Кто ногами слышит

Кузнечик. У него «уши» в ногах.
Поймайте кузнечика. На передних ножках, на голенях, увидите (в лупу лучше видно) небольшие вздутия. Это «уши».
Две узкие щели ведут внутрь «уха» — там барабанные перепонки. Звук колеблет их, и кузнечик слышит.
Кузнечик стрекочет, как будто на скрипке играет. На левом крыле у него смычок — зазубренная жилка, на правом — пластиночка, по которой он водит смычком. Пластиночка дрожит и звучит, точно струна. Только музыка у кузнечиковой скрипки однообразная — один треск и стрекотанье.
У саранчи скрипка по-другому устроена. У неё два смычка — задние ножки. Бёдра у ножек зазубренные. Саранча трёт ножками о крылья, и крылья звучат.
У саранчи и «уши» не там, где у кузнечика. Не в ногах, а в брюшке.

Кто в кукушкиных слёзках живет

Летом вы замечали, наверное, на листьях ивы маленькие пенистые комочки?
Это кукушкины слёзки — так у нас их называют.
Говорят, раздала кукушка детей по чужим гнёздам, грустно ей стало. Горько плакала она, разыскивая их по всему лесу, и растеряла повсюду свои слёзки.
Так ли это?
Возьмите соломинку и сдвиньте в сторону пену — под ней увидите маленькое насекомое. Крошка ростом меньше рисового зёрнышка.
Это личинка слюнявицы, маленькой цикадки.
Пересадите её на другое место. Слюнявица сейчас же пробуравит хоботком стебелёк — из растения потечёт сок. Всасывая воздух и выдувая его из брюшка, слюнявица взбивает сок в виде густой пены. Комок пены растёт всё больше, и слюнявица вскоре полностью в нём исчезает. Зачем прячется она в пене?
Это её «маскировочный халат». Под ним беззащитная личинка скрывается от птиц и хищных насекомых.
В Африке живёт близкая родственница нашей слюнявицы. На одном дереве таких цикадок поселяется множество. Однажды знаменитый исследователь Африки Ливингстон забрёл в лес, населённый слюнявицами. Он подумал, что идёт дождь, — так много пенистых капель падало с деревьев.

У кого дом из воздуха

Этот странный домовладелец — паук серебрянка. В любом нашем пруду вы найдёте его воздушный замок.
Замок висит под водой. Паук — отличный водолаз, ныряет на дно и плетёт в водяных джунглях колокол из паутины. Шелковистыми нитями привязывает его к подводным стебелькам.
Затем всплывает на поверхность за воздухом.
Всё тело у паука покрыто густыми волосками. Пузырьки воздуха застревают между ними.
Когда с поверхности пруда серебрянка ныряет на глубину, то уносит под брюшком большой пузырёк воздуха. Паук придерживает его лапками.
Это первый «кирпичик» для дома, каркас которого сплетён из паутины. Нырнув под колокол, паук освобождается от воздушных пузырьков. Они всплывают вверх и собираются под куполом. Много прогулок приходится совершить пауку на поверхность, прежде чем его дом наполнится воздухом.
Хоть и под водой, но на чистом воздухе живёт паук!
Весь день он спит в воздушном замке, а ночью выходит на добычу — охотиться на мелких водяных насекомых.
Даже паучата родятся под воздушным колпаком, в отдельной «комнатке». Они подрастут, и каждый паучок построит свой воздушный замок.

Кто самый зубастый и когтистый

В лесах и саваннах Южной Америки многие муравейники и прочные, как камень, термитники — жилища «белых Муравьёв» — взломаны, подкопаны, пробиты в них большие дыры. Разодраны и деревья. Изрыта земля, а толстые корни порваны, как непрочные прутики.
Это «тату гиганте», гигантский броненосец, крушит всё своими когтями. У него ноги толстые, короткие, хвост длинный в костяной броне — волочится за зверем. И сам он сверху весь одет в костяную броню, словно черепаха. Росту в нём (от носа до конца хвоста) — метра полтора, а весит больше семидесяти килограммов. Деревья броненосец царапает и рвёт когтями, чтобы добраться до Муравьёв. Дырку пробьёт и суёт во все закоулки муравейника длинный и липкии язык — вылизывает Муравьёв.
Ни у кого на земле нет таких огромных когтей, как у гигантского броненосца. Длиной они с ладонь и такой же почти ширины. У льва когти слабее…
А зубов у гигантского броненосца — целых сто! Только у дельфинов так много зубов, а на суше — ни у кого. Но зубы у «тату гиганте» мелкие, только муравьям опасные.
На людей броненосцы никогда не нападают, убегают. А если река близко — ныряют в воду. Там лежат, не дышат. Шесть минут могут не дышать.
Спрячется броненосец на дне реки, враг не найдёт его и уйдёт. Тогда броненосец вылезает. Или пройдёт на другой берег по дну реки, если она не очень широкая. Вылезет из воды и скорей бежать в кусты.
И так спасается: быстро-быстро роет когтями землю и в неё зарывается. Один гигантский броненосец так отчаянно работал когтистыми лапами, что за одну минуту пробил асфальтовую дорогу и ушёл под неё!

У кого зубы в желудке

В Африке, в Индии и Индонезии живут странные звери — панголины, или ящеры. Тело у них покрыто роговой чешуёй. Чешуйки, как на еловой шишке, одна на другую налегают.
Но панголин — не настоящий ящер, не пресмыкающееся, а млекопитающее животное — детёнышей молоком кормит, теплокровный, как и мы с вами. Он только панцирем обзавёлся, вроде американского броненосца. Спрятался от врагов в своей ороговевшей шкуре.
Питается панголин муравьями и термитами, но жуёт их необычным образом. Хватает Муравьёв и торопливо глотает. Жевать некогда, а то все муравьи разбегутся! Да и нечем — у панголина во рту нет зубов. Они у него в желудке. Панголин словно проглотил свои зубы. В желудке ящера — несколько рядов роговых зубов. Сильные мышцы движут их туда-сюда. Панголин, пообедав, уже спит давно, а желудок его работает; жуёт, перетирает проглоченных насекомых.
У кого язык длиннее тела
У жирафы длинный язык — захлестнёт жирафа листья языком, словно петлёй, и обдирает их.
У муравьеда язык тоже длинный. Он язык свой в муравейник положит и ждёт. Когда муравьи весь язык облепят, муравьед его в рот тянет вместе с муравьями.
Языки у жирафы и муравьеда хоть и длинные, но не длиннее самих зверей.

У кого язык длиннее тела

У хамелеона.
Живёт он в жарких странах и ловит насекомых языком.
Увидит муху — медленно-медленно начнёт к ней подбираться.
Одним глазом смотрит хамелеон на муху, а другим по сторонам, чтобы самого враги не захватили врасплох.
Подберётся хамелеон к мухе поближе и стреляет языком.
Ещё недавно учёные думали, будто мухи прилипают к языку хамелеона. Но выяснилось, что не так дело обстоит. Язык хамелеона, оказывается, не клеевая, а пневматическая ловушка.
Добычу удерживает маленькая присоска на конце языка. Прикоснётся язык к мухе — она и попалась!
Через четверть секунды язык уже в рот возвращается и тянет за собой муху.
Хамелеон длиной сантиметров в двадцать может достать языком муху, которая сидит на расстоянии тридцати сантиметров от его носа.
Вот какой у него язык — в полтора раза длиннее тела!

Кто мёртвый кусается

Есть на свете зверь, которого охотники и мёртвого боятся: если схватить его за морду, он может зубастой пастью и палец, и руку отхватить. Живой он не опасен: сам на людей не нападает. А мёртвый страшен: люди думают — умер зверь, подходят, чтобы снять шкуру, а он вдруг кусается. Поэтому не трогают его мёртвого полчаса, а то и больше: пока всё в нём не умрёт.
Зверь этот — кайман. Особого вида крокодил. У кайманов панцирь не только на спине, но и на брюхе. А живут кайманы в Южной Америке. Они не очень большие. Только чёрные кайманы бывают четырёхметровые, другие мельче.
Охотятся на крокодилов ночью, плывут на лодке по реке. Как заметят во мраке два горящих красным или желтым цветом глаза, бьют гарпуном, целясь между «огоньками». Из ружей не стреляют, потому что убитый крокодил утонет. А гарпун привязан к лодке верёвкой. Если удар удачен, крокодила за эту верёвку тащат в лодку и здесь добивают.
Опытные охотники на крокодилов знают хорошо: если добыча смотрела из темноты жёлтыми глазами— это кайман! У обычного крокодила глаза красным горят. А раз кайман, от него и мёртвого надо подальше держаться. Буксируют его за лодкой полчаса, а то и час, потом уже снимают с него шкуру.

У какой рыбы обезьяний хвост

Помахивает морской конёк плавничком-веером и плывёт вперёд. Хвостик свернул бубликом, голову высоко поднял, животом волны рассекает.
И не подумаешь, что морской конёк — рыба. Хвостик цепкий, как у обезьянки. Головка, как у сказочного конька-горбунка. Чешуи нет. Вместо неё — костяные пластинки. И плавников нет. Есть только один спинной плавник, похожий на веер.
И зубов у конька нет.
Вот заметил он маленького рачка. Осторожно подплыл к нему. Совсем близко подкрался. Вдруг рачок закружился, завертелся. Словно магнитом, потянуло его прямо в рот к морскому коньку.
Рот у морского конька — трубочкой. В эту трубочку, будто в пылесос, засасывает он вместе с водой свою добычу рачков разных и червяков.
Позавтракав, морской конёк возвращается в заросли водорослей. Там становится «на якорь» — обвивает хвостом стебелёк и замирает в позе шахматного коня. Был бурый, а попал в зелёные заросли — сразу позеленел.
Не хуже хамелеона может морской конёк перекрашиваться. Какая вокруг «декорация» — такого цвета и тело у него. Это чтобы враги не заметили.
Посматривает морской конёк по сторонам — одним глазом вперёд глядит, а другим назад. Всё вокруг видит. У кого ещё такие глаза есть? Только у хамелеона.
Не о себе одном морской конёк беспокоится. У него потомство «за пазухой». В особом мешочке на брюхе лежат икринки. Икру вынашивают не самки, а самцы. Заботливые рыбёшки!

