете, что это за печать? Если приложить ее к бумаге, бумага становится волшебной. Она может отворить дверь темницы, снять у человека веревку с шеи, вернуть любого из наших друзей в родной дом… Вот для этого-то я и купил перстень у владельца. Купил на целых три дня, но не проносил и трех минут. Покупатель оказался простаком, а продавец — обманщиком.
Мушерон. Кто же из нас поверит этим небылицам! Как мог нищий метельщик купить драгоценный перстень, да еще с фамильной печатью!
Караколь. А все-таки я его купил, бургомистр Мушерон. Да, да, купил! И заплатил слишком дорого: вытащил из ямы того, кто роет яму всем нам!
Шум в толпе.
Большой Гильом. Судьи, вместо того чтобы выслушивать весь этот бред, все эти нелепые и преступные россказни, вы должны были бы задать подсудимому всего один вопрос: есть ли у него свидетели?
Мушерон. Да, да! Есть ли у него свидетели?
Мастер Тимолле. Скажи, Караколь, кто может подтвердить справедливость твоих слов?
Караколь. Боюсь, что никто, дедушка Тимолле. Моих свидетелей здесь нет, они далеко.
Мастер Тимолле. Назови их, Жильберт.
Караколь. Отчего же не назвать? Это славный, честный народ, наши соседи, наши земляки: лев, медведь и заяц из заповедного леса. Они все видели, да не скажут.
Мушерон. Лев, медведь и заяц! Хороши свидетели! Господа старшины, все эти басни годятся только для маленьких детей! По законам нашего города обвинение считается доказанным, если у защиты нет свидетелей. Не так ли, мастер Тимолле?
Мастер Тимолле. Да, по закону это так…
Мушерон. Стало быть, больше не о чем раздумывать и не о чем говорить. Именем закона я требую, чтобы у вора отрубили левую руку и навсегда изгнали из города.
Старшины молчат. На площади становится совсем тихо. Мушерон разворачивает пергаментный свиток.
Приговор ясен. Нам остается только подписать под ним свои имена!
Фирен Старший (поднимаясь с места). Погодите, Мушерон! Мастер Тимолле, вспомните об одном хорошем обычае нашего города.
Мастер Тимолле. О каком, мастер Фирен? Говорите, мы слушаем вас.
Фирен Старший. Если свидетелей защиты нет в суде, их выкликают трижды, перед тем как вынести приговор.
Мастер Тимолле. Вы правы, мастер Фирен. Я совсем забыл об этом обычае. Глашатаи! Трижды призовите свидетелей защиты. Призовите трижды!
Глашатаи с длинными трубами в руках выходят вперед. Все вокруг стоят в напряженном ожидании.
Первый глашатай. Кто может доказать невиновность метельщика Жильберта по прозвищу Караколь, явитесь сюда без страха и сомнения!
На площади тихо. Все замирают.
Второй глашатай (после короткой паузы). Мужчина или женщина, старик или ребенок, лицо, известное всем или неведомое никому, явитесь сюда во имя истины и справедливости!..
Молчание.
Третий глашатай. Жители города и окрестностей, уроженцы наших гор, лесов и полей, явитесь и свидетельствуйте!
Никто не отзывается.
Мушерон (с торжеством). Свидетелей защиты нет!
Мастер Тимолле (беспомощно разводя руками). Свидетелей защиты нет…
Народ на площади молчит, омраченный и подавленный. И вдруг тишину прерывает многоголосый крик. Толпа в смятении раздается, и на площади — под гербом города, изображающим льва, медведя и зайца, — появляются живые лев, медведь и заяц.
Караколь. Это они, мои звери! Мои свидетели!
Клик-Кляк. Не пускайте их сюда! Я сам все расскажу!.. Всю правду расскажу!..
Большой Гильом. Стража! Егеря! Да что вы смотрите? Дикие звери бродят по городу! Окружайте их! Ловите! Бейте!..
Мастер Тимолле. Нет, ваша милость, свидетели по нашим законам неприкосновенны.
Мартин (выступая вперед). Старшины и мастера! Если даже звери наших лесов свидетельствуют за Караколя, можем ли мы сомневаться в его правоте! А если бы звери не пришли, пришли бы деревья! А если бы не деревья — явились бы камни с наших дорог!
В толпе бурно хлопают в ладоши, кричат: «Правильно, Мартин! Правильно, мастер Тимолле!» Звери скрываются.
Мушерон. Звери, деревья и камни не могут быть свидетелями. Свидетели должны владеть человеческой речью.
Мартин. Зато твой сынок владеет человеческой речью. Он все расскажет за них. Ну, говори, Нанасс! Ты обещал сказать правду. Где ты видел этих зверей?
Клик-Кляк. Кого где… Льва — над ямой, а медведя — в яме…
Мартин. В какой такой яме?
Клик-Кляк. Ну, в западне.
Мартин. В западне? А кто ее вырыл?
Клик-Кляк. Одноглазый…
Мартин. Какой еще одноглазый?
Клик-Кляк. А тот, которого я нанял.
Мартин. Вон что!.. А зачем ты полез в свою же западню?
Клик-Кляк. Да я не полез, я упал…
Мартин. А кто тебя вытащил?
Клик-Кляк. Никто. Сам вылез.
Караколь. Как же ты выбрался, Нанасс? По лестнице, что ли?
Клик-Кляк. По какой еще лестнице? По самой обыкновенной веревке!
Караколь. А не скажешь ли ты, Нанасс, за какой конец веревки ты держался — за верхний или за нижний?
Клик-Кляк. Ну конечно, за нижний.
Караколь. Обманываешь, Клик-Кляк!
Клик-Кляк. Нет, нет! Ты не собьешь меня! Я хорошо помню, что за нижний. За верхний держался ты сам!
В толпе смех.
Мартин. Стало быть, Нанасс, тебя вытащил Караколь!
Клик-Кляк. Мало ли что вытащил! Это он нечаянно… Хотел выручить медведя, а сначала по ошибке вытащил меня…
Мартин. А потом?
Клик-Кляк. Потом медведя и его светлость!.. Нет, нет, хранителя печати его светлости!
Мушерон. Я предлагаю прервать допрос свидетеля. Он не в своем уме.
Мастер Тимолле. Нет, господин Мушерон Старший, в своем! Мы так же, как и вы, знаем господина Мушерона Младшего с самого рождения и можем подтвердить, что у него никогда не было больше ума, чем сегодня. Продолжайте, мастер Мартин!
Мартин. Значит, Караколь выручил и тебя, Мушерон Младший, и медведя, и хранителя печати?
Клик-Кляк. Да, и меня, и медведя, и хранителя!
Мартин. Ну, выходит, что звери оказались благодарнее людей: они ему заплатили добром. А вот люди чем заплатили!..
Клик-Кляк. Люди тоже заплатили добром: за самую простую веревку ему дали перстень…
Мартин. Перстень? Какой еще перстень?
Клик-Кляк.Да вон тот, что лежит в ларце!
Мартин. Вот ларчик и открылся! Теперь все яснее ясного.
В толпе радостный шум.
Большой Гильом. Я требую, чтобы допрос был прекращен.
Мастер Тимолле. Ваше желание будет исполнено. Допрос окончен. Старшины и мастера, подойдите к весам правосудия. Левая чаша весов, как всегда, чаша обвинения, правая — оправдания!
Старшины один за другим подходят к весам и кладут медные шары в правую чашу. Только один Мушерон опускает свой шар в левую. Правая низко опускается, перевешивая левую.
Суд старшин славного Города Мастеров, допросив обвиняемого и свидетелей, выслушав потерпевшего, обвинителя и защитника и рассудив дело по древним законам и обычаям, по совести своей и разумению, постановляет: обвиняемого Жильберта-метельщика по прозвищу Караколь считать оправданным!.. Ты свободен, Караколь! Ступай домой!
Караколя сразу окружает ликующая толпа, и он теряется в ней. К судейскому столу подходит Гильом с двумя латниками.
Большой Гильом. Не спешите расходиться, господа старшины! От имени моего высокого доверителя заявляю вам, что решение вашего суда неправильно и незаконно.
Мастер Тимолле. Мы решили это дело по совести и по закону, господин Гильом Готшальк. Если одна из сторон недовольна…
Большой Гильом. Как вы смеете называть его светлость герцога де Маликорн «одной из сторон»?
Мастер Тимолле. Однако его светлость герцог де Маликорн судился с метельщиком Жильбертом.
Большой Гильом. Нет. Вы судили метельщика за кражу!
Мастер Тимолле. И оправдали его! Если его светлость не пожелает сообщить, что именно он считает неправильным и незаконным, решение суда останется в силе.
Занавес отдергивается, и перед толпой появляется наместник.
Наместник. Хорошо же! Я скажу вам, чем я недоволен!
Голоса. Кто это?
— Что за чудовище?
— Да у него горб втрое больше, чем у Караколя!
Большой Гильом. Тише вы, медники и башмачники! Его светлость говорит!
Наместник. Старшины! Я оказал вам честь, разрешив судить преступника Жильберта по вашим старым законам и обычаям. Я хотел испытать благоразумие горожан. Но вижу — меня обманули ваши седые бороды и старческие морщины. Вы не судьи, вы запальчивые юноши, а собравшиеся здесь жители города — неразумные дети, достойные розги. До сих пор я вас щадил. Но если с этой минуты кто-нибудь из вас посмеет нарушить мою волю, весь город поплатится за это. Я не оставлю здесь камня на камне…
Вероника (порывисто поднимаясь с места). Ах, довольно мы берегли камни нашего города. Нам надо беречь его честь!..
Наместник (потрясая жезлом). Прочь!.. Да и вам всем, старшины и мастера, лучше разойтись по своим мастерским — к вашим печам, верстакам и наковальням. Это вам больше пристало, чем сидеть в судейских креслах. С этого дня я буду судить преступников сам, своим судом!.. Господин Гильом, вы знаете, что надо делать… (Исчезает.)
Большой Гильом. Бургомистр Мушерон! Прикажите городской страже отвести преступника Жильберта в тюрьму.
Мушерон. Ваша милость, преступника нигде нет. Он скрылся!..
Занавес

Действие четвертое

Просцениум
Медведь.
Мы, звери, сошли с городского герба
Сегодня в последний раз.
На площади этой решится борьба,
Виновных и правых рассудит судьба…
Улитка.
И это случится сейчас!
Лев.
Недели и месяцы быстро бегут
В лучах театральных огней.
Здесь рушатся стены в пятнадцать минут,
А в жизни их, жертвуя жизнью, берут…
Улитка.
И это гораздо трудней!
Заяц.
Вчера мы пришли из дремучих лесов,
Узнав, что в плену Караколь.
В беде мы явились на дружеский зов,
И пусть наша роль оказалась без слов…
Улитка.
Но это прекрасная роль!
Лев.
Теперь мы достойное место займем
Над сводами древних ворот,
В старинном гербе, что покрыт серебром,
Наш город мы будем хранить вчетвером.
Улитка.
И это высокий почет!

Картина шестая

Площадь Большого Мартина. Раннее утро. У ворот замка и у дверей дома мастера Фирена — часовые.
Матушка Марли и тетушка Мимиль почти одновременно появляются в своих нишах.
Матушка Марли. Смотрите-ка, соседка, а старуха Тафаро все-таки готовится к празднику — и коврик разостлала, и цветов припасла. Бабушка Тафаро, а бабушка Тафаро! Что это вы нынче праздновать собрались? Майский день или, чего доброго, свадьбу?
Бабушка Тафаро. Может, и то, может, и другое.
Матушка Марли. Да что вы, бабушка Тафаро! Неужто вам не жалко Вероники? Плакать надо, а не праздновать.
Бабушка Тафаро. Раньше времени плакать-то не стоит.
Тетушка Мимиль. Где там раньше времени! Ей, бедняжке, всего часа три на воле жить осталось. Да и то — какая это воля! Ведь она и сейчас под замком, наша Вероника, хоть еще из дома родного не выходила.
На пороге своей пекарни показывается дядюшка Нинош.
Матушка Марли. Добрый день, дядюшка Нинош!
Нинош. Нечего сказать — добрый! Я и не помню дня хуже этого. Мне и тесто месить неохота, и миндаль толочь невмоготу… Все из рук валится. Куда ни погляжу, только его и вижу…
Бабушка Тафаро. Это кого же?
Нинош. Да все его, этого… сыча из замка. Вот и сейчас — во сне или наяву, — а чудится мне, будто там, из-за угла, носилки его показались…
Из-за угла появляются наглухо закрытые носилки, окруженные латниками. Впереди — маленький барабанщик. Сбоку, как всегда, — высокий человек в темном плаще. Капюшон надвинут на глаза.
Матушка Марли. Какое там — чудится! Он самый! К дому мастера Фирена идут…
Тетушка Мимиль. За Вероникой…
По мере приближения носилок разговор становится все тише.
Матушка Марли. Что же он теперь с ней сделает — к венцу поведет или в тюрьму посадит?
Нинош. Одно другого стоит.
Тетушка Мимиль. У ворот остановились…
Нинош. Лучше и не глядеть! (Уходит к себе.)
Матушка Mapли. Да и на глаза им лучше не попадаться!.. (Тоже прячется.)
Носилки скрываются в доме Фирена.
Тетушка Мимиль. Голубушка Вероника, что-то с ней будет! Ох! Смотрите! Уже назад идут!.. (Всплеснув руками, бросается к одному окошку, потом к другому и стучит в ставни.) Дядюшка Нинош! Матушка Марли!.. Уносят!.. Бабушка Тафаро! Да что же это?..
Носилки двинулись от дома Фирена. В это время из ворот замка появляются другие носилки. Они также окружены латниками. Возле них тоже человек в темном плаще. Лицо его открыто, и все видят, что это Большой Гильом. Происходит мгновенное замешательство. Потом Гильом кричит: «Стойте!», и с несколькими латниками бросается наперерез первым носилкам.
Большой Гильом. Остановите этих людей! Это обманщики! Задержите их носилки!
Двойник Гильома. Попробуйте только! Там его светлость! Герцог!
Большой Гильом. Вы лжете! Его светлость в этих носилках! В моих!
Латники Гильома. Ни с места!
Латники другого отряда. С дороги!
Происходит короткая схватка. Латники Гильома пытаются задержать первые носилки, но в это время из-за занавесей показывается рука, которая останавливает их знакомым повелительным жестом.
Латники (отступая). Герцог!
Двойник Гильома. Теперь видели? Прочь!
Даже Большой Гильом на мгновение теряется. Тогда из своих носилок выскакивает сам наместник.
Наместник. Что вы смотрите? Хватайте этого человека! Законный правитель города я!
Из первых носилок навстречу ему кидается другой горбун, в таком же плаще и такой же шляпе. Это Караколь.
Караколь. Лжешь! Не по закону, а силой захватил ты наш город. А на всякую силу есть сила!
Двойник Гильома. Ко мне, горожане! Сюда! Гоните чужеземцев! (Сбрасывает плащ.) Я — Мартин-оружейник!
Караколь (тоже открывая лицо). А я — Караколь!
Герцог бросается на него с кинжалом. Но Караколь предупреждает его удар, и наместник падает мертвым.
Большой Гильом. Ваша светлость!.. Герцог!.. Он убил герцога… Ну, не уйдешь ты от меня!.. (Замахивается своим волшебным мечом.)
Вероника (откидывая занавес носилок и соскакивая на землю). Берегись, Караколь!
Большой Гильом (со всего размаху опускает меч на плечи Караколя). Вот я тебя выпрямлю!..
Караколь падает.
Нинош. Он ударил Караколя своим волшебным мечом!
Вероника. Он убил Караколя!..
Мартин. Друзья! Горожане! Караколь убит! Наш Караколь! Рубите чужеземцев! Пусть они запомнят этот день! Оружейники, ко мне!
Большой Гильом. Латники, ко мне! Бейте бунтовщиков!
К маленькому Мартину со всех сторон сбегаются горожане, вооруженные чем попало. Большого Гильома окружают латники. Вероника и женщины переносят тело Караколя к подножию статуи Большого Мартина и оттуда в слезах и тревоге следят за всеми перипетиями боя.
Мартин. Смелей, горожане! Умирать, так умирать с честью!
Гранильщик. Вот вам, грабители, объедалы, опивалы!
Оружейник. Прочь с нашей земли, воры медноголовые!
Нинош. За Большого Мартина! За Караколя!
Большой Гильом. Окружайте этих башмачников! Не выпускайте живыми!.. А-а, побежали!..
Горожанам приходится все труднее. Одетые в железо латники теснят их.
Мартин. Остановитесь! Нам некуда отступать…
Издалека слышны пастушеский рожок и песня, которая словно плывет к городу.
Вероника. Мартин! Горожане! Слушайте! Лес идет к нам на помощь!..
Песня звучит все ближе, громче, все грозней и веселей.
В горах снега лежат зимой,
Весной бегут с вершин.
Мы из лесов идем домой,
К тебе, Большой Мартин!
Мартин. Лес идет к нам на помощь! Держитесь, мастера!
Горожане. Помощь, помощь идет! Держитесь!
А песня уже заливает улицы.
Мы навсегда вернулись вновь
К старинным очагам.
Родному городу — любовь
И смерть — его врагам!
Из боковых улиц и переулков па площадь выбегают люди, вооруженные мечами, копьями, самострелами. На шляпах у них, за поясами и перевязями — зеленые ветки.
Впереди — Фирен Младший и Тимолле Меньшой.
Фирен Младший. Мы дома, братья! Гоните чужеземцев!
Тимолле Меньшой. Гоните их! Бейте! Нас много — не пересчитать! Мы заняли всю дорогу — от леса до городских ворот!
Мартин. Вовремя подоспели, друзья!.. Вперед, внуки и правнуки Большого Мартина! За мной! Да здравствует Город Мастеров!
В рядах чужеземцев смятение. Латники в растерянности отступают к замку.
Большой Гильом. Ни шагу назад! Стыдно солдатам бояться кузнецов и пирожников! Смотрите, у меня в руке мой славный меч «Гайан», мой волшебный меч. Мы непобедимы!
Мартин (пробиваясь к нему). Оружейника мечом не испугаешь. А ну держись, господин Гильом!
Мартин бросается на Большого Гильома, но Гильом выбивает оружие у него из рук и заносит над самой головой Мартина свой волшебный меч.
Большой Гильом. А вот тебе и последний удар!
Тимолле Меньшой (неожиданно вынырнув из толпы, с размаху ударяет Гильома по руке толстой палкой.) А вот тебе — мой первый!
Гильом роняет меч. Мартин подхватывает его.
Латники. Меч!.. Волшебный меч!.. Мальчишка выбил меч из рук Гильома…
Большой Гильом. В замок! За мной! Им не прорваться сюда… Запирайте ворота!
Гильом и латники бегут к замку. Горожане преследуют их. На площади возле тела Караколя остаются только Вероника и бабушка Тафаро. Они прислушиваются к шуму боя. Из замка доносятся шум голосов, звон оружия, тяжелые удары и треск дверей, которые подаются под этими ударами.
Вероника. Слышишь, бабушка? Наши уже ломают двери замка. А Караколь этого не знает. Нет у нас больше Караколя!
Бабушка Тафаро. Он еще тут, милая. Он возле тебя.
Вероника. Мертвый, бабушка Тафаро! (Плачет.) А ты еще говорила, что он расправит крылья, будет красив, будет счастлив…
Бабушка Тафаро. А разве он не расправил крылья? Вон какого коршуна подбил!
Вероника. Уж очень дорого заплатил он за это, бабушка, — своей жизнью. Да и моей тоже.
Бабушка Тафаро. Кто хочет дешево платить, тот хорошего не купит. Можно и целую жизнь прожить, а жизни не увидеть. (Накланяется над Караколем.) Сынок, а сынок, знаешь ли ты, какие у нас новости? Горбатого могила взяла, лес на городскую площадь пришел, маленький из рук большого меч выбил. Все — как я говорила… Слышишь, Караколь? А?
Вероника. Разве мертвые слышат, бабушка?
Бабушка Тафаро. Иной раз смерть на сон похожа, а сон — на смерть…
Вероника. Ты думаешь, он не умер, бабушка? Отвечай же! Ты думаешь, он не умер?
Бабушка Тафаро. Если проснется — значит, не умер. А заглядится на свои сны, так и не вернется к нам. Меч-то ведь волшебный, говорят…
Из ворот дома выбегают Лориана и Маргарита.
Маргарита. Вероника! Уйдем скорей отсюда. Бой еще не кончен.
Лориана. Надо унести Караколя. Не лежать же ему здесь, на площади…
Вероника. Нет, пусть он остается здесь, пока не решилась судьба нашего города. Разве может Караколь, даже мертвый, быть в четырех стенах, когда все на улице!
Грохот в замке еще сильней. С шумом мешаются голоса.
Бабушка Тафаро. От такого веселого стука и мертвый проснется. Долго мы ждали этого дня!
Вероника. Если бы не горе — было бы счастье!
Лориана. Слушайте! В замке что-то тихо стало.
Бабушка Тафаро. А ведь верно.
Маргарита. Смотрите! Большой Гильом идет!
Лориана. Нет, это наши ведут Большого Гильома!
Из ворот замка выходят толпой горожане, усталые, разгоряченные боем, счастливые. На площади собирается толпа.
Мартин. Горожане! Мастера и подмастерья! Мы свободны! В замке — наши, и замок наш! Вот его вчерашние хозяева — один валяется на площади рядом со своими раззолоченными носилками, другого мы привели сюда, на ваш суд. Все чужеземцы до единого сдались. Наемники бросают оружие, когда перестают бояться хозяйских угроз и не ждут платы.
Голоса. Да здравствует Вольный Город Мастеров!
— Конец чужеземцам!
— Смерть предателям!
Мартин. Унесите отсюда того, кто еще сегодня называл себя правителем нашего города. А его верного слугу Гильома подведите поближе.
Тело наместника уносят. Гильома подводят к статуе Большого Мартина.
Пирожник Нинош. А Мушероны где? Неужто убежали?
Голоса из толпы. Тут они, тут! Хотели улизнуть, да не удалось. У городских ворот поймали!
Мушеронов выталкивают вперед.
Голоса. А, попались, изменники! Что, небось стыдно, Мушерон? Смотрите, смотрите, цепь-то еще на нем! Цепь бургомистра!..
Мушерон. Горожане! Мастера и подмастерья! Выслушайте меня! (Снимает с себя цепь.) Вот вам цепь Большого Мартина! Наконец-то я дождался того счастливого дня, когда могу отдать ее законному бургомистру, вашему достойному избраннику! Возьмите ее. (Передает цепь Мартину.) Тяжелым бременем лежала она на моих старых плечах. Я нес ее вам, когда эти добрые люди остановили меня.
Голоса. А как же ты очутился у городских ворот, старый Мушерон? Неужто забыл дорогу на площадь Большого Мартина?
Мушерон. Радость, как и горе, может помутить рассудок. Я и сам не знал, куда иду.
Смех.
Мартин. А ты куда шел, Мушерон Младший?
Клик-Кляк. Я — за отцом.
Мартин. А отец куда?
Клик-Кляк. Он сказал: все равно куда, лишь бы подальше от вас.
Мартин. Значит, он хотел бежать из города с цепью Большого Мартина?
Клик-Кляк. Ну конечно, хотел. Ведь вы ему, чего доброго, голову свернете. А заодно и мне.
В толпе опять смеются.
Мартин. Пожалуй, что и так. Ты стал догадлив, Мушерон Младший.
Мушерон. Не слушайте этого дурака, мастер Мартин!
Мартин. Нет, видно, он не так глуп, как мы думали до сих пор.
Клик-Кляк. Вот и его светлость господин наместник говорил то же самое!
Смех.
Мушерон. Вы сами видите, мастер Мартин, судьба наказала меня, наградив таким сыном. И когда только я от него избавлюсь!
Клик-Кляк. Нет, когда я наконец избавлюсь от такого отца! Ему бургомистром быть захотелось, а я за него отвечай!
Мартин. Скоро вы оба избавитесь друг от друга. Лису выдал хвост, осла — уши.
Голоса. Да что с ними разговаривать! Удавить их! Сбросить с крыши замка! Утопить в колодце!
Мартин. Все в свое время. Завтра в ратуше соберется суд старшин и будет судить предателей. А пока уведите их и заприте в подземелье замка.
Оружейники ведут Мушеронов.
Клик-Кляк. Мастер Мартин! Мастер Мартин! Я не хочу сидеть вместе с отцом! Посадите меня отдельно! Он только что показал мне кулак! Вы не видели!..
Все смеются. Мушеронов уводят.
Мартин. Ну а вы, господин Гильом, тоже хотите сидеть отдельно или проведете последнюю ночь вместе с вашими приятелями Мушеронами?
Большой Гильом. Я хочу, чтобы меня казнили сейчас.
Голоса. Ишь как торопится!
— Не желает, чтобы его судили.
Большой Гильом. Я солдат, а солдат умирает без разговоров.
Мартин. Что вы скажете, старшины и мастера?
Пирожник Нинош. Отчего же? Можно и сейчас, если уж ему так не терпится.
Большой Гильом. Перед смертью я прошу только об одном.
Все насторожились. Становится тихо.
Мартин. О чем же?
Большой Гильом. Пусть меня убьют моим мечом, а не чужим, и пусть этот меч вложат в мои мертвые руки прежде, чем они окоченеют.
Тимолле Меньшой. Да как же это можно — отдать ему волшебный меч? Пусть он теперь нам послужит.
Большой Гильом. Сегодня мой «Гайан» потерял свою волшебную силу. Его выбил из моих рук ребенок. Вы сами это видели.
Тимолле Меньшой. Тот, кто выбил у тебя из рук меч, перестал быть ребенком!
Голоса. Верно, верно, маленький Тимолле! Да здравствует мастер Тимолле Младший!
Большой Гильом. Дослушайте меня до конца. Пускай мой меч изменил мне — я не изменю ему. Он перестал быть грозным, непобедимым «Гайаном». Он больше никому не принесет удачи, но в моих руках он будет памятью прежних побед…
Мартин. Согласны вы исполнить его просьбу, горожане?
Старый гранильщик. Всякому мастеру свой инструмент дорог. Кому резец, кому молоток, а ему — меч…
Большой Гильом. Он был мне дороже жизни!
Вероника. Горожане! Мастера! Позвольте и мне сказать слово.
Голоса. Послушаем дочь мастера Фирена!
— Пусть говорит!
Вероника. Горожане! Мастера! Этим мечом убит Караколь! Его кровь еще не засохла на клинке. Неужели мы смешаем кровь нашего Караколя с волчьей кровью Гильома?!
Голоса. Верно! Она хорошо говорит! Слушайте ее!
Вероника. Караколь купил этот меч своей жизнью. Это наш меч. Если мертвые руки должны держать его рукоятку, то это руки Караколя.
Голоса. Правда! Это наш меч! Не отдадим меча! Пусть он без него ложится в могилу!
Большой Гильом. Горожане! Я у вас в плену. Мой конец близок. Эти часы на башне отсчитывают мои последние минуты. Исполните же мою предсмертную просьбу!..
Вероника. Ты и смерть хочешь обмануть, Гильом? Что написано на твоем волшебном мече?
Гильом молчит.
Пусть он ответит мне!
Мартин. Отвечай!
Большой Гильом. Там написано: «Прямого — сгибаю. Согнутого — выпрямляю».
Вероника. Это все?
Большой Гильом. Все.
Вероника. Плохо же ты знаешь надпись на своем мече! Дочитай уж ее до конца, а не то я за тебя дочитаю.
Мартин вытаскивает меч из ножен и протягивает Гильому.
Большой Гильом. Павшего — подымаю.
Вероника. Вложите этот меч в руки Караколя!
Бабушка Тафаро. Вложите скорей, пока его руки не окоченели.
Фирен Младший и Тимолле Меньшой поднимаются на ступеньки, где лежит Караколь. Фирен наклоняется и вкладывает ему в руки меч. На площади становится совсем тихо. Караколь приподнимается и садится, прислонившись к щиту Большого Мартина.
Голоса. Караколь!
— Смотрите, Караколь очнулся!
— Он жив!
Мартин. Тише, горожане!
Караколь. Что это? Сколько народу на площади! Разве нынче праздник?
Голоса. Праздник, Караколь!
— Майский день!
Караколь. А ведь верно! Я совсем забыл… Как же это я заснул посреди площади, под ногами у Большого Мартина?
Фирен Младший. Видно, ты нынче сильно устал, Караколь.
Караколь. Да. У меня и сейчас еще в глазах мутится и в ушах звенит. (Проводит рукой по глазам.) Фирен! Ты здесь! И маленький Тимолле! Да когда же вы пришли? А я-то думал, что мне это приснилось…
Мартин. Сегодня все наши сны сбылись, Караколь! Смотри, ворота замка открыты! Мы свободны!
Караколь. А где наместник?
Вероника. Разве ты не помнишь, Караколь?
Караколь. Помнить-то помню, да не знаю, что было во сне, а что наяву. Что это за меч у меня в руках?
Вероника. Это волшебный меч Гильома.
Караколь. А где же сам Гильом?
Тимолле Меньшой. Он у нас в плену!
Караколь. В плену? Так что же вы его не стережете? Вон он бежит, ваш Гильом! За угол заворачивает.
Голоса. Бегите за ним!
— Закрывайте все двери! Ворота!
Несколько человек гонятся за Гильомом и приводят его назад — к статуе Большого Мартина.
Мартин (Гильому). Не удалось обмануть — так наутек пустился?
Фирен Старший. Где же твоя солдатская честь, Гильом Готшальк? «Солдат умирает без разговоров…»
Голоса. Какой он солдат? Он вор! Палач!
— Снесите ему голову, да не мечом, а дубиной! Топором!..
— Пусть умирает без разговоров!
Большой Гильом (падая на колени). Пощадите меня! Моя жизнь еще может вам пригодиться!
Мартин. Твоя смерть нам нужнее! Отведите его к Мушеронам. Да не спускайте с него глаз, покуда он жив.
Гильома уводят.
Недаром этот волк столько лет служил своему хозяину — научился он у него змеиным уверткам. Если бы не Вероника, он бы, чего доброго, остался живым, а Караколь — мертвым.
Голоса. Да здравствует Вероника!
Тимолле Меньшой. А если бы не Караколь, ему, пожалуй, удалось бы убежать от нас!
Голоса. Да здравствует Караколь!
Караколь (поднимаясь на ноги). Да здравствует Вольный Город Мастеров!
Голоса. Смотрите! Смотрите!
— Это не он!
— Это не Караколь!
Караколь. А кто же? Вы что, не узнаете меня?
Пирожник Нинош. Караколь, а где же твой горб?
Караколь. До сих пор был при мне… А сейчас…
Лориана. А сейчас его нет, как не бывало! Посмотри, Вероника, какой он стал красивый, наш Караколь!
Маргарита. Прямой, статный!.. Как он переменился!
Вероника. Разве? А по-моему, он всегда был такой.
Бабушка Тафаро. Правда, Вероника! Он всегда был такой, да не все это видели. Ну что, Караколь? Все вышло по-моему! И горба у тебя нет, и красив ты, и счастлив, и женишься на первой красавице в городе.
Караколь. А пойдет ли она за меня, первая красавица?
Бабушка Тафаро. Уж если я говорю, что пойдет, так пойдет. Тут и гадать нечего. Правда, Вероника?
Вероника. Не знаю, пойдет ли за него первая красавица, а я бы пошла.
Бабушка Тафаро. Ну, теперь за вами слово, мастер Фирен.
Фирен Старший. Караколь заменял мне сына в печальные дни, когда мой сын был в изгнании. Я рад назвать его сыном в счастливый день.
Фирен Младший. А я уже давно считаю его своим братом.
Мартин. Пусть же день нашего освобождения будет днем свадьбы Караколя и Вероники!
Голоса. Да здравствует Вольный Город Мастеров!
— Да здравствуют Караколь и Вероника!
Пирожник Нинош. Такого Майского дня у нас еще никогда не было. Верно, мастер Фирен? Верно, дедушка Тимолле?
Мастер Тимолле. Верно, мастер Нинош. Сколько лет я на свете живу, а еще ни разу не бывало, чтобы три праздника пришлись на один день!
Мартин. Ну что ж! Если так, мы сумеем как следует отпраздновать все три праздника разом. Жаль только, что не запаслись мы в этом году Майским деревом. Не до того было.
Тимолле Меньшой.Как — не запаслись? Мы принесли его с собой из леса. Такого дерева у нас еще никогда не было — оно все в цвету. Мы шли с ним домой как со знаменем!
Мартин. Где же оно? Давайте его сюда! Гранильщики! Башмачники! Ткачи! Злотошвеи! Оружейники! Стекольщики! Пирожники! Несите подарки моему старому каменному деду — нынче его день! А вы, мастер Фирен, наденьте опять золотую цепь бургомистра, цепь Большого Мартина. Она принадлежит вам по праву.
Голоса. Привет бургомистру Вольного Города Мастеров!
На площади устанавливают кудрявую цветущую яблоню. Со всех сторон несут цеховые знамена и эмблемы цехов: меч в рост человека, граненый хрустальный фонарь на высоком шесте — эмблему гранильщиков, огромный башмак, пирог величиной с ладью, цветные ковры, кружевные шали. Площадь становится пестрой и веселой, как во время карнавала.
Фирен Старший. Мастера и подмастерья! Три дня тому назад запретили зажигать фонари перед этим замком и плясать под музыку на этой площади.
Пирожник Нинош. Тот, кто это запретил, лежит в могиле…
Фирен Старший. Это судьба всякого, кто захочет отнять у нас свободу и честь. Берегите их, друзья. Дороже их нет ничего на свете. А теперь зажигайте фонари, факелы, светильники и плошки! Все, что может гореть и светить, пусть горит и светит! Пускай наши скрипачи, трубачи и барабанщики не жалеют сегодня ни своих рук, ни щек, ни струн…
Мартин. А Караколь пусть споет сам. Ты споешь, Караколь? Хоть и говорят, что покойники на своих похоронах не плачут, а плясуны на своей свадьбе не пляшут, но без твоей песни нам и праздник не праздник.
Караколь. Я бы спел, да боюсь — не разучился ли…
Вероника. Разве может Караколь разучиться петь? Ты пел тогда, когда весь город молчал, неужели же ты будешь молчать, когда весь город поет?
Голоса. Спой, Караколь! Большой Мартин тебя слушает.
— Майское дерево без тебя не цветет!
Караколь. Что ж, попробую! Спою о вас, о себе и о своем вчерашнем горбе. Слушайте!
Двенадцать месяцев в году,
Считай иль не считай,
Но самый радостный в году —
Прекрасный месяц май.
В прекрасном мае много дней —
Их тридцать и один.
Но лучший день из майских дней
Твой день, Большой Мартин.
Пускай наш город до утра
Поет и веселится.
Трубите в трубы, мастера,
Пляшите, мастерицы!
Одна счастливая судьба
У вас и Караколя —
И он избавлен от горба,
И вы, друзья, на воле.
Когда-то двое горбунов
На этом свете жили.
Один, как видите, здоров,
Другой горбун — в могиле.
Пряма, как трость, моя спина,
Ее ничто не давит.
Зато другого горбуна
Могила не исправит.
Он, как полено, глух и нем,
Не страшен добрым людям,
И мы теперь ни перед кем
Сгибать спины не будем.
Двенадцать месяцев в году,
Считай иль не считай,
Но самый радостный в году —
Веселый месяц май!..

