Кто ногами слышит

Кузнечик. У него «уши» в ногах.
Поймайте кузнечика. На передних ножках, на голенях, увидите (в лупу лучше видно) небольшие вздутия. Это «уши».
Две узкие щели ведут внутрь «уха» — там барабанные перепонки. Звук колеблет их, и кузнечик слышит.
Кузнечик стрекочет, как будто на скрипке играет. На левом крыле у него смычок — зазубренная жилка, на правом — пластиночка, по которой он водит смычком. Пластиночка дрожит и звучит, точно струна. Только музыка у кузнечиковой скрипки однообразная — один треск и стрекотанье.
У саранчи скрипка по-другому устроена. У неё два смычка — задние ножки. Бёдра у ножек зазубренные. Саранча трёт ножками о крылья, и крылья звучат.
У саранчи и «уши» не там, где у кузнечика. Не в ногах, а в брюшке.

Кто в кукушкиных слёзках живет

Летом вы замечали, наверное, на листьях ивы маленькие пенистые комочки?
Это кукушкины слёзки — так у нас их называют.
Говорят, раздала кукушка детей по чужим гнёздам, грустно ей стало. Горько плакала она, разыскивая их по всему лесу, и растеряла повсюду свои слёзки.
Так ли это?
Возьмите соломинку и сдвиньте в сторону пену — под ней увидите маленькое насекомое. Крошка ростом меньше рисового зёрнышка.
Это личинка слюнявицы, маленькой цикадки.
Пересадите её на другое место. Слюнявица сейчас же пробуравит хоботком стебелёк — из растения потечёт сок. Всасывая воздух и выдувая его из брюшка, слюнявица взбивает сок в виде густой пены. Комок пены растёт всё больше, и слюнявица вскоре полностью в нём исчезает. Зачем прячется она в пене?
Это её «маскировочный халат». Под ним беззащитная личинка скрывается от птиц и хищных насекомых.
В Африке живёт близкая родственница нашей слюнявицы. На одном дереве таких цикадок поселяется множество. Однажды знаменитый исследователь Африки Ливингстон забрёл в лес, населённый слюнявицами. Он подумал, что идёт дождь, — так много пенистых капель падало с деревьев.

У кого дом из воздуха

Этот странный домовладелец — паук серебрянка. В любом нашем пруду вы найдёте его воздушный замок.
Замок висит под водой. Паук — отличный водолаз, ныряет на дно и плетёт в водяных джунглях колокол из паутины. Шелковистыми нитями привязывает его к подводным стебелькам.
Затем всплывает на поверхность за воздухом.
Всё тело у паука покрыто густыми волосками. Пузырьки воздуха застревают между ними.
Когда с поверхности пруда серебрянка ныряет на глубину, то уносит под брюшком большой пузырёк воздуха. Паук придерживает его лапками.
Это первый «кирпичик» для дома, каркас которого сплетён из паутины. Нырнув под колокол, паук освобождается от воздушных пузырьков. Они всплывают вверх и собираются под куполом. Много прогулок приходится совершить пауку на поверхность, прежде чем его дом наполнится воздухом.
Хоть и под водой, но на чистом воздухе живёт паук!
Весь день он спит в воздушном замке, а ночью выходит на добычу — охотиться на мелких водяных насекомых.
Даже паучата родятся под воздушным колпаком, в отдельной «комнатке». Они подрастут, и каждый паучок построит свой воздушный замок.

Кто самый зубастый и когтистый

В лесах и саваннах Южной Америки многие муравейники и прочные, как камень, термитники — жилища «белых Муравьёв» — взломаны, подкопаны, пробиты в них большие дыры. Разодраны и деревья. Изрыта земля, а толстые корни порваны, как непрочные прутики.
Это «тату гиганте», гигантский броненосец, крушит всё своими когтями. У него ноги толстые, короткие, хвост длинный в костяной броне — волочится за зверем. И сам он сверху весь одет в костяную броню, словно черепаха. Росту в нём (от носа до конца хвоста) — метра полтора, а весит больше семидесяти килограммов. Деревья броненосец царапает и рвёт когтями, чтобы добраться до Муравьёв. Дырку пробьёт и суёт во все закоулки муравейника длинный и липкии язык — вылизывает Муравьёв.
Ни у кого на земле нет таких огромных когтей, как у гигантского броненосца. Длиной они с ладонь и такой же почти ширины. У льва когти слабее…
А зубов у гигантского броненосца — целых сто! Только у дельфинов так много зубов, а на суше — ни у кого. Но зубы у «тату гиганте» мелкие, только муравьям опасные.
На людей броненосцы никогда не нападают, убегают. А если река близко — ныряют в воду. Там лежат, не дышат. Шесть минут могут не дышать.
Спрячется броненосец на дне реки, враг не найдёт его и уйдёт. Тогда броненосец вылезает. Или пройдёт на другой берег по дну реки, если она не очень широкая. Вылезет из воды и скорей бежать в кусты.
И так спасается: быстро-быстро роет когтями землю и в неё зарывается. Один гигантский броненосец так отчаянно работал когтистыми лапами, что за одну минуту пробил асфальтовую дорогу и ушёл под неё!

У кого зубы в желудке

В Африке, в Индии и Индонезии живут странные звери — панголины, или ящеры. Тело у них покрыто роговой чешуёй. Чешуйки, как на еловой шишке, одна на другую налегают.
Но панголин — не настоящий ящер, не пресмыкающееся, а млекопитающее животное — детёнышей молоком кормит, теплокровный, как и мы с вами. Он только панцирем обзавёлся, вроде американского броненосца. Спрятался от врагов в своей ороговевшей шкуре.
Питается панголин муравьями и термитами, но жуёт их необычным образом. Хватает Муравьёв и торопливо глотает. Жевать некогда, а то все муравьи разбегутся! Да и нечем — у панголина во рту нет зубов. Они у него в желудке. Панголин словно проглотил свои зубы. В желудке ящера — несколько рядов роговых зубов. Сильные мышцы движут их туда-сюда. Панголин, пообедав, уже спит давно, а желудок его работает; жуёт, перетирает проглоченных насекомых.
У кого язык длиннее тела
У жирафы длинный язык — захлестнёт жирафа листья языком, словно петлёй, и обдирает их.
У муравьеда язык тоже длинный. Он язык свой в муравейник положит и ждёт. Когда муравьи весь язык облепят, муравьед его в рот тянет вместе с муравьями.
Языки у жирафы и муравьеда хоть и длинные, но не длиннее самих зверей.