Кто ныряет глубже всех

Однажды у берегов Америки испортилась телеграфная связь. Решили: наверное, кабель порвался. Его проложили по дну океана. Приплыли аварийные корабли с кранами и лебёдками. Стали кабель из океана поднимать — тянули, тянули, вытянули и ахнули!
Огромный кит кашалот запутался в кабеле. Намотал его на себя и задохнулся под водой. Когда нырнул кашалот на дно, в темноте наткнулся на кабель и, наверное, решил, что это щупальце спрута. Схватил, стал рвать зубами и запутался в толстом проводе.
Кашалоты ныряют глубоко. А как глубоко? Думали, метров на двести-триста, как другие киты. Но порванный кабель лежал в тысяче метров под водой! Значит, вот он какой, кашалот: ныряльщик самый лучший — на целый километр под воду уходит. Больше никто так глубоко не ныряет.
Кашалот — кит необыкновенный! Зубастый! Во рту у него полсотни зубов. Самые большие весят три килограмма! А сам кашалот, если на весы его положить, сто тонн потянет! Теперь такие большие кашалоты почти все перевелись, редко попадаются. Пятнадцать, а то и двадцать метров длина кашалота. Если его вверх головой поставить, так он будет с семиэтажный дом!
Мелкой рыбой нелегко прокормиться такому богатырю. Вот и охотится он за акулами и гигантскими кальмарами. Кальмары — родичи осьминогов и улиток. Некоторые из них длиной не меньше кашалота. Таких огромных кальмаров называют спрутами. Когда сцепится кашалот со спрутом — вот это битва! Море кипит и пенится! Разорвёт кашалот спрута и глотает его большими кусками. А то и целиком всего проглотит. Китобои убили из гарпунной пушки одного кашалота, разрезали его и в желудке нашли кальмара длиной в десять метров!

У кого гнёзда питательные

И такая диковинка есть на свете — съедобные птичьи гнёзда.
В Южном Китае, во Вьетнаме, Бирме и Индонезии живут стрижи саланганы. Они вьют гнёзда на скалах. Но «вьют» не из веточек, а из слюны. Наша ласточка-касаточка, когда строит гнездо, тоже слюной склеивает комочки земли. А у саланганы всё гнездо из слюны сделано.
Гнездо салангана строит так: прицепится лапками к скале и смазывает клейкой слюной камень, как бы рисует на нём силуэт будущего гнёздышка. Водит головой вправо и влево — слюна тут же застывает, превращается в буроватую корочку. А салангана сверху смазывает её новой и новой слюной — всё больше растут стенки у гнезда, и получается маленькая колыбелька на огромной скале. Колыбелька эта, говорят, очень вкусная.
Люди забираются на высокие утёсы и собирают гнёзда саланган. Варят в курином бульоне или в кипятке. Варёные гнёзда саланган напоминают вкусом белок куриного яйца. В них и на самом деле немало белка, поэтому они и питательны.

Кто птичьим молоком сыт

Говорят, будто птичьего молока нет на свете. А оно ведь есть. И ходить далеко за ним не надо: посмотрите, чем кормят голуби своих птенцов.
Когда птенцы выводятся, в зобу у голубей-родителей образуется белое творожистое вещество. Это и есть зобное, или птичье, молоко. Больше двух недель кормят голуби своих птенцов зобным молоком. Птенчики подрастают и переходят на другую пищу.
У нас голуби выводят птенцов летом. В это время на другом конце земли — в Антарктиде — зима. Воют метели, стоят морозы трескучие.
А императорские пингвины высиживают яйца, вернее, «выстаивают» — каждый держит на лапках по яйцу. Положить-то его некуда — кругом снег. Сверху яйцо прикрыто пуховым «одеялом» — складкой кожи на брюхе. Странные птицы — выводят птенцов не летом, а зимой. Пингвинихи снесут яйцо и отдают его на сохранение самцам.
Сами уходят далеко к морю за пищей, ловят каракатиц и рыб. Через два месяца возвращаются. Самцы к этому времени обзавелись потомством: из яиц вывелись птенцы. Они есть хотят и ждут мамаш с нетерпением. Но много ли пингвиниха может захватить с собой пищи? Не в мешке же она её приносит — в желудке.
А птенцов кормить надо два месяца, пока не вернутся из путешествия за кормом самцы. Они тоже уходят к морю, как только самки придут.
Выручает птичье молоко, которое выделяют стенки пищевода и желудка пингвинов. Его едят птенцы.
Птичье молоко внешне мало похоже на коровье, но назначение у него такое же: выкармливать детёнышей в первые дни их жизни.

Какие птицы инкубаторы строят

У нашей хохлатки есть родичи в Австралии и Индонезии. Их сорными курами называют. И вот почему. Они гнёзд не строят, яйца не насиживают. Зароют их в горячий песок или в пепел от вулкана — там тепло, и яйца сами от тепла развиваются. Без наседки, как в инкубаторе.
А там, где нет ни вулканов, ни горячего песка, сорные куры сами строят инкубаторы. Петухи этим занимаются.
Долго работают — месяц, два и больше. Труд немалый. Сгребает петух в кучу разный сор — опавшие листья, гниющие ветки. Большая куча получается — метр, а то и три метра в высоту. Сверху засыпает петух весь собранный мусор землёй и песком. В куче листья гниют, и потому тепло в её середине.
Когда построит петух инкубатор, приходят куры. Раскопают сверху глубокую яму и отложат в неё яйца. Петух эти яйца сейчас же засыплет землёй, чтобы теплее им было. Далеко он никогда от своего инкубатора не уходит. Следить надо, чтобы в жару не перегрелись яйца, чтобы в холод не замёрзли.
Подойдёт к своей мусорной куче, раскопает её немного, приложит крылья, в клюв возьмёт разрытую землю, чтобы узнать, какая внутри инкубатора температура. Если холодно там, больше земли сверху накидает. Если жарко — выроет сбоку отдушины. Летом петух на день кучу сверху разрывает. На ночь опять холмом её насыпает над мусором и зарытыми в нём яйцами.
Долго птенцы в таком инкубаторе развиваются. Два месяца. Из яиц вылезут — а над ними ещё земли с метр и больше. Надо из неё выбраться. Петух им не помогает. Сами, как кроты, роют землю и ногами, и крыльями. Вылезут и бегут скорее в кусты. Там упадут на землю и лежат — отдыхают часа два после трудной работы.
Они ещё только родились, а крылья у них уже оперённые. Обсохнут птенцы немного, расправят свои новенькие крылышки и — полетели. Ещё не очень хорошо, но на невысокие ветки вспорхнуть могут. Там и ночуют. С первых же дней они живут самостоятельно. Родители о них не заботятся.

У какой птицы на крыльях когти

Эта странная птица — тоже хохлаткин родич. Живёт в Южной Америке, называется гоацин. Ростом с ворону, на голове хохол. Зоб у гоацина такой большой, что из-за этого зоба он плохо летает. Пролетит немного, упадёт на ветку и лежит, дышит тяжело.
Гоацины всегда свои гнёзда строят на суках, которые висят над водой: чтобы птенцы могли в неё нырять и спасаться от всяких хищников, которые плавать не любят.
У взрослых гоацинов на крыльях нет когтей. Только у птенцов по два когтя на каждом крыле, как у вымершей древней птицы археоптерикса. Когтями они за ветки цепляются, лазают ловко. Если древесная змея или дикая кошка за ними погонятся, лезут вверх из гнезда. А потом с веток падают прямо в воду. Не утонут, не беспокойтесь. Ещё не оперённые, плавают они и ныряют хорошо. Потом, когда уже никакие враги им не угрожают, выползут из воды и с ветки на ветку залезут опять в гнездо.

У какого зверя птичий клюв

Такой странный зверь живёт в Австралии. Зовут его утконосом. Он небольшой — с кошку или немного подлиннее, пушистый. Вместо морды — клюв, похожий на утиный. Зубов совсем нет, и ушей снаружи не видно, а на лапах перепонки (тоже как у утки!). Утконос — зверёк водяной. Плавает и ныряет. Ловит раков, червей, улиток и водяных насекомых. За одну и за другую щеку добычу прячет, а вылезет на берег — клювом её крошит и ест.
Утконос, как птица, яйца несёт! И яйца высиживает: дней десять согревает их утконосиха, прижав к груди. Из яиц выходят крохотные утконосики, и мать кормит их… молоком! Сосков у неё нет, молоко по каплям течёт из небольших дырочек на её животе. Она ложится на спину — молоко стекает в небольшую ямку на брюхе. Из этого «корытца» детёныши его и вылизывают.
Чтобы отложить яйца, утконосиха роет в обрыве у воды глубокую нору. Потом приносит сырые листья для гнезда. Сгребёт их в кучу, подцепит хвостом, изогнув, его, и тащит в нору. Сырые листья ей нужны, чтобы мягкая скорлупа у яиц не подсыхала. Когда гнездо построит, утконосиха делает в норе стенку от пола до потолка. Хвостом лепит её из глины и земли. За стеной в гнезде и теплее, и безопаснее.
В Австралии живут и другие зверьки с клювами — ехидны. Только клюв у ехидны не утиный, не лопаточкой, а длинный и тонкий. На спине иглы, как у нашего ежа. Перепонок на лапах нет. потому что ехидны не в воде живут, а на суше — в лесах и кустарниках.
Едят ехидны муравьев. Разроет ехидна большими своими когтями муравейник, сунет в него длинный клейкий язык — насекомые его облепят, и ехидна втянет их вместе с языком в свой узкий клюв.
Как ежи, могут ехидны свернуться в колючий шар. Рост у них малый, но сила не по росту велика. Когда ехидна вцепится в землю всеми четырьмя когтистыми лапами, оторвать её от земли нелегко. Один учёный поймал ехидну и запер её на ночь в кухне. Утром пришёл и видит: вся мебель кухонная — тяжёлый буфет, стол, шкафы — сдвинута с места от стены к середине. Будто не маленький зверёк поработал, а медведь!