Музыка становится все тише и тише. Занавес медленно опускается. Перед занавесом появляется улитка.
Улитка.
Когда это было, в какой стороне,
Об этом сказать мудрено:
И цифры и буквы у нас на стене
От времени стерлись давно.
Но были улитки во все времена,
Медведи, и зайцы, и львы.
А может быть, были и два горбуна,
Которых увидели вы.
Занавес.

]]> Заколдованное место https://m1r.ru/skazki/3066-zakoldovannoe-mesto.html https://m1r.ru/skazki/3066-zakoldovannoe-mesto.html 3066 Thu, 20 Feb 2025 19:42:36 +0500 native-yes Быль, рассказанная дьячком ***ской церкви
Ей-богу, уже надоело рассказывать! Да что вы думаете? Право, скучно: рассказывай, да и рассказывай, и отвязаться нельзя! Ну, извольте, я расскажу, только, ей-ей, в последний раз. Да, вот вы говорили насчет того, что человек может совладать, как говорят, с нечистым духом. Оно конечно, то есть, если хорошенько подумать, бывают на свете всякие случаи… Однако ж не говорите этого. Захочет обморочить дьявольская сила, то обморочит; ей-богу, обморочит! Вот извольте видеть: нас всех у отца было четверо. Я тогда был еще дурень. Всего мне было лет одиннадцать; так нет же, не одиннадцать: я помню как теперь, когда раз побежал было на четвереньках и стал лаять по-собачьи, батько закричал на меня, покачав головою: «Эй, Фома, Фома! тебя женить пора, а ты дуреешь, как молодой лошак!» Дед был еще тогда жив и на ноги — пусть ему легко ткнется на том свете — довольно крепок. Бывало, вздумает…
Да что ж эдак рассказывать? Один выгребает из печки целый час уголь для своей трубки, другой зачем-то побежал за комору. Что, в самом деле!.. Добро бы поневоле, а то ведь сами же напросились. Слушать так слушать!
Батько еще в начале весны повез в Крым на продажу табак. Не помню только, два или три воза снарядил он. Табак был тогда в цене. С собою взял он трехгодового брата — приучать заранее чумаковать. Нас осталось: дед, мать, я, да брат, да еще брат. Дед засеял баштан на самой дороге и перешел жить в курень; взял и нас с собою гонять воробьев и сорок с баштану. Нам это было нельзя сказать чтобы худо. Бывало, наешься в день столько огурцов, дынь, репы, цибули, гороху, что в животе, ей-богу, как будто петухи кричат. Ну, оно притом же и прибыльно. Проезжие толкутся по дороге, всякому захочется полакомиться арбузом или дынею. Да из окрестных хуторов, бывало, нанесут на обмен кур, яиц, индеек. Житье было хорошее.
Но деду более всего любо было то, что чумаков каждый день возов пятьдесят проедет. Народ, знаете, бывалый: пойдет рассказывать — только уши развешивай! А деду это все равно что голодному галушки. Иной раз, бывало, случится встреча с старыми знакомыми, — деда всякий уже знал, — можете посудить сами, что бывает, когда соберется старье: тара, тара, тогда-то да тогда-то, такое-то да такое-то было… ну, и разольются! вспомянут бог знает когдашнее.
Раз, — ну вот, право, как будто теперь случилось, — солнце стало уже садиться; дед ходил по баштану и снимал с кавунов листья, которыми прикрывал их днем, чтоб не попеклись на солнце
— Смотри, Остап! — говорю я брату, — вон чумаки едут!
— Где чумаки? — сказал дед, положивши значок на большой дыне; чтобы на случай не съели хлопцы.
По дороге тянулось точно возов шесть. Впереди шел чумак уже с сизыми усами. Не дошедши шагов — как бы вам сказать — на десять, он остановился.
— Здорово, Максим! Вот привел бог где увидеться!
Дед прищурил глаза:
— А! здорово, здорово! откуда бог несет? И Болячка здесь? здорово, здорово, брат! Что за дьявол! да тут все: и Крутотрыщенко! и Печерыця и Ковелек! и Стецько! здорово! А, га, га! го, го!.. — И пошли целоваться.
Волов распрягли и пустили пастись на траву. Возы оставили на дороге; а сами сели все в кружок впереди куреня и закурили люльки. Но куда уже тут до люлек? за россказнями да за раздобарами вряд ли и по одной досталось. После полдника стал дед потчевать гостей дынями. Вот каждый, взявши по дыне, обчистил ее чистенько ножиком (калачи все были тертые, мыкали немало, знали уже, как едят в свете; пожалуй, и за панский стол хоть сейчас готовы сесть), обчистивши хорошенько, проткнул каждый пальцем дырочку, выпил из нее кисель, стал резать по кусочкам и класть в рот.
— Что же вы, хлопцы, — сказал дед, — рты свои разинули? танцуйте, собачьи дети! Где, Остап, твоя сопилка? А ну-ка козачка! Фома, берись в боки! ну! вот так! гей, гоп!
Я был тогда малый подвижной. Старость проклятая! теперь уже не пойду так; вместо всех выкрутасов ноги только спотыкаются. Долго глядел дед на нас, сидя с чумаками. Я замечаю, что у него ноги не постоят на месте: так, как будто их что-нибудь дергает.
— Смотри, Фома, — сказал Остап, — если старый хрен не пойдет танцевать!
Что ж вы думаете? не успел он сказать — не вытерпел старичина! захотелось, знаете, прихвастнуть пред чумаками.
— Вишь, чертовы дети! разве так танцуют? Вот как танцуют! — сказал он, поднявшись на ноги, протянув руки и ударив каблуками.
Ну, нечего сказать, танцевать-то он танцевал так, хоть бы и с гетьманшею. Мы посторонились, и пошел хрен вывертывать ногами по всему гладкому месту, которое было возле грядки с огурцами. Только что дошел, однако ж до половины и хотел разгуляться и выметнуть ногами на вихорь какую-то свою штуку, — не подымаются ноги, да и только! Что за пропасть! Разогнался снова, дошел до середины — не берет! что хочь делай: не берет, да и не берет! ноги как деревянные стали! «Вишь, дьявольское место! вишь, сатанинское наваждение! впутается же ирод, враг рода человеческого!»
Ну, как наделать страму перед чумаками? Пустился снова и начал чесать дробно, мелко, любо глядеть; до середины — нет! не вытанцывается, да и полно!
— А, шельмовский сатана! чтоб ты подавился гнилою дынею! чтоб еще маленьким издохнул, собачий сын! вот на старость наделал стыда какого!..
И в самом деле сзади кто-то засмеялся. Оглянулся: ни баштану, ни чумаков, ничего; назади, впереди, по сторонам — гладкое поле.
— Э! ссс… вот тебе на!
Начал прищуривать глаза — место, кажись, не совсем незнакомое: сбоку лес, из-за леса торчал какой-то шест и виделся прочь далеко в небе. Что за пропасть! да это голубятня, что у попа в огороде! С другой стороны тоже что-то сереет; вгляделся: гумно волостного писаря. Вот куда затащила нечистая сила! Поколесивши кругом, наткнулся он на дорожку. Месяца не было; белое пятно мелькало вместо него сквозь тучу. «Быть завтра большому ветру!» — подумал дед. Глядь, в стороне от дорожки на могилке вспыхнула свечка.
— Вишь! — стал дед и руками подперся в бока, и глядит: свечка потухла; вдали и немного подалее загорелась другая. — Клад! — закричал дед. — Я ставлю бог знает что, если не клад! — и уже поплевал было в руки, чтобы копать, да спохватился, что нет при нем ни заступа, ни лопаты. — Эх, жаль! ну, кто знает, может быть, стоит только поднять дерн, а он тут и лежит, голубчик! Нечего делать, назначить, по крайней мере, место, чтобы не позабыть после!
Вот, перетянувши сломленную, видно вихрем, порядочную ветку дерева, навалил он ее на ту могилку, где горела свечка, и пошел по дорожке. Молодой дубовый лес стал редеть; мелькнул плетень. «Ну, так! не говорил ли я, — подумал дед, — что это попова левада? Вот и плетень его! теперь и версты нет до баштана».
Поздненько, однако ж, пришел он домой и галушек не захотел есть. Разбудивши брата Остапа, спросил только, давно ли уехали чумаки, и завернулся в тулуп. И когда тот начал было спрашивать:
— А куда тебя, дед, черти дели сегодня?
— Не спрашивай, — сказал он, завертываясь еще крепче, — не спрашивай, Остап; не то поседеешь! — И захрапел так, что воробьи, которые забрались было на баштан, поподымались с перепугу на воздух. Но где уж там ему спалось! Нечего сказать, хитрая была бестия, дай боже ему царствие небесное! — умел отделаться всегда. Иной раз такую запоет песню, что губы станешь кусать.
На другой день, чуть только стало смеркаться в поле, дед надел свитку, подпоясался, взял под мышку заступ и лопату, надел на голову шапку, выпил кухоль сировцу, утер губы полою и пошел прямо к попову огороду. Вот минул и плетень, и низенький дубовый лес. Промеж деревьев вьется дорожка и выходит в поле. Кажись, та самая. Вышел и на поле — место точь-в-точь вчерашнее: вон и голубятня торчит; но гумна не видно. «Нет, это не то место. То, стало быть, подалее; нужно, видно, поворотить к гумну!» Поворотил назад, стал идти другою дорогою — гумно видно, а голубятни нет! Опять поворотил поближе к голубятне — гумно спряталось. В поле, как нарочно, стал накрапывать дождик. Побежал снова к гумну — голубятня пропала; к голубятне — гумно пропало.
— А чтоб ты, проклятый сатана, не дождал детей своих видеть!
А дождь пустился, как будто из ведра.
Вот, скинувши новые сапоги и обернувши в хустку, чтобы не покоробились от дождя, задал он такого бегуна, как будто панский иноходец. Влез в курень, промокши насквозь, накрылся тулупом и принялся ворчать что-то сквозь зубы и приголубливать черта такими словами, какие я еще отроду не слыхивал. Признаюсь, я бы, верно, покраснел, если бы случилось это среди дня.
На другой день проснулся, смотрю: уже дед ходит по баштану как ни в чем не бывало и прикрывает лопухом арбузы. За обедом опять старичина разговорился, стал пугать меньшего брата, что он обменяет его на кур вместо арбуза; а пообедавши, сделал сам из дерева пищик и начал на нем играть; и дал нам забавляться дыню, свернувшуюся в три погибели, словно змею, которую называл он турецкою. Теперь таких дынь я нигде и не видывал. Правда семена ему что-то издалека достались.
Ввечеру, уже повечерявши, дед пошел с заступом прокопать новую грядку для поздних тыкв. Стал проходить мимо того заколдованного места, не вытерпел, чтобы не проворчать сквозь зубы: «Проклятое место!» — взошел на середину, где не вытанцывалось позавчера, и ударил в сердцах заступом. Глядь, вокруг него опять то же самое поле: с одной стороны торчит голубятня, а с другой гумно. «Ну, хорошо, что догадался взять с собою заступ. Вон и дорожка! вон и могилка стоит! вон и ветка повалена! вон-вон горит и свечка! Как бы только не ошибиться».
Потихоньку побежал он, поднявши заступ вверх, как будто бы хотел им попотчевать кабана, затесавшегося на баштан, и остановился перед могилкою. Свечка погасла; на могиле лежал камень, заросший травою. «Этот камень нужно поднять!» — подумал дед и начал обкапывать сго со всех сторон. Велик проклятый камень! вот, однако ж, упершись крепко ногами в землю, пихнул он его с могилы. «Гу!» — пошло по долине. «Туда тебе и дорога! Теперь живее пойдет дело».
Тут дед остановился, достал рожок, насыпал на кулак табаку и готовился было поднести к носу, как вдруг над головою его «чихи!» — чихнули что-то так, что покачнулись деревья и деду забрызгало все лицо.
— Отворотился хоть бы в сторону, когда хочешь чихнуть! — проговорил дед, протирая глаза. Осмотрелся — никого нет. — Нет, не любит, видно, черт табаку! — продолжал он, кладя рожок в пазуху и принимаясь за заступ. — Дурень же он, а такого табаку ни деду, ни отцу его не доводилось нюхать!
Стал копать — земля мягкая, заступ так и уходит. Вот что-то звукнуло. Выкидавши землю, увидел он котел.
— А, голубчик, вот где ты! — вскрикнул дед, подсовывая под него заступ.
— А, голубчик, вот где ты! — запищал птичий нос, клюнувши котел.
Посторонился дед и выпустил заступ.
— А, голубчик, вот где ты! — заблеяла баранья голова с верхушки дерева.
— А, голубчик, вот где ты! — заревел медведь, высунувши из-за дерева свое рыло.
Дрожь проняла деда.
— Да тут страшно слово сказать! — проворчал он про себя.
— Тут страшно слово сказать! — пискнул птичий нос.
— Страшно слово сказать! — заблеяла баранья голова.
— Слово сказать! — ревнул медведь.
— Гм… — сказал дед и сам перепугался.
— Гм! — пропищал нос.
— Гм! — проблеял баран.
— Гум! — заревел медведь.
Со страхом оборотился он: боже ты мой, какая ночь! ни звезд, ни месяца; вокруг провалы; под ногами круча без дна; над головою свесилась гора и вот-вот, кажись, так и хочет оборваться на него! И чудится деду, что из-за нее мигает какая-то харя: у! у! нос — как мех в кузнице; ноздри — хоть по ведру воды влей в каждую! губы, ей-богу, как две колоды! красные очи выкатились наверх, и еще и язык высунула и дразнит!
— Черт с тобою! — сказал дед, бросив котел. — На тебе и клад твой! Экая мерзостная рожа! — и уже ударился было бежать, да огляделся и стал, увидевши, что все было по-прежнему. — Это только пугает нечистая сила!
Принялся снова за котел — нет, тяжел! Что делать? Тут же не оставить! Вот, собравши все силы, ухватился он за него руками.
— Ну, разом, разом! еще, еще! — и вытащил! — Ух! Теперь понюхать табаку!
Достал рожок; прежде, однако ж, чем стал насыпать, осмотрелся хорошенько, нет ли кого: кажись, что нет; но вот чудится ему, что пень дерева пыхтит и дуется, показываются уши, наливаются красные глаза; ноздри раздулись, нос поморщился и вот так и собирается чихнуть. «Нет, не понюхаю табаку, — подумал дед, спрятавши рожок, — опять заплюет сатана очи». Схватил скорее котел и давай бежать, сколько доставало духу; только слышит, что сзади что-то так и чешет прутьями по ногам… «Ай! ай, ай!» — покрикивал только дед, ударив во всю мочь; и как добежал до попова огорода, тогда только перевел немного дух.
«Куда это зашел дед?» — думали мы, дожидаясь часа три. Уже с хутора давно пришла мать и принесла горшок горячих галушек. Нет да и нет деда! Стали опять вечерять сами. После вечера вымыла мать горшок и искала глазами, куда бы вылить помои, потому что вокруг все были гряды; как видит, идет, прямо к ней навстречу кухва. На небе было-таки темненько. Верно, кто-нибудь из хлопцев, шаля, спрятался сзади и подталкивает ее.
— Вот кстати, сюда вылить помои! — сказала и вылила горячие помои.
— Ай! — закричало басом.
Глядь — дед. Ну, кто его знает! Ей-богу, думали, что бочка лезет. Признаюсь, хоть оно и грешно немного, а, право, смешно показалось, когда седая голова деда вся была окунута в помои и обвешана корками с арбузов и дыней.
— Вишь, чертова баба! — сказал дед, утирая голову полою, — как опарила! как будто свинью перед рождеством! Ну, хлопцы, будет вам теперь на бублики! Будете, собачьи дети, ходить в золотых жупанах! Посмотрите-ка, посмотрите сюда, что я вам принес! — сказал дед и открыл котел.
Что ж бы, вы думали, такое там было? ну, по малой мере, подумавши, хорошенько, а? золото? Вот то-то, что не золото: сор, дрязг… стыдно сказать, что такое. Плюнул дед, кинул котел и руки после того вымыл.
И с той поры заклял дед и нас верить когда-либо черту.
— И не думайте! — говорил он часто нам, — все, что ни скажет враг господа Христа, все солжет, собачий сын! У него правды и на копейку нет!
И, бывало, чуть только услышит старик, что в ином месте неспокойно:
— А ну-те, ребята, давайте крестить! — закричит к нам. — Так его! так его! хорошенько! — и начнет класть кресты. А то проклятое место, где не вытанцывалось, загородил плетнем, велел кидать все, что ни есть непотребного, весь бурьян и сор, который выгребал из баштана.
Так вот как морочит нечистая сила человека! Я знаю хорошо эту землю: после того нанимали ее у батька под баштан соседние козаки. Земля славная! и урожай всегда бывал на диво; но на заколдованном месте никогда не было ничего доброго. Засеют как следует, а взойдет такое, что и разобрать нельзя: арбуз не арбуз, тыква не тыква, огурец не огурец… черт знает что такое!

]]> Синдбад-мореход https://m1r.ru/skazki/3061-sindbad-morehod.html https://m1r.ru/skazki/3061-sindbad-morehod.html 3061 Sat, 15 Feb 2025 13:45:27 +0500 native-yes Жарким летним днём бедный носильщик по имени Синдбад, изнемогая от усталости, тащил тяжёлый мешок и вдруг увидел стоящую в тени скамейку. Он сел отдохнуть и заметил неподалёку в стене красивую калитку.
Из-за стены слышалась чудесная музыка, доносились манящие запахи и голоса весело переговаривавшихся людей.
Синдбад вздохнул и начал напевать:
– Люди на свет родятся
Похожими друг на друга.
Потом одни веселятся,
Другим приходится туго…
Отдохнув немного, Синдбад уже собирался продолжить свой путь, как вдруг из калитки вышел молодой человек. Поклонившись Синдбаду, он сказал:
– Мой господин прислал за тобой. Прошу, пойдём со мной!
– Тут какая-то ошибка, – удивился Синдбад. – Мне не место в таком прекрасном саду.
Юноша покачал головой:
– Нет, нет, никакой ошибки. Господин просил меня привести человека, который пел возле калитки.
«Вот тебе на, – подумал Синдбад. – Надеюсь, он не разозлится на меня за эту песенку…»
И он последовал за юношей.
Никогда прежде носильщику Синдбаду не доводилось видеть красоту, подобную той, что открылась перед ним в саду. Там росли невиданные растения со свисающими до земли листьями и благоухали прекрасные цветы. На ветвях сидели и звонко щебетали разнообразные птицы.
В центре сада журчал богато украшенный фонтан, а разложившиеся вокруг него музыканты играли приятные мелодии.
Юноша подвёл Синдбада к низкому столу, вокруг которого на вышитых подушках сидели хорошо одетые люди. Во главе стола восседал мужчина с седеющей бородой.
– Добро пожаловать! – воскликнул он. – Мне понравилась твоя песня, и я подумал, что ты, может быть, сможешь повторить её для нас.
Синдбад смутился. Тем не менее, откашлявшись, он снова запел. И на этот раз добавил новый куплет:
– Но я не жалуюсь, нет, никогда.
Ведь знает Бог, что творит.
Своё получит носильщик Синдбад,
Каждого Бог одарит.
– Браво! – воскликнул хозяин, когда Синдбад закончил песню. – Какое совпадение – меня зовут так же, как и тебя – Синдбад! Я – Синдбад-мореход. Может быть, судьба не случайно свела нас вместе. Прошу тебя, присоединяйся ко мне и моим гостям, ешь и пей всё, что хочешь!
Носильщик не мог опомниться от свалившейся на него удачи. Он сел к столу и начал пробовать изысканные блюда и напитки.
Тем временем хозяин продолжал:
– Как приятно сидеть здесь за накрытым столом и беседовать с гостями! Однако должен сказать, что мне было не так-то легко добраться сюда. За свою жизнь я совершил семь путешествий, одно удивительнее другого. Хотите, расскажу вам о них?
– О, да, пожалуйста! – воскликнул Синдбад-носильщик. Остальные гости согласно закивали головами.
– Тогда я начинаю, – сказал Синдбад-мореход…