У кого язык длиннее тела

У хамелеона.
Живёт он в жарких странах и ловит насекомых языком.
Увидит муху — медленно-медленно начнёт к ней подбираться.
Одним глазом смотрит хамелеон на муху, а другим по сторонам, чтобы самого враги не захватили врасплох.
Подберётся хамелеон к мухе поближе и стреляет языком.
Ещё недавно учёные думали, будто мухи прилипают к языку хамелеона. Но выяснилось, что не так дело обстоит. Язык хамелеона, оказывается, не клеевая, а пневматическая ловушка.
Добычу удерживает маленькая присоска на конце языка. Прикоснётся язык к мухе — она и попалась!
Через четверть секунды язык уже в рот возвращается и тянет за собой муху.
Хамелеон длиной сантиметров в двадцать может достать языком муху, которая сидит на расстоянии тридцати сантиметров от его носа.
Вот какой у него язык — в полтора раза длиннее тела!

Кто мёртвый кусается

Есть на свете зверь, которого охотники и мёртвого боятся: если схватить его за морду, он может зубастой пастью и палец, и руку отхватить. Живой он не опасен: сам на людей не нападает. А мёртвый страшен: люди думают — умер зверь, подходят, чтобы снять шкуру, а он вдруг кусается. Поэтому не трогают его мёртвого полчаса, а то и больше: пока всё в нём не умрёт.
Зверь этот — кайман. Особого вида крокодил. У кайманов панцирь не только на спине, но и на брюхе. А живут кайманы в Южной Америке. Они не очень большие. Только чёрные кайманы бывают четырёхметровые, другие мельче.
Охотятся на крокодилов ночью, плывут на лодке по реке. Как заметят во мраке два горящих красным или желтым цветом глаза, бьют гарпуном, целясь между «огоньками». Из ружей не стреляют, потому что убитый крокодил утонет. А гарпун привязан к лодке верёвкой. Если удар удачен, крокодила за эту верёвку тащат в лодку и здесь добивают.
Опытные охотники на крокодилов знают хорошо: если добыча смотрела из темноты жёлтыми глазами— это кайман! У обычного крокодила глаза красным горят. А раз кайман, от него и мёртвого надо подальше держаться. Буксируют его за лодкой полчаса, а то и час, потом уже снимают с него шкуру.

У какой рыбы обезьяний хвост

Помахивает морской конёк плавничком-веером и плывёт вперёд. Хвостик свернул бубликом, голову высоко поднял, животом волны рассекает.
И не подумаешь, что морской конёк — рыба. Хвостик цепкий, как у обезьянки. Головка, как у сказочного конька-горбунка. Чешуи нет. Вместо неё — костяные пластинки. И плавников нет. Есть только один спинной плавник, похожий на веер.
И зубов у конька нет.
Вот заметил он маленького рачка. Осторожно подплыл к нему. Совсем близко подкрался. Вдруг рачок закружился, завертелся. Словно магнитом, потянуло его прямо в рот к морскому коньку.
Рот у морского конька — трубочкой. В эту трубочку, будто в пылесос, засасывает он вместе с водой свою добычу рачков разных и червяков.
Позавтракав, морской конёк возвращается в заросли водорослей. Там становится «на якорь» — обвивает хвостом стебелёк и замирает в позе шахматного коня. Был бурый, а попал в зелёные заросли — сразу позеленел.
Не хуже хамелеона может морской конёк перекрашиваться. Какая вокруг «декорация» — такого цвета и тело у него. Это чтобы враги не заметили.
Посматривает морской конёк по сторонам — одним глазом вперёд глядит, а другим назад. Всё вокруг видит. У кого ещё такие глаза есть? Только у хамелеона.
Не о себе одном морской конёк беспокоится. У него потомство «за пазухой». В особом мешочке на брюхе лежат икринки. Икру вынашивают не самки, а самцы. Заботливые рыбёшки!

Кто ныряет глубже всех

Однажды у берегов Америки испортилась телеграфная связь. Решили: наверное, кабель порвался. Его проложили по дну океана. Приплыли аварийные корабли с кранами и лебёдками. Стали кабель из океана поднимать — тянули, тянули, вытянули и ахнули!
Огромный кит кашалот запутался в кабеле. Намотал его на себя и задохнулся под водой. Когда нырнул кашалот на дно, в темноте наткнулся на кабель и, наверное, решил, что это щупальце спрута. Схватил, стал рвать зубами и запутался в толстом проводе.
Кашалоты ныряют глубоко. А как глубоко? Думали, метров на двести-триста, как другие киты. Но порванный кабель лежал в тысяче метров под водой! Значит, вот он какой, кашалот: ныряльщик самый лучший — на целый километр под воду уходит. Больше никто так глубоко не ныряет.
Кашалот — кит необыкновенный! Зубастый! Во рту у него полсотни зубов. Самые большие весят три килограмма! А сам кашалот, если на весы его положить, сто тонн потянет! Теперь такие большие кашалоты почти все перевелись, редко попадаются. Пятнадцать, а то и двадцать метров длина кашалота. Если его вверх головой поставить, так он будет с семиэтажный дом!
Мелкой рыбой нелегко прокормиться такому богатырю. Вот и охотится он за акулами и гигантскими кальмарами. Кальмары — родичи осьминогов и улиток. Некоторые из них длиной не меньше кашалота. Таких огромных кальмаров называют спрутами. Когда сцепится кашалот со спрутом — вот это битва! Море кипит и пенится! Разорвёт кашалот спрута и глотает его большими кусками. А то и целиком всего проглотит. Китобои убили из гарпунной пушки одного кашалота, разрезали его и в желудке нашли кальмара длиной в десять метров!