У кого нос, как огурец

У обезьян носы маленькие, приплюснутые.
Но не у всех так: есть обезьяны, у которых носики кокетливо вздёрнуты вверх.
Одна такая обезьяна живёт в Китае — в горных лесах и бамбуковых джунглях. Там зимой холодно. Снег глубокий. Обезьяны прыгают по снегу! Густая шерсть спасает их от холода.
Другая курносая обезьяна живёт в Индонезии, на островах Ментавай.
Носик у неё такой же, как у китайской, небольшой. Хвост короткий и тонкий. У китайской — длинный и пушистый.
А вот у обезьяны кахау нос, как у клоуна. Вислый огурец — длиной сантиметров десять. Лет примерно с семи нос у самцов быстро растёт, всё больше и больше. Чем старше самец, тем длиннее у него нос — висит, закрывая рот. И когда этот носач ест, лапой отодвигает в сторону свой нескладный «огурец».
А зачем ему такой нос?
Чтобы громче кричать!
Как контрабас, исторгает нос-огурец громкие крики «хонк-кихонк». У самок с их короткими носами и крики получаются негромкие, похожие на гусиный гогот.
Обезьяны-носачи никогда не дерутся. Всякие споры решают они так: два самца усядутся друг перед другом и давай кричать. Кричат, кричат — кто кого перекричит, тот и победитель. А перекричит тот, у кого нос больше. Самец с носом поменьше после такой дуэли с позором удирает.
Живут носачи в густых лесах Индонезии, на острове Калимантан, и всегда у реки или озера. Они хорошо плавают и ныряют. На лапах у них даже небольшие перепонки!
Очень любят носатые обезьяны свежие, сочные листья. И прежде чем уснуть на дереве, всё едят их и едят, пока могут дотянуться до какого-нибудь листа, не слезая с «постели». К утру всё голо вокруг суков, на которых они спали. И поэтому каждую ночь спят носачи на новом месте.

Кто бегает быстрее всех

Не олень, не газель и не борзая собака. Гепард! Его не обгонят ни лошадь, ни антилопа. И даже не всякий автомобиль. Сто двадцать километров в час! Вот как резво скачут гепарды.
Они серо-жёлтые с чёрными пятнами — будто из пульверизатора обрызганы. Ростом с большую собаку. Ноги длинные, а на ногах когти невтяжные. Гепард ведь кошка, а кошка, когда захочет, может когти в лапу втянуть. А гепард не может! Прочные когти, в землю упираясь, помогают быстро бегать. Саванна Африки, степи Аравии, южной Туркмении и Индии — родина гепардов.
Охотится гепард так. Издали долго приглядывается к стаду газелей. Копытные, ничего не подозревая, щиплют траву под ярким полуденным солнцем. Одна газель с краю понравилась хищнику: от стада далеко отошла и на вид послабее других. Выбрал и ползёт к ней. Ползёт, прижимаясь к земле, — невидимый и терпеливый. Подобрался ближе и пулей бросился вперёд.
Мчится гепард, каждую секунду оставляя за хвостом двадцать метров! Догнал газель и на скаку бьёт её лапой по хребту или по шее. Удар силён, и газель летит кувырком. Ещё не успела вскочить она, а уж зубы гепарда впились в неё.
Гепард долго бегать не любит. Если сразу не догнал, ищет другую добычу.
Гепарда легко приручить. Он в ошейнике и на поводке будет ходить, как собака, и на охоте помогать.

У кого губа до земли

Зверя этого вы видели в зоопарке. Он губой разные вещи поднимает с земли. Пучок сена подхватит и тащит в рот. А то наберёт воды в губу и окатит себя.
Конечно, слон. Это у него верхняя губа срослась с носом в длинную трубку — хобот.
Хороший получился «инструмент». Слон хоботом и брёвна таскает, и ветки с дерева срывает, и воду пьёт.
Много лет назад у слона не было хобота. Была лишь шишка на носу, как у любопытного слонёнка в сказке Киплинга. Но не крокодил ему нос вытянул, а условия жизни заставили первобытных слонов развиваться так, что у них вырос хобот.
Давно это было. В болотистых зарослях Нила жил небольшой, ростом со свинью, зверь меритерий — прапрадедушка всех слонов и мамонтов. Но хобота у него не было. Лишь шишка на носу и два больших зуба торчали из-под верхней губы.
Зверь меритерий некрупный. А маленького да беззащитного каждый обидит. Как спастись от хищников?
Те меритерии, у которых зубы были подлиннее, лучше защищались, чаще одерживали победу над врагом. Большой рост тоже помогает в борьбе. Крупные и длиннозубые меритерии лучше были приспособлены к жизни. Они и выживали. Другие гибли.
Но вот беда — бивни у дедушек слонов скоро выросли очень длинные. Словно штыки, упирались в землю, и ртом ни траву сорвать, ни напиться было бы нельзя. Вот тут и помог хобот. У предков слонов не только клыки удлинялись, но и конец морды. Клыки растут всё больше, а нос с губой тоже, словно бы за ними тянутся, чтобы можно было до земли и до воды без помехи достать. Конечно, всё это не быстро случилось; миллионы лет проходили, рождались разные слоны — короткогубые и длинногубые. Первые вымирали, вторые выживали, оставляли похожее на себя потомство. Так постепенно, поколение за поколением всё длиннее становился хобот у слонов.
Разве бывают такие летуны?
Оказывается, бывают, и не мало их. Кто бродил по нашим лесам, наверно, видел белку-летягу. Зверюшка взбирается на дерево повыше, растопыривает лапки: между лапками «парус» натянут — складка кожи. И вот прыгает вниз с головокружительной высоты. Но не разбивается, а скользит по воздуху на кожистом парашюте. Чем выше старт, тем дальше будет финиш. Стартуя с верхушки большой сосны, белка-летяга может пролететь 50 метров. В конце пути зверёк летит со скоростью поезда. Кажется, вот-вот заденет он за дерево и разобьётся. Но «пилот» вытягивает вперёд задние лапки, становится в воздухе почти вертикально и резко тормозит, «приземляется» на стволе дерева — острые коготки цепляются за кору.

Кто без крыльев летает

О летучих рыбах слышали? Разгоняясь в море, они выпрыгивают из воды и парят в воздухе на широких грудных плавниках.
Есть и лягушки-«пилоты». Водятся они в Индонезии. На каждой лапке у лягушки по парашюту: пальцы у неё длинные, перепонки между ними широкие, много шире, чем у других лягушек. На этих перепонках лягушка и летает.
Правда, лишь сверху вниз, но всё-таки летает. Пролетает метров двадцать — в сто раз больше, чем может прыгнуть обычная лягушка.
По соседству с лягушкой-парашютистом в лесах Явы парит между деревьями летающий дракон. Ящерица такая: пять-шесть рёбер у неё, будто на шарнирах, могут раздвигаться в стороны, растягивая кожу, — планёр готов к полёту! Ящерица благополучно приземлилась, крылья «автоматически» складываются.
Змея-«пилот» живёт тоже в Южной Азии на тропических деревьях. Змея прыгает с дерева, иногда и с двадцатиметрового, и, пролетев косо вниз, мягко приземляется. Перед стартом она вытягивается, как палка, сильно растопыривает рёбра. Кожа, натянутая между ними, превращается в небольшой «парашют».
* * *
Вот какие животные есть на свете! А я не о всех ещё самых интересных рассказал. Очень много их: в одной даже толстой-претолстой книжке и то места не хватит. А сколько тайн, неразгаданных в природе! Подрастайте скорее, помогите их разгадать.

ЛЕСНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ
У КОГО ДОМ ЛУЧШЕ ВСЕХ?
Ребята решили отыскать самый лучший дом. Оказалось — не так просто решить, какой дом лучше всех других. Самое большое гнездо у орла. Оно сделано из толстых сучьев и помещается на громадной толстой сосне. Самое маленькое гнездо у желтоголового королька. У него весь дом с кулачок, да и сам-то он ростом меньше стрекозы. Самый хитрый дом у крота. У него столько запасных ходов и выходов, что никак его не накроешь в его подземной норе. Самый искусный дом у слоника-листоверта — маленького жучка с хоботком. Слоник перегрыз жилки у березовых листьев и, когда листья начали вянуть, скрутил их в трубочку и скллеил слюнкой. В этот домик-трубочку слониха-самочка снесла свои яички. Самые простые гнезда у куличка-галстучника и козодоя-полуночника. Галстучник положил свои четыре яйца прямо в песок на берегу речки, а козодой — в ямочку, в сухие листья под деревом. Они оба не много потрудились над постройкой дома. Самый красивый домик у пеночки-пересмешки. Она свила себе гнездышко на березовой ветке, убрала его лишайником и легкой березовой кожуркой и вплела для украшения кусочки разноцветной бумаги, что валялись в саду какой-то дачи. Самое уютное гнездышко у долгохвостой синицы. Эту птицу зовут еще ополовничек, потому что она похожа на разливательную ложку — ополовник. Ее гнездо свито изнутри из пуха, перьев и шерстинок, а снаружи — из мха и шишайников. Оно все круглое, как тыскочка, и вход в него круглый, маленький, в самой середке гнезда. Самые удобные домики у личинок ручейников. Ручейники — крылатые насекомые. Когда они садятся, они складывают крылья крышей у себя на спине и прикрывают ими все свое тело. А личинки ручейников бескрылые, голые, им нечем прикрыться. Живут они на дне ручьев и речек. Найдет личинка сучочек или камышинку величиной со спичку, склеит на них трубочку из песчинок и залезает в нее задом, задом. Очень удобно получается: хочешь — совсем спрячься в трубочку и спи там спокойно, никто тебя не увидит; хочешь — высунь передние ножки и ползи по дну вместе с домом: домик-то легкий. А один ручейник нашел валявшуюся на дне тоненькую пипироску, залез в нее да так и путешествует в ней. Самый удивительный дом у водяного паука-серебрянки. Этот паук растянул паутину под водой между водорослями, а под паутинку на мохнатом брюшке натаскал пузырьки воздуха. Так и живет паук в домике из воздуха.

ПО ЧУЖИМ ДОМАМ
Кто не сумел или поленился сам себе дом выстроить, устроился в чужом дому. Кукушки подкинули свои яйца в гнезда трясогузок, зарянок, славок и других маленьких домовитых птичек. Лесной кулик-черныш отыскал старое воронье гнездо и выводит в нем своих птенцов. Пескарям очень понравились покинутые хозяевами рачьи норки в песчаном берегу под водой. Рыбки выметали в них свою икру. А один воробей устроился очень хитро. Выстроил он себе гнездо под крышей, — мальчишки разорили его. Выстроил в дупле, — ласка все яйца повытаскала. Тогда воробей пристроился в громадном гнезде орла. Между толстыми сучьями этого гнезда свободно поместился его маленький домик. Теперь воробей живет спокойно, никого не боится. Огромный орел и внимания не обращает на такую мелкую птаху. Зато уж ни ласка, ни кошка, ни ястреб, ни даже мальчишки не разорят воробьиного гнезда: орла-то каждый боится.