Путешествие первое. Исчезающий остров

Когда я был совсем молодым, мой отец умер и оставил мне всё состояние. Долгое время я жил в своё удовольствие. Однако пришёл день, когда я понял, что деньги заканчиваются, и мне надо было что-то предпринимать.
Я подумал: «До сих пор я ничего не делал, только тратил отцовские деньги. Это скучно! Я должен придумать, чем мне заняться, и отправиться на поиски приключений!»
В тот же день я продал всё, что у меня оставалось, купил несколько отрезов прекрасного шёлка и пошёл в порт. Там я нашёл торговое судно, отправлявшееся в дальние страны, заплатил капитану, и меня взяли на борт.
Вместо со мной на корабле было ещё шесть купцов. Мы плыли через море, останавливаясь в каждом порту.
Там мы продавали свои товары и покупали что-то новое на продажу. Мне нравилась такая жизнь – я встречался с новыми людьми и видел незнакомые страны.
Мы отплывали всё дальше и дальше от родных мест, и целую неделю на горизонте не показывалась земля. Потом, в одно прекрасное утро, посередине спокойного синего моря мы увидели остров.
Он выглядел странно – большой чёрный холм, на котором росло всего несколько пальм, а берег был покрыт песком, мелким, как пыль.
Решив высадиться на этом острове, капитан приказал бросить якорь, и мы поплыли к берегу на маленьких шлюпках.
Некоторые из моих попутчиков хотели постирать одежду и захватили с корабля большое деревянное корыто. Наполнив его водой, они стали собирать ветки, чтобы разжечь костёр. Я же пошёл в одиночку исследовать остров.
Я не успел отойти далеко, как вдруг земля под моими ногами накренилась, и весь остров пришёл в движение. Я услышал, как капитан закричал:
– Обратно на корабль! Скорее!
Все бросились к шлюпкам, но я оказался дальше всех от берега. Я поспешил было вдогонку за своими товарищами, но волны уже захлестывали берег. Мгновение – и вода дошла мне до колен. Остров целиком погружался в море!
Вода залила костёр, который разожгли мои спутники, и оставленное ими корыто подплыло ко мне. Я поспешил забраться в него – и вовремя, потому что остров уже скрывался под водой.
Пальмы, песок, берег – всё исчезло буквально за минуту. Я потрясённо смотрел на безбрежное море, не в силах вымолвить ни слова, как вдруг из воды показался огромный хвост кита. Он на миг застыл в воздухе, а потом с силой обрушился вниз, и от него во все стороны разбежались пенящиеся волны. Я до смерти перепугался и в ужасе стал цепляться за края корыта, пока вода не успокоилась. Только тогда я понял, в чём было дело. Остров был не чем иным, как спиной гигантского кита! Судя по всему, он так долго плавал на поверхности моря, что на его спине успели вырасти деревья.
Когда мои спутники разожгли огонь, кит решил нырнуть, чтобы охладить в воде обожжённую спину. Ничего подобного я не видел никогда в жизни! Впрочем, восторг от увиденного быстро уступил место леденящему душу ужасу, когда я увидел, что мой корабль уплывает без меня. Я кричал и размахивал руками, но было уже слишком поздно. Корабль исчез из виду, и я остался один, болтаясь в деревянном корыте на волнах в открытом море.
В воде вокруг меня плавало много разных предметов, оставленных моими спутниками, так что я стал вылавливать то, что могло мне пригодиться. Я нашёл бочонок с пресной водой, а также несколько кусков дерева, которые мог использовать как весла.
Семь дней и семь ночей я плыл в одиночестве по морю, стараясь грести как можно сильнее и пить как можно меньше, чтобы растянуть запас воды. Я не знал, суждено ли мне снова увидеть землю. Днём жаркое солнце нещадно обжигало меня, а по ночам дул ледяной ветер, и вскоре я почувствовал, что заболел.
И вот на седьмую ночь, когда я метался в лихорадке и вглядывался в темноту, размышляя о том, что меня ждёт, моё корыто внезапно врезалось в землю. Я выбрался на берег и упал на колени. При свете луны я погрузил пальцы в холодный песок, чтобы удостовериться, что подо мной настоящая земля, а не очередной уснувший кит.
Вдруг в ночном мраке послышался пронзительный визг. Я похолодел от ужаса. А потом услышал фырканье, ржание и топот копыт. Я сел и стал всматриваться в темноту. На берегу стояли семь чёрных кобылиц. Они встряхивали гривами и вглядывались в морские волны. У меня на глазах к берегу подкатились семь волн, увенчанных шапками белой пены. Волны набежали на берег, и вдруг я увидел, что на гребне каждой из них пляшут чистокровные белые жеребцы.
Чёрные кобылицы возбуждённо ржали и били копытами. Волны набегали на берег и разбивались об их спины. Внезапно чёрные кобылицы и белые жеребцы вместе встали на дыбы. Потом белые жеребцы снова бросились в воду и исчезли в морских волнах.
Сразу после ухода жеребцов на берег прибежали семеро мужчин. Они поймали кобылиц и куда-то повели их. Опомнившись, я побежал за ними, крича:
– Подождите! Подождите!
Мужчины очень удивились, увидев меня, но я объяснил, что стал жертвой кораблекрушения, и тогда они любезно предложили мне следовать за ними.
– Мы отведём тебя к нашему королю, – сказал один из них.
– Тебе повезло, что ты набрёл на нас, – продолжил другой. – Мы приходим сюда раз в год, и на целые мили кругом здесь нет живой души.
– А что вы делали здесь, и что это были за белые кони, которые вышли из моря? – спросил я.
– Это морские жеребцы, – объяснил один из мужчин. – Теперь наши кобылицы принесут от них жеребят. Каждый год мы приводим их сюда, и каждый год у них рождаются серебряные жеребята изумительной красоты. Они настолько быстры, что могут бежать по морским волнам и не тонут.
– Нет предела чудесам! – воскликнул я.
Мужчины отвели меня в свой город, где я предстал перед королём. Я рассказал ему о своём путешествии и приключениях, и он дал мне еду, одежду и немного денег.
– Что ты будешь делать теперь? – спросил он.
– Больше всего на свете я хотел бы вернуться домой, в Багдад, – ответил я.
– Куда? – переспросил король. Он никогда не слышал о таком городе. Он не знал о существовании моей страны и даже не слышал названия тех мест, в которых я побывал.
Я переночевал во дворце, а на следующее утро отправился в порт, чтобы узнать у какого-нибудь моряка, как мне вернуться домой. Но ни одному моряку, ни одному купцу из всех, кого я расспрашивал, не было знакомо название моей страны.
И вдруг я увидел, как в порт заходит корабль, показавшийся мне знакомым. Люди, находившиеся на его борту, стали разгружать товары, чтобы везти их на рынок. Там были пряности и травы, а также отрезы красивого шёлка, которые сразу привлекли моё внимание.
– Постой-ка! – крикнул я человеку, разгружавшему эти отрезы. – Это же мой шёлк!
Человек грустно покачал головой.
– Вряд ли, – сказал он. – Этот шёлк принадлежал купцу, который утонул в море.
– Его звали Синдбад? – спросил я.
Человек вытаращил на меня глаза.
– Присмотрись внимательно, – сказал я ему. – Я не утонул в море, я стою здесь, прямо перед тобой.
– Синдбад! – радостно вскричал он. – Это и впрямь ты!
Трудно описать счастье, которое я испытал! Я взял несколько отрезов шёлка и преподнёс их королю и мужчинам, которых встретил ночью на берегу. А остальной шёлк я продал на рынке.
Король пригласил всех нас на ужин. Он и его семья жадно слушали рассказы о наших путешествиях и о странах, откуда мы были родом, и предложили нам провести ночь во дворце. На следующее утро все мы получили множество подарков для своих семей. И в тот же день мы отплыли на родину.
Дорога домой была долгой, и мне довелось увидеть много удивительного и замечательного: я видел острова, где горы были так высоки, что доставали до неба, я видел стаи серебристых дельфинов и крохотных лошадок, плавающих под водой. Но самое большое счастье я испытал, увидев родную страну.
Я поклялся оставаться дома до конца своих дней. Однако через какое-то время мне захотелось испытать новые приключения. И тогда я стал планировать следующее путешествие…
Шахерезада закончила свою историю и замолчала.
– И что же случилось во время следующего путешествия? – нетерпеливо спросил султан.
Шахерезада улыбнулась.
– Тот же вопрос задали и гости Синдбада, – сказала она. – Он ответил им, что уже поздно, но обещал, что они услышат обо всём на следующий вечер. И ты тоже можешь это услышать, но, конечно, при условии, что оставишь меня в живых.
– Хорошо, – смилостивился султан, – я сохраню тебе жизнь ещё на один день.
На следующую ночь, когда султан лёг в постель, Шахерезада начала новую сказку…

Путешествие второе. Сказочная птица

Прожив спокойно несколько лет, я заскучал по приключениям. И тогда я купил ткани на продажу, нашёл корабль и заплатил капитану, чтобы он взял меня на борт.
Мы поплыли от одного порта к другому, от одного острова к другому, всё дальше и дальше удаляясь от дома.
Целую неделю мы плыли по безбрежному морю. Потом вдали показался остров. Капитан бросил якорь, и мы все сошли на берег. Остров был очень красивым, там росло множество деревьев и цветов, источавших дивный аромат. В море сбегал небольшой ручеёк, и я решил пойти вверх по его течению, подальше от берега, чтобы осмотреть окрестности.
По берегам ручья росли кусты, покрытые мягкими оранжевыми плодами, и стайки быстрых маленьких птичек клевали их. Я сорвал один плод и уселся под деревом, чтобы полакомиться.
Плод оказался сочным и очень вкусным. Я съел его, и мне захотелось спать. Тогда я улёгся в тени и вскоре уснул. А когда проснулся, тени от деревьев стали длиннее, солнце уже садилось. Видимо, сон мой длился пару часов. Я поспешил обратно на берег, но там уже никого не было.
Я посмотрел на море и увидел у горизонта мой корабль, он золотился в лучах заката и казался совсем крошечным. Он уплыл без меня! Я кричал и махал руками, но напрасно. Корабль ушёл.
Не было никакого смысла сидеть на берегу и жалеть самого себя, поэтому я решил залезть на самое высокое дерево и осмотреться по сторонам.
Так я и сделал, и, когда добрался до самых верхних веток, перед моим взором предстал весь остров. В самой его середине я увидел огромный белый купол, возвышавшийся над верхушками деревьев. Никогда прежде мне не доводилось видеть такое огромное здание.
«Там должны быть люди!» – пришла мне в голову радостная мысль.
Я слез с дерева и отправился на поиски купола. Вблизи он выглядел ещё более внушительно. Поверхность была белой и гладкой, причём мне не удалось разглядеть никаких следов кирпичной кладки, а стены мягко изгибались и не имели ни углов, ни краёв.
«Какой-то очень умелый строитель возвёл этот купол», – решил я.
Ни окон, ни дверей не было видно, поэтому я отправился вокруг купола, чтобы найти вход. Однако, обойдя его целиком, я так ничего и не обнаружил.
«Может быть, дверь искусно спрятана, а возможно, здесь вообще нет входа?» – гадал я.
Вдруг всё вокруг потемнело. Я взглянул вверх и увидел в небе над собой гигантскую тень, заслонившую солнце. Тень увеличивалась и увеличивалась и наконец закрыла всё небо. Это была самая огромная птица, какую мне доводилось увидеть, и она спускалась на землю.
Я поспешил найти укрытие. От взмахов гигантских крыльев сгибались стволы деревьев, а с земли поднимались клубы пыли. Птица опустилась и, поставив лапы с чудовищными когтями по обе стороны купола, уселась на него.
Несколько мгновений чудовищное создание озиралось по сторонам, а я согнулся в тени дерева, чувствуя, как колотится от страха моё сердце. Судя по всему, птица не заметила меня, так как её глаза закрылись, и она заснула.
Я никак не мог прийти в себя от потрясения. В детстве я слышал рассказы о сказочной птице Рух, которая якобы была больше, чем самый большой корабль, но никогда не думал, что это правда.
И вот теперь я стоял рядом с этой птицей и прекрасно понимал, что чувствует самый крохотный муравей, оказавшись по соседству с коршуном.
Конечно, огромный белый купол, на котором сидела птица Рух, был вовсе не произведением искусного строителя, а яйцом!
Пока чудовище спало, я пытался сообразить, что мне делать.
«Нет никакого смысла оставаться одному на этом острове, – рассуждал я. – Могут пройти годы, прежде чем к берегу пристанет какой-нибудь корабль. А эта птица наверняка летает по всему свету. Если мне удастся с её помощью выбраться отсюда, я сумею найти дорогу домой».
К тому времени, как я придумал план, уже спустилась ночь. Я размотал свой тюрбан и обвязал один конец полотнища вокруг груди. Подобравшись поближе к птице, я привязал второй конец к её толстой чешуйчатой лапе. Потом сел рядом и стал ждать.
На рассвете меня разбудил пронзительный хриплый визг.
Птица встала, взмахнула огромными крыльями и взмыла в воздух. Полотнище, обмотанное вокруг моей груди, натянулось, и через мгновение я уже летел высоко над землёй. Мы поднимались всё выше и выше, направляясь в сторону сверкающей морской глади. Свисая с птичьей лапы, я мог видеть всё, что находилось до горизонта. Нигде не было ни единого кусочка суши.
Я пришёл в ужас.
«Это была глупая затея, – думал я. – Если птица опустится на воду, то можно будет утонуть!»
Над головой хлопали огромные крылья. Я был полностью во власти этого чудовища. Закрыв глаза, ваш покорный слуга стал молиться о том, чтобы выжить.
Вдруг птица оглушительно крикнула и стала снижаться. Я открыл глаза и понял, что мы летим к какому-то острову и всхлипнул:
– Я сейчас умру!
Впрочем, птица мягко приземлилась на песчаный берег, и я не пострадал.
Дрожащими пальцами я поспешил развязать тюрбан и отполз подальше от птицы. Однако, обернувшись, я увидел перед собой огромное тело, покрытое чешуёй.
– ХЩ-Щ-Щ-Щ-Щ-Щ-Щ-Щ, – зашипело непонятное существо.
Два холодных жёлтых глаза уставились на меня, а из страшных челюстей высунулся раздвоенный язык. Я оказался лицом к лицу с огромной змеёй.
Не успел я опомниться, как птица Рух вытянула шею над моей головой, схватила змею своим ужасным клювом и улетела прочь.
Я смотрел, как змея извивается в клюве страшной птицы, уносившей её с острова. Потом, с облегчением переведя дух, я огляделся по сторонам, чтобы понять, где оказался.
Я стоял на крутом песчаном склоне, спускавшемся в пропасть, дна которой не было видно. Нигде не было никакой растительности, только песок и камни. А вокруг меня вздымались отвесные скалистые горы, на которые не сумел бы подняться ни один человек.
– Лучше бы я остался там, где были вода и еда, – вздохнул я. Мне не оставалось ничего другого, кроме как спуститься по склону, что я и сделал, цепляясь за камни и пытаясь найти что-то пригодное для еды.
Спускаясь, я заметил, что со дна пропасти поднимается какой-то странный свет. Постепенно стало понятно, откуда он исходит.
Дно пропасти было усыпано алмазами. Они сверкали и переливались на солнце. Их было так много, и они так ярко блестели, что на них с трудом можно было смотреть. Я хотел было подбежать к ним поближе, но резко остановился. По россыпи алмазов ползали змеи невероятных размеров, и их было такое множество, что и сосчитать нельзя.
– Вверх я идти не могу, вниз – тоже, – сказал я себе. – Что же мне делать?
Я уселся на большой камень и задумался.
Присмотревшись, я заметил, что змеи ползут в тёмные ямы и расщелины по обе стороны пропасти.
– Они боятся солнечного света! – понял я.
Когда все змеи попрятались, я осторожно спустился на дно пропасти.
Алмазы хрустели под моими ногами и вспыхивали всеми цветами радуги. Я не мог себе представить ничего прекраснее этого зрелища. Я встал на колени, зарылся руками в алмазы и стал их рассматривать.
«Быть может, мне не суждено выбраться отсюда живым, – думал я, – но кто знает…»
И я поспешил набить карманы драгоценными камнями.
Солнце палило, меня терзали голод и жажда. В одном из карманов я обнаружил плод, сорванный на первом острове, и с жадностью съел его.
И вот начался поиск пути из пропасти. Я осторожно карабкался по крутым склонам, вглядываясь в тёмные расщелины. В каждой из них притаились огромные змеи, и от их сонного шипения у меня волосы вставали дыбом. Мне непременно надо было выбраться из пропасти до наступления ночи, иначе я был обречён на гибель.
Прошло несколько часов, и я в отчаянии упал на землю, покрытую алмазами. Я лежал, глядя на мерцающие камни, и уже утратил всякую надежду, как вдруг совсем близко от меня что-то глухо упало на землю. Я присмотрелся и увидел огромный кусок мяса, размером с целого барана.
Я только начал подниматься, как рядом приземлился ещё один кусок мяса, а потом с гор посыпались новые и новые мясные туши. Что это могло значить?
Вдруг воздух наполнился криками, и в небе над моей головой появились огромные орлы и коршуны. Они были меньше, чем птица Рух, но всё же превосходили размерами всех птиц, которых я видел раньше.
Один за другим гигантские орлы пикировали в пропасть. Они хватали куски мяса когтями и улетали с ними. И каждый кусок, который они уносили, был покрыт драгоценными камнями.
Когда стая перелетела через горную гряду, раздались громкие выстрелы. Перепуганные птицы бросали мясо вместе с алмазами и улетали прочь. Но вскоре после этого они возвращались в пропасть за новыми кусками мяса.
Я решил воспользоваться случаем и снова обвязал один конец своего тюрбана вокруг груди, а второй привязал к куску мяса, а потом стал ждать.
И вот орёл устрашающего размера подлетел ко мне, ухватил когтями мясо и взлетел. Полотнище туго затянулось на моей груди, и я поднялся в воздух.
Орёл нёс меня через горные вершины, и я увидел внизу группу людей с ружьями. Раздались выстрелы, и моя птица с громким криком выпустила мясо из когтей. Я полетел вниз, и алмазы сыпались вокруг, подобно дождю, а потом я упал вместе с мясом, и от удара о землю перестал дышать.
Вооружённые люди бросились собирать драгоценные камни. При виде меня они были настолько потрясены, что попадали друг на друга.
– Откуда ты тут взялся? – удивились они.
– Это долгая история, – прохрипел я.
– Почему бы тебе не отправиться вместе с нами домой? – предложил один из них. – Там и расскажешь.
Позже, оказавшись в маленькой горной деревушке, я рассказал им обо всём. Все собравшиеся признали, что более удивительной истории они никогда не слышали.
Утром я отправился в ближайший порт. Я расспрашивал всех встречных моряков, но никто из них не знал, где находится моя страна. Тогда, продав один из алмазов, я купил себе корабль и нанял капитана и команду, чтобы они помогли мне добраться домой.
Плавание было долгим, и по пути я повидал много удивительных и замечательных вещей: летающих рыб с забавными мордами, острова, поросшие гигантскими деревьями, золотых птиц, летающих под водой. Но самое большое счастье я испытал, увидев свою родную страну.
Я поклялся оставаться дома до конца своих дней. Однако через какое-то время мне снова захотелось приключений. И тогда я стал планировать следующее путешествие…
Шахерезада закончила свою историю и замолчала.
– И что же случилось во время следующего путешествия? – нетерпеливо спросил султан.
– Тот же вопрос задали и гости Синдбада, – улыбнулась девушка. – Он сказал им, что уже поздно, но обещал, что они узнают обо всём на следующий вечер. И ты тоже можешь это услышать, но, конечно, при условии, что оставишь меня в живых.
– Хорошо, – согласился султан, – я сохраню тебе жизнь ещё на один день.
На следующую ночь, когда султан лёг в постель, Шахерезада начала новую сказку…

Путешествие третье. Остров Великанов

Прожив спокойно несколько лет, я заскучал по приключениям. Тогда ваш покорный слуга купил ткани на продажу, нашёл корабль и заплатил капитану, чтобы он взял меня на борт.
Мы плыли от одного порта к другому, от одного острова к другому, всё больше и больше удаляясь от дома.
В один прекрасный день корабль подошёл к острову, заросшему лесом, и капитан вдруг закричал:
– Мы сбились с курса! Всё пропало!
– В чём дело? – спросил я.
– Это остров Великанов, – с ужасом ответил капитан. – Ещё никому не удавалось уйти отсюда живым.
– Тогда разверните корабль! – предложил я.
– Слишком поздно, – капитан указал на воду. К нам плыли сотни чёрных волосатых существ. Мы не успели и пальцем пошевелить, как они облепили борта корабля и быстро вскарабкались на палубу.
Постепенно весь корабль заполнился странными существами, они окружали нас со всех сторон. У них были ярко-жёлтые глаза и маленькие зубы, острые, как бритва. Угрожающе шипя, они согнали нас к краю палубы и стали по одному сталкивать в воду. К нашему изумлению и ужасу, они отогнали наш корабль куда-то в сторону от острова.
Нам пришлось добираться до берега вплавь. Промокшие и несчастные, мы уселись на песке.
– Что же нам теперь делать? – прошептал капитан.
– Могло быть хуже, – ободрил его я. – Мы пока ещё живы. Надо обследовать остров и найти пищу и пресную воду, а потом придумаем, что делать дальше.
Команда отправилась вдоль берега и наконец набрела на речку. Утолив жажду, мы стали забираться вглубь острова и увидели кусты с красными ягодами. Я осторожно попробовал одну ягоду.
– Вкусно!
Все бросились собирать ягоды, и вдруг один из моих спутников закричал:
– Смотрите! Там дом!
Действительно, сквозь листья деревьев возвышался какой-то замок. Мощные чёрные башни сверкали на солнце, а когда мы вышли из-за деревьев и подошли поближе, то увидели большие ворота. Они были распахнуты настежь.
– Кто-нибудь дома? – с тревогой крикнул я.
Ответа не последовало, и мы вошли. Перед нами простирался пустой двор, посередине которого были сложены большие поленья, будто для костра, а над ними находился помост. Вокруг были разложены огромные мягкие подушки.
– Давайте сядем и подождём возвращения хозяев, – предложил капитан.
Мы удобно расположились на подушках… Ждать пришлось долго, очень долго, и постепенно все уснули.
Проснулись мы от страшного грохота. Солнце уже садилось, и небо окрасилось в кроваво-красный цвет. В распахнутых воротах замка стоял великан.
Он злобно посмотрел на нас, его глаза горели красным огнём, как солнце на закате. Он был огромен и чрезвычайно уродлив. Длинные, покрытые щетиной уши свисали до плеч, а обвисшие губы обнажали клыки, длинные и острые, как у льва.
– Извините, что зашли без приглашения, – сказал я.
Великан повернулся и закрыл ворота. Потом он нагнулся, поднял меня и пощупал пальцем мои рёбра.
– Слишком костлявый, – пробормотал он.
Швырнув меня на землю, он взял кого-то другого.
– Слишком тощий, – проворчал он и тоже отшвырнул его.
Великан уставился на остальных людей, сидевших вокруг костра. Капитан, который был довольно-таки полным, вытолкнул вперёд одного из команды.
– Попробуй его, – взмолился он.
На эти слова великан ответил злобно усмехнулся. Не обращая внимания на предложенную ему жертву, он нагнулся и поднял самого капитана.
– Хм-м-м… – сказал он и сунул беднягу в рот.
Тщательно пережевав несчастного капитана, великан проглотил его, а мы, глядя на это, тряслись от страха.
– Следующего лучше поджарить, – заявил великан.
Потом он улёгся на подушки и захрапел.
Все отбежали в другой конец двора, прижались друг к другу и заплакали.
– Мы обречены, – всхлипывал один из купцов.
– Что может быть хуже такой смерти! – рыдал другой.
– Успокойтесь, – сказал я им. – Мы должны что-то придумать.
– Давайте убьём великана во сне, – предложил один из моряков.
– Нет, послушай, – остановил я его, – засов на воротах расположен слишком высоко, мы не сможем до него добраться, так что если мы убьём великана, то убежать отсюда не получится.
– Неужели нам не удастся выбраться отсюда живыми? – горько воскликнул один из матросов.
В этот момент великан пошевелился, и мы все похолодели от страха. Но он просто повернулся на бок и продолжил храпеть.
– Ш-ш-ш! – прошептал я. – Не будите его! Я кое-что придумал. Но пока что прекратите панику. Нам надо построить плот и сделать несколько вёсел из этих брёвен. Отсюда нужно не просто сбежать, но и умудриться как можно скорее уплыть с острова.
Купцы подкрались к кострищу и принесли несколько брёвен, которые связали своими рубахами, чтобы сделать плот. Я же взял два ствола и остро заточил их концы. Когда всё было закончено, я разделил людей на две группы.
Каждая группа взяла заточенный ствол.
– На счёт «три», – сказал я, – надо будет подбежать к великану и воткнуть эти колья ему в глаза.
– Но… но… – испуганно залепетали мои спутники.
– Не размышляйте, просто делайте, что я вам говорю, – приказал я. – Один, два, три…Вперёд!
Мы побежали, подняв над головой острые колья и, собрав все силы, всадили их в глазницы спящего великана.
Это было ужасно. Великан испустил такой громкий вопль, что от него задрожали стены дворца, а мы попадали наземь. С кольями, торчащими из глазниц, он вслепую шарил по земле, пытаясь схватить нас, но команда разбежалась в стороны.
И вот великан, передумав ловить нас, открыл засов на воротах и выбежал в предрассветные сумерки, не переставая кричать:
– На помощь!
– Хватайте плот и бегите! – скомандовал я.
Мы бросились к берегу и поспешно спустили наш плот на воду. В слабом утреннем свете был виден великан, который не переставая кричал.
На его крик откликнулись и другие, и, оглянувшись, мы увидели целое семейство великанов, собравшихся на прибрежных скалах. Они кидали в нас камни, но мы гребли изо всех сил и совсем скоро отплыли так далеко, что они не могли достать нас.
Мы выдохнули, улеглись на плоту и поплыли в открытое море. Впрочем, на этом испытания не закончились.
Ближе к полудню на небе вдруг заклубились тёмные облака, поднялся сильный ветер и разразился ужасный шторм. Бурлящие волны бросали хрупкий плот то вверх, то вниз. В конце концов он развалился, и мы оказались в воде.
Выл ветер, лил проливной дождь, а я, вцепившись в бревно, просил всех богов о том, чтобы остаться в живых. Штормовые волны вздымались, бурлили и относили меня всё дальше от команды.
Постепенно ветер утих. Тучи рассеялись, очистившееся небо порозовело в лучах заката. Я огляделся и понял, что остался совсем один в безбрежном пустынном море.
Я совершенно обессилел и провёл всю ночь вцепившись в бревно. К тому времени, когда взошло солнце, я уже почти ничего не соображал. Однако, бросив взгляд на горизонт, я испытал огромную радость. Вдали показался корабль!
Я махал руками и кричал во весь голос. К счастью, меня заметили, и корабль поплыл в мою сторону.
Меня подняли на борт, и когда я увидел дружелюбное лицо капитана, то чуть не упал в обморок от удивления. Это оказался тот самый капитан, с которым я ходил в своё второе путешествие!
Я рассказал, что случилось со мной за то время, что мы не виделись, и на глазах доброго капитана выступили слёзы. Он ужаснулся, узнав, что случайно оставил меня одного на каменном острове, и поклялся, что теперь совершенно точно доставит домой.
Плавание было долгим, и по пути я повидал много удивительных и замечательных вещей: плавучие острова, чернильных рыб, окрашивавших воду в красный и синий цвет, закаты, от которых море, казалось, вспыхивало огнём. Но самое большое счастье я испытал, увидев родную страну.
Я поклялся оставаться дома до конца своих дней. Однако через какое-то время мне снова захотелось приключений.
И тогда я стал планировать следующее путешествие…
Шахерезада закончила историю и замолчала.
– И что же случилось во время следующего путешествия? – с любопытством спросил султан.
Шахерезада улыбнулась.
– Тот же вопрос задали и гости Синдбада, – сказала она. – Он сказал им, что уже поздно, но обещал, что они узнают обо всём на следующий вечер. И ты тоже можешь это услышать, но, конечно, при условии, что оставишь меня в живых.
– Хорошо, – согласился султан, – я сохраню тебе жизнь ещё на один день.
На следующую ночь, когда султан лёг в постель, Шахерезада начала новую сказку…