У кого гнёзда питательные

И такая диковинка есть на свете — съедобные птичьи гнёзда.
В Южном Китае, во Вьетнаме, Бирме и Индонезии живут стрижи саланганы. Они вьют гнёзда на скалах. Но «вьют» не из веточек, а из слюны. Наша ласточка-касаточка, когда строит гнездо, тоже слюной склеивает комочки земли. А у саланганы всё гнездо из слюны сделано.
Гнездо салангана строит так: прицепится лапками к скале и смазывает клейкой слюной камень, как бы рисует на нём силуэт будущего гнёздышка. Водит головой вправо и влево — слюна тут же застывает, превращается в буроватую корочку. А салангана сверху смазывает её новой и новой слюной — всё больше растут стенки у гнезда, и получается маленькая колыбелька на огромной скале. Колыбелька эта, говорят, очень вкусная.
Люди забираются на высокие утёсы и собирают гнёзда саланган. Варят в курином бульоне или в кипятке. Варёные гнёзда саланган напоминают вкусом белок куриного яйца. В них и на самом деле немало белка, поэтому они и питательны.

Кто птичьим молоком сыт

Говорят, будто птичьего молока нет на свете. А оно ведь есть. И ходить далеко за ним не надо: посмотрите, чем кормят голуби своих птенцов.
Когда птенцы выводятся, в зобу у голубей-родителей образуется белое творожистое вещество. Это и есть зобное, или птичье, молоко. Больше двух недель кормят голуби своих птенцов зобным молоком. Птенчики подрастают и переходят на другую пищу.
У нас голуби выводят птенцов летом. В это время на другом конце земли — в Антарктиде — зима. Воют метели, стоят морозы трескучие.
А императорские пингвины высиживают яйца, вернее, «выстаивают» — каждый держит на лапках по яйцу. Положить-то его некуда — кругом снег. Сверху яйцо прикрыто пуховым «одеялом» — складкой кожи на брюхе. Странные птицы — выводят птенцов не летом, а зимой. Пингвинихи снесут яйцо и отдают его на сохранение самцам.
Сами уходят далеко к морю за пищей, ловят каракатиц и рыб. Через два месяца возвращаются. Самцы к этому времени обзавелись потомством: из яиц вывелись птенцы. Они есть хотят и ждут мамаш с нетерпением. Но много ли пингвиниха может захватить с собой пищи? Не в мешке же она её приносит — в желудке.
А птенцов кормить надо два месяца, пока не вернутся из путешествия за кормом самцы. Они тоже уходят к морю, как только самки придут.
Выручает птичье молоко, которое выделяют стенки пищевода и желудка пингвинов. Его едят птенцы.
Птичье молоко внешне мало похоже на коровье, но назначение у него такое же: выкармливать детёнышей в первые дни их жизни.

Какие птицы инкубаторы строят

У нашей хохлатки есть родичи в Австралии и Индонезии. Их сорными курами называют. И вот почему. Они гнёзд не строят, яйца не насиживают. Зароют их в горячий песок или в пепел от вулкана — там тепло, и яйца сами от тепла развиваются. Без наседки, как в инкубаторе.
А там, где нет ни вулканов, ни горячего песка, сорные куры сами строят инкубаторы. Петухи этим занимаются.
Долго работают — месяц, два и больше. Труд немалый. Сгребает петух в кучу разный сор — опавшие листья, гниющие ветки. Большая куча получается — метр, а то и три метра в высоту. Сверху засыпает петух весь собранный мусор землёй и песком. В куче листья гниют, и потому тепло в её середине.
Когда построит петух инкубатор, приходят куры. Раскопают сверху глубокую яму и отложат в неё яйца. Петух эти яйца сейчас же засыплет землёй, чтобы теплее им было. Далеко он никогда от своего инкубатора не уходит. Следить надо, чтобы в жару не перегрелись яйца, чтобы в холод не замёрзли.
Подойдёт к своей мусорной куче, раскопает её немного, приложит крылья, в клюв возьмёт разрытую землю, чтобы узнать, какая внутри инкубатора температура. Если холодно там, больше земли сверху накидает. Если жарко — выроет сбоку отдушины. Летом петух на день кучу сверху разрывает. На ночь опять холмом её насыпает над мусором и зарытыми в нём яйцами.
Долго птенцы в таком инкубаторе развиваются. Два месяца. Из яиц вылезут — а над ними ещё земли с метр и больше. Надо из неё выбраться. Петух им не помогает. Сами, как кроты, роют землю и ногами, и крыльями. Вылезут и бегут скорее в кусты. Там упадут на землю и лежат — отдыхают часа два после трудной работы.
Они ещё только родились, а крылья у них уже оперённые. Обсохнут птенцы немного, расправят свои новенькие крылышки и — полетели. Ещё не очень хорошо, но на невысокие ветки вспорхнуть могут. Там и ночуют. С первых же дней они живут самостоятельно. Родители о них не заботятся.

У какой птицы на крыльях когти

Эта странная птица — тоже хохлаткин родич. Живёт в Южной Америке, называется гоацин. Ростом с ворону, на голове хохол. Зоб у гоацина такой большой, что из-за этого зоба он плохо летает. Пролетит немного, упадёт на ветку и лежит, дышит тяжело.
Гоацины всегда свои гнёзда строят на суках, которые висят над водой: чтобы птенцы могли в неё нырять и спасаться от всяких хищников, которые плавать не любят.
У взрослых гоацинов на крыльях нет когтей. Только у птенцов по два когтя на каждом крыле, как у вымершей древней птицы археоптерикса. Когтями они за ветки цепляются, лазают ловко. Если древесная змея или дикая кошка за ними погонятся, лезут вверх из гнезда. А потом с веток падают прямо в воду. Не утонут, не беспокойтесь. Ещё не оперённые, плавают они и ныряют хорошо. Потом, когда уже никакие враги им не угрожают, выползут из воды и с ветки на ветку залезут опять в гнездо.