ОБЩЕЖИТИЯ
Есть в лесу и общежития. Пчелы, осы, шмели и муравьи строят дома на сотни и тысячи жильцов. Грачи заняли сады и рощи под свои гнездовые колонии, чайки — болота, песчаные острова и отмели, а ласточки-береговушки изрешетили обрывистые берега рек воими норками-пещерками.

ЧТО ЖЕ В ГНЁЗДАХ?
А в гнездах яйца — у всех разные. И неспроста разные у разных птиц. У бекаса-куличка они все в пятнышках да в крапинках, а у вертиголовки белые, чуть только розоватые. А дело в том, что вертиголовкины яйца лежат в глубоком темном дупле, — их и не увидишь, у бекаса — прямо на кочке, совсем открыто. Всякий бы увидал, если б они белые были. Вот они и выкрнашены под цвет кочки, — скорей наступишь, чем заметишь. У диких уток тоже яйца почти белые, а гнезда у них на кочках — открытые. Зато уткам и приходится пускаться на хитрость. Когда утка сходит с гнезда, она выщипывает пух у себя на животе и прикрывает им яйца. Их и не видно. А почему у бекаса такие заостренные яйца? Ведь вот у большого хищного сарыча они круглые. Опять понятно: бекас-куличок — птичка маленькая, раз в пять меньше сарыча. Как же он высидит и прикроет своим тельцем такие большие яйца, если они не лягут так удобно — носок к носку, острыми концами вместе, — чтобы занимать как можно меньше места? А почему у маленького бекаса такие же крупные яйца, как у большого сарыча? На этот вопрос придется ответить позже — когда выклюнутся птенцы из яиц.

СКОЛЬКО У КОГО ДЕТЕЙ?
В большом лесу за городом Ломоносовом живет молодая лосиха. У нее в этом году родился один лосенок. У орла-белохвоста гнездо в том же лесу. В гнезде два орленка. У чиха, зяблика, овсянки — до пяти птенцов. У вертиголовки — восемь. У ополовничка (долгохвостой синицы) — двенадцать. У серой куропатки — двадцать. У колюшки в гнезде из каждой икринки вывелось по мальку-колюшонку, всего сотня колюшат. У леща — сотни тысяч. У трески не перечесть: наверно, миллион мальков.

БЕСПРИЗОРНЫЕ
Лещ и треска совсем о своих детях не заботятся. Выметали икру и ушли. А ребятишки пускай сами, как знают, выводятся, живут и кормятся. Да как же и быть, если у тебя сотни тысяч ребятишек. За всеми не усмотришь. У лягушки всего одна тысяча ребят, и то она о них не думает. Конечно, беспризорным не легко живется. Под водой много прожорливых чудовищ, и все они падки до вкусной рыбьей и лягушечьей икорки, до рыбешек и лягушат. Сколько гибнет рыбьих мальков и головастиков, сколько опасностей им грозит, пока они не вырастут в больших рыб и лягушек, — прямо подумать страшно.

ЗАБОТЛИВЫЕ РОДИТЕЛИ
Зато лосиха и все птицы-матери — вот уж заботливые родители. Лосиха готова жизнь отдать за своего единственного детеныша. Попробуй напасть на нее хоть сам медведь: она так начнет брыкаться и передними и задними ногами, так отделает его копытами, что в другой раз мишка и близко не сунется к лосенку. Ребятам попался в поле куропаткин сын: из-под самых ног у них выскочил и помчался в траву прятаться. Они его поймали, а он — как пискнет! Откуда ни возьмись — мать-куропатка. Усидела сына в руках людей, заметалась, заклохтала, на землю припала, крыло волочит. ребята подумали: она раненая. Куропатчонка бросили, за ней погнались. Купропатка ковыляет по земле — вот-вот рукой схватишь; но только руку протянешь — она в сторону. Гнались-гнались так за куропаткой, — вдруг она крыльями захлопала, поднялась над землей — и улетела как ни в чем не бывало. Вернулись наши ребята назад — за куропатчонком, — а его и след простыл. Это нарочно мать раненой притворялась, отводила от сына, чтобы спасти его. Она за каждого своего летеныша так заступается: ведь у нее их всего только двадцать.

КАКИЕ ВВЕЛИСЬ ПТЕНЦЫ У БЕКАСА И САРЫЧА?
У маленького сарыча, только что вылупившегося из яйца, на носу белая шишечка. Это — «яйцевой зуб». Им-то птенец и разбивает скорлупу, когда ему пора из яйца выходить. Сарычонок вырастет и будет кровожадным хищником — грозой грызунов. А сейчас он забавный малыш, весь в пуху, полуслепой. Он такой беспомощный, такой неженка: шагу ступить не может без папы и мамы. Он умер бы с голоду, если б они его не кормили. А есть среди птенцов других птиц и боевые ребята: как только выклюнутся из яйца, сейчас вскочат на ножки — и пожалуйста: уж и пищу сами себе добывают, и воды не боятся, и от врагов сами прячутся. А вот сидят два бекасенка. Они только день как из яйца, а ух гшнездо свое покинули и сами себе отыскивают червячков. Потому и были у бекаса такие большие яйца, чтобы бекасята в них подрастать могли. Куропаткин сын, о котором вы рассказывали, — тоже боевой. Только что родился, а уж бежит со всех ног. Вот еще дикий утенок — крохаль. Он, как только на свет пояовился, сейчас же заковылял к речке, бултых в воду! — и стал купаться. Он и нырять уже умеет и потягиваться, приподнявшись на воде, — совсем как большой. А пищухина дочь — ужасная неженка. Целые две недели в гнезде просидела, теперь вылетела и сидит на пне. Вот как надулась: недовольна, что мать долго не летит с кормом. Самой скоро уже три недели, а все еще пищит и требует, чтотбы мать запихивала ей в рот гусениц и другие лакомства.

КОЛОНИЯ НА ОСТРОВЕ
На песчаной отмели одного острова живут на даче маленькие чайки. По ночам они спят в песчаных лунках (ямках) — по трое в лунке. Вся отмель в лунках: такая большая колония чаек. Днем они учатся летать, плавать и ловить мелкую рыбешку под руководством старших. Старые чайки учат и зорко охраняют своих ребят. Когда приближается враг, они слетаются стаей и кидаются на него с таким криком и гамом, что всякому страшно станет. Даже громадный морской орел-белохвост спешит удрать от них подальше.

КУПАНИЕ МЕДВЕЖАТ
Наш знакомый охотник шел берегом лесной реки и вдруг услышал громкий треск сучьев. Он испугался и влез на дерево. Из чащи вышли на берег большая бурая медведица, с ней два веселых медвежонка и пестун — ее годовалый сын, медвежья нянька. Медведица села. Пестун схватил одного медвежонка зубами за шиворот и давай окунать его в речку. Медвежонок визжал и брахатался, но пестун не выпускал его, пока хорошенько не выполоскал в воде. Другой медвежонок испугался холодной ванны и пустился удирать в лес. Пестун догнал его, надавал шлепков, а потом — в воду, как первого. Полоскал, полоскал его — да ненароком и выронил в воду. Медвежонок как заорет! Тут в один миг подскочила медведица, вытащила сынишку на берег, а пестуну таких плюх надавала, что он, бедный, взвыл.

ФОКУС МАЛЕНЬКИХ КРУТИГОЛОВОК
Наша кошка увидела на дереве дупло и подумала, что там гнездо какой-нибудь птички. Она захотела съесть птенчиков, полезла на дерево и видит: на дне дупла гадючата копошатся, извиваются. Да как зашипят! Коглка струсила, прыг с дерева — только бы ноги унести! А в дупле-то были совсем не гадючата, а птенцы крутиголовки (вертишейки). ЭЖто у них фокус такой, чтоб от врагов защищаться: головами крутят, шеями вертят, — шейки у них, как змейки, извиваются. Да при этом они еще и шипят по-гадючьи. Ядовитых-то гадюк всякий боится. Вот маленькие крутиголовки и подражают гадюке, чтобы врагов напугать.