Путешествие четвёртое. Король-людоед

Прожив спокойно несколько лет, я заскучал по приключениям. Тогда я купил ткани на продажу, нашёл корабль и заплатил капитану, чтобы он взял меня на борт.
Мы поплыли от одного порта к другому, от одного острова к другому, всё дальше и дальше удаляясь от дома.
В первые дни нам везло с попутным ветром, и корабль стремительно летел по пенящимся волнам. Однако потом разразился сильный шторм. Корабль отчаянно раскачивался, и мы, словно тряпичные куклы, летали от одного борта к другому. Когда волны стали ещё выше и опаснее, капитан приказал бросить якорь и молить богов, чтобы они оставили нас в живых.
Потом порыв ветра чудовищной силы разорвал парус в клочья и переломил мачту, как спичку. Зелёная волна высотой с гору надвинулась на корабль, и мы стали цепляться за то, что оказывалось под рукой. Когда же водяная гора обрушилась на палубу, всё вокруг окрасилось в зелёный цвет, и меня выбросило в открытое море.
Придя в себя, я увидел, что плаваю среди обломков дерева, и до моего слуха долетели стоны нескольких уцелевших моряков. Корабль разнесло в щепки.
Выжившие поплыли к самому большому куску дерева, плавающему на поверхности воды – чудом не сломавшейся балке с корабля. Мы забрались на неё и стали грести руками. Мы гребли целый день и в сумерках наконец достигли земли. Выбравшись на берег, мы легли и тут же уснули.
Утром мы чувствовали себя безмерно счастливыми, потому что удалось выжить, но в то же время нас терзал волчий голод. Мы решили отойти от берега и поискать какую-то еду.
Пройдя через освещённый солнцем перелесок, мы оказались в зелёной долине и увидели дворец. На первый взгляд он казался совершенно безопасным. Когда мы подошли поближе, тяжёлые двери распахнулись, и навстречу нам вышли четверо хорошо одетых мужчин. Не говоря ни слова, они окружили нас и торжественно провели внутрь дворца.
В зале на золотом троне сидел король. Он улыбнулся и протянул нам руки в знак приветствия.
– Наш корабль потерпел крушение, – не задумываясь выпалил один из моих спутников. – Мы умираем от голода и жажды и не знаем, что делать.
– В таком случае, может быть, вы разделите со мной трапезу, – тут же предложил король.
Он приказал открыть двери в соседний зал, где стоял длинный стол, заставленный аппетитными яствами.
Мои товарищи бросились к столу, поспешно расселись и принялись за еду. Однако я, несмотря на терзавший меня голод, колебался. Что-то настораживало меня, поэтому я просто сел к столу и стал наблюдать за происходящим.
Мои спутники никак не могли насытиться. Они запихивали еду в рот, пыхтели и повизгивали от жадности и ели… ели… ели… И вдруг у меня на глазах их облик начал меняться. Они становились всё толще и толще и вскоре уже не могли дотянуться руками до еды. Тогда, чтобы не упустить ни кусочка, они стали есть прямо с блюд, уткнувшись в них лицами. Под конец их тела раздулись и стали совершенно круглыми.
По обе стороны их туловищ свисали бесполезные руки и ноги. Глаза их затуманились, и казалось, что они пребывают в каком-то странном сне.
– Достаточно, – резко сказал король.
Я взглянул на него и увидел, что улыбка на его лице уступила место злобной усмешке. Он хлопнул в ладоши, и в зал вбежали слуги, вооружённые палками. Они оттащили моих товарищей от стола, а я поспешил затеряться между ними.
Нас отвели в какой-то загон возле дворца и оставили там на ночь. Дрожа от страха, я жался к своим товарищам. Когда я попытался заговорить с ними, то в ужасе понял, что они не понимают ни слова. Они тупо посмотрели на меня, а потом улеглись и уснули, словно всё происходящее было совершенно нормальным. А я так и не сомкнул глаз всю ночь.
Утром король в сопровождении одного из слуг пришёл в загон. Облизываясь, он внимательно осмотрел нас. Потом, выбрав самого толстого, он ткнул в него пальцем и сказал:
– Вот этого – на обед!
Слуга схватил несчастного, не оказавшего ни малейшего сопротивления, и поволок его прочь. А нас всех повели на поле.
Оказавшись там, мои товарищи начали рыться в траве и фыркать, как свиньи. Я сел поодаль и расплакался от отчаяния.
Подняв голову, я увидел, что пастух пристально смотрит на меня, сердце моё так и упало. Пастух поманил, чтобы я подошёл поближе. От страха дрожали колени, а кожа покрылась холодным потом, но я всё же приблизился к нему.
Пастух показал мне на вершину холма и прошептал:
– Беги сию же минуту, если хочешь остаться в живых. Беги вон туда!
Я испытал одновременно и ужас, и облегчение. Не в силах произнести ни слова, я кивнул и побежал что было сил.
Семь дней и семь ночей я бежал, чтобы уйти как можно дальше от этого страшного места. Я ел какие-то ягоды и корешки, которые удавалось найти, и пил воду из ручьёв, встречавшихся на моём пути. Я взбирался по каменистым тропинкам в горах, карабкался по скалам, прыгал через расщелины и в конце концов оказался по другую сторону горной гряды.
Воздух был чистым, небо сияло синевой, а внизу подо мной простиралась совершенно другая земля. Вдали я видел море, сверкавшее, словно драгоценные камни.
Я решил идти к берегу. На поле внизу какие-то мужчины собирали пряные травы. Когда я подходил к ним, живот так и сводило от страха. Вдруг и они окажутся людоедами? Но ноги сами несли меня к этим людям. Я был не в силах вернуться обратно.
Один мужчина добродушно улыбнулся, и меня охватило головокружительное чувство облегчения.
– Привет, – сказал он. – Откуда ты идёшь?
Я вкратце объяснил ему, где я побывал.
– Ах ты бедняга, – посочувствовал он. – Боюсь, твоим друзьям уже не помочь, но ты должен пойти с нами.
Добрые люди перевезли меня на лодке на свой остров, дорога заняла несколько часов. Когда мы вошли в порт, я преисполнился восхищением – город с высокими колоннами, башнями и куполами тянулся от берега до склонов холмов. Красивые здания были украшены изящной резьбой. Наконец-то я оказался в таком месте, где всё было мне по душе.
Сборщики пряностей объяснили, что каждого человека, приезжающего на остров, обязательно ведут к королю, который приветствует гостя. Так поступили и со мной.
Новые друзья дали монетку какому-то юноше, чтобы тот побежал во дворец и оповестил о нашем приходе. Потом меня повели по широким улицам, заполненным толпами приветливых людей, одни из которых везли тележки с пряностями, овощами и диковинными фруктами, а другие ехали верхом на красивых лошадях.
Я обратил внимание, что всадники не пользовались сёдлами. Мне показалось странным, что в таком богатом городе люди ездят на неосёдланных лошадях.
Королевский дворец поражал своей красотой. Его стены украшали причудливые узоры, выложенные крохотными, блестящими изразцами всех цветов – бирюзовыми, рубиново-красными, изумрудно-зелёными и ярко-жёлтыми.
Король стоял перед дворцом в окружении придворных, и при нашем приближении они заулыбались. Всех нас пригласили поужинать с королём.
Я рассказал новым знакомым о своих приключениях. Король был потрясён, узнав, что мне пришлось пережить.
Я также сказал ему, как мне понравилось его королевство, но не преминул упомянуть о том, что меня удивило.
– Почему, – поинтересовался я, – у вас в стране никто не пользуется седлом?
Король очень удивился.
– Седлом? – переспросил он. – Никогда не слышал такого слова. Что это?
Я объяснил ему, что такое седло и как оно выглядит.
– В седле ездить гораздо удобнее, чем на неосёдланных лошадях, – добавил я. – Думаю, что мог бы изготовить для вас седло, если, конечно, найду нужные материалы.
Король с восторгом принял моё предложение. Он направил меня к лучшим ремесленникам в городе и пообещал, что оплатит все расходы.
Я сделал несколько рисунков и договорился с плотником, который помог мне изготовить деревянную раму. Потом я нашёл подходящую кожу и натянул её на раму. По моей просьбе кузнец смастерил стремена, а ткач сделал длинное полотнище, с помощью которого я прикрепил стремена к седлу. После этого седло расшили богатыми узорами, достойными короля. И наконец, я надел седло на королевского коня и подвёл его к хозяину.
Сначала при виде седла король очень удивился. Потом он вскочил в стремена и проехал по саду вокруг дворца. Вернувшись, он широко улыбнулся.
– Мне нравится! – заявил он.
В награду за седло король подарил мне сундук, полный рубинов, а кроме того, приказал изготовить сёдла для всех его придворных. Я снял маленькую мастерскую, на втором этаже дома устроил себе спальню и принялся за работу.
После того как все придворные получили сёдла, ко мне посыпались заказы от богатейших людей города. За свою работу я всегда получал драгоценные камни – на острове было принято расплачиваться ими, а не золотом или серебром. Я делал всё новые и новые сёдла и сколотил на этом целое состояние.
Раз в неделю король приглашал меня на ужин и, судя по всему, был очень доволен моими успехами. Я завёл друзей среди придворных и познакомился с племянницей короля – самой очаровательной девушкой из всех, каких я когда-либо встречал.
Как-то вечером король сказал мне:
– Теперь почти у всех людей на острове есть сёдла. Что же ты будешь делать, когда у тебя не станет заказов?
– Куплю корабль, – радостно ответил я, – и найму команду, чтобы добраться до дома. Я полюбил вашу страну и ваш народ. Но слишком давно не был на родине.
Король изменился в лице. Его племянница, как я заметил, очень расстроилась.
– Как мы можем убедить тебя остаться? – с надеждой спросил король. – Может быть, если кому-то удастся завоевать твоё сердце, ты подумаешь над тем, чтобы обосноваться здесь?
Я внимательно следил за выражением лица королевской племянницы. Услышав слова своего дяди, она опустила глаза и покраснела.
– Может быть, я мог бы остаться, если бы и мне удалось завоевать чьё-то сердце? – осторожно спросил я.
Девушка подняла на меня сверкающие радостью глаза, и я понял её ответ.
Король проследил за моим взглядом и улыбнулся.
– Всё улажено! – воскликнул он. – Ты женишься на моей племяннице!
Он немедленно соединил наши руки и провёл церемонию, связавшую нас до конца жизни.
Поверьте, никогда ещё я не испытывал такого счастья. Я был настолько влюблён, что всерьёз думал о том, что мне уже никогда не захочется снова выйти в море. Я купил небольшой домик с прекрасным садом, и мы счастливо прожили в нём несколько месяцев. А потом случилось нечто ужасное.
Сестра моей жены вдруг тяжело заболела. Она была замужем за королевским советником и жила неподалёку от нас. Моя жена ухаживала за ней, а врач давал лекарства, но ей становилось всё хуже и хуже, и через неделю она умерла.
Её муж был убит горем.
– Никогда не думал, что моя жизнь закончится так рано! – рыдал он.
Я знал, что он очень любил свою покойную жену, но всё же его слова показались мне очень странными.
– Это её жизнь закончилась, а не твоя, – мягко сказал я. – Конечно, какое-то время тебе будет очень тяжело, но у тебя вся жизнь впереди, и надо найти в себе силы, чтобы жить дальше.
Мой свояк покачал головой.
– Ты не понимаешь, – ответил он. – В нашей стране есть обычай, согласно которому, если у человека умирает жена, его хоронят вместе с ней. Так что мне тоже предстоит умереть.
Эти слова настолько потрясли меня, что я не нашёлся что ответить.
На следующий день состоялись похороны, и на них пришли все, кого я знал. Мы отправились на кладбище, находившееся высоко на холмах. Откатив камень, закрывавший вход в могилу, туда опустили тело умершей женщины. Затем собравшиеся произнесли молитву и туда же отправили её мужа. С собой ему дали лампу, все его ценные вещи и миску с едой, чтобы он поужинал в последний раз.
Из-под камня, которым снова закрыли могилу, доносились рыдания. По лицам людей можно было понять, что все они сочувствуют несчастному, но, судя по всему, никому и в голову не приходило, что можно поступить иначе.
Через несколько дней после похорон моя жена сказала, что ей нездоровится. Вскоре она совсем разболелась. Я протёр ей лоб влажным полотенцем, сварил бульон и вызвал врача, чтобы тот дал ей лекарства. Однако не прошло и недели, как и моя дорогая жена скончалась.
Несколько горестных дней прошли, словно в тумане, а потом, прежде чем я опомнился, меня вслед за женой опустили в могилу на холме.
Когда тяжёлый камень перекрыл выход из могилы, я дал себе клятву, что сумею выбраться. Держа в руке единственную свечу, которую мне дали с собой, я огляделся по сторонам. Вместе со мной в могилу опустили драгоценные камни, которыми жители города когда-то расплачивались за сёдла.
«Если я не придумаю, как убежать, ничего из этого мне не понадобится», – подумалось мне.
Я пробирался вдоль стен пещеры, стараясь не обращать внимания на лежавшие вокруг скелеты и завёрнутые в саваны тела.
Выхода так нигде и не было видно, а вскоре огонёк свечи замигал и погас. Я оказался в кромешной темноте.
И вот когда я уже совсем отчаялся, то вдруг увидел в дальнем конце пещеры тонкий лучик света. Солнечный свет! Я бросился туда и начал что было сил копать руками землю и расшвыривать камни. Постепенно отверстие стало увеличиваться и наконец достигло такой величины, что я мог протиснуться через него.
Я высунул голову наружу. Оказалось, что прокопанное отверстие выходило на отвесный склон горы, возвышавшейся над бурным морем. Я понял, что, спрыгнув с такой высоты, остаться в живых невозможно. Поэтому забрался обратно в пещеру, осмотрел все вещи, похороненные вместе с покойниками, и придумал план действий.
Я вылил из двух бочонков вино и положил в них свои драгоценности, потом снова закупорил бочки и связал их вместе.
Потом связал друг с другом несколько полотнищ ткани, так, что у меня получилась длинная верёвка. Один её конец я привязал к бочонкам, а второй обмотал вокруг большого камня в пещере.
Когда всё было готово, я сел и съел всю пищу, которую мне оставили. Я не испытывал большого аппетита, сидя среди мертвецов, но не знал, сколько ещё времени пройдёт, прежде чем я смогу найти хоть какую-то еду.
Сказав последнее «прости» моей несчастной любимой жене, я протолкнул бочонки через дыру. Они полетели вниз и упали в морские волны. Потом я спустился по верёвке вслед за ними.
Оказавшись прямо над бочонками, я отпустил верёвку и прыгнул в море. Я понимал, что не смогу уплыть достаточно далеко на самодельном плоту, но изо всех сил грёб руками и всматривался в морскую даль в поисках проходящих кораблей.
Мне повезло, и на второй день плавания на пути встретился спасительный корабль. Команда сильно удивилась, обнаружив живого человека в таком безлюдном месте. Меня подняли на борт, накормили и дали чистую сухую одежду. Придя в себя, я рассказал им всё, что со мной случилось, и они хором сказали, что никогда не слышали ничего подобного.
Я хотел было расплатиться с командой драгоценными камнями, но эти добрые люди отказались взять их.
– Мы уже достаточно вознаграждены тем, что спасли человека, – сказали они и пообещали доставить меня домой.
Плавание было долгим, и по пути я повидал много удивительных и замечательных вещей: плавучие луга, усеянные цветами, плывущих под водой русалок, падающие звёзды с длинными хвостами, озаряющими небо. Но самое большое счастье я испытал, увидев родную страну.
Я поклялся оставаться дома до конца своих дней. Однако через какое-то время мне захотелось испытать новые приключения. И тогда я стал планировать следующее путешествие…
Шахерезада закончила историю и замолчала.
– И что же случилось во время следующего путешествия? – с нетерпением спросил султан.
– Тот же вопрос задали и гости Синдбада, – улыбнулась девушка. – Он сказал им, что уже поздно, но обещал, что они услышат обо всём на следующий вечер. И ты тоже можешь узнать, что было дальше, но, конечно, при условии, что ты оставишь меня в живых.
– Хорошо, – согласился султан, – я сохраню тебе жизнь ещё на один день.
На следующую ночь, когда султан лёг в постель, Шахерезада начала новую сказку…

Путешествие пятое. Морской старец

Я спокойно прожил несколько лет и совершенно забыл обо всех ужасах, связанных с королём-людоедом и могилой на склоне холма. Но в какой-то момент я соскучился по морским путешествиям. Поэтому, взяв немного денег из своих сундуков, купил несколько отрезов красивого дорогого шёлка и отправился в порт, чтобы подыскать себе корабль.
На верфи я увидел новый фрегат с блестящей палубой, высокими мачтами и красивыми белыми парусами. Я тут же купил его и нанял капитана и команду, чтобы отправиться плавание. Шесть купцов заплатили мне, чтобы я взял их с собой в путешествие.
В тот день, когда мы отплыли, стояла чудесная погода, дул попутный ветер, и несколько недель мы спокойно плыли от одного порта к другому, от одного острова к другому, продавая товары и закупая новые.
В один прекрасный день наш корабль встал возле маленького островка. Бросив якорь, мы сошли на берег, чтобы отдохнуть и собрать фрукты в дорогу. Мы пошли в лес и заметили вдали, за деревьями, какое-то строение белого цвета. Один из купцов залез на дерево и крикнул:
– Тут какой-то купол. Пойдёмте посмотрим, может быть, там кто-то живёт.
Прокладывая путь среди густых деревьев, мы дошли до поляны, на которой стоял купол. Мои спутники с интересом обежали его, ощупали стены и воскликнули:
– Где же дверь?
Я сразу понял, с чем мы имеем дело.
– Это не здание, – сказал я. – Это яйцо гигантской птицы Рух. Я видел такое во время своего второго путешествия.
– Птичье яйцо? – недоверчиво переспросил один из купцов. Он поднял с земли камень и что было сил швырнул его в яйцо. – Если это и вправду яйцо, значит, его можно разбить.
К моему ужасу, все остальные тоже стали кидать камни.
– Остановитесь! – умолял я.
Вдруг раздался громкий треск – КР-Р-РАК! – и по стенке яйца пробежала тёмная извилистая трещина.
Мне стало очень страшно.
– Если птица Рух увидит, что мы разбили яйцо, она убьёт нас всех! – закричал я.
Однако, услышав мои слова, купцы только засмеялись.
– Это всего лишь птица, – презрительно сказал один из них. – Неужели она настолько злобная?
В этот самый момент огромная тень заслонила солнце над нашими головами. К нам стремительно приближалась не одна, а целых две птицы Рух. Мои спутники побледнели, а их глаза расширились от ужаса и стали размером почти с тарелку.
Птицы испустили пронзительные крики, и мы, дрожа от страха, зажали уши руками.
– Бегите, спасайтесь! – закричал я и бросился наутёк.
Птицы пикировали на нас, и люди разбегались в разные стороны, ища укрытия под деревьями. Мы что было сил бросились бежать к кораблю, поспешно забрались на него и отплыли от берега.
Оглянувшись, мы увидели, что птицы преследуют корабль, причём каждая из них несла в когтях огромный камень. Вот первая птица догнала корабль и сбросила на палубу обломок скалы размером со слона.
Капитан резко повернул штурвал, и корабль развернулся, опасно накренившись на борт. Камень, чудом не задев нас, упал в воду.
Огромная волна, вызванная его падением, завалила корабль на бок, и палуба поднялась почти вертикально. Беспомощные пассажиры срывались в воду.
– Люди за бортом! – кричал капитан, безуспешно пытаясь выровнять корабль.
Как раз в этот момент и вторая птица сбросила на нас камень величиной с дом. Он пробил насквозь палубу и разнес её в щепки. В дыру хлынула вода, и корабль начал тонуть.
А тем временем первая птица швырнула на нос тонущего судна очередной камень, который по размерами напоминал дворец. Последнее, что я услышал перед тем, как погрузился в воду, были торжествующие крики птиц Рух.
Когда мне удалось выплыть на поверхность моря, я увидел, что остался один среди обломков корабля. Увы, морская пучина поглотила всех моих спутников.
Я уцепился за две разбитые доски, кое-как подтянул к себе ещё два куска дерева поменьше и начал грести. К счастью, вскоре мне удалось доплыть до другого острова. Я выбрался на берег и возблагодарил богов за то, что они спасли мне жизнь.
Красивый остров зарос тропическими деревьями, среди которых летали птицы с ярким оперением. Я нашёл чистую речку с берегами, покрытыми множеством фруктовых деревьев, на ветках которых росли всевозможные ароматные красные и жёлтые плоды. Я нарвал их и наелся досыта.
Потом мне пришло в голову пойти вдоль реки, чтобы добраться до середины острова, и вдруг за поворотом я увидел сидевшего под деревом старика. Удивившись этой встрече, я воскликнул:
– Добрый день, сударь!
У старика были длинные седые волосы и всклокоченная борода, в которой запутались раковины и морские звёзды. Он сидел, мрачно вглядываясь в воду, и ничего не ответил на моё приветствие.
– Вы хорошо себя чувствуете? Я могу вам чем-то помочь?
Старик поднял на меня глаза и кивнул. Он показал пальцем на другой берег реки, потом на меня, потом на себя.
– Вы хотите, чтобы я перенёс вас на другой берег? – спросил я.
Глаза старика оживились, и он снова кивнул. Я усадил его себе на плечи и вошёл в воду.
Старик оказался куда тяжелее, чем я ожидал, он крепко обхватил ногами мою шею.
Дойдя до противоположного берега реки, я опустился на колени, чтобы старик мог сойти на землю, но старый негодяй лишь крепче сжал колени.
– Ну, в чём дело? – спросил я.
Он ударил меня пятками по бокам, словно пришпорил осла, и показал на ближайшее фруктовое дерево.
– Вы хотите набрать фруктов? – спросил я.
Старик сорвал несколько плодов и начал жадно есть. Капавший из них сок заливал мне голову.
– Позвольте-ка, – сказал я уже не так любезно. С этими словами я вновь попытался спустить его со своих плеч на землю, но старик так крепко сдавил мою голову своими коленями, что мой череп чуть не треснул.
– И как долго вы намереваетесь на мне ездить? – раздражённо воскликнул я.
Ещё один удар по бокам заставил меня двинуться вперёд. Я бегал от одного дерева к другому, а старик рвал фрукты и лакомился ими в своё удовольствие.
В конце концов я потерял терпение.
– Хорошенького понемножку! Слезай! – завопил я. Встав на четвереньки, я попытался столкнуть с плеч старика, но он только крепче сжимал мою шею, так, что я уже с трудом дышал. В отчаянии я попытался раздвинуть его ноги, но он продолжал стискивать их, и в конце концов у меня закружилась голова. Я рухнул на землю и потерял сознание.
Придя в себя через какое-то время, я с ужасом понял, что старик по-прежнему сидит у меня на плечах. Увидев, что я очнулся, он что-то пробурчал и ударил меня пятками по бокам, чтобы я поднимался.
Целый день я возил старика по острову. Он направил меня на поле, заросшее оранжевыми тыквами с толстой кожурой. Сорвав одну из них, он погнал меня к реке, дно которой было усеяно острыми камнями. Там он показал мне на камни, и я, повинуясь его указаниям, поднял два из них. С помощью одного камня старик разрезал кожуру тыквы. Пока он этим занимался, я потихоньку спрятал второй камень в карман, решив, что позже смогу им воспользоваться.
Старик протянул мне кусок тыквы. Вначале я обрадовался и подумал, что теперь он станет ко мне добрее. Но очень скоро стало понятно, что дело было вовсе не в доброте – просто старик понимал, что я не смогу возить его, если упаду в обморок от голода. Впрочем, тыква была очень вкусной – мягкая, сладкая, с хрустящими белыми семечками. Старик подгонял меня, нетерпеливо стуча пятками по моим бокам, пока я поспешно заканчивал свою трапезу.
К этому времени солнце уже стало клониться к закату. Старик погнал меня в лес, где мы нашли заросли мягкого мха, на котором можно было спать. Я лёг, но старик по-прежнему крепко цеплялся за меня, и я с тоской размышлял о том, стану ли когда-нибудь снова свободным.
В ту ночь я не сомкнул глаз. Глядя в небо, усыпанное мерцающими звёздами, я напрягал свой усталый мозг, пытаясь придумать план побега.
Утром мы снова отправились за фруктами. Пока старик жадно ел, я воспользовался припрятанным камнем, чтобы срезать верхушку с одной тыквы и выскоблить её сердцевину. Когда старик погнал меня дальше, я забрал полую тыкву с собой.
Вечером, когда старик уснул, я сорвал несколько длинных стеблей травы, до которых сумел дотянуться, и сплёл их вместе, чтобы получилась верёвка. Потом я проделал дырку в тыкве и привязал к ней верёвку.
На следующее утро мы остановились под пальмой, чтобы нарвать бананов. Я быстро привязал свою тыкву к дереву и сделал надрез на стволе над ней. Сок, капавший из разреза, стекал в тыкву.
Спустя два дня, когда мы снова проходили мимо этого дерева, я снял с него тыкву, понюхал её содержимое и радостно улыбнулся. Всё случилось так, как я и планировал: сок превратился в пальмовое вино.
Увидев, что я делаю, старик начал бить меня по голове. Я отдал ему тыкву. Он отпил глоток и радостно засмеялся. Вино пришлось ему по вкусу! Он запрокинул голову и жадно выпил всё до последней капли. Конечно, он сразу опьянел. Старик раскачивался на моих плечах, распевая хриплым голосом песню на непонятном для меня языке. Я с трудом удерживал равновесие, стараясь не упасть.
Песня становилась всё более неразборчивой, и наконец он всем телом навалился на мою голову и захрапел. Постепенно его ноги разжались, освободив мою шею. Я осторожно уложил его на траву и отбежал подальше. Наконец-то я был свободен!
Растирая ноющие плечи, я устремился к берегу. Несколько часов я просидел на песке, вглядываясь в горизонт. Наконец я увидел вдали белый парус. Это был корабль, и он направлялся прямо к острову.
Корабль бросил якорь, и несколько моряков сошли на берег, чтобы набрать свежей воды. Я подбежал и радостно приветствовал их. Они оказались очень дружелюбными и предложили мне отправиться в плавание вместе с ними.
Мы отплыли довольно далеко от берега, и только после этого я рассказал им о странном старике.
– Так это же был Морской Старец! – воскликнул капитан. – Я слышал разговоры о том, что ему понравилось жить на суше. Однако он не умеет ходить, поэтому ездит на тех, кто, по своей глупости или доброте, подойдёт к нему достаточно близко, пока они не умрут от истощения. Вам повезло, что вы сумели уцелеть и сбежать от него!
Мы причалили к другому острову, и меня попросили помочь команде набрать камешки на берегу. После этого мы двинулись вглубь острова, где на деревьях резвились сотни мартышек.
Матросы стали кидать камешками в мартышек. Вначале я удивился такой жестокости, но потом понял, что они задумали. Разозлившиеся мартышки с громкими криками стали в ответ бросать в людей кокосы. Очень скоро земля вокруг нас оказалась усеяна вкусными плодами.
Мы подобрали кокосы и поплыли к другому острову, где в порту был большой базар.
Там мы продали кокосы и заработали немного денег.
Я заметил, что почти все женщины, пришедшие на рынок, носили украшения из жемчуга – ожерелья, кольца и пуговицы; даже корзины для покупок были изукрашены жемчугом. Я поинтересовался у одной из женщин, откуда у жителей острова берутся деньги, чтобы покупать столько драгоценностей.
– О, жемчуг здесь почти ничего не стоит, – ответила она. – В прибрежных водах так много жемчужных раковин, что мы делаем из него почти всё.
В тот же вечер я потратил практически все деньги, вырученные от продажи кокосов на то, чтобы купить четыре мешка жемчуга. Оставшимися монетами я оплатил место на корабле, который доставил меня домой.
Плавание было долгим, и по пути я повидал много удивительных и замечательных вещей: китов, выбрасывающих радужные фонтаны, выдр, плавающих на спине, цветы, растущие прямо из моря. Но самое большое счастье я испытал, увидев родную страну.
Я поклялся оставаться дома до конца своих дней. Однако через какое-то время мне захотелось испытать новые приключения. И тогда я стал планировать следующее путешествие…
Шахерезада закончила историю и замолчала.
– И что же случилось во время следующего путешествия? – стал допытываться султан.
Шахерезада улыбнулась:
– Тот же вопрос задали и гости Синдбада. Он сказал им, что уже поздно, но обещал, что они услышат обо всём на следующий вечер. И ты тоже можешь это узнать, но, конечно, при условии, что ты оставишь меня в живых.
– Хорошо, – ответил султан, – я сохраню тебе жизнь ещё на один день.
На следующую ночь, когда султан лёг в постель, Шахерезада начала новую сказку…