У какого зверя птичий клюв

Такой странный зверь живёт в Австралии. Зовут его утконосом. Он небольшой — с кошку или немного подлиннее, пушистый. Вместо морды — клюв, похожий на утиный. Зубов совсем нет, и ушей снаружи не видно, а на лапах перепонки (тоже как у утки!). Утконос — зверёк водяной. Плавает и ныряет. Ловит раков, червей, улиток и водяных насекомых. За одну и за другую щеку добычу прячет, а вылезет на берег — клювом её крошит и ест.
Утконос, как птица, яйца несёт! И яйца высиживает: дней десять согревает их утконосиха, прижав к груди. Из яиц выходят крохотные утконосики, и мать кормит их… молоком! Сосков у неё нет, молоко по каплям течёт из небольших дырочек на её животе. Она ложится на спину — молоко стекает в небольшую ямку на брюхе. Из этого «корытца» детёныши его и вылизывают.
Чтобы отложить яйца, утконосиха роет в обрыве у воды глубокую нору. Потом приносит сырые листья для гнезда. Сгребёт их в кучу, подцепит хвостом, изогнув, его, и тащит в нору. Сырые листья ей нужны, чтобы мягкая скорлупа у яиц не подсыхала. Когда гнездо построит, утконосиха делает в норе стенку от пола до потолка. Хвостом лепит её из глины и земли. За стеной в гнезде и теплее, и безопаснее.
В Австралии живут и другие зверьки с клювами — ехидны. Только клюв у ехидны не утиный, не лопаточкой, а длинный и тонкий. На спине иглы, как у нашего ежа. Перепонок на лапах нет. потому что ехидны не в воде живут, а на суше — в лесах и кустарниках.
Едят ехидны муравьев. Разроет ехидна большими своими когтями муравейник, сунет в него длинный клейкий язык — насекомые его облепят, и ехидна втянет их вместе с языком в свой узкий клюв.
Как ежи, могут ехидны свернуться в колючий шар. Рост у них малый, но сила не по росту велика. Когда ехидна вцепится в землю всеми четырьмя когтистыми лапами, оторвать её от земли нелегко. Один учёный поймал ехидну и запер её на ночь в кухне. Утром пришёл и видит: вся мебель кухонная — тяжёлый буфет, стол, шкафы — сдвинута с места от стены к середине. Будто не маленький зверёк поработал, а медведь!

У кого нос, как огурец

У обезьян носы маленькие, приплюснутые.
Но не у всех так: есть обезьяны, у которых носики кокетливо вздёрнуты вверх.
Одна такая обезьяна живёт в Китае — в горных лесах и бамбуковых джунглях. Там зимой холодно. Снег глубокий. Обезьяны прыгают по снегу! Густая шерсть спасает их от холода.
Другая курносая обезьяна живёт в Индонезии, на островах Ментавай.
Носик у неё такой же, как у китайской, небольшой. Хвост короткий и тонкий. У китайской — длинный и пушистый.
А вот у обезьяны кахау нос, как у клоуна. Вислый огурец — длиной сантиметров десять. Лет примерно с семи нос у самцов быстро растёт, всё больше и больше. Чем старше самец, тем длиннее у него нос — висит, закрывая рот. И когда этот носач ест, лапой отодвигает в сторону свой нескладный «огурец».
А зачем ему такой нос?
Чтобы громче кричать!
Как контрабас, исторгает нос-огурец громкие крики «хонк-кихонк». У самок с их короткими носами и крики получаются негромкие, похожие на гусиный гогот.
Обезьяны-носачи никогда не дерутся. Всякие споры решают они так: два самца усядутся друг перед другом и давай кричать. Кричат, кричат — кто кого перекричит, тот и победитель. А перекричит тот, у кого нос больше. Самец с носом поменьше после такой дуэли с позором удирает.
Живут носачи в густых лесах Индонезии, на острове Калимантан, и всегда у реки или озера. Они хорошо плавают и ныряют. На лапах у них даже небольшие перепонки!
Очень любят носатые обезьяны свежие, сочные листья. И прежде чем уснуть на дереве, всё едят их и едят, пока могут дотянуться до какого-нибудь листа, не слезая с «постели». К утру всё голо вокруг суков, на которых они спали. И поэтому каждую ночь спят носачи на новом месте.

Кто бегает быстрее всех

Не олень, не газель и не борзая собака. Гепард! Его не обгонят ни лошадь, ни антилопа. И даже не всякий автомобиль. Сто двадцать километров в час! Вот как резво скачут гепарды.
Они серо-жёлтые с чёрными пятнами — будто из пульверизатора обрызганы. Ростом с большую собаку. Ноги длинные, а на ногах когти невтяжные. Гепард ведь кошка, а кошка, когда захочет, может когти в лапу втянуть. А гепард не может! Прочные когти, в землю упираясь, помогают быстро бегать. Саванна Африки, степи Аравии, южной Туркмении и Индии — родина гепардов.
Охотится гепард так. Издали долго приглядывается к стаду газелей. Копытные, ничего не подозревая, щиплют траву под ярким полуденным солнцем. Одна газель с краю понравилась хищнику: от стада далеко отошла и на вид послабее других. Выбрал и ползёт к ней. Ползёт, прижимаясь к земле, — невидимый и терпеливый. Подобрался ближе и пулей бросился вперёд.
Мчится гепард, каждую секунду оставляя за хвостом двадцать метров! Догнал газель и на скаку бьёт её лапой по хребту или по шее. Удар силён, и газель летит кувырком. Ещё не успела вскочить она, а уж зубы гепарда впились в неё.
Гепард долго бегать не любит. Если сразу не догнал, ищет другую добычу.
Гепарда легко приручить. Он в ошейнике и на поводке будет ходить, как собака, и на охоте помогать.