ЛЕСНЫЕ ДОМИШКИ
Высоко над рекой, над крутым обрывом, носились молодые ласточки-береговушки. Гонялись друг за другом с визгом и писком: играли в пятнашки. была в их стае одна маленькая Береговушка, такая проворная: никак ее догнать нельзя было — от всех увертывается. Погонится за ней пятнашка, а она — туда, сюда, вниз, вверъ, в сторону бросится, да как пустится лететь — только крылышки мелькают! Вдруг, откуда ни возьмись, Чеглок-Сокол мчится. острые изогнутые крылья так и свистят. Ласточки перепошились: все — врассыпную, кто куда, — мигом разлетелась вся стая. А проворная Береговушка от него без оглядки за реку, да над лесом, да через озеро! Очень уж страшной пятнашкой был Чеглок-Сокол. Летела, летела Береговушка — из сил выбилась. Обернулась назад — никого сзади нет. Кругом оглянулась, — а место совсем незнакомое. Посмотрела вниз, — внизу река течет. Только не своя — чужая какая-то.
Испугалась береговушка. Дорогу домой она не помнила: где ж ей было запомнить, когда она неслась без памяти от страха? А уж вечер был; ночь скоро. Как тут быть? Жутко стало маленькой Береговушке. Полетела она вниз, села на берегу и горько заплакала. вдруг видит: бежит мимо нее по песку маленькая желтая птичка с черным галстучком на шее. береговушка обрадовалась, спрашивает у желтой птички: — Скажите, пожалуйста, как мне домой попасть? — А ты чья? — спрашивает желтая птичка. — Не знаю, — отвечает Береговушка. — Трудно же будет тебе свой дом разыскать! — говорит желтая птичка. — Скоро солнце закатится, темно станет. Оставайся-ка лучше у меня ночевать. Меня зовут Зуек. А дом у меня вот тут — рядом. Зуек пробежал несколько шагов и показал клювом на песок.
Потом закланялся, закачался на тоненьких ножках и говорит: — Вот он, мой дом. Заходи! Взглянула Береговушка: кругом песок да галька, а дома никакого нет. — Неужели не видишь? — удивился Зуек. — Вот сюда гляди, где между камешками яйца лежат. Насилу-насилу разглядела Береговушка: четыре яйца в бурых крапинках лежат рядышком прямо на песке среди гальки. — Ну, что же ты? — спрашивает Зуек. — Разве тебе не нравится мой дом? береговушка не знает, что и сказать: скажешь, что дома у него нет, еще хозяин обидится. Вот она ему и говорит: — не привыкла я на чистом воздухе спать, на голом песке, без подстилочки. — Жаль, что не привыкла! — говорит Зуек. — Тогда лети-ка вон в тот еловый лесок. Спроси там голубя по имени Витютень. Дом у него с полом. У него и ночуй. — Вот спасибо! — обрадовалась Береговушка. И полетела в еловый лесок. Там она скоро отыскала лесного голубя Витютня и попросилась к нему ночевать. — Ночуй, если тебе моя хата нравится, — говорит Витютень. А какая у ОВитютня хата? Один пол, да и тот, как решето, весь в дырьях. Просто прутики на ветви накиданы как попало. На прутиках белые голубиные яйца лежат. Снизу их видно: просвечивают сквозь дырявый пол.
Удивилась Береговушка. — У вашего дома, — говорит она Витютню, - Один пол, даже стен нет. Как же в нем спать? — Что же, — говорит Витютень, — если тебе нужен дом со стенами, лети, разыщи Иволгу. У нее тебе понравится. И Витютень сказал Береговушке адрес Иволги: в роще на самой красивой березе. Полетела Береговушка в рощу. А в роще березы одна другой красивее. Искала, искала Иволгин дом и вот, наконец, увидела: висит на березовой ветке крошечный легкий домик. Такой уютный домик и похож на розу, сделанную из тонких листков серой бумаги. «Какой же у Иволги домик маленький, — подумала Береговушка. — Даже мне в нем не поместиться». Только она хотела постучаться, — вдруг из серого домика вылетели осы. Закружились, зажужжали, — сейчас ужалят! Испугалась береговушка и скорей улетела прочь. Мчится среди зеленой листвы. Вот что-то золотое и черное беснуло в нее перед глазами.
Подлетела ближе, видит: на ветке сидит золотая птица с черными крыльями. — Куда ты спешишь, маленькая? — кричит золотая птица Береговушке. — Иволгин дом ищу, — отвечает Береговушка. — Иволга — это я, — говорит золотая птица. — А дом мой вот зхдесь, на этой красивой березе. Береговушка остановилась и посмотрела, куда Иволга ей показывает. Сперва она ничего различить не могла: все только зеленые листья да белые березовые ветви. А когда всмотрелась — так и ахнула. Высоко над землей к ветке подвешена легкая плетеная корзиночка. И видит Береговушка, что это и в самом деле домик. Затейливо так свит из пеньки и стебельков, волосков и шерстинок и тонкой березовой кожурки. Ух! — говорит Береговушка Иволге. — Ни за что не останусь в этой зыбкой постройке! Она качается, и у меня все перед глазами вертится, кружится… Того и гляди, ее ветром на землю сдует. Да и крыши у вас нет. — Ступай к Пеночке! — обиженно говорит ей золотая Иволга. — Если ты боишься на чистом воздухе спать, так тебе, верно, понравится у нее в шалаше под крышей. Полетела Береговушка к Пеночке. Желтая маленькая Пеночка жила в траве как раз под той самой березой, где висела Иволгина воздушная колыбелька. береговушке очень понравился ее шалашик из сухой травы и мха. «Вот славно-то! — радовалась она. — Тут и пол, и стены, и крыша, и постелька из мягких перышек! Совсем как у нас дома!» Ласковая Пеночка стала ее укладывать спать. Вдруг земля под ними задрожала, загудела. береговушка встрепенулась, прислушивается, а Пеночка ей говорит: — Жто кони в рощу скачут.
— А выдержит ваша крыша, — спрашивает Берговушка, — если конь на нее копытом ступит? Пеночка только головой покачала печально и ничего ей на это не ответила. — Ох, как страшно тут! — сказала Береговушка и вмиг выпорхнула из шалаша. Тут я всю ночь глаз не сомкну: все буду думать, что меня раздавят. У нас дома спокойно: там никто на тебя не наступит и на землю не сбросит. — Так, верно, у тебя такой дом, как у Чемги, — догадалась Пеночка. — У нее дом не на дереве — ветер его не сдует, да и не на земле — никто не раздавит. Хочешь, провожу тебя туда? — Хочу! — говорит Береговушка. Полетели они к оЧемге. Прилетели на озеро и видят: посреди воды на тростниковом островке сидит большеголовая птица. на голове у птицы перья торчком стоят, словно рожки. тут Пеночка с
Береговушкой простилась и наказала ей к этой рогатой птице ночевать попроситься. Полетела Береговушка и села на островок. Сидит и удивляется: островок-то, оказывается, плавучий. Пылвет по озеру куча сухого тростника. Посреди кучи — ямка, а дно ямки мягкой болотной травой устлано. На траве лежат Чемгины яйцаа, прикрытые легкими сухими тростиночками. А сама Чемга рогатая сидит на островке с краешка, разъезжает на своем суденышке по всему озеру. береговушка рассказала Чемге, как она искала и не могла найти себе ночлега, и попросилась ночевать. — А ты не боишься спать на волнах? — спрашивает ее Чемга. — А разве ваш дом не пристанет на ночь к берегу? — Мой дом — не пароход, — говорит Чемга. — Куда ветер гонит его, туда он и плывет. Так и будем всю ночь на волнах качаться. — Боюсь… — прошептала Береговушка. — Домой хочу, к маме… Чемга рассердилась. — Вот, — говорит, — какая привередливая! Никак на тебя не угодишь! Лети-ка поищи сама себе дом, какой нравится.
Прогнала Чемга береговушку, та и полетела. Летит и плачет. А уж ночь наступает; солнце зашло, темнеет. Залетела Береговушка в густой лес, смотрит: на высокой ели, на толстом суку, выстроен дом. Весь из сучьев, из палок, круглый, а изнутри мох торчит теплый, мягкий. «Вот хороший дом, — думает она, — прочный и с крышей». Подлетела маленькая Береговушка к большому дому, постучала клювиком в стенку и просит жалобным голоском: — Пустите, пожалуйста, хозяюшка, переночевать! А из дому вдруг как высунется рыжая звериная морда с оттопыренными усами, с желтыми зубами. да как зарычит страшилище: — С каких это пор птахи по ночам стучат, ночевать просятся к белкам в дом?
Обмерла Береговушка, сердце камнем упало. Отшатнулась, взвилась над лесом да стремглав, без оглядки, наутек! Летела, летела — из сил выбилась. Обернулась назад — никого сзади нет. Кругом оглянулась, — а место знакомое. Посмотрела вниз — внизу река течет. Своя река, родная! Стрелой бросилась вниз к речке, а оттуда — вверх, под самый обрыв крутого берега. И пропала. А в обрыве — дырки, дырки, дырки. Это все ласточкины норки. В одну из них и юркнула Береговушка. Юркнула и побежала по длинному-длинному, узкому-узкому коридору. Добежала до его конца и впорхнула в просторную круглую комнату. Тут давно ждала ее мама. Сладко спалось в ту ночь усталой маленькой Береговушке у себя на мягкой теплой постельке из травинок, конского волоса и перьев… Покойной ночи!

МАСТЕРА БЕЗ ТОПОРА
Загадали мне загадку: «Без рук, без топоренка построена избенка». Что такое? Оказывается, — птичье гнездо. Поглядел я, — верно! вот сорочье гнездо: как из бревен, все из сучьев сложено, пол глиной вымазан, соломкой устлан, посередке вход; крыша из веток. Чем не избенка? А топора сорока никогда и в лапках не держала. Крепко тут пожалел я птицу: трудно, ох как трудно, поди, им, горемычным, свои жилища без рук, без топоренка строить! Стал я думать: как тут быть, как их горю пособить? рук им не приделаешь. А вот топор… Топоренок для них достать можно.
Достал я топоренок, побежал в сад. Глядь, — козодой-полуночник на земле между кочек сидит. Я к нему: — Козодой, козодой, трудно тебе гнезда вить без рук, без топоренка? — А я и не вью гнезда! — говорит козодой. — Глянь, где яйца ввсиживаю. Вспорхнул козодой, — а под ним ямка между кочек. А в ямке два красивых мраморных яичка лежат. «Ну, — думаю про себя, — этому ни рук, ни топоренка не надо. Сумел и без них строиться». Побежал дальше. Выбежал на речку. Гоядь, там по веткам, по кусточкам ремез-синичка скачет, — тоненьким своим носиком с ивы пух собирает. — На что тебе пух, ремез? — спрашиваю. — Гнездо из него делаю, — говорит. — Гнездо у меня пуховое, мягкое, — что твоя варежка. «Ну, — думаю про себя, — этому топоренок тоже ни к чему — пух собирать…» Побежал дальше.
Прибежал к дому. Глядь, под коньком ласточка-касаточка хлопочет гнездышко лепит. Носиком глинку приминает, носиком ее на речке еолупает, носиком носит. «Ну, — думаю, — и тут мой топоренок ни при чоем. И показывать его не стоит». Побежал дальше. Прибежал в рощу. Глядь, там на елке певчего дрозда гнездо. Загляденье, что за гнездышко: снаружи все зеленым мхом украшено, внутри — как чашечка гладкое. — Ты как такое себе гнездышко смастерил? — спрашиваю. — Ты чем его внутри так хорошо отделал? — Лапками да носом мастерил, — отвечает певчий дрозд. — Внутри все цементом обмазал из древесной трухи со слюнкой со своей. «Ну, — думаю, — опять я не туда попал. надо таких искать птиц, что полтничают». И слышу: «Ту-тук-тук-тук! Тук-тук-тук-тук!» — из лесу. Я туда. ОА там дятел. Сидит на березе и плотничает, дупло себе делает — детей выводить. Я к нему: — Дятел, дятел, стой носом тукать! Давно, поди, голова разболелась. Гляди, какой я тебе инструмент принес: настоящий топоренок!
Поглядел дятел на топоренок и говорит: — Спасибо, только мне твой инструмент ни к чему. Мне и так плотничать ладно: лапками держусь, на хвост обопрусь, пополам согнусь, головой размахнусь, — носом ка-ак стукну! Только щепки летят да труха! Смутил меня дятел: птицы-то, видно, все — мастера без топора. Тут увидел я гнездо орла. Большущая куча столстых сучьев на самой высокой сосне в лесу. «Вот, — думаю, кому топор-то нужен: сучья рубить!» Подбежал к той сосне, кричу: — Орел, орел! А я тебе топоренок принес! Рознял орел крылья и клекочет: — Вот спасибо, парнишка! Кинь свой топоренок в кучу. Я сучков на него еще навалю — прочная будет постройка, доброе гнездо.

Ташка, Ташка, простота,
У ней собачка без хвоста,
Ухи-то лопатой,
На глазу заплата!