Путешествие шестое. Земля сокровищ

К этому времени я уже стал богатым человеком, так что спокойно и счастливо прожил дома несколько лет. Однако как-то вечером ко мне в гости пожаловали несколько друзей-купцов. Они наперебой рассказывали о своём недавнем путешествии в дальние страны. После их ухода я почувствовал острое желание снова отправиться в плавание…
Я закупил шёлк, снова купил корабль, нанял капитана и команду, взял на борт ещё несколько купцов, и мы отплыли. На протяжении нескольких недель мы спокойно плыли от одного порта к другому и от одного острова к другому, продавая товары и закупая новые.
Потом, в один прекрасный день, когда море казалось спокойным и гладким, как зеркало, неизвестно откуда налетел ураган. Страшный порыв ветра сбил нас всех с ног и повалил на палубу. Паруса надулись, и корабль полетел вперёд с невероятной скоростью.
Мы лежали, прижимаясь к палубе, словно придавленные к ней рукой какого-то великана, и не могли ничего поделать. Корабль всё быстрее и быстрее нёсся по волнам. И внезапно, прежде чем мы успели понять, что происходит, его выбросило на берег.
Острые скалы пробили палубу насквозь, и корабль перевернулся вверх дном. Все мы посыпались с палубы, как горох. И в тот же момент ветер стих так же внезапно, как и налетел. От наступившей тишины зазвенело в ушах, и мы с трудом поднялись на ноги, пытаясь разглядеть что-то через обломки разбитого судна.
Мы находились на каменистом берегу, усеянном обломками других кораблей. Вокруг громоздились изорванные паруса, сломанные мачты, разбитые бочки, ржавые якоря и прочие куски и осколки. А ещё здесь было множество скелетов – выбеленные солнцем кости моряков, которые потерпели кораблекрушение ещё раньше.
– То же самое ждёт и нас, – уныло сказал капитан.
– Нет, если мы сумеем что-то предпринять, – возразил я, стараясь казаться храбрее, чем чувствовал себя на самом деле.
Имевшейся у нас еды и воды хватило бы только на неделю, поэтому мы стали обшаривать берег в поисках источника пресной воды и какого-то пропитания. Ничего найти не удалось.
– Мы могли бы наловить рыбы, – предложил я, – но без пресной воды нам не выжить.
На небе не было ни облачка, и сам остров выглядел так, словно бы на нём никогда не шли дожди. Пыльные скалы сменялись каменистыми горами, на которых ничего не росло.
– Ну, где-то же должна быть река, – обнадёжил я товарищей. – Давайте поищем подальше от берега.
Мои спутники, сидевшие на берегу среди обломков корабля, мрачно посмотрели на меня.
– А вдруг, когда мы уйдём, мимо проплывёт какой-нибудь корабль? – сказал один из них.
– Кто-то один может остаться, пока остальные пойдут искать воду, – предложил я.
– У нас мало еды. Нам надо беречь силы, – запротестовал другой.
– Но без воды мы точно умрём! – возразил я. – Капитан, вы пойдёте со мной?
Капитан покачал головой.
– Если мне суждено умереть, – ответил он, – то я предпочту это сделать рядом со своим кораблём.
Я пытался спорить с ними, но ни один из моих спутников не захотел уходить с берега. Тогда я взял свою долю пищи и воды, прихватил с собой несколько пустых бутылок и в одиночку отправился в горы.
Я шёл несколько дней подряд, останавливаясь на ночлег там, где меня заставала темнота. Я ел и пил совсем понемногу, чтобы моих запасов хватило как можно дольше. На восьмой день я проглотил последнюю каплю воды. Я понимал, что, если мне не удастся найти источник, я смогу прожить ещё день или два, не больше.
День выдался жарким, я шёл, едва передвигая ноги, и в горле у меня пересохло. В полдень я лёг в тени большой скалы и закрыл глаза. Стояла такая тишина, что я слышал только собственное дыхание.
Потом постепенно в воздухе стало можно различить ещё какой-то звук, что-то вроде «Трль-ль-ль-ль». Звук нежно шелестел и убаюкивал, и я почти заснул, как вдруг до меня дошло – это журчала вода!
Вскарабкавшись по скале, я увидел огромный, блистающий водопад. Вода сверкала, словно поток драгоценных камней, а капельки тумана вокруг водопада переливались всеми цветами радуги. Ещё ни одно зрелище не вызывало у меня такого восторга. Вода!
Я подставил ладони под гремящий поток и поднёс воду к губам. Холодная пресная вода вернула меня к жизни. Я пил и пил, пока не почувствовал, что больше не могу сделать ни одного глотка.
Только после этого я обратил внимание, что водопад был не совсем обычным. Падающий со скал поток не впадал в озеро или реку, а уходил в пропасть и исчезал под землёй. Кроме того, берега вокруг водопада были усеяны мерцающими изумрудами, рубинами и сапфирами.
Впрочем, драгоценности волновали меня куда меньше, чем судьба моих товарищей, оставшихся на берегу. Я наполнил водой принесённые с собой бутылки и отправился в обратный путь.
Дорога снова заняла несколько дней. Я выбежал на берег с криком:
– Вода! Я нашёл воду!
Мне никто не ответил.
Я до сих пор с ужасом вспоминаю зрелище, представшее перед глазами.
Мои спутники, все до одного, лежали на берегу мёртвыми. Думаю, они умерли от жажды. Я похоронил их в песке, и моё сердце разрывалось от горя. Потом, ослабев от голода и потрясений, я потерял сознание.
Очнувшись на рассвете, я сразу же твёрдо решил, что не хочу разделить участь своих товарищей. Я отыскал среди обломков немного сухарей и стал грызть их, размышляя над тем, что же мне делать дальше. Надеяться на то, что меня подберёт какой-нибудь корабль, не приходилось. Любое судно, осмелившееся подойти близко к этим берегам, неизбежно разбилось бы о скалы. Единственной надеждой оставалась подземная река. Я решил следовать по её течению – это было опасно, но в таком отчаянном положении я не смог придумать ничего другого.
Я взял бутылки с водой, верёвки, мешки, нож и последние сухари и пошёл обратно к водопаду.
Добравшись до него, я наломал ветки со стоявшего неподалёку дерева и связал их вместе наподобие плота. Наполнив мешки драгоценными камнями, разбросанными вокруг водопада, я привязал их к плоту. Потом, прошептав слова молитвы, поднял свой плот и бросился вместе с ним в водопад.
Под рёв воды я провалился в чёрную бездну. Ледяная вода сомкнулась над головой. Я вынырнул на поверхность, забрался на плот, и поток стремительно понёс меня под землёй. Вцепившись в плот изо всех сил, я безнадёжно вглядывался в непроницаемый мрак.
Плот бился о стенки узкого прохода, мой тюрбан то и дело задевал низкий свод. Потом проход сузился ещё больше. Мне пришлось пригибаться всё ниже и ниже, но вскоре стало так тесно, что я мог продвигаться вперёд, только лёжа на животе. Только бы плот не уткнулся в глухую стену.
В какой-то момент я почувствовал, что поток воды устремился куда-то вниз. Я покрепче ухватился за верёвки, связывавшие плот, и полетел в темноту.
Внезапно меня ослепил яркий свет. Подземная река вышла наружу, и я очутился на краю скалы, окружённой белым облаком водяных брызг. Вместе с плотом я погрузился глубоко в ледяную воду. Потом меня выбросило на поверхность, и тут же на мою голову обрушился поток воды такой силы, что показалось, будто меня ударили железным молотом.
Всё это случилось так быстро, что я только потом сообразил, что попал в новый водопад и лишь чудом остался в живых.
Я подтолкнул плот в сторону спокойной реки, отходившей от водопада, и поплыл по течению. Страна, где я очутился, совершенно не походила на мою родину. По обоим берегам реки раскинулись поля, усеянные весенними цветами. Я не видел никаких деревьев или кустов – только густую траву, из которой местами выглядывали сверкающие скалы.
Вдали показался город, причём крыши домов и купола сверкали так же ярко, как и все скалы. Подплыв поближе, я понял, в чём дело: камни, служившие для строительства, были сплошь усыпаны драгоценностями. Город сиял блеском изумрудов, сапфиров и алмазов.
Река несла меня к центру города. Не успел я и глазом моргнуть, как проплыл под сверкающим мостом и оказался в центре рыночной площади. Каждый кусочек стен домов, даже самых маленьких, был покрыт драгоценными камнями. Это зрелище так потрясло меня, что я не сразу заметил, как удивились горожане моему появлению.
Люди бежали к берегу, чтобы посмотреть на меня.
– Привет! – кричали они. – Откуда ты взялся?
Река в этом месте была широкая и спокойная, так что мне удалось причалить к берегу. Люди помогли мне вытащить плот, с которым они обращались с большой осторожностью. Какой-то старик любезно приветствовал меня:
– Добро пожаловать, чужеземец! Согрейся у моего очага, и я накормлю тебя. Ты, судя по всему, голоден.
Несколько мужчин из толпы отнесли мой плот к дому старика и аккуратно поставили его около двери.
– Благодарю, вы очень добры, – сказал я, немного удивившись тому, с какой заботой они отнеслись к моему потрёпанному средству передвижения.
Завернувшись в тёплое одеяло и съев немного горячего супа, я рассказал старику о своих приключениях. Закончив, я развязал один из своих мешков, достал оттуда сапфир и протянул его хозяину со словами:
– Я хотел бы каким-то образом отблагодарить вас за гостеприимство!
Старик улыбнулся, но выглядел он при этом озадаченным, словно бы я предложил ему какой-то булыжник.
– Все вокруг настолько богаты, – сказал я нерешительно. – Наверное, здесь неплохо живётся.
Старик, казалось, смутился. Потом, посмотрев на мой плот, он сказал
– Здесь нет никого, кто мог бы сравниться по богатству с тобой!
– Но вы же просто утопаете в драгоценностях! – воскликнул я.
Старик пожал плечами.
– Здесь, в Серендибе, драгоценные камни не стоят ровным счётом ничего. Десяток на грош! А у тебя есть дерево! Вот что у нас действительно дорого и очень редко встречается.
Я посмотрел на свой побитый плот, а потом оглядел комнату. Только теперь я заметил, что в ней совсем не было ничего, сделанного из дерева, – даже спичек! Камин топился сухим торфом. Стол и стулья были вырезаны из камня. Ложка, которой я ел, все тарелки и горшки оказались сделаны из металла.
– Неужели у вас в стране не растут деревья? – спросил я.
Старик покачал головой, и его глаза заблестели.
– Нет, но я слышал рассказы о них. Ты знаешь, есть страны, где деревья растут сотнями, одно рядом с другим! Как же, должно быть, богаты люди в этих странах!
Я с трудом сдерживал улыбку, глядя на его дом, сплошь усыпанный драгоценными камнями.
– Я хотел бы кое-что предложить тебе, – сказал старик. – Ты говоришь, что потерпел кораблекрушение и остался ни с чем. Но ты мог бы выручить небольшое состояние за свой плот. Хочешь, я помогу тебе продать его?
– Разумеется! – воскликнул я.
К тому времени, как мы со стариком дошли до рыночной площади, вести обо мне распространились по всему городу, и целые толпы сбежались посмотреть на меня, а главное, на мой плот.
На площадь пришли и несколько почтенных господ, которые сразу же подошли поближе, как только старик объявил, что плот выставлен на продажу.
– Я даю за него сундук золота! – закричал один из них.
Потрясённый, я уже открыл было рот, чтобы дать согласие, но старик положил руку мне на плечо, словно говоря: «Подожди!»
– Два сундука! – закричал другой господин.
– Три!
– Пять!
Я остолбенел. Неужели несколько кусков старого дерева могли представлять такую ценность для этих людей?
Вдруг позади толпы началось какое-то движение, а потом властный голос произнёс:
– Я дам тебе двадцать сундуков золота за твой плот!
Толпа расступилась, пропуская высокого человека в пурпурном одеянии и в золотой короне на голове. Все опустились перед ним на колени.
– Продано королю! – провозгласил старик.
Король подошёл и поздоровался со мной.
– Я также буду рад пригласить тебя в гости, – сказал он. – Думаю, ты можешь поведать мне много интересного.
В тот вечер я ужинал с королём. Он расспрашивал меня о путешествиях и о родной стране, а сам рассказывал о своём королевстве. К концу вечера мы подружились.
– Наверное, ты скучаешь по дому, – заметил король. – Поэтому завтра же я отправлю тебя обратно на прекрасном золотом корабле, загруженном подарками и для тебя, и для правителя твоей страны.
Плавание было долгим, и по пути я повидал много удивительных и невероятных вещей: странных людей с крыльями на спине, летучих рыб, огромные стада коров, живущих под водой. Но самое большое счастье я испытал, увидев родную страну.
Вернувшись домой, в Багдад, я нанёс визит халифу, правившему моей страной, и вручил ему подарки. Он с интересом выслушал рассказ о короле Серендиба, который ценил дерево больше, чем изумруды и рубины.
– Я должен послать ему кое-что в ответ, – сказал он. – И именно ты, Синдбад, отвезёшь мои подарки!
Я уже был сыт по горло своими приключениями, поэтому мне вовсе не хотелось отправляться в новое плавание. Но, несмотря на это, я стал планировать седьмое и последнее путешествие…
Шахерезада закончила историю и замолчала.
– И что же случилось во время следующего путешествия? – спросил султан.
Шахерезада улыбнулась:
– Тот же вопрос задали и гости Синдбада. Он сказал им, что уже поздно, но обещал, что они услышат обо всём на следующий вечер. И ты тоже можешь это услышать, но, конечно, при условии, что оставишь меня в живых.
– Хорошо, – ответил султан, – я сохраню тебе жизнь ещё на один день.
На следующую ночь, когда султан лёг в постель, Шахерезада начала новую сказку…

Путешествие седьмое. Остров слонов

Когда халиф сказал мне, что я должен отвезти какие-то подарки королю, с которым познакомился в предыдущем путешествии, я понял, что у меня не остаётся выбора, и мне придётся снова отправиться в плавание. Боги послали нам попутный ветер и спокойное море, и мы без всяких затруднений добрались до страны сокровищ – Серендиба.
Король очень обрадовался, увидев меня, а подарки так понравились ему, что он приказал погрузить на мой корабль ещё больше драгоценностей, предназначавшихся халифу.
К сожалению, на пути домой нас ждали неприятности. На третий день плавания мы увидели вдали другой корабль.
– Пираты! Пираты!
Мы поспешно развернули корабль и поплыли в обратную сторону так быстро, как только могли. Увы, корабль, тяжело нагруженный сокровищами, не мог развить большую скорость. Пираты быстро настигли нас, взяли судно на абордаж и высадились на него.
Угрожая блестящими острыми ножами и грубыми окриками, они согнали нас в центр палубы и связали вместе. Потом они перегрузили драгоценности с нашего корабля на свой, перетащили туда же и нас и бросили в трюм.
Весь день и всю ночь мы жались друг к другу в темноте, умирая от страха и гадая, что с нами станется. Утром корабль зашёл в шумный порт. Люк распахнулся, и нас, ослеплённых ярким светом, выволокли наружу.
Пираты отвели нас на рынок, чтобы продать в рабство. Мы стояли, закованные в цепи, а люди глазели на нас, тыкали пальцами и спорили с пиратами относительно того, сколько мы можем стоить.
Некий туземец, важного вида, с ожерельем из слоновой кости на шее, купил меня за одну золотую монету.
Потом он отвёл меня к своей тележке, велел сесть сзади и привязал. Мы отправились в путь по ухабистой дороге и вскоре добрались до деревушки, состоявшей из глиняных домов с соломенными крышами.
Все люди, мимо которых мы проезжали, останавливались и кланялись моему новому хозяину. Я понял, что он, наверное, был главным в этой деревне.
Мы остановились у самой большой хижины. Хозяин завёл меня во двор, развязал и дал миску с едой и немного воды. Когда я поел, он наклонился и сказал:
– Слушайся меня, и я буду хорошо с тобой обращаться. А не будешь слушаться – я тебя убью.
На ночь хозяин запер меня в маленькой хижине. На следующее утро он открыл дверь и сказал:
– Выходи.
Я позавтракал во дворе, а хозяин в это время точил стрелы.
– Всё, что от тебя требуется, – сказал он мне, – это убивать слонов и приносить мне их бивни. Ты когда-нибудь раньше убивал слонов?
Я грустно покачал головой.
Хозяин заметил выражение моего лица.
– Слоны плохие, – сказал он. – Как только им представляется случай, они убивают людей. Слоны приходят в деревню, разрушают наши дома и даже топчут наших детей. Нам не остаётся ничего иного, кроме как убивать их.
Он отвёл меня в лес, находившийся за деревней.
По дороге я увидел множество раздавленных домов, главным образом возле леса. Жители пытались восстановить свои жилища, и я обратил внимание, что многие из них носили ожерелья из резной слоновой кости.
Мой хозяин завёл меня в лес и остановился возле огромного дерева.
– Забирайся повыше, – приказал он строго. – Когда слон приблизится, убей его прежде, чем он убьёт тебя. А когда зайдёт солнце, возвращайся домой. И принеси бивни, не то тебе будет плохо.
Хозяин ушёл обратно в деревню, а я залез на дерево и стал ждать.
Вскоре я услышал, как захрустели ветки, и понял, что ко мне приближается слон. Я поднял лук, натянул тетиву и стал напряжённо ждать.
Этот слон оказался самым великолепным из всех виденных мною животных. Он был огромным, широколобым и с длинными, блестящими бивнями. Пройдя между деревьями, он заметил меня. Не спуская с меня глаз, он злобно заревел, и от этого рёва листья посыпались с деревьев.
Дрожа от ужаса, я нацелил кончик стрелы на разъярённого слона. Он мог бы без труда скинуть меня с дерева, как какой-нибудь плод, и растоптать ногами.
«Надо убить его, – подумал я, – прежде, чем он убьёт меня».
Однако что-то в глазах слона заставило меня остановиться.
Я медленно опустил лук и стал ждать. Слон поднял хобот и вырвал у меня из рук лук и стрелу. Потом он совершенно спокойно разломал их, словно это были спички, и швырнул обломки на землю.
Он обвил свой хобот вокруг моего тела. Посадив меня на спину, слон побежал куда-то через лес. Я сидел верхом на его огромной могучей спине, и при мысли о том, что меня ожидает, сердце колотилось всё сильнее.
Слон громко затрубил, и от этого звука словно задрожала земля. Из чащи леса донёсся ответный трубный звук. Один за другим из леса вышли остальные слоны и выстроились в цепочку за нами.
Там было примерно пятнадцать слонов, в том числе два детёныша с мохнатыми головами, которые поднимали вверх свои короткие хоботы и забавно повизгивали, семеня рядом со своими матерями.
Мы уходили всё дальше и дальше в лес и наконец достигли солнечной поляны. Слоны остановились. От открывшегося зрелища у меня захватило дух.
На поляне лежали голые кости, некогда принадлежавшие, должно быть, сотням слонов. Они были аккуратно сложены, а вокруг и между ними росли цветы. Более старые кости были обвиты плющом; вокруг свежих скелетов лежали цветы. Это было слоновье кладбище.
Всё стадо стояло и молча смотрело на останки своих родичей. Пара слонов хоботами уложила кости поровнее и стряхнула с них засохшие листья.
Рассматривая кладбище, я заметил, что ни у одного из скелетов не было бивней. Были там и скелеты маленьких слонов – не больше, чем те слонята, которые сейчас забились под брюхо своих матерей.
Я вдруг поймал себя на том, что стал думать о слонах совсем по-другому. Они платили своими жизнями за эти бивни. И им приходилось защищаться. Я должен был сделать что-то, чтобы остановить эту кровавую бойню.
Я не представлял, каким образом слон может понять меня, но тем не менее я обратился к нему:
– Меня послали, чтобы убить тебя и забрать твои бивни. Я хочу рассказать людям, пославшим меня, о том, что я здесь увидел, и попросить их, чтобы они больше не нападали на вас. Ты хочешь пойти со мной и показать, что ты способен быть добрым и мирным?
Слон затрубил и тронулся с места. Он повёл своё стадо через лес, прошёл мимо дерева, под которым валялись мои сломанные лук и стрелы, и вошёл в деревню.
Увидев, как слоны идут мимо наполовину восстановленных домов, люди в ужасе бросились бежать. Жители деревни стояли с оружием в руках в дверях своих домов, однако торжественное шествие целого стада слонов производило такое впечатление, что никто не решался выстрелить.
Мы остановились перед домом моего хозяина.
– Я принёс тебе бивни, как ты и просил, – сказал я. – Но оставил их на слоне.
Хозяин вышел из дома.
– Т-ты что, демон? Ты умеешь приручать слонов? – заикаясь от страха, произнёс он.
– Я не приручал их, – ответил я. – Думаю, скорее, это они приручили меня. В любом случае они пришли сюда, чтобы показать тебе, что человек и слон могут жить в мире. Слоны нападают на вас, потому что вы убиваете их ради бивней!
– Это звери! – возмущённо закричал мой хозяин. – Они не могут рассуждать так, как ты!
– Сегодня они показали мне слоновье кладбище, – сказал я. – Они оплакивают гибель своих родичей, точно так же, как и вы.
– Откуда ты знаешь, что они перестанут досаждать нам, если мы перестанем оборонять свою деревню? – раздался голос за моей спиной, и, повернувшись, я увидел жителей деревни, робко толпившихся вокруг стада слонов.
– Если вы позволите им спокойно уйти из деревни и прекратите истреблять их, они оставят вас в покое, – ответил я, надеясь, что мои слова окажутся правдой.
– Очень хорошо, – сказал мой хозяин, – мы попробуем.
Жители деревни расступились, чтобы дать дорогу слонам. Слон-предводитель осторожно обхватил меня хоботом, снял со своей спины и опустил на землю перед хозяином.
Потом, едва заметно кивнув мне головой, исполинское животное повернулось и повело своё стадо прочь из деревни. Люди выстроились вдоль дороги и смотрели на них, вытаращив глаза от изумления.
Мой хозяин нахмурился.
– Ты ведёшь себя не так, как подобает рабу, – сказал он.
– Ни один человек не рождён, чтобы быть рабом, – ответил я.
– Ну, коль скоро ты уговариваешь нас отказаться от привычного нам образа жизни, подскажи, как, по-твоему, жители деревни смогут заработать деньги? – спросил хозяин. – Обычно мы продавали украшения из слоновой кости купцам с проплывающих кораблей. А теперь нам будет нечего продавать.
Я на мгновение задумался. Потом я вспомнил о своём предыдущем путешествии и о королевстве, которое я посетил.
– Я сам занимаюсь торговлей, и мне посчастливилось найти страну, в которой дерево ценится гораздо больше, чем драгоценные камни, – сказал я. – Вы умелые мастера – так используйте своё умение, чтобы вырезать разные изделия из дерева, и продавайте их в ту страну. С вашего разрешения, я даже могу отвезти вас туда и представить королю.
Обсудив моё предложение со старейшими жителями деревни, мой хозяин согласился поехать со мной в страну сокровищ. Мы отправились в порт, и он заплатил за наш проезд на корабле, который как раз отплывал в том направлении.
Когда мы с хозяином сошли на берег, король Серендиба встретил меня с распростёртыми объятиями. Мой хозяин очень удивился, увидев, что король обнимает его раба.
Я рассказал королю Серендиба обо всём, что со мной приключилось, и он обратил гневный взор на моего хозяина. Однако я объяснил ему, что не держу зла, а потом рассказал и о том, какая идея пришла мне в голову. Король очень заинтересовался моим предложением.
Обсудив все условия предстоящей торговли, король и мой хозяин ударили по рукам. Они договорились, что через месяц король отправит отряд кораблей с оплатой за первую поставку дерева. А я наконец получил свободу и мог отправляться домой.
Мой хозяин подтвердил, что считает меня свободным человеком, и мы расстались друзьями. Я отплыл домой на новом корабле, также нагруженном подарками. Плавание, к моей великой радости, прошло спокойно, без каких-либо происшествий.
Никогда прежде я не испытывал такого счастья, оказавшись дома. Приключений, которые выпали на мою долю, хватит мне до конца жизни. Я зажил мирно и счастливо и должен честно признаться, что никогда с тех пор не испытывал желания снова выйти в море.
Синдбад-мореход откинулся на спинку кресла.
– Это было моё самое последнее плавание, – произнёс он. – Когда я рассказал халифу обо всём, что случилось, он настоял на том, чтобы я поведал ему обо всех семи путешествиях.
– И ему понравились ваши рассказы? – спросил Синдбад-носильщик.
– О да! – улыбнулся Синдбад-мореход. – Он сказал мне, что все люди должны узнать о моих приключениях, и приказал своим писцам записать эти рассказы золотыми чернилами. Записи хранятся в личной библиотеке халифа, и с тех пор многие посетители уже читали и пересказывали их.
Синдбад на минуту замолчал, а потом продолжал:
– Я, конечно, не уверен, но думаю, что писцы и рассказчики могли что-то добавить от себя в эти истории… Впрочем, истории – это всего лишь истории, и предназначены они для того, чтобы рассказчик мог их рассказывать, а слушатели получали удовольствие от услышанного.