У кого губа до земли

Зверя этого вы видели в зоопарке. Он губой разные вещи поднимает с земли. Пучок сена подхватит и тащит в рот. А то наберёт воды в губу и окатит себя.
Конечно, слон. Это у него верхняя губа срослась с носом в длинную трубку — хобот.
Хороший получился «инструмент». Слон хоботом и брёвна таскает, и ветки с дерева срывает, и воду пьёт.
Много лет назад у слона не было хобота. Была лишь шишка на носу, как у любопытного слонёнка в сказке Киплинга. Но не крокодил ему нос вытянул, а условия жизни заставили первобытных слонов развиваться так, что у них вырос хобот.
Давно это было. В болотистых зарослях Нила жил небольшой, ростом со свинью, зверь меритерий — прапрадедушка всех слонов и мамонтов. Но хобота у него не было. Лишь шишка на носу и два больших зуба торчали из-под верхней губы.
Зверь меритерий некрупный. А маленького да беззащитного каждый обидит. Как спастись от хищников?
Те меритерии, у которых зубы были подлиннее, лучше защищались, чаще одерживали победу над врагом. Большой рост тоже помогает в борьбе. Крупные и длиннозубые меритерии лучше были приспособлены к жизни. Они и выживали. Другие гибли.
Но вот беда — бивни у дедушек слонов скоро выросли очень длинные. Словно штыки, упирались в землю, и ртом ни траву сорвать, ни напиться было бы нельзя. Вот тут и помог хобот. У предков слонов не только клыки удлинялись, но и конец морды. Клыки растут всё больше, а нос с губой тоже, словно бы за ними тянутся, чтобы можно было до земли и до воды без помехи достать. Конечно, всё это не быстро случилось; миллионы лет проходили, рождались разные слоны — короткогубые и длинногубые. Первые вымирали, вторые выживали, оставляли похожее на себя потомство. Так постепенно, поколение за поколением всё длиннее становился хобот у слонов.
Разве бывают такие летуны?
Оказывается, бывают, и не мало их. Кто бродил по нашим лесам, наверно, видел белку-летягу. Зверюшка взбирается на дерево повыше, растопыривает лапки: между лапками «парус» натянут — складка кожи. И вот прыгает вниз с головокружительной высоты. Но не разбивается, а скользит по воздуху на кожистом парашюте. Чем выше старт, тем дальше будет финиш. Стартуя с верхушки большой сосны, белка-летяга может пролететь 50 метров. В конце пути зверёк летит со скоростью поезда. Кажется, вот-вот заденет он за дерево и разобьётся. Но «пилот» вытягивает вперёд задние лапки, становится в воздухе почти вертикально и резко тормозит, «приземляется» на стволе дерева — острые коготки цепляются за кору.

Кто без крыльев летает

О летучих рыбах слышали? Разгоняясь в море, они выпрыгивают из воды и парят в воздухе на широких грудных плавниках.
Есть и лягушки-«пилоты». Водятся они в Индонезии. На каждой лапке у лягушки по парашюту: пальцы у неё длинные, перепонки между ними широкие, много шире, чем у других лягушек. На этих перепонках лягушка и летает.
Правда, лишь сверху вниз, но всё-таки летает. Пролетает метров двадцать — в сто раз больше, чем может прыгнуть обычная лягушка.
По соседству с лягушкой-парашютистом в лесах Явы парит между деревьями летающий дракон. Ящерица такая: пять-шесть рёбер у неё, будто на шарнирах, могут раздвигаться в стороны, растягивая кожу, — планёр готов к полёту! Ящерица благополучно приземлилась, крылья «автоматически» складываются.
Змея-«пилот» живёт тоже в Южной Азии на тропических деревьях. Змея прыгает с дерева, иногда и с двадцатиметрового, и, пролетев косо вниз, мягко приземляется. Перед стартом она вытягивается, как палка, сильно растопыривает рёбра. Кожа, натянутая между ними, превращается в небольшой «парашют».
* * *
Вот какие животные есть на свете! А я не о всех ещё самых интересных рассказал. Очень много их: в одной даже толстой-претолстой книжке и то места не хватит. А сколько тайн, неразгаданных в природе! Подрастайте скорее, помогите их разгадать.

Как мой отец выбрал себе Лая
Мой отец был сибиряк, охотник и зверолов.
Однажды зимой он шёл тайгой и вдруг слышит, — человек стонет» Отец подошёл к кустам, откуда слышался стон, и видит: лежит не снегу лось. Мёртвый. А за кустами шевелится человек, хочет подняться — и не может, стонет.
Отец поднял человека и отнёс его в свою избу — юрту. Там он и бабушка ухаживали за раненым, пока тот не выздоровел.
Человек этот оказался звероловом народа манси. Народ этот живёт в Сибири, за Уралом. Манси высокие, стройные, горбоносые и все отличные охотники, отлично знают повадки зверей и птиц. Но вот этот человек погорячился — и чуть не погиб.
Он подстрелил лося. Зверь упал, вздрогнул всем телом и затих. Манси не посмотрел, что у лося уши прижаты к голове, и подошёл к нему. Вдруг зверь приподнялся и с такой силой ударил его передними ногами, что охотник перелетел через кусты и, как чурка, упал в снег. Страшные копыта сломали ему два ребра.
Расставаясь с отцом, Сидорка (так звали манси) сказал:
— Ты спас мне жизнь, — чем отплачу тебе? Приходи ко мне через месяц. У меня лайка есть волчьей крови. Скоро у неё будут щенки. Дам тебе, которого сам захочешь. Будет тебе верный друг. И ты ему будь друг. Вдвоем вас никто не одолеет.
Отец приехал к нему через месяц. У лайки было шесть маленьких, ещё слепых щенков. Они копошились в углу юрты — чёрные, пегие, а один — серый.
— Теперь гляди, — сказал Сидорка, положил всех щенят в полу своего полушубка, вынес за дверь и кинул в снег. Дверь в юрту оставил открытой.
Щенки барахтались в снегу и пищали. Мать рвалась к ним, но Сидорка держал её крепко. Она звала своих детей.
Скоро один из щенков — серый — показался на пороге юрты, перевалился через него и — слепой — уверенно заковылял к матери.
Прошло несколько минут, пока явился второй. За ним третий, четвёртый, — все шесть щенков нашли свою мать. Она слизала с каждого снег и спрятала всех под свой тёплый пушистый живот.
Сидорка закрыл дверь в юрту.
— Понимаю, — сказал отец. — Беру того, который пришёл первым.
Сидорка взял у лайки серого щенка и передал отцу.