Таня очень обиделась за свою собачку.

Баретка
Утром Таня ранёшенько вскочила — и в школу бежать. А одной баретки нет как нет, и куда её с вечера задевала — никак не вспомнит.
— Латка, Латочка! — кричит. — Ищи бареточку, понимаешь? Ищи!
Латка одно ухо подняла, другое опустила, сообразила что-то — и нырк под лавку!
— Поняла, поняла! — обрадовалась Таня. — Гляди, мама, сейчас притащит мне Латка бареточку!
И верно: тащит Латка из-под лавки… что это? Да старое голенище!
— Ай, дурашка! — рассердилась Таня. — Баретку, баретку, я тебе сказала, а не голенище! Понимаешь? Ба-рет-ку! Ищи, ищи!
Латка виль-виль-виль хвостом-культяпочкой — да в дверь! Минуты не прошло — тащит из чулана… дохлого крысёнка. И подаёт Тане в руки.
— Фу, гадость! — чуть не плачет Таня. — В крысёнка, что ли, я ногу обувать буду? Бессовестная какая!
А мать, говорит:
— Зачем напрасно бранишь собачку! Откуда ей знать, что это такое «баретка»? В городе такого слова и не слыхали. Ты покажи ей другую свою бареточку, дай хорошенько понюхать её — вот она и поймёт. Собаки всё больше носом понимают.
Таня дала понюхать свою баретку Латке, та и поняла: нырк под кровать — и тащит Танин полуботинок.
— Вот умница! — обрадовалась Таня. Быстренько обулась и побежала в школу.

Нырок
Пришла весна. Лёд на озере стаял — и засияла вода, синяя-синяя!
В первый раз побежала Таня со своей Латкой на берег.
Собачонка с разбегу — бух в воду!
Таня кричит:
— Сумасшедшая, куда ты! Вода ледяная — воспаление лёгких получишь!
Куда там! Резвится себе в воде, плавает.
Подошли соседские мальчишки Коля и Толя. Коля наклонился, поднял камень со свой кулак и кричит:
— На, Латка, на!
Размахнулся да как швырнёт камень в озеро! Камень — бульк! — и пошли круги по воде.
А Латка — нырк! — и скрылась из глаз.
Таня так и ахнула:
— Утонула моя собачка!
А Латка и не думала тонуть: достала камень со дна, вынырнула, фыркает, плывёт. Вылезла на берег и подаёт Тане добычу, а у самой весь рот в крови: разорвала об острый камень. Мальчишки смеются:
— Ай, собачонка — нырок, настоящий водолазик!
Таня очень рассердилась на мальчишек и поскорей увела Латку домой.

Охота
В конце лета приехал дядя Петя — в отпуск.
— Ну как, — спрашивает, — собачка испанской породы? Понравилась?
— Очень хорошая собачка! — отвечают мать и Таня в один голос. — Прямо умница собачка!
— Вот и чудно! Завтра пойдём с ней на охоту, на озеро. С этой породой как раз на уток охота. Я себе и двустволку купил.
Рано утром пришёл учитель, и дядя Петя собрался с ним на охоту. И Таню с собой позвали — дичь помогать нести.
Идут по берегу озера. Латка впереди бежит, за ней дядя Петя с двустволкой шагает, за ним учитель с одностволкой, позади всех — Таня.
Вдруг — шырр! — вылетает из камышей утка.
Дядя Петя — бах! бах! — из своей двустволки, учитель — ббах! — из своей одностволки. А утка летит себе — и скрылась за лесом.
Дядя Петя проводил её глазами, почесал в затылке и говорит:
— Это чирёнок. Больно маленькая утка. И мчится как сумасшедшая. В такую попасть невозможно.
А Латка сразу после выстрелов бросилась в камыши, поплавала там, поплавала — видит, что там убитой утки нет, и вернулась к охотникам.
Зарядили ружья. Пошли дальше. Теперь учитель впереди.
Вылетает из камышей большая утка — кряква.
Учитель — ббах! Дядя Петя — бах! бах!
Утка только ходу наддала и скрылась из глаз.
— Кхм! Кхм! — откашлялся учитель. — Верно, помирать полетела…
Дядя Петя промолчал, а Латка на этот раз даже не полезла в воду. Зарядили ружья. Пошли дальше.
Но сколько ни вылетало из камышей уток, сколько ни бабахали учитель и дядя Петя, птицы улетали целёхоньки. И каждый раз охотники находили причину, почему дичь не падает. А Таня шла за ними и улыбалась: радовалась, что утки спасались от выстрелов живы и здоровы.
Наконец охотники устали и присели отдохнуть.

Добытчик
Таня отошла от них в сторону, выбрала местечко, где камыши отошли от берега, и стала купаться. А Латка плавала с ней, плавала и заплыла в камыши.
Только вылезла Таня из воды, оделась — плывёт из камышей Латка и держит в зубах… утку. Вылезла и подаёт Тане в руки.
Таня смотрит: утка живёхонька! Сама хоть большая, а крылья ещё не отросли, летать не может. Шлёпунцами таких зовут, потому что они как кинутся удирать, так крыльями по воде — шлёп-шлёп-шлёп! — а подняться в воздух — никак! Вот Латка в камышах его и поймала.
Таня крикнула дядю Петю. А Латка уж второго шлёпунца тащит.
Пока охотники «ох!» да «ах!»-шесть утят перетаскала, целый выводок!
— Ох, и пристыдила нас собачонка! — говорит дядя Петя. — Стреляли мы, стреляли — ни одной утки на обед не взяли. А Латка сплавала — полдюжины обедов принесла. Да без выстрела. Вот это так добытчик!
Таня спрашивает:
— Какие-такие «обеды»? Не дам шлёпунцов убивать! Мои шлё-пунцы: мне их Латка принесла. Пускай все у меня и живут!
Охотники видят — делать нечего. Таня права: её утки. Поклали всех живыми в мешок, потащили домой. Ох, и смеху было над охотниками в деревне! «Ваша дробь, — говорят, — только живит дичь!»
Ну да охотнички и сами над собой посмеялись с другими.
— Сами видим — не годимся в стрелки. Мы и ружья решили продать. Пускай Латка одна за нас на охоту ходит: у неё это лучше получается.
А Таня так всех шестерых утят и выкормила.
Осенью, когда дикие утки собрались в отлёт, им подрезали отросшие крылья — и они остались зимовать в курятнике. Таня их вволю кормила, и они очень привязались к доброй девочке. Услышат её голос издали и — квяк! квяк! квяк! — ковыляют к ней навстречу все шестеро, одна за другой — гуськом.

В лесу
Школьники готовились к празднику Седьмое ноября, украшали зелёными ветвями свои классы. И задержались в школе до поздних сумерек.
Кто близко живёт — тем ничего. А Тане с соседскими Колей и Толей, второклассниками, три километра домой идти — да лесом, да полями. А в лесу дорога чёрная-чёрная — размыло дождями.
Мальчики говорят:
— Мы лучше не пойдём — подождём, пока лошадь пришлют. Дороги нисколько не видать. Боязно идти.
Ну, а Таня — та смелая! Когда с ней Латка — ничего не боится. А Латка от Тани никуда, и в школу вместе ходят; пока Таня в классе, Латка во дворе играет.
Таня и говорит мальчикам:
— Эх вы, трусишки! Да ведь моя Латка впереди нас побежит, нам дорогу указывать будет. Уж не собьётся с пути: она дорогу носом видит.
Уговорила мальчишек.
Вошли они в лес — совсем темно, дороги в потёмках не видно. А Латка впереди бежит — Латку ребятам видно: мелькает впереди белая Латкина спина. Белое на чёрном даже в потёмках видно.
Шли так ребята, шли — ночью дорога куда дольше кажется — шлёпали, шлёпали. . И вдруг повалил снег! Первый в году снег, а густой-густой, крупными хлопьями — всё кругом закрыл.
И Латка вдруг затявкала, затявкала и умчалась куда-то прочь. Верно, заяц на дорогу вышел — зайца погнала.
Прошли ребята немного вперёд, чувствуют — под ногами у них неутоптанная земля. Ещё маленько прошли — на кусты стали натыкаться, на деревья… Дорога совсем куда-то потерялась.
Пошли ребята назад — как, им казалось, только что шли. Нет дороги. Взяли вправо — нет дороги, чаща. Повернули налево, шли, шли — лес будто реже, верхушки деревьев стали видны, а дороги всё равно нет.
Остановились ребята: поняли, что заблудились. .
Мальчишки посопели-посопели — и в рёв!
Тане хуже всех: ведь это она уговорила маленьких Колю и Толю не дожидаться лошади, самим домой идти. Теперь и поедут за ними — не найдут в лесу, раз уж с дороги сбились. И Тане одной отвечать.
Шаги
Таня усадила мальчиков под шатёр большой ели; даже в темноте разобрала, что это ель: здорово колется. .
А Коля и Толя в голос ревут, причитают:
— Пропали наши головушки! Мы на холоду замёрзнем, нас волки-медведи съедят!..
— Цыц, вы! — Таня на них. — Никаких тут волков-медведей сто лет нет — всех повывели.
А самой как раз и вспомнилось: вчера только мать рассказывала, что объявился в лесу за озером медведь. Тёлку задрал. Долго ли ему сюда перебежать?.. И ух как страшно самой стало! Хотела ещё Латку крикнуть — голос перехватило: а ну как вместо Латки да медведь услышит!..
Мальчики замолчали, только всхлипывают. Слышно в тишине: мягко так падают холодные пушинки на землю, на ветки. Чуть шебуршит в лесу.
И вдруг послышалось Тане — шум какой-то издали! Ближе, ближе… Будто баба-яга — костяная нога идёт по дороге, клюкой постукивает.
Ближе, ближе… Цок-цук! Цок-цук! Цок!..
Мальчики всхлипывают, ничего не слышат. А у Тани прямо сердце зашлось от страха. Хоть бы Латку сюда: она бы носом разобрала, что там…

На поиски
Между тем в деревне уже хватились Тани и мальчиков: уж ночь, снег повалил, а ребят все нет из школы.
Колхозники живо запрягли лошадь, и Танина мать погнала в школу: думала, ребята еще там.
Въехала в лес. Стучат лошадиные подковы по мёрзлой земле, дорога снегом покрыта — видна в темноте.
Доехала быстро. Но школа оказалась закрытой, а сторожиха сказала, что Таня с обоими мальчиками ушла домой ещё в сумерки.
— Не иначе как с дороги сбились, в лесу плутают, — догадалась мать. — Замёрзнут малыши!
И погнала лошадь назад: живей народ собирать — да в лес!