]]> Ночь перед Рождеством https://m1r.ru/skazki/3059-noch-pered-rozhdestvom.html https://m1r.ru/skazki/3059-noch-pered-rozhdestvom.html 3059 Sat, 15 Feb 2025 12:10:49 +0500 native-yes Последний день перед рождеством прошел. Зимняя, ясная ночь поступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа (1). Морозило сильнее, чем с утра; но зато так было тихо, что скрып мороза под сапогом слышался за полверсты. Еще ни одна толпа парубков не показывалась под окнами хат; месяц один только заглядывал в них украдкою, как бы вызывая принаряживавшихся девушек выбежать скорее на скрыпучий снег. Тут через трубу одной хаты клубами повалился дым и пошел тучею по небу, и вместе с дымом поднялась ведьма верхом на метле.
Если бы в это время проезжал сорочинский заседатель на тройке обывательских лошадей, в шапке с барашковым околышком, сделанной по манеру уланскому, в синем тулупе, подбитом черными смушками, с дьявольски сплетенною плетью, которою имеет он обыкновение подгонять своего ямщика, то он бы, верно, приметил ее, потому что от сорочинского заседателя ни одна ведьма на свете не ускользнет. Он знает наперечет, сколько у каждой бабы свинья мечет поросенков, и сколько в сундуке лежит полотна, и что именно из своего платья и хозяйства заложит добрый человек в воскресный день в шинке. Но сорочинский заседатель не проезжал, да и какое ему дело до чужих, у него своя волость. А ведьма между тем поднялась так высоко, что одним только черным пятнышком мелькала вверху. Но где ни показывалось пятнышко, там звезды, одна за другою, пропадали на небе. Скоро ведьма набрала их полный рукав. Три или четыре еще блестели. Вдруг, с противной стороны, показалось другое пятнышко, увеличилось, стало растягиваться, и уже было не пятнышко. Близорукий, хотя бы надел на нос вместо очков колеса с комиссаровой брички, и тогда бы не распознал, что это такое. Спереди совершенно немец2: узенькая, беспрестанно вертевшаяся и нюхавшая все, что ни попадалось, мордочка оканчивалась, как и у наших свиней, кругленьким пятачком, ноги были так тонки, что если бы такие имел яресковский голова, то он переломал бы их в первом козачке. Но зато сзади он был настоящий губернский стряпчий в мундире, потому что у него висел хвост, такой острый и длинный, как теперешние мундирные фалды; только разве по козлиной бороде под мордой, по небольшим рожкам, торчавшим на голове, и что весь был не белее трубочиста, можно было догадаться, что он не немец и не губернский стряпчий, а просто черт, которому последняя ночь осталась шататься по белому свету и выучивать грехам добрых людей. Завтра же, с первыми колоколами к заутрене, побежит он без оглядки, поджавши хвост, в свою берлогу.
Между тем черт крался потихоньку к месяцу и уже протянул было руку схватить его, но вдруг отдернул ее назад, как бы обжегшись, пососал пальцы, заболтал ногою и забежал с другой стороны, и снова отскочил и отдернул руку. Однако ж, несмотря на все неудачи, хитрый черт не оставил своих проказ. Подбежавши, вдруг схватил он обеими руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал его из одной руки в другую, как мужик, доставший голыми руками огонь для своей люльки; наконец поспешно спрятал в карман и, как будто ни в чем не бывал, побежал далее.
В Диканьке никто не слышал, как черт украл месяц. Правда, волостной писарь, выходя на четвереньках из шинка, видел, что месяц ни с сего ни с того танцевал на небе, и уверял с божбою в том все село; но миряне качали головами и даже подымали его на смех. Но какая же была причина решиться черту на такое беззаконное дело? А вот какая: он знал, что богатый козак Чуб приглашен дьяком на кутью, где будут: голова; приехавший из архиерейской певческой родич дьяка в синем сюртуке, бравший самого низкого баса; козак Свербыгуз и еще кое-кто; где, кроме кутьи, будет варенуха, перегонная на шафран водка и много всякого съестного. А между тем его дочка, красавица на всем селе, останется дома, а к дочке, наверное, придет кузнец, силач и детина хоть куда, который черту был противнее проповедей отца Кондрата. В досужее от дел время кузнец занимался малеванием и слыл лучшим живописцем во всем околотке. Сам еще тогда здравствовавший сотник Л…ко вызывал его нарочно в Полтаву выкрасить дощатый забор около его дома. Все миски, из которых диканьские козаки хлебали борщ, были размалеваны кузнецом. Кузнец был богобоязливый человек и писал часто образа святых: и теперь еще можно найти в Т… церкви его евангелиста Луку. Но торжеством его искусства была одна картина, намалеванная на стене церковной в правом притворе, в которой изобразил он святого Петра в день Страшного суда, с ключами в руках, изгонявшего из ада злого духа; испуганный черт метался во все стороны, предчувствуя свою погибель, а заключенные прежде грешники били и гоняли его кнутами, поленами и всем чем ни попало. В то время, когда живописец трудился над этою картиною и писал ее на большой деревянной доске, черт всеми силами старался мешать ему: толкал невидимо под руку, подымал из горнила в кузнице золу и обсыпал ею картину; но, несмотря на все, работа была кончена, доска внесена в церковь и вделана в стену притвора, и с той поры черт поклялся мстить кузнецу.
Одна только ночь оставалась ему шататься на белом свете; но и в эту ночь он выискивал чем-нибудь выместить на кузнеце свою злобу. И для этого решился украсть месяц, в той надежде, что старый Чуб ленив и не легок на подъем, к дьяку же от избы не так близко: дорога шла по-за селом, мимо мельниц, мимо кладбища, огибала овраг. Еще при месячной ночи варенуха и водка, настоянная на шафран, могла бы заманить Чуба, но в такую темноту вряд ли бы удалось кому стащить его с печки и вызвать из хаты. А кузнец, который был издавна не в ладах с ним, при нем ни за что не отважится идти к дочке, несмотря на свою силу.
Таким-то образом, как только черт спрятал в карман свой месяц, вдруг по всему миру сделалось так темно, что не всякий бы нашел дорогу к шинку, не только к дьяку. Ведьма, увидевши себя вдруг в темноте, вскрикнула. Тут черт, подъехавши мелким бесом, подхватил ее под руку и пустился нашептывать на ухо то самое, что обыкновенно нашептывают всему женскому роду. Чудно устроено на нашем свете! Все, что ни живет в нем, все силится перенимать и передразнивать один другого. Прежде, бывало, в Миргороде один судья да городничий хаживали зимою в крытых сукном тулупах, а все мелкое чиновничество носило просто нагольные; теперь же и заседатель и подкоморий отсмалили себе новые шубы из решетиловских смушек с суконною покрышкою. Канцелярист и волостной писарь третьего году взяли синей китайки по шести гривен аршин. Пономарь сделал себе нанковые на лето шаровары и жилет из полосатого гаруса. Словом, все лезет в люди! Когда эти люди не будут суетны! Можно побиться об заклад, что многим покажется удивительно видеть черта, пустившегося и себе туда же. Досаднее всего то, что он, верно, воображает себя красавцем, между тем как фигура — взглянуть совестно. Рожа, как говорит Фома Григорьевич, мерзость мерзостью, однако ж и он строит любовные куры! Но на небе и под небом так сделалось темно, что ничего нельзя уже было видеть, что происходило далее между ними.
— Так ты, кум, еще не был у дьяка в новой хате? — говорил козак Чуб, выходя из дверей своей избы, сухощавому, высокому, в коротком тулупе, мужику с обросшею бородою, показывавшею, что уже более двух недель не прикасался к ней обломок косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бороду за неимением бритвы. — Там теперь будет добрая попойка! — продолжал Чуб, осклабив при этом свое лицо. — Как бы только нам не опоздать.
При сем Чуб поправил свой пояс, перехватывавший плотно его тулуп, нахлобучил крепче свою шапку, стиснул в руке кнут — страх и грозу докучливых собак; но, взглянув вверх, остановился…
— Что за дьявол! Смотри! смотри, Панас!..
— Что? — произнес кум и поднял свою голову также вверх.
— Как что? месяца нет!
— Что за пропасть! В самом деле нет месяца.
— То-то что нет, — выговорил Чуб с некоторою досадою на неизменное равнодушие кума. — Тебе небось и нужды нет.
— А что мне делать!
— Надобно же было, — продолжал Чуб, утирая рукавом усы, — какому-то дьяволу, чтоб ему не довелось, собаке, поутру рюмки водки выпить, вмешаться!.. Право, как будто на смех… Нарочно, сидевши в хате, глядел в окно: ночь — чудо! Светло, снег блещет при месяце. Все было видно, как днем. Не успел выйти за дверь — и вот, хоть глаз выколи!
Чуб долго еще ворчал и бранился, а между тем в то же время раздумывал, на что бы решиться. Ему до смерти хотелось покалякать о всяком вздоре у дьяка, где, без всякого сомнения, сидел уже и голова, и приезжий бас, и дегтярь Микита, ездивший через каждые две недели в Полтаву на торги и отпускавший такие шутки, что все миряне брались за животы со смеху. Уже видел Чуб мысленно стоявшую на столе варенуху. Все это было заманчиво, правда; но темнота ночи напомнила ему о той лени, которая так мила всем козакам. Как бы хорошо теперь лежать, поджавши под себя ноги, на лежанке, курить спокойно люльку и слушать сквозь упоительную дремоту колядки и песни веселых парубков и девушек, толпящихся кучами под окнами. Он бы, без всякого сомнения, решился на последнее, если бы был один, но теперь обоим не так скучно и страшно идти темною ночью, да и не хотелось-таки показаться перед другими ленивым или трусливым. Окончивши побранки, обратился он снова к куму:
— Так нет, кум, месяца?
— Нет.
— Чудно, право! А дай понюхать табаку. У тебя, кум, славный табак! Где ты берешь его?
— Кой черт, славный! — отвечал кум, закрывая березовую тавлинку, исколотую узорами. — Старая курица не чихнет!
— Я помню, — продолжал все так же Чуб, — мне покойный шинкарь Зозуля раз привез табаку из Нежина. Эх, табак был! добрый табак был! Так что же, кум, как нам быть? ведь темно на дворе.
— Так, пожалуй, останемся дома, — произнес кум, ухватясь за ручку двери.
Если бы кум не сказал этого, то Чуб, верно бы, решился остаться, но теперь его как будто что-то дергало идти наперекор.
— Нет, кум, пойдем! нельзя, нужно идти!
Сказавши это, он уже и досадовал на себя, что сказал. Ему было очень неприятно тащиться в такую ночь; но его утешало то, что он сам нарочно этого захотел и сделал-таки не так, как ему советовали.
Кум, не выразив на лице своем ни малейшего движения досады, как человек, которому решительно все равно, сидеть ли дома или тащиться из дому, обсмотрелся, почесал палочкой батога свои плечи, и два кума отправились в дорогу.
Теперь посмотрим, что делает, оставшись одна, красавица дочка. Оксане не минуло еще и семнадцати лет, как во всем почти свете, и по ту сторону Диканьки, и по эту сторону Диканьки, только и речей было, что про нее. Парубки гуртом провозгласили, что лучшей девки и не было еще никогда и не будет никогда на селе. Оксана знала и слышала все, что про нее говорили, и была капризна, как красавица. Если бы она ходила не в плахте и запаске, а в каком-нибудь капоте, то разогнала бы всех своих девок. Парубки гонялись за нею толпами, но, потерявши терпение, оставляли мало-помалу и обращались к другим, не так избалованным. Один только кузнец был упрям и не оставлял своего волокитства, несмотря на то что и с ним поступаемо было ничуть не лучше, как с другими.
По выходе отца своего она долго еще принаряживалась и жеманилась перед небольшим в оловянных рамках зеркалом и не могла налюбоваться собою. «Что людям вздумалось расславлять, будто я хороша? — говорила она, как бы рассеянно, для того только, чтобы об чем-нибудь поболтать с собою. — Лгут люди, я совсем не хороша». Но мелькнувшее в зеркале свежее, живое в детской юности лицо с блестящими черными очами и невыразимо приятной усмешкой, прожигавшей душу, вдруг доказало противное. «Разве черные брови и очи мои, — продолжала красавица, не выпуская зеркала, — так хороши, что уже равных им нет и на свете? Что тут хорошего в этом вздернутом кверху носе? и в щеках? и в губах? Будто хороши мои черные косы? Ух! их можно испугаться вечером: они, как длинные змеи, перевились и обвились вокруг моей головы. Я вижу теперь, что я совсем не хороша! — и, отдвигая несколько подалее от себя зеркало, вскрикнула: — Нет, хороша я! Ах, как хороша! Чудо! Какую радость принесу я тому, кого буду женою! Как будет любоваться мною мой муж! Он не вспомнит себя. Он зацелует меня насмерть».
— Чудная девка! — прошептал вошедший тихо кузнец, — и хвастовства у нее мало! С час стоит, глядясь в зеркало, и не наглядится, и еще хвалит себя вслух!
«Да, парубки, вам ли чета я? вы поглядите на меня, — продолжала хорошенькая кокетка, — как я плавно выступаю; у меня сорочка шита красным шелком. А какие ленты на голове! Вам век не увидать богаче галуна! Все это накупил мне отец мой для того, чтобы на мне женился самый лучший молодец на свете!» И, усмехнувшись, поворотилась она в другую сторону и увидела кузнеца…
Вскрикнула и сурово остановилась перед ним.
Кузнец и руки опустил.
Трудно рассказать, что выражало смугловатое лицо чудной девушки: и суровость в нем была видна, и сквозь суровость какая-то издевка над смутившимся кузнецом, и едва заметная краска досады тонко разливалась по лицу; и все это так смешалось и так было неизобразимо хорошо, что расцеловать ее миллион раз — вот все, что можно было сделать тогда наилучшего.
— Зачем ты пришел сюда? — так начала говорить Оксана. — Разве хочется, чтобы выгнала за дверь лопатою? Вы все мастера подъезжать к нам. Вмиг пронюхаете, когда отцов нет дома. О, я знаю вас! Что, сундук мой готов?
— Будет готов, мое серденько, после праздника будет готов. Если бы ты знала, сколько возился около него: две ночи не выходил из кузницы; зато ни у одной поповны не будет такого сундука, Железо на оковку положил такое, какого не клал на сотникову таратайку, когда ходил на работу в Полтаву. А как будет расписан! Хоть весь околоток вы’ходи своими беленькими ножками, не найдешь такого! По всему полю будут раскиданы красные и синие цветы. Гореть будет, как жар. Не сердись же на меня! Позволь хоть поговорить, хоть поглядеть на тебя!
— Кто же тебе запрещает, говори и гляди!
Тут села она на лавку и снова взглянула в зеркало и стала поправлять на голове свои косы. Взглянула на шею, на новую сорочку, вышитую шелком, и тонкое чувство самодовольствия выразилось на устах, на свежих ланитах и отсветилось в очах.
— Позволь и мне сесть возле тебя! — сказал кузнец.
— Садись, — проговорила Оксана, сохраняя в устах и в довольных очах то же самое чувство.
— Чудная, ненаглядная Оксана, позволь поцеловать тебя! — произнес ободренный кузнец и прижал ее к себе, в намерении схватить поцелуй; но Оксана отклонила свои щеки, находившиеся уже на неприметном расстоянии от губ кузнеца, и оттолкнула его.
— Чего тебе еще хочется? Ему когда мед, так и ложка нужна! Поди прочь, у тебя руки жестче железа. Да и сам ты пахнешь дымом. Я думаю, меня всю обмарал сажею.
Тут она поднесла зеркало и снова начала перед ним охорашиваться.
«Не любит она меня, — думал про себя, повеся голову, кузнец. — Ей всё игрушки; а я стою перед нею как дурак и очей не свожу с нее. И все бы стоял перед нею, и век бы не сводил с нее очей! Чудная девка! чего бы я не дал, чтобы узнать, что у нее на сердце, кого она любит! Но нет, ей и нужды нет ни до кого. Она любуется сама собою; мучит меня, бедного; а я за грустью не вижу света; а я ее так люблю, как ни один человек на свете не любил и не будет никогда любить».
— Правда ли, что твоя мать ведьма? — произнесла Оксана и засмеялась; и кузнец почувствовал, что внутри его все засмеялось. Смех этот как будто разом отозвался в сердце и в тихо встрепенувших жилах, и со всем тем досада запала в его душу, что он не во власти расцеловать так приятно засмеявшееся лицо.
— Что мне до матери? ты у меня мать, и отец, и все, что ни есть дорогого на свете. Если б меня призвал царь и сказал: «Кузнец Вакула, проси у меня всего, что ни есть лучшего в моем царстве, все отдам тебе. Прикажу тебе сделать золотую кузницу, и станешь ты ковать серебряными молотами». — «Не хочу, — сказал бы я царю, — ни каменьев дорогих, ни золотой кузницы, ни всего твоего царства: дай мне лучше мою Оксану!»
— Видишь, какой ты! Только отец мой сам не промах. Увидишь, когда он не женится на твоей матери, — проговорила, лукаво усмехнувшись, Оксана. — Однако ж дивчата не приходят… Что б это значило? Давно уже пора колядовать. Мне становится скучно.
— Бог с ними, моя красавица!
— Как бы не так! с ними, верно, придут парубки. Тут-то пойдут балы. Воображаю, каких наговорят смешных историй!
— Так тебе весело с ними?
— Да уж веселее, чем с тобою. А! кто-то стукнул; верно, дивчата с парубками.
«Чего мне больше ждать? — говорил сам с собою кузнец. — Она издевается надо мною. Ей я столько же дорог, как перержавевшая подкова. Но если ж так, не достанется, по крайней мере, другому посмеяться надо мною. Пусть только я наверное замечу, кто ей нравится более моего; я отучу…»
Стук в двери и резко зазвучавший на морозе голос: «Отвори!» — прервал его размышления.
— Постой, я сам отворю, — сказал кузнец и вышел в сени, в намерении отломать с досады бока первому попавшемуся человеку.
Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что черт перепрыгивал с одного копытца на другое и дул себе в кулак, желая сколько-нибудь отогреть мерзнувшие руки. Не мудрено, однако ж, и смерзнуть тому, кто толкался от утра до утра в аду, где, как известно, не так холодно, как у нас зимою, и где, надевши колпак и ставши перед очагом, будто в самом деле кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с каким обыкновенно баба жарит на рождество колбасу.
Ведьма сама почувствовала, что холодно, несмотря на то что была тепло одета; и потому, поднявши руки кверху, отставила ногу и, приведши себя в такое положение, как человек, летящий на коньках, не сдвинувшись ни одним суставом, спустилась по воздуху, будто по ледяной покатой горе, и прямо в трубу.
Черт таким же порядком отправился вслед за нею. Но так как это животное проворнее всякого франта в чулках, то не мудрено, что он наехал при самом входе в трубу на шею своей любовницы, и оба очутились в просторной печке между горшками.
Путешественница отодвинула потихоньку заслонку, поглядеть, не назвал ли сын ее Вакула в хату гостей, но, увидевши, что никого не было, выключая только мешки, которые лежали посереди хаты, вылезла из печки, скинула теплый кожух, оправилась, и никто бы не мог узнать, что она за минуту назад ездила на метле.
Мать кузнеца Вакулы имела от роду не больше сорока лет. Она была ни хороша, ни дурна собою. Трудно и быть хорошею в такие года. Однако ж она так умела причаровать к себе самых степенных козаков (которым, не мешает, между прочим, заметить, мало было нужды до красоты), что к ней хаживал и голова, и дьяк Осип Никифорович (конечно, если дьячихи не было дома), и козак Корний Чуб, и козак Касьян Свербыгуз. И, к чести ее сказать, она умела искусно обходиться с ними. Ни одному из них и в ум не приходило, что у него есть соперник. Шел ли набожный мужик, или дворянин, как называют себя козаки, одетый в кобеняк с видлогою, в воскресенье в церковь или, если дурная погода, в шинок, — как не зайти к Солохе, не поесть жирных с сметаною вареников и не поболтать в теплой избе с говорливой и угодливой хозяйкой. И дворянин нарочно для этого давал большой крюк, прежде чем достигал шинка, и называл это — заходить по дороге. А пойдет ли, бывало, Солоха в праздник в церковь, надевши яркую плахту с китайчатою запаскою, а сверх ее синюю юбку, на которой сзади нашиты были золотые усы, и станет прямо близ правого крылоса, то дьяк уже верно закашливался и прищуривал невольно в ту сторону глаза; голова гладил усы, заматывал за ухо оселедец и говорил стоявшему близ его соседу: «Эх, добрая баба! черт-баба!»
Солоха кланялась каждому, и каждый думал, что она кланяется ему одному. Но охотник мешаться в чужие дела тотчас бы заметил, что Солоха была приветливее всего с козаком Чубом. Чуб был вдов; восемь скирд хлеба всегда стояли перед его хатою. Две пары дюжих волов всякий раз высовывали свои головы из плетеного сарая на улицу и мычали, когда завидывали шедшую куму — корову, или дядю — толстого быка. Бородатый козел взбирался на самую крышу и дребезжал оттуда резким голосом, как городничий, дразня выступавших по двору индеек и оборачиваяся задом, когда завидывал своих неприятелей, мальчишек, издевавшихся над его бородою.
В сундуках у Чуба водилось много полотна, жупанов и старинных кунтушей с золотыми галунами: покойная жена его была щеголиха. В огороде, кроме маку, капусты, подсолнечников, засевалось еще каждый год две нивы табаку. Все это Солоха находила не лишним присоединить к своему хозяйству, заранее размышляя о том, какой оно примет порядок, когда перейдет в ее руки, и удвоивала благосклонность к старому Чубу. А чтобы каким-нибудь образом сын ее Вакула не подъехал к его дочери и не успел прибрать всего себе, и тогда бы наверно не допустил ее мешаться ни во что, она прибегнула к обыкновенному средству всех сорокалетних кумушек: ссорить как можно чаще Чуба с кузнецом. Может быть, эти самые хитрости и сметливость ее были виною, что кое-где начали поговаривать старухи, особливо когда выпивали где-нибудь на веселой сходке лишнее, что Солоха точно ведьма; что парубок Кизяколупенко видел у нее сзади хвост величиною не более бабьего веретена; что она еще в позапрошлый четверг черною кошкою перебежала дорогу; что к попадье раз прибежала свинья, закричала петухом, надела на голову шапку отца Кондрата и убежала назад.
Случилось, что тогда, когда старушки толковали об этом, пришел какой-то коровий пастух Тымиш Коростявый. Он не преминул рассказать, как летом, перед самою петровкою, когда он лег спать в хлеву, подмостивши под голову солому, видел собственными глазами, что ведьма, с распущенною косою, в одной рубашке, начала доить коров, а он не мог пошевельнуться, так был околдован; подоивши коров, она пришла к нему и помазала его губы чем-то таким гадким, что он плевал после того целый день. Но все это что-то сомнительно, потому что один только сорочинский заседатель может увидеть ведьму. И оттого все именитые козаки махали руками, когда слышали такие речи. «Брешут сучи бабы!» — бывал обыкновенный ответ их.
Вылезши из печки и оправившись, Солоха, как добрая хозяйка, начала убирать и ставить все к своему месту, но мешков не тронула: «Это Вакула принес, пусть же сам и вынесет!» Черт между тем, когда еще влетал в трубу, как-то нечаянно оборотившись, увидел Чуба об руку с кумом, уже далеко от избы. Вмиг вылетел он из печки, перебежал им дорогу и начал разрывать со всех сторон кучи замерзшего снега. Поднялась метель. В воздухе забелело. Снег метался взад и вперед сетью и угрожал залепить глаза, рот и уши пешеходам. А черт улетел снова в трубу, в твердой уверенности, что Чуб возвратится вместе с кумом назад, застанет кузнеца и отпотчует его так, что он долго будет не в силах взять в руки кисть и малевать обидные карикатуры.
В самом деле, едва только поднялась метель и ветер стал резать прямо в глаза, как Чуб уже изъявил раскаяние и, нахлобучивая глубже на голову капелюхи, угощал побранками себя, черта и кума. Впрочем, эта досада была притворная. Чуб очень рад был поднявшейся метели. До дьяка еще оставалось в восемь раз больше того расстояния, которое они прошли. Путешественники поворотили назад. Ветер дул в затылок; но сквозь метущий снег ничего не было видно.
— Стой, кум! мы, кажется, не туда идем, — сказал, немного отошедши, Чуб, — я не вижу ни одной хаты. Эх, какая метель! Свороти-ка ты, кум, немного в сторону, не найдешь ли дороги; а я тем временем поищу здесь. Дернет же нечистая сила потаскаться по такой вьюге! Не забудь закричать, когда найдешь дорогу. Эк, какую кучу снега напустил в очи сатана!
Дороги, однако ж, не было видно. Кум, отошедши в сторону, бродил в длинных сапогах взад и вперед и, наконец, набрел прямо на шинок. Эта находка так его обрадовала, что он позабыл все и, стряхнувши с себя снег, вошел в сени, нимало не беспокоясь об оставшемся на улице куме. Чубу показалось между тем, что он нашел дорогу; остановившись, принялся он кричать во все горло, но, видя, что кум не является, решился идти сам.
Немного пройдя, увидел он свою хату. Сугробы снега лежали около нее и на крыше. Хлопая намерзнувшими на холоде руками, принялся он стучать в дверь и кричать повелительно своей дочери отпереть ее.
— Чего тебе тут нужно? — сурово закричал вышедший кузнец.
Чуб, узнавши голос кузнеца, отступил несколько назад. «Э, нет, это не моя хата, — говорил он про себя, — в мою хату не забредет кузнец. Опять же, если присмотреться хорошенько, то и не кузнецова. Чья бы была это хата? Вот на! не распознал! это хромого Левченка, который недавно женился на молодой жене. У него одного только хата похожа на мою. То-то мне показалось и сначала немного чудно, что так скоро пришел домой. Однако ж Левченко сидит теперь у дьяка, это я знаю; зачем же кузнец?.. Э-ге-ге! он ходит к его молодой жене. Вот как! хорошо!.. теперь я все понял».
— Кто ты такой и зачем таскаешься под дверями? — произнес кузнец суровее прежнего и подойдя ближе.
«Нет, не скажу ему, кто я, — подумал Чуб, — чего доброго, еще приколотит, проклятый выродок!» — и, переменив голос, отвечал:
— Это я, человек добрый! пришел вам на забаву поколядовать немного под окнами.
— Убирайся к черту с своими колядками! — сердито закричал Вакула. — Что ж ты стоишь? Слышишь, убирайся сей же час вон!
Чуб сам уже имел это благоразумное намерение; но ему досадно показалось, что принужден слушаться приказаний кузнеца. Казалось, какой-то злой дух толкал его под руку и вынуждал сказать что-нибудь наперекор.
— Что ж ты, в самом деле, так раскричался? — произнес он тем же голосом, — я хочу колядовать, да и полно!
— Эге! да ты от слов не уймешься!.. — Вслед за сими словами Чуб почувствовал пребольной удар в плечо.
— Да вот это ты, как я вижу, начинаешь уже драться! — произнес он, немного отступая.
— Пошел, пошел! — кричал кузнец, наградив Чуба другим толчком.
— Что ж ты! — произнес Чуб таким голосом, в котором изображалась и боль, и досада, и робость. — Ты, вижу, не в шутку дерешься, и еще больно дерешься!
— Пошел, пошел! — закричал кузнец и захлопнул дверь.
— Смотри, как расхрабрился! — говорил Чуб, оставшись один на улице. — Попробуй подойти! вишь, какой! вот большая цаца! Ты думаешь, я на тебя суда не найду? Нет, голубчик, я пойду, и пойду прямо к комиссару. Ты у меня будешь знать! Я не посмотрю, что ты кузнец и маляр. Однако ж посмотреть на спину и плечи: я думаю, синие пятна есть. Должно быть, больно поколотил, вражий сын! Жаль, что холодно и не хочется скидать кожуха! Постой ты, бесовский кузнец, чтоб черт поколотил и тебя, и твою кузницу, ты у меня напляшешься! Вишь, проклятый шибеник! Однако ж ведь теперь его нет дома. Солоха, думаю, сидит одна. Гм… оно ведь недалеко отсюда; пойти бы! Время теперь такое, что нас никто не застанет. Может, и того, будет можно… Вишь, как больно поколотил проклятый кузнец!
Тут Чуб, почесав свою спину, отправился в другую сторону. Приятность, ожидавшая его впереди при свидании с Солохою, умаливала немного боль и делала нечувствительным и самый мороз, который трещал по всем улицам, не заглушаемый вьюжным свистом. По временам на лице его, которого бороду и усы метель намылила снегом проворнее всякого цирюльника, тирански хватающего за нос свою жертву, показывалась полусладкая мина. Но если бы, однако ж, снег не крестил взад и вперед всего перед глазами, то долго еще можно было бы видеть, как Чуб останавливался, почесывал спину, произносил: «Больно поколотил проклятый кузнец!» — и снова отправлялся в путь.
В то время, когда проворный франт с хвостом и козлиною бородою летал из трубы и потом снова в трубу, висевшая у него на перевязи при боку ладунка, в которую он спрятал украденный месяц, как-то нечаянно зацепившись в печке, растворилась и месяц, пользуясь этим случаем, вылетел через трубу Солохиной хаты и плавно поднялся по небу. Все осветилось. Метели как не бывало. Снег загорелся широким серебряным полем и весь обсыпался хрустальными звездами. Мороз как бы потеплел. Толпы парубков и девушек показались с мешками. Песни зазвенели, и под редкою хатою не толпились колядующие.