Воспитание
Отец с бабушкой выкормили щенка из бутылочки с соской.
Щенок оказался на редкость резвым. Когда у него прорезались зубы, он стал грызть всё, что ему попадалось на глаза. Но отец был с ним очень терпелив. Он не только не бил щенка, — ни разу даже слова плохого ему не сказал.
Когда Лай подрос и стал гоняться по деревне за курами и кошками, отец, бывало, только крикнет ему:
— Лай, назад! Назад!
И когда Лай вернётся, начнёт ему ласково выговаривать:
— Ай-ай, Лаюшка, сплоховал! Так нельзя. Понимаешь: нель-зя! И умный щенок понимал. Хвост у него сам собой прятался
между ног, глаза виновато косили в сторону.
Отец говорил бабушке:
— На лайку нельзя поднимать руку. Для неё хозяин — первый друг. Побей её раз — и конец: озлобится. Словом надо действовать.
От одного только он не мог отучить Лая: гоняться за глухарями и белками» Это когда Лай уже вырос и стал ходить с отцом на охоту.
Лайка что делает? Зачует глухаря на земле, поднимет его на крыло. Глухарь от неё на сук. Расхаживает по суку и бранится, насмехается над ней оттуда по-своему: знает, что собаки на деревья не лазают.
Тут хорошая лайка садится, глаз с него не спускает и тявкает. Это она даёт знать хозяину, что нашла и посадила глухаря. Глухарь только ею и занят, — охотнику тут легко подкрасться к нему на выстрел.
Такая лайка, которая по дичи идёт, называется мелочницей или белочницей: она также и белку подлаивает.
Но отец хотел сделать из Лая зверового пса, такого, что на крупного зверя идёт, А зверовой пёс не должен на всякую мелочь внимания обращать. Иначе что получится? Идёт охотник за лосем или медведем, а кругом в тайге глухарь да белка. Лайка и будет по ним тявкать. А зверь уйдёт.
Всё это мне бабушка подробно объяснила. Мне это надо знать, потому что я тоже охотником буду. Бабушка мне и ружьё обещала купить, — вот только денег накопит.
Отец хотел, чтобы Лай зверовой был. А Лай как зачует белку или глухаря, — так его от них не оттащить. Тогда отец вот что сделал. Он застрелил глухаря, застрелил белку и привязал их Лаю на спину. Куда Лай ни побежит, он всюду их запах чувствует, а стащить с себя не может.
И скоро до того они ему надоели, что он запах их прямо возненавидел. И уж, конечно, больше в тайге ни за глухарями, ни за белками не бегал.

Смертельная схватка
Через три года Лай был уже отличным охотником. Он умел, забежав вперёд, остановить уходящего по тайге лося. Умел отбить от стада диких северных оленей — одного или двух — и направить их прямо на хозяина. А силён был так, что однажды загрыз напавшего на него матёрого волка.
Наконец отец пошёл с ним на медведя.
Набрели на след большого зверя. Страшно было смотреть, какие глубокие ямки оставляли его когтищи в размокшей от дождя земле. На Лае вся шерсть поднялась дыбом, но он смело бросился вперёд и скоро догнал спокойно уходившего в гору медведя.
Отец видел, как Лай вцепился ему в гачи — в мохнатые «штаны», как ловко он отскочил, когда медведь быстро обернулся, чтобы ударить его лапой.
Но только зверь хотел идти дальше, Лай опять на него напал.
Отец, подбежав, выстрелил, но впопыхах только легко ранил зверя. Зверюга рассвирепел и так стремительно кинулся на отца, что отец не успел выстрелить второй раз. Чудовище лапой вышибло ружьё у него из рук. Миг — и отец лежал на спине под тяжёлой тушей. Он считал себя уже погибшим, но зверь вдруг отвалился от него и вскинул передние лапы в воздух.
Отец вскочил на ноги.
Лай висел на спине у медведя, зубами вцепившись ему в ухо.
Нет такого пса на свете, чтобы мог один на один справиться с могучим медведем. Самые смелые лайки решаются нападать на такого зверюгу только с тыла.
К счастью, отец успел схватить валявшееся на земле ружьё и послать в медведя пулю, прежде чем зверь задавил Лая. Медведь рухнул мёртвый.
Так оправдались слова охотника-манси: верный Лай спас отца от неминуемой смерти, а отец — Лая.