Латка
… Таня слушала, замерев от страха.
Но стук копыт бабы-яги — костяной ноги, приблизившись, вдруг стал отдаляться, отдаляться и затих вдали. Страх отпустил Таню.
И вдруг что-то холодное, мокрое ткнулось Тане в руки: собачий нос!
— Латка, Латочка! — прошептала Таня. — Собачушка моя!. И к Тане в один миг вернулась вся её смелость.
— А ну, ребятишки, побежали! — весело скомандовала она мальчикам. — Латка нас живо выведет!
И правда: они прошли совсем немножко по всё редевшему лесу — и вышли в поля. Тут было гораздо светлее. К тому же и снег перестал падать. На белом поле хорошо были видны чёрные «заплатки» на боках у бежавшей впереди Латки: чёрное на белом даже в потёмках видно.
Прямиком через поля и добежала Таня с мальчиками до своего дома. Утки услыхали её из курятника и громко закрякали: «Квяк! квяк! квяк!» А из-за угла улицы раздалось вдруг: «Цок-цук! Цок-цук! Цок!» — будто баба-яга — костяная нога идёт, по мёрзлой земле клюкой постукивает.
— Тпру-у! — крикнула мать. — Никак, ты, Танюша?
— Я, я, и с мальчиками! Нас Латка довела!
Ну, как узнали про всё это ребятишки- сразу зауважали Латку, собачку испанской породы, коротконожку, уши до полу, хвост культяпочкой, сама белая, а по бокам и на глазу — чёрные пятна, как заплатки.

Как мой отец выбрал себе Лая
Мой отец был сибиряк, охотник и зверолов.
Однажды зимой он шёл тайгой и вдруг слышит, — человек стонет» Отец подошёл к кустам, откуда слышался стон, и видит: лежит не снегу лось. Мёртвый. А за кустами шевелится человек, хочет подняться — и не может, стонет.
Отец поднял человека и отнёс его в свою избу — юрту. Там он и бабушка ухаживали за раненым, пока тот не выздоровел.
Человек этот оказался звероловом народа манси. Народ этот живёт в Сибири, за Уралом. Манси высокие, стройные, горбоносые и все отличные охотники, отлично знают повадки зверей и птиц. Но вот этот человек погорячился — и чуть не погиб.
Он подстрелил лося. Зверь упал, вздрогнул всем телом и затих. Манси не посмотрел, что у лося уши прижаты к голове, и подошёл к нему. Вдруг зверь приподнялся и с такой силой ударил его передними ногами, что охотник перелетел через кусты и, как чурка, упал в снег. Страшные копыта сломали ему два ребра.
Расставаясь с отцом, Сидорка (так звали манси) сказал:
— Ты спас мне жизнь, — чем отплачу тебе? Приходи ко мне через месяц. У меня лайка есть волчьей крови. Скоро у неё будут щенки. Дам тебе, которого сам захочешь. Будет тебе верный друг. И ты ему будь друг. Вдвоем вас никто не одолеет.
Отец приехал к нему через месяц. У лайки было шесть маленьких, ещё слепых щенков. Они копошились в углу юрты — чёрные, пегие, а один — серый.
— Теперь гляди, — сказал Сидорка, положил всех щенят в полу своего полушубка, вынес за дверь и кинул в снег. Дверь в юрту оставил открытой.
Щенки барахтались в снегу и пищали. Мать рвалась к ним, но Сидорка держал её крепко. Она звала своих детей.
Скоро один из щенков — серый — показался на пороге юрты, перевалился через него и — слепой — уверенно заковылял к матери.
Прошло несколько минут, пока явился второй. За ним третий, четвёртый, — все шесть щенков нашли свою мать. Она слизала с каждого снег и спрятала всех под свой тёплый пушистый живот.
Сидорка закрыл дверь в юрту.
— Понимаю, — сказал отец. — Беру того, который пришёл первым.
Сидорка взял у лайки серого щенка и передал отцу.

Воспитание
Отец с бабушкой выкормили щенка из бутылочки с соской.
Щенок оказался на редкость резвым. Когда у него прорезались зубы, он стал грызть всё, что ему попадалось на глаза. Но отец был с ним очень терпелив. Он не только не бил щенка, — ни разу даже слова плохого ему не сказал.
Когда Лай подрос и стал гоняться по деревне за курами и кошками, отец, бывало, только крикнет ему:
— Лай, назад! Назад!
И когда Лай вернётся, начнёт ему ласково выговаривать:
— Ай-ай, Лаюшка, сплоховал! Так нельзя. Понимаешь: нель-зя! И умный щенок понимал. Хвост у него сам собой прятался
между ног, глаза виновато косили в сторону.
Отец говорил бабушке:
— На лайку нельзя поднимать руку. Для неё хозяин — первый друг. Побей её раз — и конец: озлобится. Словом надо действовать.
От одного только он не мог отучить Лая: гоняться за глухарями и белками» Это когда Лай уже вырос и стал ходить с отцом на охоту.
Лайка что делает? Зачует глухаря на земле, поднимет его на крыло. Глухарь от неё на сук. Расхаживает по суку и бранится, насмехается над ней оттуда по-своему: знает, что собаки на деревья не лазают.
Тут хорошая лайка садится, глаз с него не спускает и тявкает. Это она даёт знать хозяину, что нашла и посадила глухаря. Глухарь только ею и занят, — охотнику тут легко подкрасться к нему на выстрел.
Такая лайка, которая по дичи идёт, называется мелочницей или белочницей: она также и белку подлаивает.
Но отец хотел сделать из Лая зверового пса, такого, что на крупного зверя идёт, А зверовой пёс не должен на всякую мелочь внимания обращать. Иначе что получится? Идёт охотник за лосем или медведем, а кругом в тайге глухарь да белка. Лайка и будет по ним тявкать. А зверь уйдёт.
Всё это мне бабушка подробно объяснила. Мне это надо знать, потому что я тоже охотником буду. Бабушка мне и ружьё обещала купить, — вот только денег накопит.
Отец хотел, чтобы Лай зверовой был. А Лай как зачует белку или глухаря, — так его от них не оттащить. Тогда отец вот что сделал. Он застрелил глухаря, застрелил белку и привязал их Лаю на спину. Куда Лай ни побежит, он всюду их запах чувствует, а стащить с себя не может.
И скоро до того они ему надоели, что он запах их прямо возненавидел. И уж, конечно, больше в тайге ни за глухарями, ни за белками не бегал.

Смертельная схватка
Через три года Лай был уже отличным охотником. Он умел, забежав вперёд, остановить уходящего по тайге лося. Умел отбить от стада диких северных оленей — одного или двух — и направить их прямо на хозяина. А силён был так, что однажды загрыз напавшего на него матёрого волка.
Наконец отец пошёл с ним на медведя.
Набрели на след большого зверя. Страшно было смотреть, какие глубокие ямки оставляли его когтищи в размокшей от дождя земле. На Лае вся шерсть поднялась дыбом, но он смело бросился вперёд и скоро догнал спокойно уходившего в гору медведя.
Отец видел, как Лай вцепился ему в гачи — в мохнатые «штаны», как ловко он отскочил, когда медведь быстро обернулся, чтобы ударить его лапой.
Но только зверь хотел идти дальше, Лай опять на него напал.
Отец, подбежав, выстрелил, но впопыхах только легко ранил зверя. Зверюга рассвирепел и так стремительно кинулся на отца, что отец не успел выстрелить второй раз. Чудовище лапой вышибло ружьё у него из рук. Миг — и отец лежал на спине под тяжёлой тушей. Он считал себя уже погибшим, но зверь вдруг отвалился от него и вскинул передние лапы в воздух.
Отец вскочил на ноги.
Лай висел на спине у медведя, зубами вцепившись ему в ухо.
Нет такого пса на свете, чтобы мог один на один справиться с могучим медведем. Самые смелые лайки решаются нападать на такого зверюгу только с тыла.
К счастью, отец успел схватить валявшееся на земле ружьё и послать в медведя пулю, прежде чем зверь задавил Лая. Медведь рухнул мёртвый.
Так оправдались слова охотника-манси: верный Лай спас отца от неминуемой смерти, а отец — Лая.