Чудно блещет месяц! Трудно рассказать, как хорошо потолкаться в такую ночь между кучею хохочущих и поющих девушек и между парубками, готовыми на все шутки и выдумки, какие может только внушить весело смеющаяся ночь. Под плотным кожухом тепло; от мороза еще живее горят щеки; а на шалости сам лукавый подталкивает сзади.
Кучи девушек с мешками вломились в хату Чуба, окружили Оксану. Крик, хохот, рассказы оглушили кузнеца. Все наперерыв спешили рассказать красавице что-нибудь новое, выгружали мешки и хвастались паляницами, колбасами, варениками, которых успели уже набрать довольно за свои колядки. Оксана, казалось, была в совершенном удовольствии и радости, болтала то с той, то с другою и хохотала без умолку. С какой-то досадою и завистью глядел кузнец на такую веселость и на этот раз проклинал колядки, хотя сам бывал от них без ума.
— Э, Одарка! — сказала веселая красавица, оборотившись к одной из девушек, — у тебя новые черевики! Ах, какие хорошие! и с золотом! Хорошо тебе, Одарка, у тебя есть такой человек, который все тебе покупает; а мне некому достать такие славные черевики.
— Не тужи, моя ненаглядная Оксана! — подхватил кузнец, — я тебе достану такие черевики, какие редкая панночка носит.
— Ты? — сказала, скоро и надменно поглядев на него, Оксана. — Посмотрю я, где ты достанешь черевики, которые могла бы я надеть на свою ногу. Разве принесешь те самые, которые носит царица.
— Видишь, какие захотела! — закричала со смехом девичья толпа.
— Да, — продолжала гордо красавица, — будьте все вы свидетельницы: если кузнец Вакула принесет те самые черевики, которые носит царица, то вот мое слово, что выйду тот же час за него замуж.
Девушки увели с собою капризную красавицу.
— Смейся, смейся! — говорил кузнец, выходя вслед за ними. — Я сам смеюсь над собою! Думаю, и не могу вздумать, куда девался ум мой. Она меня не любит, — ну, бог с ней! будто только на всем свете одна Оксана. Слава богу, девчат много хороших и без нее на селе. Да что Оксана? с нее никогда не будет доброй хозяйки; она только мастерица рядиться. Нет, полно, пора перестать дурачиться.
Но в самое то время, когда кузнец готовился быть решительным, какой-то злой дух проносил пред ним смеющийся образ Оксаны, говорившей насмешливо: «Достань, кузнец, царицыны черевики, выйду за тебя замуж!» Все в нем волновалось, и он думал только об одной Оксане.
Толпы колядующих, парубки особо, девушки особо, спешили из одной улицы в другую. Но кузнец шел и ничего не видал и не участвовал в тех веселостях, которые когда-то любил более всех.
Черт между тем не на шутку разнежился у Солохи: целовал ее руку с такими ужимками, как заседатель у поповны, брался за сердце, охал и сказал напрямик, что если она не согласится удовлетворить его страсти и, как водится, наградить, то он готов на все: кинется в воду, а душу отправит прямо в пекло. Солоха была не так жестока, притом же черт, как известно, действовал с нею заодно. Она таки любила видеть волочившуюся за собою толпу и редко бывала без компании; этот вечер, однако ж, думала провесть одна, потому что все именитые обитатели села званы были на кутью к дьяку. Но все пошло иначе: черт только что представил свое требование, как вдруг послышался голос дюжего головы. Солоха побежала отворить дверь, а проворный черт влез в лежавший мешок.
Голова, стряхнув с своих капелюх снег и выпивши из рук Солохи чарку водки, рассказал, что он не пошел к дьяку, потому что поднялась метель; а увидевши свет в ее хате, завернул к ней, в намерении провесть вечер с нею.
Не успел голова это сказать, как в дверь послышался стук и голос дьяка.
— Спрячь меня куда-нибудь, — шептал голова. — Мне не хочется теперь встретиться с дьяком.
Солоха думала долго, куда спрятать такого плотного гостя; наконец выбрала самый болыпой мешок с углем; уголь высыпала в кадку, и дюжий голова влез с усами, с головою и с капелюхами в мешок.
Дьяк вошел, покряхтывая и потирая руки, и рассказал, что у него не был никто и что он сердечно рад этому случаю погулять немного у нее и не испугался метели, Тут он подошел к ней ближе, кашлянул, усмехнулся, дотронулся своими длинными пальцами ее обнаженной полной руки и произнес с таким видом, в котором выказывалось и лукавство, и самодовольствие:
— А что это у вас, великолепная Солоха? — И, сказавши это, отскочил он несколько назад.
— Как что? Рука, Осип Никифорович! — отвечала Солоха.
— Гм! рука! хе! хе! хе! — произнес сердечно довольный своим началом дьяк и прошелся по комнате.
— А это что у вас, дражайшая Солоха? — произнес он с таким же видом, приступив к ней снова и схватив ее слегка рукою за шею, и таким же порядком отскочив назад.
— Будто не видите, Осип Никифорович! — отвечала Солоха. — Шея, а на шее монисто.
— Гм! на шее монисто! хе! хе! хе! — И дьяк снова прошелся по комнате, потирая руки.
— А это что у вас, несравненная Солоха?.. — Неизвестно, к чему бы теперь притронулся дьяк своими длинными пальцами, как вдруг послышался в дверь стук и голос козака Чуба.
— Ах, боже мой, стороннее лицо! — закричал в испуге дьяк. — Что теперь, если застанут особу моего звания?.. Дойдет до отца Кондрата!..
Но опасения дьяка были другого рода: он боялся более того, чтобы не узнала его половина, которая и без того страшною рукою своею сделала из его толстой косы самую узенькую.
— Ради бога, добродетельная Солоха, — говорил он, дрожа всем телом. — Ваша доброта, как говорит писание Луки глава трина… трин… Стучатся, ей-богу, стучатся! Ох, спрячьте меня куда-нибудь!
Солоха высыпала уголь в кадку из другого мешка, и не слишком объемистый телом дьяк влез в него и сел на самое дно, так что сверх его можно было насыпать еще с полмешка угля.
— Здравствуй, Солоха! — сказал, входя в хату, Чуб. — Ты, может быть, не ожидала меня, а? правда, не ожидала? может быть, я помешал?.. — продолжал Чуб, показав на лице своем веселую и значительную мину, которая заранее давала знать, что неповоротливая голова его трудилась и готовилась отпустить какую-нибудь колкую и затейливую шутку. — Может быть, вы тут забавлялись с кем-нибудь?.. может быть, ты кого-нибудь спрятала уже, а? — И, восхищенный таким своим замечанием, Чуб засмеялся, внутренно торжествуя, что он один только пользуется благосклонностью Солохи. — Ну, Солоха, дай теперь выпить водки. Я думаю, у меня горло замерзло от проклятого морозу. Послал же бог такую ночь перед рождеством! Как схватилась, слышишь, Солоха, как схватилась… эк окостенели руки: не расстегну кожуха! как схватилась вьюга…
— Отвори! — раздался на улице голос, сопровождаемый толчком в дверь.
— Стучит кто-то, — сказал остановившийся Чуб.
— Отвори! — закричали сильнее прежнего.
— Это кузнец! — произнес, схватясь за капелюхи, Чуб. — Слышишь, Солоха, куда хочешь девай меня; я ни за что на свете не захочу показаться этому выродку проклятому, чтоб ему набежало, дьявольскому сыну, под обоими глазами по пузырю в копну величиною!
Солоха, испугавшись сама, металась как угорелая и, позабывшись, дала знак Чубу лезть в тот самый мешок, в котором сидел уже дьяк. Бедный дьяк не смел даже изъявить кашлем и кряхтением боли, когда сел ему почти на голову тяжелый мужик и поместил свои намерзнувшие на морозе сапоги по обеим сторонам его висков.
Кузнец вошел, не говоря ни слова, не снимая шапки, и почти повалился на лавку. Заметно, что он был весьма не в духе.
В то самое время, когда Солоха затворила за ним дверь, кто-то постучался снова. Это был козак Свербыгуз. Этого уже нельзя было спрятать в мешок, потому что и мешка такого нельзя было найти. Он был погрузнее телом самого головы и повыше ростом Чубова кума. И потому Солоха вывела его в огород, чтобы выслушать от него все то, что он хотел ей объявить.
Кузнец рассеянно оглядывал углы своей хаты, вслушиваясь по временам в далеко разносившиеся песни колядующих; наконец остановил глаза на мешках: «Зачем тут лежат эти мешки? их давно бы пора убрать отсюда. Через эту глупую любовь я одурел совсем. Завтра праздник, а в хате до сих пор лежит всякая дрянь. Отнести их в кузницу!»
Тут кузнец присел к огромным мешкам, перевязал их крепче и готовился взвалить себе на плечи. Но заметно было, что его мысли гуляли бог знает где, иначе он бы услышал, как зашипел Чуб, когда волоса на голове его прикрутила завязавшая мешок веревка, и дюжий голова начал было икать довольно явственно.
— Неужели не выбьется из ума моего эта негодная Оксана? — говорил кузнец, — не хочу думать о ней; а все думается, и, как нарочно, о ней одной только. Отчего это так, что дума против воли лезет в голову? Кой черт, мешки стали как будто тяжелее прежнего! Тут, верно, положено еще что-нибудь, кроме угля. Дурень я! и позабыл, что теперь мне все кажется тяжелее. Прежде, бывало, я мог согнуть и разогнуть в одной руке медный пятак и лошадиную подкову; а теперь мешков с углем не подыму. Скоро буду от ветра валиться. Нет, — вскричал он, помолчав и ободрившись, — что я за баба! Не дам никому смеяться над собою! Хоть десять таких мешков, все подыму. — И бодро взвалил себе на плеча мешки, которых не понесли бы два дюжих человека. — Взять и этот, — продолжал он, подымая маленький, на дне которого лежал, свернувшись, черт. — Тут, кажется, я положил струмент свой. — Сказав это, он вышел вон из хаты, насвистывая песню:
Менi с жiнкой не возиться…3
Шумнее и шумнее раздавались по улицам песни и крики. Толпы толкавшегося народа были увеличены еще пришедшими из соседних деревень. Парубки шалили и бесились вволю. Часто между колядками слышалась какая-нибудь веселая песня, которую тут же успел сложить кто-нибудь из молодых козаков. То вдруг один из толпы вместо колядки отпускал щедровку и ревел во все горло:
Щедрик, ведрик!
Дайте вареник,
Грудочку кашки,
Кiльце ковбаски!4
Хохот награждал затейника. Маленькие окна подымались, и сухощавая рука старухи, которые одни только вместе с степенными отцами оставались в избах, высовывалась из окошка с колбасою в руках или куском пирога. Парубки и девушки наперерыв подставляли мешки и ловили свою добычу. В одном месте парубки, зашедши со всех сторон, окружали толпу девушек: шум, крик, один бросал комом снега, другой вырывал мешок со всякой всячиной. В другом месте девушки ловили парубка, подставляли ему ногу, и он летел вместе с мешком стремглав на землю. Казалось, всю ночь напролет готовы были провеселиться. И ночь, как нарочно, так роскошно теплилась! и еще белее казался свет месяца от блеска снега.
Кузнец остановился с своими мешками. Ему почудился в толпе девушек голос и тоненький смех Оксаны. Все жилки в нем вздрогнули; бросивши на землю мешки так, что находившийся на дне дьяк заохал от ушибу и голова икнул во все горло, побрел он с маленьким мешком на плечах вместе с толпою парубков, шедших следом за девичьей толпою, между которою ему послышался голос Оксаны.
«Так, это она! стоит, как царица, и блестит черными очами! Ей рассказывает что-то видный парубок; верно, забавное, потому что она смеется. Но она всегда смеется». Как будто невольно, сам не понимая как, протерся кузнец сквозь толпу и стал около нее.
— А, Вакула, ты тут! здравствуй! — сказала красавица с той же самой усмешкой, которая чуть не сводила Вакулу с ума. — Ну, много наколядовал? Э, какой маленький мешок! А черевики, которые носит царица, достал? достань черевики, выйду замуж! — И, засмеявшись, убежала с толпою.
Как вкопанный стоял кузнец на одном месте. «Нет, не могу; нет сил больше… — произнес он наконец. — Но боже ты мой, отчего она так чертовски хороша? Ее взгляд, и речи, и все, ну вот так и жжет, так и жжет… Нет, невмочь уже пересилить себя! Пора положить конец всему: пропадай душа, пойду утоплюсь в пролубе, и поминай как звали!»
Тут решительным шагом пошел он вперед, догнал толпу, поравнялся с Оксаною и сказал твердым голосом:
— Прощай, Оксана! Ищи себе какого хочешь жениха, дурачь кого хочешь; а меня не увидишь уже больше на этом свете.
Красавица казалась удивленною, хотела что-то сказать, но кузнец махнул рукою и убежал.
— Куда, Вакула? — кричали парубки, видя бегущего кузнеца.
— Прощайте, братцы! — кричал в ответ кузнец. — Даст бог, увидимся на том свете; а на этом уже не гулять нам вместе. Прощайте, не поминайте лихом! Скажите отцу Кондрату, чтобы сотворил панихиду по моей грешной душе. Свечей к иконам чудотворца и божией матери, грешен, не обмалевал за мирскими делами. Все добро, какое найдется в моей скрыне, на церковь! Прощайте!
Проговоривши это, кузнец принялся снова бежать с мешком на спине.
— Он повредился! — говорили парубки.
— Пропадшая душа! — набожно пробормотала проходившая мимо старуха. — Пойти рассказать, как кузнец повесился!
Вакула между тем, пробежавши несколько улиц, остановился перевесть духа. «Куда я, в самом деле, бегу? — подумал он, — как будто уже все пропало. Попробую еще средство: пойду к запорожцу Пузатому Пацюку. Он, говорят, знает всех чертей и все сделает, что захочет. Пойду, ведь душе все же придется пропадать!»
При этом черт, который долго лежал без всякого движения, запрыгал в мешке от радости; но кузнец, подумав, что он как-нибудь зацепил мешок рукою и произвел сам это движение, ударил по мешку дюжим кулаком и, встряхнув его на плечах, отправился к Пузатому Пацюку.
Этот Пузатый Пацюк был точно когда-то запорожцем; но выгнали его или он сам убежал из Запорожья, этого никто не знал. Давно уже, лет десять, а может, и пятнадцать, как он жил в Диканьке. Сначала он жил, как настоящий запорожец: ничего не работал, спал три четверти дня, ел за шестерых косарей и выпивал за одним разом почти по целому ведру; впрочем, было где и поместиться, потому что Пацюк, несмотря на небольшой рост, в ширину был довольно увесист. Притом шаровары, которые носил он, были так широки, что, какой бы большой ни сделал он шаг, ног было совершенно незаметно, и казалось — винокуренная кадь двигалась по улице. Может быть, это самое подало повод прозвать его Пузатым. Не прошло нескольких дней после прибытия его в село, как все уже узнали, что он знахарь. Бывал ли кто болен чем, тотчас призывал Пацюка; а Пацюку стоило только пошептать несколько слов, и недуг как будто рукою снимался. Случалось ли, что проголодавшийся дворянин подавился рыбьей костью, Пацюк умел так искусно ударить кулаком в спину, что кость отправлялась куда ей следует, не причинив никакого вреда дворянскому горлу. В последнее время его редко видали где-нибудь. Причина этому была, может быть, лень, а может, и то, что пролезать в двери делалось для него с каждым годом труднее. Тогда миряне должны были отправляться к нему сами, если имели в нем нужду.
Кузнец не без робости отворил дверь и увидел Пацюка, сидевшего на полу по-турецки, перед небольшою кадушкою, на которой стояла миска с галушками. Эта миска стояла, как нарочно, наравне с его ртом. Не подвинувшись ни одним пальцем, он наклонил слегка голову к миске и хлебал жижу, схватывая по временам зубами галушки.
«Нет, этот, — подумал Вакула про себя, — еще ленивее Чуба: тот, по крайней мере, ест ложкою, а этот и руки не хочет поднять!»
Пацюк, верно, крепко занят был галушками, потому что, казалось, совсем не заметил прихода кузнеца, который, едва ступивши на порог, отвесил ему пренизкий поклон.
— Я к твоей милости пришел, Пацюк! — сказал Вакула, кланяясь снова.
Толстый Пацюк поднял голову и снова начал хлебать галушки.
— Ты, говорят, не во гнев будь сказано… — сказал, собираясь с духом, кузнец, — я веду об этом речь не для того, чтобы тебе нанесть какую обиду, — приходишься немного сродни черту.
Проговоря эти слова, Вакула испугался, подумав, что выразился все еще напрямик и мало смягчил крепкие слова, и, ожидая, что Пацюк, схвативши кадушку вместе с мискою, пошлет ему прямо в голову, отсторонился немного и закрылся рукавом, чтобы горячая жижа с галушек не обрызгала ему лица.
Но Пацюк взглянул и снова начал хлебать галушки. Ободренный кузнец решился продолжать:
— К тебе пришел, Пацюк, дай боже тебе всего, добра всякого в довольствии, хлеба в пропорции! — Кузнец иногда умел ввернуть модное слово; в том он понаторел в бытность еще в Полтаве, когда размалевывал сотнику дощатый забор. — Пропадать приходится мне, грешному! ничто не помогает на свете! Что будет, то будет, приходится просить помощи у самого черта. Что ж, Пацюк? — произнес кузнец, видя неизменное его молчание, — как мне быть?
— Когда нужно черта, то и ступай к черту! — отвечал Пацюк, не подымая на него глаз и продолжая убирать галушки.
— Для того-то я и пришел к тебе, — отвечал кузнец, отвешивая поклон, — кроме тебя, думаю, никто на свете не знает к нему дороги.
Пацюк ни слова и доедал остальные галушки.
— Сделай милость, человек добрый, не откажи! — наступал кузнец, — свинины ли, колбас, муки гречневой, ну, полотна, пшена или иного прочего, в случае потребности… как обыкновенно между добрыми людьми водится… не поскупимся. Расскажи хоть, как, примерно сказать, попасть к нему на дорогу?
— Тому не нужно далеко ходить, у кого черт за плечами, — произнес равнодушно Пацюк, не изменяя своего положения.
Вакула уставил на него глаза, как будто бы на лбу его написано было изъяснение этих слов. «Что он говорит?» — безмолвно спрашивала его мина; а полуотверстый рот готовился проглотить, как галушку, первое слово. Но Пацюк молчал.
Тут заметил Вакула, что ни галушек, ни кадушки перед ним не было; но вместо того на полу стояли две деревянные миски: одна была наполнена варениками, другая сметаною. Мысли его и глаза невольно устремились на эти кушанья. «Посмотрим, — говорил он сам себе, — как будет есть Пацюк вареники. Наклоняться он, верно, не захочет, чтобы хлебать, как галушки, да и нельзя: нужно вареник сперва обмакнуть в сметану».
Только что он успел это подумать, Пацюк разинул рот, поглядел на вареники и еще сильнее разинул рот. В это время вареник выплеснул из миски, шлепнул в сметану, перевернулся на другую сторону, подскочил вверх и как раз попал ему в рот. Пацюк съел и снова разинул рот, и вареник таким же порядком отправился снова. На себя только принимал он труд жевать и проглатывать.
«Вишь, какое диво!» — подумал кузнец, разинув от удивления рот, и тот же час заметил, что вареник лезет и к нему в рот и уже выказал губы сметаною. Оттолкнувши вареник и вытерши губы, кузнец начал размышлять о том, какие чудеса бывают на свете и до каких мудростей доводит человека нечистая сила, заметя притом, что один только Пацюк может помочь ему. «Поклонюсь ему еще, пусть растолкует хорошенько… Однако что за черт! ведь сегодня голодная кутья, а он ест вареники, вареники скоромные! Что я, в самом деле, за дурак, стою тут и греха набираюсь! Назад!» И набожный кузнец опрометью выбежал из хаты.
Однако ж черт, сидевший в мешке и заранее уже радовавшийся, не мог вытерпеть, чтобы ушла из рук его такая славная добыча. Как только кузнец опустил мешок, он выскочил из него и сел верхом ему на шею.
Мороз подрал по коже кузнеца; испугавшись и побледнев, не знал он, что делать; уже хотел перекреститься… Но черт, наклонив свое собачье рыльце ему на правое ухо, сказал:
— Это я — твой друг, все сделаю для товарища и друга! Денег дам сколько хочешь, — пискнул он ему в левое ухо. — Оксана будет сегодня же наша, — шепнул он, заворотивши свою морду снова на правое ухо.
Кузнец стоял, размышляя.
— Изволь, — сказал он наконец, — за такую цену готов быть твоим!
Черт всплеснул руками и начал от радости галопировать на шее кузнеца. «Теперь-то попался кузнец! — думал он про себя, — теперь-то я вымещу на тебе, голубчик, все твои малеванья и небылицы, взводимые на чертей! Что теперь скажут мои товарищи, когда узнают, что самый набожнейший из всего села человек в моих руках?» Тут черт засмеялся от радости, вспомнивши, как будет дразнить в аде все хвостатое племя, как будет беситься хромой черт, считавшийся между ними первым на выдумки.
— Ну, Вакула! — пропищал черт, все так же не слезая с шеи, как бы опасаясь, чтобы он не убежал, — ты знаешь, что без контракта ничего не делают.
— Я готов! — сказал кузнец. — У вас, я слышал, расписываются кровью; постой же, я достану в кармане гвоздь! — Тут он заложил назад руку — и хвать черта за хвост.
— Вишь, какой шутник! — закричал, смеясь, черт. — Ну, полно, довольно уже шалить!
— Постой, голубчик! — закричал кузнец, — а вот это как тебе покажется? — При сем слове он сотворил крест, и черт сделался так тих, как ягненок. — Постой же, — сказал он, стаскивая его за хвост на землю, — будешь ты у меня знать подучивать на грехи добрых людей и честных христиан! — Тут кузнец, не выпуская хвоста, вскочил на него верхом и поднял руку для крестного знамения.
— Помилуй, Вакула! — жалобно простонал черт, — все что для тебя нужно, все сделаю, отпусти только душу на покаяние: не клади на меня страшного креста!
— А, вот каким голосом запел, немец проклятый! Теперь я знаю, что делать. Вези меня сей же час на себе, слышишь, неси, как птица!
— Куда? — произнес печальный черт.
— В Петембург, прямо к царице!
И кузнец обомлел от страха, чувствуя себя подымающимся на воздух.
Долго стояла Оксана, раздумывая о странных речах кузнеца. Уже внутри ее что-то говорило, что она слишком жестоко поступила с ним. Что, если он в самом деле решится на что-нибудь страшное? «Чего доброго! может быть, он с горя вздумает влюбиться в другую и с досады станет называть ее первою красавицею на селе? Но нет, он меня любит. Я так хороша! Он меня ни за что не променяет; он шалит, прикидывается. Не пройдет минут десять, как он, верно, придет поглядеть на меня. Я в самом деле сурова. Нужно ему дать, как будто нехотя, поцеловать себя. То-то он обрадуется!» И ветреная красавица уже шутила со своими подругами.
— Постойте, — сказала одна из них, — кузнец позабыл мешки свои; смотрите, какие страшные мешки! Он не по-нашему наколядовал: я думаю, сюда по целой четверти барана кидали; а колбасам и хлебам, верно, счету нет! Роскошь! целые праздники можно объедаться.
— Это кузнецовы мешки? — подхватила Оксана. — Утащим скорее их ко мне в хату и разглядим хорошенько, что он сюда наклал.
Все со смехом одобрили такое предложение.
— Но мы не поднимем их! — закричала вся толпа вдруг, силясь сдвинуть мешки.
— Постойте, — сказала Оксана, — побежим скорее за санками и отвезем на санках!
И толпа побежала за санками.
Пленникам сильно прискучило сидеть в мешках, несмотря на то что дьяк проткнул для себя пальцем порядочную дыру. Если бы еще не было народу, то, может быть, он нашел бы средство вылезть; но вылезть из мешка при всех, показать себя на смех… это удерживало его, и он решился ждать, слегка только покряхтывая под невежливыми сапогами Чуба. Чуб сам не менее желал свободы, чувствуя, что под ним лежит что-то такое, на котором сидеть страх было неловко. Но как скоро услышал решение своей дочери, то успокоился и не хотел уже вылезть, рассуждая, что к хате своей нужно пройти, по крайней мере, шагов с сотню, а может быть, и другую. Вылезши же, нужно оправиться, застегнуть кожух, подвязать пояс — сколько работы! да и капелюхи остались у Солохи. Пусть же лучше девчата довезут на санках. Но случилось совсем не так, как ожидал Чуб. В то время, когда дивчата побежали за санками, худощавый кум выходил из шинка расстроенный и не в духе. Шинкарка никаким образом не решалась ему верить в долг; он хотел было дожидаться, авось-либо придет какой-нибудь набожный дворянин и попотчует его; но, как нарочно, все дворяне оставались дома и, как честные христиане, ели кутью посреди своих домашних. Размышляя о развращении нравов и о деревянном сердце жидовки, продающей вино, кум набрел на мешки и остановился в изумлении.
— Вишь, какие мешки кто-то бросил на дороге! — сказал он, осматриваясь по сторонам, — должно быть, тут и свинина есть. Полезло же кому-то счастие наколядовать столько всякой всячины! Экие страшные мешки! Положим, что они набиты гречаниками да коржами, и то добре. Хотя бы были тут одни паляницы, и то в шмак: жидовка за каждую паляницу дает осьмуху водки. Утащить скорее, чтобы кто ни увидел. — Тут взвалил он себе на плеча мешок с Чубом и дьяком, но почувствовал, что он слишком тяжел. — Нет, одному будет тяжело несть, — проговорил он, — а вот, как нарочно, идет ткач Шапуваленко. Здравствуй, Остап!
— Здравствуй, — сказал, остановившись, ткач.
— Куда идешь?
— А так, иду, куда ноги идут.
— Помоги, человек добрый, мешки снесть! кто-то колядовал, да и кинул посереди дороги. Добром разделимся пополам.
— Мешки? а с чем мешки, с книшами или паляницами ?
— Да, думаю, всего есть.
Тут выдернули они наскоро из плетня палки, положили на них мешок и понесли на плечах.
— Куда ж мы понесем его? в шинок? — спросил дорогою ткач.
— Оно бы и я так думал, чтобы в шинок; но ведь проклятая жидовка не поверит, подумает еще, что где-нибудь украли; к тому же я только что из шинка. — Мы отнесем его в мою хату. Нам никто не помешает: жинки нет дома.
— Да точно ли нет дома? — спросил осторожный ткач.
— Слава богу, мы не совсем еще без ума, — сказал кум, — черт ли бы принес меня туда, где она. Она, думаю, протаскается с бабами до света.
— Кто там? — закричала кумова жена, услышав шум в сенях, произведенный приходом двух приятелей с мешком, и отворяя дверь.
Кум остолбенел.
— Вот тебе на! — произнес ткач, опустя руки.
Кумова жена была такого рода сокровище, каких немало на белом свете. Так же как и ее муж, она почти никогда не сидела дома и почти весь день пресмыкалась у кумушек и зажиточных старух, хвалила и ела с большим аппетитом и дралась только по утрам с своим мужем, потому что в это только время и видела его иногда. Хата их была вдвое старее шаровар волостного писаря, крыша в некоторых местах была без соломы. Плетня видны были одни остатки, потому что всякий выходивший из дому никогда не брал палки для собак, в надежде, что будет проходить мимо кумова огорода и выдернет любую из его плетня. Печь не топилась дня по три. Все, что ни напрашивала нежная супруга у добрых людей, прятала как можно подалее от своего мужа и часто самоуправно отнимала у него добычу, если он не успевал ее пропить в шинке. Кум, несмотря на всегдашнее хладнокровие, не любил уступать ей и оттого почти всегда уходил из дому с фонарями под обоими глазами, а дорогая половина, охая, плелась рассказывать старушкам о бесчинстве своего мужа и о претерпенных ею от него побоях.
Теперь можно себе представить, как были озадачены ткач и кум таким неожиданным явлением. Опустивши мешок, они заступили его собою и закрыли полами; но уже было поздно: кумова жена хотя и дурно видела старыми глазами, однако ж мешок заметила.
— Вот это хорошо! — сказала она с таким видом, в котором заметна была радость ястреба. — Это хорошо, что наколядовали столько! Вот так всегда делают добрые люди; только нет, я думаю, где-нибудь подцепили. Покажите мне сейчас, слышите, покажите сей же час мешок ваш!
— Лысый черт тебе покажет, а не мы, — сказал, приосанясь, кум.
— Тебе какое дело? — сказал ткач, — мы наколядовали, а не ты.
— Нет, ты мне покажешь, негодный пьяница! — вскричала жена, ударив высокого кума кулаком в подбородок и продираясь к мешку.
Но ткач и кум мужественно отстояли мешок и заставили ее попятиться назад. Не успели они оправиться, как супруга выбежала в сени уже с кочергою в руках. Проворно хватила кочергою мужа по рукам, ткача по спине и уже стояла возле мешка.
— Что мы допустили ее? — сказал ткач, очнувшись.
— Э, что мы допустили! а отчего ты допустил? — сказал хладнокровно кум.
— У вас кочерга, видно, железная! — сказал после небольшого молчания ткач, почесывая спину. — Моя жинка купила прошлый год на ярмарке кочергу, дала пивкопы, — та ничего… не больно.
Между тем торжествующая супруга, поставив на пол каганец, развязала мешок и заглянула в него. Но, верно, старые глаза ее, которые так хорошо увидели мешок, на этот раз обманулись.
— Э, да тут лежит целый кабан! — вскрикнула она, всплеснув от радости в ладоши.
— Кабан! слышишь, целый кабан! — толкал ткач кума. — А все ты виноват!
— Что ж делать! — произнес, пожимая плечами, кум.
— Как что? чего мы стоим? отнимем мешок! ну, приступай!
— Пошла прочь! пошла! это наш кабан! — кричал, выступая, ткач.
— Ступай, ступай, чертова баба! это не твое добро! — говорил, приближаясь, кум.