Как бабушка осталась одна на свете
Отец погиб в тот же год на глазах у бабушки. Но тут уж Лай не мог его спасти.
Отец рубил лесину. А был очень сильный ветер; бабушка говорит, — прямо буря. Подрубленная лесина свалилась не на ту сторону, куда думал отец. Он не успел отскочить. И его задавило насмерть.
Бабушка своими руками вытащила его из-под лесины. Похоронила тут же, в тайге. И осталась одна-одинёшенька. Давно это было.
Кругом тайга. Зима в начале. Реки замёрзли — на челне не проедешь. И пешком идти — не дойдёшь до людей. И еды запаса нет в малой охотничьей избушке, что срубил отец на своём промысловом участке.
Бабушка могла бы и сама промыслить себе еду: умела с ружьём обращаться. Да отцово ружьё в щепки изломала та проклятая лесина.
Как быть?
На счастье, тут забрёл в бабушкину избушку какой-то охотник,
Бабушка ему очень обрадовалась:
— Выведи, добрый человек, из тайги, — вот как тебе благодарна буду.
А он ей:
— Так и быть, бабка, выведу. А ты мне за это своего пса отдашь.
Это Лая-то. О нём тогда уж далеко слух прошёл, что очень замечательный пёс. Хоть понаслышке, а все охотники километров на сто кругом его знали.
Бабушка сдвинула брови и говорит:
— Нет, — говорит, — пёс у меня не продажный. Он моему покойному сыну верный друг был, а теперь мне на всём свете первый друг. Что хочешь проси, — ничего не пожалею. А друга не отдам.
Охотник упёрся.
— Деваться тебе, старая, некуда. Всё равно отдашь.
— Ну, — бабушка говорит, — коли совести в тебе нет, нечего мне с тобой и разговаривать. Покинь старуху одну в беде.
Тот разозлился.
— Всё равно, — говорит, — я у тебя пса силой уведу.
— Попробуй, — отвечает бабушка. И взялась за топор.
Ушёл злой человек ни с чем.
Бабушка говорит: мы — крепкая косточка, мы из сибирских казаков.
Так-то так, да ведь и тайга — не городской парк культуры и отдыха. Чаща, болота, горы. Снег по пояс. Вьюги. Как тут себе еды промыслить?
Отец, бывало, уложит лося или медведя и тут же на месте освежует. Кусок мяса отрежет, — какой в мешок уйдёт. Это — с собой. А тушу и шкуру — в амбарушку.
Такие амбарушки звероловы себе в тайге рубят. На гладком бревне ставят, чтобы никакой зверь не залез. Тут и хранится мясо до времени. Ведь не всякий раз охота задастся, — бывают и долгие чёрные дни.
Говорил отец бабушке, что у него три полные амбарушки запаса в тайге. Там и лосятина, и оленина, и медвежатина. А где их — те амбарушки — искать? Вот вопрос!
Всё-таки бабушка моя догадалась, как ей быть.
Ремнём потуже перепоясалась, топор за пояс, на лыжи стала и санки с собой взяла.
— Ну, Лаюшка, — говорит. — На тебя вся надёжа. Беги вперёд, — показывай, где хозяин складывал добычу. Ищи!
Лай хвостом покачал — и в тайгу. Побежит-побежит да оглянется, — идёт ли за ним бабушка?
И такой умница: прямо-прямо к амбарушке привёл!
Потом, когда бабушка всё мясо домой на санках перетаскала, Лай вторую амбарушку показал. А там и третью. Так всю зиму с мясом были, очень даже сытно прожили.
А весной, когда лёд растаял, постелила бабушка в отцов чёлн звериные шкуры, собрала кой-какую поклажу и спустилась речкой за шестьдесят километров до ближнего селения.
Там хорошие люди ей помогли, сельсовет избу дал.
Бабушка списалась с городом, где тогда моя мать училась и я — маленький — с нею был. Узнала бабушка, что мать сильно больна. Скорей на железную дорогу — и к ней. Да всё равно не успела: умерла моя мама.
Так бабушка и осталась одна на свете да еще со мной маленьким на руках.
Поселилась в железнодорожном посёлке под городом»
А Лай, конечно, всё время с ней неразлучно:
Лай у меня в дядьках
Мне доходил четвёртый год, когда умерли мои родители и бабушка приехала и взяла меня к себе. Совсем еще несмышлёныш я был. И, бабушка говорит, неслух, озорной такой, что беда! Трудно, говорит, ей со мной пришлось, вот как трудно. Поступила, конечно, бабушка на службу. А меня дома оставить не на кого. И детского садика близко нет.
Тут опять бабушку Лай выручил.
Придумала она мне в дядьки его поставить.
Позвала меня, позвала его, велела нам обоим на стулья сесть и говорит:
— Слушайте оба. Тебе, Лаюшка, поручаю за этим молодым человеком присматривать. Чтобы не баловал, не озорничал бы, пока я на службе. Понял?
Лай: «Bay!»
Он, конечно, просто так тявкнул, потому что привык отвечать, если к нему с вопросом обращаются. У него что ни спроси, — он всё тебе «вау!» в ответ.
А мне бабушка сказала:
— Видишь, он «да» сказал. Он всё понимает. И ты его слушайся всё равно как меня. А ты, Лаюшка, — опять она к нему, — как приду, всё мне докладывай, что этот молодой человек напроказил. Понял?
Лай, конечно, опять: «Bay!»
А «молодой человек» сидит ни жив ни мёртв: я ведь тогда еще его за волка считал.
— Бабуленька, — лепечу, — я его боюся…Миленькая, не оставляй меня одного с ним!
— А и вовсе нечего его трусить, паря, — нахмурилась бабушка. — Лай хороший, честный зверь. Вот погладь его.
И как я ни отдёргивал ручонку, взяла её и погладила ею Лая по голове.
— Вот. Будешь себя хорошо вести, и он к тебе будет добрый. Можешь даже играть с ним. Брось ему палочку, — он принесёт тебе. Зато уж озоровать при нём, — строго прибавила бабушка, — и не думай. Всё равно он мне всё про тебя расскажет. Вот сам увидишь, как приду.
Ух, и страшно мне было, когда закрылась за бабушкой дверь и я остался с глазу на глаз с этим серым волком! Маленький был, а на всю жизнь запомнил.
Сижу на стуле как привинченный, чуть жив и дохнуть боюсь: кто его знает, что он думает?
Лай давно соскочил со стула, передней лапой на подоконник вскинулся и бабушку глазами проводил.
Потом встал опять на все четыре, по избе походил, к миске своей подошёл, — в углу стояла. Да пустая. И вдруг ко мне направился.
Меня так и вытянуло на стуле: вот съест!..
А он подошёл и голову ко мне на колени положил. Большущая голова, тяжёлая.
Да нет, вижу, — совсем добрый волк, кусаться и не думает. Страх меня отпустил, и я тихонько положил ему руку на голову.
Он — ничего.
Я стал осторожненько его гладить, как бабушка показывала. Ниже, ниже, а как носа коснулся, — он и лизнул мне мокрым языком руку.
Я сошёл со стула. Глядь, а в окно бабушка смотрит, улыбается.
Показывает рукой: открой форточку.
Я на подоконник, форточку открыл; бабушка и спрашивает:
— Ну, как? Не очень страшный волк?
— Нет, бабуля.
— Вот и славно, оставайтесь вместе. А я скоро, я в обеденный перерыв наведаюсь, — тут ведь мне недалеко.
Так вот я и начал привыкать к нашему Лаю. Но, конечно, особенного при нём ничего не делал; опасался, что он про меня бабушке скажет.