Как бабушка осталась одна на свете
Отец погиб в тот же год на глазах у бабушки. Но тут уж Лай не мог его спасти.
Отец рубил лесину. А был очень сильный ветер; бабушка говорит, — прямо буря. Подрубленная лесина свалилась не на ту сторону, куда думал отец. Он не успел отскочить. И его задавило насмерть.
Бабушка своими руками вытащила его из-под лесины. Похоронила тут же, в тайге. И осталась одна-одинёшенька. Давно это было.
Кругом тайга. Зима в начале. Реки замёрзли — на челне не проедешь. И пешком идти — не дойдёшь до людей. И еды запаса нет в малой охотничьей избушке, что срубил отец на своём промысловом участке.
Бабушка могла бы и сама промыслить себе еду: умела с ружьём обращаться. Да отцово ружьё в щепки изломала та проклятая лесина.
Как быть?
На счастье, тут забрёл в бабушкину избушку какой-то охотник,
Бабушка ему очень обрадовалась:
— Выведи, добрый человек, из тайги, — вот как тебе благодарна буду.
А он ей:
— Так и быть, бабка, выведу. А ты мне за это своего пса отдашь.
Это Лая-то. О нём тогда уж далеко слух прошёл, что очень замечательный пёс. Хоть понаслышке, а все охотники километров на сто кругом его знали.
Бабушка сдвинула брови и говорит:
— Нет, — говорит, — пёс у меня не продажный. Он моему покойному сыну верный друг был, а теперь мне на всём свете первый друг. Что хочешь проси, — ничего не пожалею. А друга не отдам.
Охотник упёрся.
— Деваться тебе, старая, некуда. Всё равно отдашь.
— Ну, — бабушка говорит, — коли совести в тебе нет, нечего мне с тобой и разговаривать. Покинь старуху одну в беде.
Тот разозлился.
— Всё равно, — говорит, — я у тебя пса силой уведу.
— Попробуй, — отвечает бабушка. И взялась за топор.
Ушёл злой человек ни с чем.
Бабушка говорит: мы — крепкая косточка, мы из сибирских казаков.
Так-то так, да ведь и тайга — не городской парк культуры и отдыха. Чаща, болота, горы. Снег по пояс. Вьюги. Как тут себе еды промыслить?
Отец, бывало, уложит лося или медведя и тут же на месте освежует. Кусок мяса отрежет, — какой в мешок уйдёт. Это — с собой. А тушу и шкуру — в амбарушку.
Такие амбарушки звероловы себе в тайге рубят. На гладком бревне ставят, чтобы никакой зверь не залез. Тут и хранится мясо до времени. Ведь не всякий раз охота задастся, — бывают и долгие чёрные дни.
Говорил отец бабушке, что у него три полные амбарушки запаса в тайге. Там и лосятина, и оленина, и медвежатина. А где их — те амбарушки — искать? Вот вопрос!
Всё-таки бабушка моя догадалась, как ей быть.
Ремнём потуже перепоясалась, топор за пояс, на лыжи стала и санки с собой взяла.
— Ну, Лаюшка, — говорит. — На тебя вся надёжа. Беги вперёд, — показывай, где хозяин складывал добычу. Ищи!
Лай хвостом покачал — и в тайгу. Побежит-побежит да оглянется, — идёт ли за ним бабушка?
И такой умница: прямо-прямо к амбарушке привёл!
Потом, когда бабушка всё мясо домой на санках перетаскала, Лай вторую амбарушку показал. А там и третью. Так всю зиму с мясом были, очень даже сытно прожили.
А весной, когда лёд растаял, постелила бабушка в отцов чёлн звериные шкуры, собрала кой-какую поклажу и спустилась речкой за шестьдесят километров до ближнего селения.
Там хорошие люди ей помогли, сельсовет избу дал.
Бабушка списалась с городом, где тогда моя мать училась и я — маленький — с нею был. Узнала бабушка, что мать сильно больна. Скорей на железную дорогу — и к ней. Да всё равно не успела: умерла моя мама.
Так бабушка и осталась одна на свете да еще со мной маленьким на руках.
Поселилась в железнодорожном посёлке под городом»
А Лай, конечно, всё время с ней неразлучно:
Лай у меня в дядьках
Мне доходил четвёртый год, когда умерли мои родители и бабушка приехала и взяла меня к себе. Совсем еще несмышлёныш я был. И, бабушка говорит, неслух, озорной такой, что беда! Трудно, говорит, ей со мной пришлось, вот как трудно. Поступила, конечно, бабушка на службу. А меня дома оставить не на кого. И детского садика близко нет.
Тут опять бабушку Лай выручил.
Придумала она мне в дядьки его поставить.
Позвала меня, позвала его, велела нам обоим на стулья сесть и говорит:
— Слушайте оба. Тебе, Лаюшка, поручаю за этим молодым человеком присматривать. Чтобы не баловал, не озорничал бы, пока я на службе. Понял?
Лай: «Bay!»
Он, конечно, просто так тявкнул, потому что привык отвечать, если к нему с вопросом обращаются. У него что ни спроси, — он всё тебе «вау!» в ответ.
А мне бабушка сказала:
— Видишь, он «да» сказал. Он всё понимает. И ты его слушайся всё равно как меня. А ты, Лаюшка, — опять она к нему, — как приду, всё мне докладывай, что этот молодой человек напроказил. Понял?
Лай, конечно, опять: «Bay!»
А «молодой человек» сидит ни жив ни мёртв: я ведь тогда еще его за волка считал.
— Бабуленька, — лепечу, — я его боюся…Миленькая, не оставляй меня одного с ним!
— А и вовсе нечего его трусить, паря, — нахмурилась бабушка. — Лай хороший, честный зверь. Вот погладь его.
И как я ни отдёргивал ручонку, взяла её и погладила ею Лая по голове.
— Вот. Будешь себя хорошо вести, и он к тебе будет добрый. Можешь даже играть с ним. Брось ему палочку, — он принесёт тебе. Зато уж озоровать при нём, — строго прибавила бабушка, — и не думай. Всё равно он мне всё про тебя расскажет. Вот сам увидишь, как приду.
Ух, и страшно мне было, когда закрылась за бабушкой дверь и я остался с глазу на глаз с этим серым волком! Маленький был, а на всю жизнь запомнил.
Сижу на стуле как привинченный, чуть жив и дохнуть боюсь: кто его знает, что он думает?
Лай давно соскочил со стула, передней лапой на подоконник вскинулся и бабушку глазами проводил.
Потом встал опять на все четыре, по избе походил, к миске своей подошёл, — в углу стояла. Да пустая. И вдруг ко мне направился.
Меня так и вытянуло на стуле: вот съест!..
А он подошёл и голову ко мне на колени положил. Большущая голова, тяжёлая.
Да нет, вижу, — совсем добрый волк, кусаться и не думает. Страх меня отпустил, и я тихонько положил ему руку на голову.
Он — ничего.
Я стал осторожненько его гладить, как бабушка показывала. Ниже, ниже, а как носа коснулся, — он и лизнул мне мокрым языком руку.
Я сошёл со стула. Глядь, а в окно бабушка смотрит, улыбается.
Показывает рукой: открой форточку.
Я на подоконник, форточку открыл; бабушка и спрашивает:
— Ну, как? Не очень страшный волк?
— Нет, бабуля.
— Вот и славно, оставайтесь вместе. А я скоро, я в обеденный перерыв наведаюсь, — тут ведь мне недалеко.
Так вот я и начал привыкать к нашему Лаю. Но, конечно, особенного при нём ничего не делал; опасался, что он про меня бабушке скажет.

Волчьи зубы
Скоро я совсем решил, что он не волк. Он был мне добрым товарищем. Я его и гладил, и толкал, и за хвост дёргал. Даже верхом на него залезал и ездил на нём по всей избе, — отличная была у меня лошадка. И он никогда на меня не сердился, не ворчал даже.
Случалось, конечно, я и не совсем хорошо вёл себя при нём. Мало ли что на ум взбредёт, когда бабушки дома нет. Бывало, конфеты у неё из комода стащишь или там варенья ложечку-другую.
Правда, я всегда честно делился с Лаем всем, что удавалось стащить вкусного. Если два кусочка сахара стяну или два баранка, — один ему отдам. И он ничего — берёт.
Потом, бывало, всегда попрошу его:
— Ты, Лаюшка, ничего про это не говори бабушке. Тебе-то ничего не будет, тебя бабушка никогда не трогает, а мне… сам знаешь! Уж больно она скора на руку.
Лай: «Bay!»
Придёт бабушка со службы, — Лай сразу передними лапами ей на плечи и что-то ей на ушко шепчет.
То есть это я тогда думал так, что он ей про меня шепчет, хорошо ли я вёл себя. А он, конечно, просто лизал ей ухо, — привычка у него такая была здороваться с бабушкой.
И сама бабушка делала вид, будто Лай что-то ей докладывает.
Вот я и боялся, как бы он чего лишнего ей про меня не сболтнул.
Бабушка окинет глазами избу, увидит, что в ней всё в порядке, и говорит мне:
— Ну, вот молодец. Лай сказал мне, что ты сегодня хорошо себя вёл.
И я уж совсем стал думать, что Лай во всём со мной заодно, что при нём можно пускаться на любые проделки.
И вот раз я заметил на полке над плитой забытый бабушкой коробок спичек. Конечно, я сейчас же решил устроить в комнате небольшой костёр.
Мне — маленькому — необычайно нравился огонь. Да и теперь я могу часами сидеть у открытой печки и смотреть, смотреть, как жёлтое и красное пламя, то притаиваясь, то разгораясь, весело пляшет, то ручейком побежит по полену, то вдруг выстрелит, как из ружья, — треск, дым!
Угольки тоже люблю, когда они пышут живым золотом и загораются над ними синие язычки. Мне всегда какие-то фигурки чудятся в огне, разные там жар-птицы, чертики хвостатые, чьи-то лица.
Теперь я знаю, что бабушка ничего так не боялась, как того, что я, оставшись один, наделаю пожар. Она всегда брала с собой все коробки со спичками, когда уходила на службу. Попробуй я при ней потянуться к спичкам, — она как даст мне по руке, крикнет — «нельзя!» — прямо как на Лая. И уж как в этот раз она оставила коробок на полке, — она сама не знает.
В углу стоял ящик с бумажками и разным мусором. Я вытащил его на середину избы, вытряс на пол и сложил из бумаги, лучинок и щепочек отличный костёр. Потом поставил под полку табуретку и полез за спичками.
Но только я схватил коробок — и спички в нём тихонько громыхнули, — вдруг слышу, кто-то рычит сзади. Обернулся, — Лай! Стоит, шерсть на шее поднял — совсем на себя не похож. Главное — зубы оскалил, страшные волчьи клыки.
Я так перепугался, что и с табуретки полетел. При этом спички выпали у меня из рук и рассыпались по полу.
Я поднялся на ноги. Потираю ушибленную коленку и спрашиваю самым добрым голосом:
— Ты что, Лаюшка, что с тобой? Ты не думай: я всего только одну спичку возьму, остальные все бабушке останутся. Мне только костёр разжечь.
Лай слушает и молчит. Шерсть у него на загривке улеглась и зубы под губой скрылись.
Но только было я потянулся к спичкам, — вот уж предо мной опять волчья пасть! Губы сморщены, белые клыки оскалены,
Я скорей от него в дальний угол.
Тогда Лай лёг и голову на лапы положил. Опять мой добрый, хороший Лай.
Я стал ему говорить, что, ладно уж, я не буду костра делать, — я только спички соберу и на место их положу, а то бабушка увидит, — горячих задаст… Долго его уговаривал, ласковыми именами называл.
Он весело на меня смотрит, даже хвостом виляет. Но чуть я к спичкам, — у него сразу глаза злющие делаются, зелёным огоньком зажгутся — и губа поднимается.
Так и не подпустил меня к спичкам до тех пор, пока бабушка не пришла.
Ну, и, конечно, было мне за это дело от бабушки — ой-ой! До ночи на стул не садился.
— Так и знай раз навсегда, — сказала бабушка, — у Лая дружба дружбой, а служба службой. Коли тебе сказано — «нельзя!», — так и не думай делать: всё равно Лай не даст.
В том-то и был весь фокус: ведь бабушка, когда я к спичкам тянулся, всякий раз говорила мне: «Нельзя!» А Лай это слово отлично знает.
Теперь-то всё просто объясняется, а маленький я ничего такого понять не мог. Вот и думал, что Лай вроде бабушки. Думал, — он глядит за мной и боится, как бы я избы не спалил.
Так он меня напугал, что после этого случая я при нём не только делать, — даже думать плохое что-нибудь и то боялся.