Супруга принялась снова за кочергу, но Чуб в это время вылез из мешка и стал посреди сеней, потягиваясь, как человек, только что пробудившийся от долгого сна.
Кумова жена вскрикнула, ударивши об полы руками, и все невольно разинули рты.
— Что ж она, дура, говорит: кабан! Это не кабан! — сказал кум, выпуча глаза.
— Вишь, какого человека кинуло в мешок! — сказал ткач, пятясь от испугу. — Хоть что хочешь говори, хоть тресни, а не обошлось без нечистой силы. Ведь он не пролезет в окошко!
— Это кум! — вскрикнул, вглядевшись, кум.
— А ты думал кто? — сказал Чуб, усмехаясь. — Что, славную я выкинул над вами штуку? А вы небось хотели меня съесть вместо свинины? Постойте же, я вас порадую: в мешке лежит еще что-то, — если не кабан, то, наверно, поросенок или иная живность. Подо мною беспрестанно что-то шевелилось.
Ткач и кум кинулись к мешку, хозяйка дома уцепилась с противной стороны, и драка возобновилась бы снова, если бы дьяк, увидевши теперь, что ему некуда скрыться, не выкарабкался из мешка.
Кумова жена, остолбенев, выпустила из рук ногу, за которую начала было тянуть дьяка из мешка.
— Вот и другой еще! — вскрикнул со страхом ткач, — черт знает как стало на свете… голова идет кругом… не колбас и не паляниц, а людей кидают в мешки!
— Это дьяк! — произнес изумившийся более всех Чуб. — Вот тебе на! ай да Солоха! посадить в мешок… То-то, я гляжу, у нее полная хата мешков… Теперь я все знаю: у нее в каждом мешке сидело по два человека. А я думал, что она только мне одному… Вот тебе и Солоха!
Девушки немного удивились, не найдя одного мешка. «Нечего делать, будет с нас и этого», — лепетала Оксана. Все принялись за мешок и взвалили его на санки.
Голова решился молчать, рассуждая: если он закричит, чтобы его выпустили и развязали мешок, — глупые дивчата разбегутся, подумают, что в мешке сидит дьявол, и он останется на улице, может быть, до завтра.
Девушки между тем, дружно взявшись за руки, полетели, как вихорь, с санками по скрыпучему снегу. Множество, шаля, садилось на санки; другие взбирались на самого голову. Голова решился сносить все. Наконец проехали, отворили настежь двери в сенях и хате и с хохотом втащили мешок.
— Посмотрим, что-то лежит тут, — закричали все, бросившись развязывать.
Тут икотка, которая не переставала мучить голову во все время сидения его в мешке, так усилилась, что он начал икать и кашлять во все горло.
— Ах, тут сидит кто-то! — закричали все и в испуге бросились вон из дверей.
— Что за черт! куда вы мечетесь как угорелые? — сказал, входя в дверь, Чуб.
— Ах, батько! — произнесла Оксана, — в мешке сидит кто-то!
— В мешке? где вы взяли этот мешок?
— Кузнец бросил его посередь дороги, — сказали все вдруг.
«Ну, так, не говорил ли я?..» — подумал про себя Чуб.
— Чего ж вы испугались? посмотрим. А ну-ка, чоловиче, прошу не погневиться, что не называем по имени и отчеству, вылезай из мешка!
Голова вылез.
— Ах! — вскрикнули девушки.
— И голова влез туда же, — говорил про себя Чуб в недоумении, меряя его с головы до ног, — вишь как!.. !.. — более он ничего не мог сказать.
Голова сам был не меньше смущен и не знал, что начать.
— Должно быть, на дворе холодно? — сказал он, обращаясь к Чубу.
— Морозец есть, — отвечал Чуб. — А позволь спросить тебя, чем ты смазываешь свои сапоги, смальцем или дегтем?
Он хотел не то сказать, он хотел спросить: «Как ты, голова, залез в этот мешок?» — но сам не понимал, как выговорил совершенно другое.
— Дегтем лучше! — сказал голова. — Ну, прощай, Чуб! — И, нахлобучив капелюхи, вышел из хаты.
— Для чего спросил я сдуру, чем он мажет сапоги! — произнес Чуб, поглядывая на двери, в которые вышел голова. — Ай да Солоха! эдакого человека засадить в мешок!.. Вишь, чертова баба! А я дурак… да где же тот проклятый мешок?
— Я кинула его в угол, там больше ничего нет, — сказала Оксана.
— Знаю я эти штуки, ничего нет! подайте его сюда: там еще один сидит! Встряхните его хорошенько… Что, нет?.. Вишь, проклятая баба! А поглядеть на нее — как святая, как будто и скоромного никогда не брала в рот.
Но оставим Чуба изливать на досуге свою досаду и возвратимся к кузнецу, потому что уже на дворе, верно, есть час девятый.
Сначала страшно показалось Вакуле, когда поднялся он от земли на такую высоту, что ничего уже не мог видеть внизу, и пролетел как муха под самым месяцем так, что если бы не наклонился немного, то зацепил бы его шапкою. Однако ж мало спустя он ободрился и уже стал подшучивать над чертом. Его забавляло до крайности, как черт чихал и кашлял, когда он снимал с шеи кипарисный крестик и подносил к нему. Нарочно поднимал он руку почесать голову, а черт, думая, что его собираются крестить, летел еще быстрее. Все было светло в вышине. Воздух в легком серебряном тумане был прозрачен. Все было видно, и даже можно было заметить, как вихрем пронесся мимо их, сидя в горшке, колдун; как звезды, собравшись в кучу, играли в жмурки; как клубился в стороне облаком целый рой духов; как плясавший при месяце черт снял шапку, увидавши кузнеца, скачущего верхом; как летела возвращавшаяся назад метла, на которой, видно, только что съездила куда нужно ведьма… много еще дряни встречали они. Все, видя кузнеца, на минуту останавливалось поглядеть на него и потом снова неслось далее и продолжало свое; кузнец все летел; и вдруг заблестел перед ним Петербург весь в огне. (Тогда была по какому-то случаю иллюминация.) Черт, перелетев через шлагбаум, оборотился в коня, и кузнец увидел себя на лихом бегуне середи улицы.
Боже мой! стук, гром, блеск; по обеим сторонам громоздятся четырехэтажные стены; стук копыт коня, звук колеса отзывались громом и отдавались с четырех сторон; домы росли и будто подымались из земли на каждом шагу; мосты дрожали; кареты летали; извозчики, форейторы кричали; снег свистел под тысячью летящих со всех сторон саней; пешеходы жались и теснились под домами, унизанными плошками, и огромные тени их мелькали по стенам, досягая головою труб и крыш. С изумлением оглядывался кузнец на все стороны. Ему казалось, что все домы устремили на него свои бесчисленные огненные очи и глядели. Господ в крытых сукном шубах он увидел так много, что не знал, кому шапку снимать. «Боже ты мой, сколько тут панства! — подумал кузнец. — Я думаю, каждый, кто ни пройдет по улице в шубе, то и заседатель, то и заседатель! а те, что катаются в таких чудных бричках со стеклами, те когда не городничие, то, верно, комиссары, а может, еще и больше». Его слова прерваны были вопросом черта: «Прямо ли ехать к царице?» «Нет, страшно, — подумал кузнец. — Тут где-то, не знаю, пристали запорожцы, которые проезжали осенью чрез Диканьку. Они ехали из Сечи с бумагами к царице; все бы таки посоветоваться с ними».
— Эй, сатана, полезай ко мне в карман да веди к запорожцам!
Черт в одну минуту похудел и сделался таким маленьким, что без труда влез к нему в карман. А Вакула не успел оглянуться, как очутился перед большим домом, вошел, сам не зная как, на лестницу, отворил дверь и подался немного назад от блеска, увидевши убранную комнату; но немного ободрился, узнавши тех самых запорожцев, которые проезжали через Диканьку, сидевших на шелковых диванах, поджав под себя намазанные дегтем сапоги, и куривших самый крепкий табак, называемый обыкновенно корешками.
— Здравствуйте, панове! помогай бог вам! вот где увиделись! — сказал кузнец, подошевши близко и отвесивши поклон до земли.
— Что там за человек? — спросил сидевший перед самым кузнецом другого, сидевшего подалее.
— А вы не познали? — сказал кузнец, — это я, Вакула, кузнец! Когда проезжали осенью через Диканьку, то прогостили, дай боже вам всякого здоровья и долголетия, без малого два дни. И новую шину тогда поставил на переднее колесо вашей кибитки!
— А! — сказал тот же запорожец, — это тот самый кузнец, который малюет важно. Здорово, земляк, зачем тебя бог принес?
— А так, захотелось поглядеть, говорят…
— Что же земляк, — сказал, приосанясь, запорожец и желая показать, что он может говорить и по-русски, — што балшой город?
Кузнец и себе не хотел осрамиться и показаться новичком, притом же, как имели случай видеть выше сего, он знал и сам грамотный язык.
— Губерния знатная! — отвечал он равнодушно. — Нечего сказать: домы балшущие, картины висят скрозь важные. Многие домы исписаны буквами из сусального золота до чрезвычайности. Нечего сказать, чудная пропорция!
Запорожцы, услышавши кузнеца, так свободно изъясняющегося, вывели заключение очень для него выгодное.
— После потолкуем с тобою, земляк, побольше; теперь же мы едем сейчас к царице.
— К царице? А будьте ласковы, панове, возьмите и меня с собою!
— Тебя? — произнес запорожец с таким видом, с каким говорит дядька четырехлетнему своему воспитаннику, просящему посадить его на настоящую, на большую лошадь. — Что ты будешь там делать? Нет, не можно. — При этом на лице его выразилась значительная мина. — Мы, брат, будем с царицей толковать про свое.
— Возьмите! — настаивал кузнец. — Проси! — шепнул он тихо черту, ударив кулаком по карману.
Не успел он этого сказать, как другой запорожец проговорил:
— Возьмем его, в самом деле, братцы!
— Пожалуй, возьмем! — произнесли другие.
— Надевай же платье такое, как и мы.
Кузнец схватился натянуть на себя зеленый жупан, как вдруг дверь отворилась и вошедший с позументами человек сказал, что пора ехать.
Чудно’ снова показалось кузнецу, когда он понесся в огромной карете, качаясь на рессорах, когда с обеих сторон мимо его бежали назад четырехэтажные домы и мостовая, гремя, казалось, сама катилась под ноги лошадям.
«Боже ты мой, какой свет! — думал про себя кузнец. — У нас днем не бывает так светло».
Кареты остановились перед дворцом. Запорожцы вышли, вступили в великолепные сени и начали подыматься на блистательно освещенную лестницу.
— Что за лестница! — шептал про себя кузнец, — жаль ногами топтать. Экие украшения! Вот, говорят, лгут сказки! кой черт лгут! боже ты мой, что за перила! какая работа! тут одного железа рублей на пятьдесят пошло!
Уже взобравшись на лестницу, запорожцы прошли первую залу. Робко следовал за ними кузнец, опасаясь на каждом шагу поскользнуться на паркете. Прошли три залы, кузнец все еще не переставал удивляться. Вступивши в четвертую, он невольно подошел к висевшей на стене картине. Это была пречистая дева с младенцем на руках. «Что за картина! что за чудная живопись! — рассуждал он, — вот, кажется, говорит! кажется, живая! а дитя святое! и ручки прижало! и усмехается, бедное! а краски! боже ты мой, какие краски! тут вохры, я думаю, и на копейку не пошло, все ярь да бакан; а голубая так и горит! важная работа! должно быть, грунт наведен был блейвасом. Сколь, однако ж, ни удивительны сии малевания, но эта медная ручка, — продолжал он, подходя к двери и щупая замок, — еще большего достойна удивления. Эк какая чистая выделка! это всё, я думаю, немецкие кузнецы, за самые дорогие цены делали…»
Может быть, долго еще бы рассуждал кузнец, если бы лакей с галунами не толкнул его под руку и не напомнил, чтобы он не отставал от других. Запорожцы прошли еще две залы и остановились. Тут велено им было дожидаться. В зале толпилось несколько генералов в шитых золотом мундирах. Запорожцы поклонились на все стороны и стали в кучу.
Минуту спустя вошел в сопровождении целой свиты величественного роста, довольно плотный человек в гетьманском мундире, в желтых сапожках. Волосы на нем были растрепаны, один глаз немного крив, на лице изображалась какая-то надменная величавость, во всех движениях видна была привычка повелевать. Все генералы, которые расхаживали довольно спесиво в золотых мундирах, засуетились, и с низкими поклонами, казалось, ловили его каждое слово и даже малейшее движение, чтобы сейчас лететь выполнять его. Но гетьман не обратил даже и внимания, едва кивнул головою и подошел к запорожцам.
Запорожцы отвесили все поклон в ноги.
— Все ли вы здесь? — спросил он протяжно, произнося слова немного в нос.
— Та, вси, батько! — отвечали запорожцы, кланяясь снова.
— Не забудете говорить так, как я вас учил?
— Нет батько, не позабудем.
— Это царь? — спросил кузнец одного из запорожцев.
— Куда тебе царь! это сам Потемкин, — отвечал тот.
В другой комнате послышались голоса, и кузнец не знал, куда деть свои глаза от множества вошедших дам в атласных платьях с длинными хвостами и придворных в шитых золотом кафтанах и с пучками назади. Он только видел один блеск и больше ничего. Запорожцы вдруг все пали на землю и закричали в один голос:
— Помилуй, мамо! помилуй!
Кузнец, не видя ничего, растянулся и сам со всем усердием на полу.
— Встаньте, — прозвучал над ними повелительный и вместе приятный голос. Некоторые из придворных засуетились и толкали запорожцев.
— Не встанем, мамо! не встанем! умрем, а на встанем! — кричали запорожцы.
Потемкин кусал себе губы, наконец подошел сам и повелительно шепнул одному из запорожцев. Запорожцы поднялись.
Тут осмелился и кузнец поднять голову и увидел стоявшую перед собою небольшого роста женщину, несколько даже дородную, напудренную, с голубыми глазами, и вместе с тем величественно улыбающимся видом, который так умел покорять себе все и мог только принадлежать одной царствующей женщине.
— Светлейший обещал меня познакомить сегодня с моим народом, которого я до сих пор еще не видала, — говорила дама с голубыми глазами, рассматривая с любопытством запорожцев. — Хорошо ли вас здесь содержат? — продолжала она, подходя ближе.
— Та спасиби, мамо! Провиянт дают хороший, хотя бараны здешние совсем не то, что у нас на Запорожье, — почему ж не жить как-нибудь?..
Потемкин поморщился, видя, что запорожцы говорят совершенно не то, чему он их учил…
Один из запорожцев, приосанясь, выступил вперед:
— Помилуй, мамо! зачем губишь верный народ? чем прогневили? Разве держали мы руку поганого татарина; разве соглашались в чем-либо с турчином; разве изменили тебе делом или помышлением? За что ж немилость? Прежде слыхали мы, что приказываешь везде строить крепости от нас; после слушали, что хочешь поворотить в карабинеры; теперь слышим новые напасти. Чем виновато запорожское войско? тем ли, что перевело твою армию через Перекоп и помогло твоим енералам порубать крымцев?..
Потемкин молчал и небрежно чистил небольшою щеточкою свои бриллианты, которыми были унизаны его руки.
— Чего же хотите вы? — заботливо спросила Екатерина.
Запорожцы значительно взглянули друг на друга.
«Теперь пора! Царица спрашивает, чего хотите!» — сказал сам себе кузнец и вдруг повалился на землю.
— Ваше царское величество, не прикажите казнить, прикажите миловать! Из чего, не во гнев будь сказано вашей царской милости, сделаны черевички, что на ногах ваших? Я думаю, ни один швец ни в одном государстве на свете не сумеет так сделать. Боже ты мой, что, если бы моя жинка надела такие черевики!
Государыня засмеялась. Придворные засмеялись тоже. Потемкин и хмурился и улыбался вместе. Запорожцы начали толкать под руку кузнеца, думая, не с ума ли он сошел.
— Встань! — сказала ласково государыня. — Если так тебе хочется иметь такие башмаки, то это нетрудно сделать. Принесите ему сей же час башмаки самые дорогие, с золотом! Право, мне очень нравится это простодушие! Вот вам, — продолжала государыня, устремив глаза на стоявшего подалее от других средних лет человека с полным, но несколько бледным лицом, которого скромный кафтан с большими перламутровыми пуговицами, показывал, что он не принадлежал к числу придворных, — предмет, достойный остроумного пера вашего!
— Вы, ваше императорское величество, слишком милостивы. Сюда нужно, по крайней мере, Лафонтена! — отвечал, поклонясь, человек с перламутровыми пуговицами.
— По чести скажу вам: я до сих пор без памяти от вашего «Бригадира». Вы удивительно хорошо читаете! Однако ж, — продолжала государыня, обращаясь снова к запорожцам, — я слышала, что на Сечи у вас никогда не женятся.
— Як же, мамо! ведь человеку, сама знаешь, без жинки нельзя жить, — отвечал тот самый запорожец, который разговаривал с кузнецом, и кузнец удивился, слыша, что этот запорожец, зная так хорошо грамотный язык, говорит с царицею, как будто нарочно, самым грубым, обыкновенно называемым мужицким наречием. «Хитрый народ! — подумал он сам себе, — верно, недаром он это делает».
— Мы не чернецы, — продолжал запорожец, — а люди грешные. Падки, как и все честное христианство, до скоромного. Есть у нас не мало таких, которые имеют жен, только не живут с ними на Сечи. Есть такие, что имеют жен в Польше; есть такие, что имеют жен в Украйне; есть такие, что имеют жен и в Турещине.
В это время кузнецу принесли башмаки.
— Боже ты мой, что за украшение! — вскрикнул он радостно, ухватив башмаки. — Ваше царское величество! Что ж, когда башмаки такие на ногах и в них, чаятельно, ваше благородие, ходите и на лед ковзаться, какие ж должны быть самые ножки? думаю, по малой мере из чистого сахара.
Государыня, которая точно имела самые стройные и прелестные ножки, не могла не улыбнуться, слыша такой комплимент из уст простодушного кузнеца, который в своем запорожском платье мог почесться красавцем, несмотря на смуглое лицо.
Обрадованный таким благосклонным вниманием, кузнец уже хотел было расспросить хорошенько царицу о всем: правда ли, что цари едят один только мед да сало, и тому подобное; но, почувствовав, что запорожцы толкают его под бока, решился замолчать; и когда государыня, обратившись к старикам, начала расспрашивать, как у них живут на Сечи, какие обычаи водятся, — он, отошедши назад, нагнулся к карману, сказал тихо: «Выноси меня отсюда скорее!» — и вдруг очутился за шлагбаумом.
— Утонул! ей-богу, утонул! вот чтобы я не сошла с этого места, если не утонул! — лепетала толстая ткачиха, стоя в куче диканьских баб посереди улицы.
— Что ж, разве я лгунья какая? разве я у кого-нибудь корову украла? разве я сглазила кого, что ко мне не имеют веры? — кричала баба в козацкой свитке, с фиолетовым носом, размахивая руками. — Вот чтобы мне воды не захотелось пить, если старая Переперчиха не видела собственными глазами, как повесился кузнец!
— Кузнец повесился? вот тебе на! — сказал голова, выходивший от Чуба, остановился и протеснился ближе к разговаривавшим.
— Скажи лучше, чтоб тебе водки не захотелось пить, старая пьяница! — отвечала ткачиха, — нужно быть такой сумасшедшей, как ты, чтобы повеситься! Он утонул! утонул в пролубе! Это я так знаю, как то, что ты была сейчас у шинкарки.
— Срамница! вишь, чем стала попрекать! — гневно возразила баба с фиолетовым носом. — Молчала бы, негодница! Разве я не знаю, что к тебе дьяк ходит каждый вечер?
Ткачиха вспыхнула.
— Что дьяк? к кому дьяк? что ты врешь?
— Дьяк? — пропела, теснясь к спорившим, дьячиха, в тулупе из заячьего меха, крытом синею китайкой. — Я дам знать дьяка! Кто это говорит — дьяк?
— А вот к кому ходит дьяк! — сказала баба с фиолетовым носом, указывая на ткачиху.
— Так это ты, сука, — сказала дьячиха, подступая к ткачихе, — так это ты, ведьма, напускаешь ему туман и поишь нечистым зельем, чтобы ходил к тебе?
— Отвяжись от меня, сатана! — говорила, пятясь, ткачиха.
— Вишь, проклятая ведьма, чтоб ты не дождала детей своих видеть, негодная! Тьфу!.. — Тут дьячиха плюнула прямо в глаза ткачихе.
Ткачиха хотела и себе сделать то же, но вместо того плюнула в небритую бороду голове, который, чтобы лучше все слышать, подобрался к самим спорившим.
— А, скверная баба! — закричал голова, обтирая полою лицо и поднявши кнут. Это движение заставило всех разойтиться с ругательствами в разные стороны. — Экая мерзость! — повторял он, продолжая обтираться. — Так кузнец утонул! Боже ты мой, а какой важный живописец был! какие ножи крепкие, серпы, плуги умел выковывать! Что за сила была! Да, — продолжал он, задумавшись, — таких людей мало у нас на селе. То-то я, еще сидя в проклятом мешке, замечал, что бедняжка был крепко не в духе. Вот тебе и кузнец! был, а теперь и нет! А я собирался было подковать свою рябую кобылу!..
И, будучи полон таких христианских мыслей, голова тихо побрел в свою хату.
Оксана смутилась, когда до нее дошли такие вести. Она мало верила глазам Переперчихи и толкам баб; она знала, что кузнец довольно набожен, чтобы решиться погубить свою душу. Но что, если он в самом деле ушел с намерением никогда не возвращаться в село? А вряд ли и в другом месте где найдется такой молодец, как кузнец! Он же так любил ее! Он долее всех выносил ее капризы! Красавица всю ночь под своим одеялом поворачивалась с правого бока на левый, с левого на правый — и не могла заснуть. То, разметавшись в обворожительной наготе, которую ночной мрак скрывал даже от нее самой, она почти вслух бранила себя; то, приутихнув, решалась ни о чем не думать — и все думала. И вся горела; и к утру влюбилась по уши в кузнеца.
Чуб не изъявил ни радости, ни печали об участи Вакулы. Его мысли заняты были одним: он никак не мог позабыть вероломства Солохи и сонный не переставал бранить ее.
Настало утро. Вся церковь еще до света была полна народа. Пожилые женщины в белых намитках, в белых суконных свитках набожно крестились у самого входа церковного. Дворянки в зеленых и желтых кофтах, а иные даже в синих кунтушах с золотыми назади усами, стояли впереди их. Дивчата, у которых на головах намотана была целая лавка лент, а на шее монист, крестов и дукатов, старались пробраться еще ближе к иконостасу. Но впереди всех были дворяне и простые мужики с усами, с чубами, с толстыми шеями и только что выбритыми подбородками, все большею частию в кобеняках, из-под которых выказывалась белая, а у иных и синяя свитка. На всех лицах, куда ни взглянь, виден был праздник. Голова облизывался, воображая, как он разговеется колбасою; дивчата помышляли о том, как они будут ковзаться с хлопцами на льду; старухи усерднее, нежели когда-либо, шептали молитвы. По всей церкви слышно было, как козак Свербыгуз клал поклоны. Одна только Оксана стояла как будто не своя: молилась и не молилась. На сердце у нее столпилось столько разных чувств, одно другого досаднее, одно другого печальнее, что лицо ее выражало одно только сильное смущение; слезы дрожали на глазах. Дивчата не могли понять этому причины и не подозревали, чтобы виною был кузнец. Однако ж не одна Оксана была занята кузнецом. Все миряне заметили, что праздник — как будто не праздник; что как будто все чего-то недостает. Как на беду, дьяк после путешествия в мешке охрип и дребезжал едва слышным голосом; правда, приезжий певчий славно брал баса, но куда бы лучше, если бы и кузнец был, который всегда, бывало, как только пели «Отче наш» или «Иже херувимы», всходил на крылос и выводил оттуда тем же самым напевом, каким поют и в Полтаве. К тому же он один исправлял должность церковного титара. Уже отошла заутреня; после заутрени отошла обедня… куда же это, в самом деле, запропастился кузнец?
Еще быстрее в остальное время ночи несся черт с кузнецом назад. И мигом очутился Вакула около своей хаты. В это время пропел петух. «Куда? — закричал он, ухватя за хвост хотевшего убежать черта, — постой, приятель, еще не все: я еще не поблагодарил тебя». Тут, схвативши хворостину, отвесил он ему три удара, и бедный черт припустил бежать, как мужик, которого только что выпарил заседатель. Итак, вместо того чтобы провесть, соблазнить и одурачить других, враг человеческого рода был сам одурачен. После сего Вакула вошел в сени, зарылся в сено и проспал до обеда. Проснувшись, он испугался, когда увидел, что солнце уже высоко: «Я проспал заутреню и обедню!» Тут благочестивый кузнец погрузился в уныние, рассуждая, что это, верно, бог нарочно, в наказание за грешное его намерение погубить свою душу, наслал сон, который не дал даже ему побывать в такой торжественный праздник в церкви. Но, однако ж, успокоив себя тем, что в следующую неделю исповедается в этом попу и с сегодняшнего же дня начнет бить по пятидесяти поклонов через весь год, заглянул он в хату; но в ней не было никого. Видно, Солоха еще не возвращалась. Бережно вынул он из пазухи башмаки и снова изумился дорогой работе и чудному происшествию минувшей ночи; умылся, оделся как можно лучше, надел то самое платье, которое достал от запорожцев, вынул из сундука новую шапку из решетиловских смушек с синим верхом, который не надевал еще ни разу с того времени, как купил ее еще в бытность в Полтаве; вынул также новый всех цветов пояс; положил все это вместе с нагайкою в платок и отправился прямо к Чубу.
Чуб выпучил глаза, когда вошел к нему кузнец, и не знал, чему дивиться: тому ли, что кузнец воскрес, тому ли, что кузнец смел к нему прийти, или тому, что он нарядился таким щеголем и запорожцем. Но еще больше изумился он, когда Вакула развязал платок и положил перед ним новехонькую шапку и пояс, какого не видано было на селе, а сам повалился ему в ноги и проговорил умоляющим голосом:
— Помилуй, батько! не гневись! вот тебе и нагайка: бей, сколько душа пожелает, отдаюсь сам; во всем каюсь; бей, да не гневись только! Ты ж когда-то братался с покойным батьком, вместе хлеб-соль ели и магарыч пили.
Чуб не без тайного удовольствия видел, как кузнец, который никому на селе в ус не дул, сгибал в руке пятаки и подковы, как гречневые блины, тот самый кузнец лежал у ног его.. Чтоб еще больше не уронить себя, Чуб взял нагайку и ударил его три раза по спине.
— Ну, будет с тебя, вставай! старых людей всегда слушай! Забудем все, что было меж нами! Ну, теперь говори, чего тебе хочется?
— Отдай, батько, за меня Оксану!
— Чуб немного подумал, поглядел на шапку и пояс: шапка была чудная, пояс также не уступал ей; вспомнил о вероломной Солохе и сказал решительно:
— Добре! присылай сватов!
— Ай! — вскрикнула Оксана, переступив через порог и увидев кузнеца, и вперила с изумлением и радостью в него очи.
— Погляди, какие я тебе принес черевики! — сказал Вакула, — те самые, которые носит царица.
— Нет! нет! мне не нужно черевиков! — говорила она, махая руками и не сводя с него очей, — я и без черевиков… — Далее она не договорила и покраснела.
Кузнец подошел ближе, взял ее за руку; красавица и очи потупила. Еще никогда не была она так чудно хороша. Восхищенный кузнец тихо поцеловал ее, и лицо ее пуще загорелось, и она стала еще лучше.
Проезжал через Диканьку блаженной памяти архиерей, хвалил место, на котором стоит село, и, проезжая по улице, остановился перед новою хатою.
— А чья это такая размалеванная хата? — спросил преосвященный у стоявшей близ дверей красивой женщины с дитятей на руках.
— Кузнеца Вакулы, — сказала ему, кланяясь, Оксана, потому что это именно была она.
— Славно! славная работа! — сказал преосвященный, разглядывая двери и окна. А окна все были обведены кругом красною краскою; на дверях же везде были козаки на лошадях, с трубками в зубах.
Но еще больше похвалил преосвященный Вакулу, когда узнал, что он выдержал церковное покаяние и выкрасил даром весь левый крылос зеленою краскою с красными цветами. Это, однако ж, не все: на стене сбоку, как войдешь в церковь, намалевал Вакула черта в аду, такого гадкого, что все плевали, когда проходили мимо; а бабы, как только расплакивалось у них на руках дитя подносили его к картине и говорили: «Он бачь, яка кака намалевана!» — и дитя, удерживая слезенки, косилось на картину и жалось к груди своей матери.
Примечания:
1. Колядовать у нас называется петь под окнами накануне рождества песни, которые называются колядками. Тому, кто колядует, всегда кинет в мешок хозяйка, или хозяин, или кто остается дома колбасу, или хлеб, или медный грош, чем кто богат. Говорят, что был когда-то болван Коляда, которого принимали за бога, и что будто оттого пошли и колядки. Кто его знает? Не нам, простым людям, об этом толковать. Прошлый год отец Осип запретил было колядовать по хуторам, говоря, что будто сим народ угождает сатане. Однако ж если сказать правду, то в колядках и слова нет про Коляду. Поют часто про рождество Христа; а при конце желают здоровья хозяину, хозяйке, детям и всему дому. Замечание пасечника. (Прим. Н.В. Гоголя.)
2. Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть будь он француз, или цесарец, или швед — все немец. (Прим. Н.В. Гоголя.)
3. Мне с женою не возиться.
4. Щедрик, ведрик! Дайте вареник, горсточку кашки, кружок колбаски!

]]>