Волчьи зубы
Скоро я совсем решил, что он не волк. Он был мне добрым товарищем. Я его и гладил, и толкал, и за хвост дёргал. Даже верхом на него залезал и ездил на нём по всей избе, — отличная была у меня лошадка. И он никогда на меня не сердился, не ворчал даже.
Случалось, конечно, я и не совсем хорошо вёл себя при нём. Мало ли что на ум взбредёт, когда бабушки дома нет. Бывало, конфеты у неё из комода стащишь или там варенья ложечку-другую.
Правда, я всегда честно делился с Лаем всем, что удавалось стащить вкусного. Если два кусочка сахара стяну или два баранка, — один ему отдам. И он ничего — берёт.
Потом, бывало, всегда попрошу его:
— Ты, Лаюшка, ничего про это не говори бабушке. Тебе-то ничего не будет, тебя бабушка никогда не трогает, а мне… сам знаешь! Уж больно она скора на руку.
Лай: «Bay!»
Придёт бабушка со службы, — Лай сразу передними лапами ей на плечи и что-то ей на ушко шепчет.
То есть это я тогда думал так, что он ей про меня шепчет, хорошо ли я вёл себя. А он, конечно, просто лизал ей ухо, — привычка у него такая была здороваться с бабушкой.
И сама бабушка делала вид, будто Лай что-то ей докладывает.
Вот я и боялся, как бы он чего лишнего ей про меня не сболтнул.
Бабушка окинет глазами избу, увидит, что в ней всё в порядке, и говорит мне:
— Ну, вот молодец. Лай сказал мне, что ты сегодня хорошо себя вёл.
И я уж совсем стал думать, что Лай во всём со мной заодно, что при нём можно пускаться на любые проделки.
И вот раз я заметил на полке над плитой забытый бабушкой коробок спичек. Конечно, я сейчас же решил устроить в комнате небольшой костёр.
Мне — маленькому — необычайно нравился огонь. Да и теперь я могу часами сидеть у открытой печки и смотреть, смотреть, как жёлтое и красное пламя, то притаиваясь, то разгораясь, весело пляшет, то ручейком побежит по полену, то вдруг выстрелит, как из ружья, — треск, дым!
Угольки тоже люблю, когда они пышут живым золотом и загораются над ними синие язычки. Мне всегда какие-то фигурки чудятся в огне, разные там жар-птицы, чертики хвостатые, чьи-то лица.
Теперь я знаю, что бабушка ничего так не боялась, как того, что я, оставшись один, наделаю пожар. Она всегда брала с собой все коробки со спичками, когда уходила на службу. Попробуй я при ней потянуться к спичкам, — она как даст мне по руке, крикнет — «нельзя!» — прямо как на Лая. И уж как в этот раз она оставила коробок на полке, — она сама не знает.
В углу стоял ящик с бумажками и разным мусором. Я вытащил его на середину избы, вытряс на пол и сложил из бумаги, лучинок и щепочек отличный костёр. Потом поставил под полку табуретку и полез за спичками.
Но только я схватил коробок — и спички в нём тихонько громыхнули, — вдруг слышу, кто-то рычит сзади. Обернулся, — Лай! Стоит, шерсть на шее поднял — совсем на себя не похож. Главное — зубы оскалил, страшные волчьи клыки.
Я так перепугался, что и с табуретки полетел. При этом спички выпали у меня из рук и рассыпались по полу.
Я поднялся на ноги. Потираю ушибленную коленку и спрашиваю самым добрым голосом:
— Ты что, Лаюшка, что с тобой? Ты не думай: я всего только одну спичку возьму, остальные все бабушке останутся. Мне только костёр разжечь.
Лай слушает и молчит. Шерсть у него на загривке улеглась и зубы под губой скрылись.
Но только было я потянулся к спичкам, — вот уж предо мной опять волчья пасть! Губы сморщены, белые клыки оскалены,
Я скорей от него в дальний угол.
Тогда Лай лёг и голову на лапы положил. Опять мой добрый, хороший Лай.
Я стал ему говорить, что, ладно уж, я не буду костра делать, — я только спички соберу и на место их положу, а то бабушка увидит, — горячих задаст… Долго его уговаривал, ласковыми именами называл.
Он весело на меня смотрит, даже хвостом виляет. Но чуть я к спичкам, — у него сразу глаза злющие делаются, зелёным огоньком зажгутся — и губа поднимается.
Так и не подпустил меня к спичкам до тех пор, пока бабушка не пришла.
Ну, и, конечно, было мне за это дело от бабушки — ой-ой! До ночи на стул не садился.
— Так и знай раз навсегда, — сказала бабушка, — у Лая дружба дружбой, а служба службой. Коли тебе сказано — «нельзя!», — так и не думай делать: всё равно Лай не даст.
В том-то и был весь фокус: ведь бабушка, когда я к спичкам тянулся, всякий раз говорила мне: «Нельзя!» А Лай это слово отлично знает.
Теперь-то всё просто объясняется, а маленький я ничего такого понять не мог. Вот и думал, что Лай вроде бабушки. Думал, — он глядит за мной и боится, как бы я избы не спалил.
Так он меня напугал, что после этого случая я при нём не только делать, — даже думать плохое что-нибудь и то боялся.

Я храбрый подкоренничок.
Под ёлкой домик мой.
Живу я в этом домике
И летом и зимой.
Живу — не тужу,
Наш лес сторожу.
Я маленький, удаленький,
И песенки люблю.
Чуть солнышко покажется,
Я громко запою:
Весны дождались,
Так пой-веселись!
А если люди хищные
В наш лес придут с пилой, —
Я высмотрю, я выскочу,
Я закричу: —Долой!
Лесничий идёт,
Вас в плен заберёт!
Они за мной, а я — от них.
И на весь лес кричу:
— Тэррррр!
Лесничий к ним с ружьём спешит,
А я в свой домик мчу.
Под ёлку скачком —
И хвостик торчком!

Смолкла песенка.
— И лешачок куда-то пропал, — говорит Майка. — И волшебный ныряльщик куда-то исчез. Дедушка, а они были?
— А как же, внученька! Ты что же, своим глазам не веришь? Видишь: кругом зима, а речка бежит, бежит. Зелёная травка на берегах.
— А я думала — это всё нарочно… Никогда таких птичек не видела. Никогда не знала, что лето зимой бывает..
— Вот ты и расскажи своей Октябрине Серафимовне, какое оно, зимнее летечко, бывает. Придётся и ей в несказки-сказки поверить, во всамделишные сказки, без обмана. А теперь пошли домой. Мороз ведь. Вон у тебя уж носишко побелел — потри-ка, потри лапками!
— Скоро как — вздохнула Майка. — Ну, завязывай глаза.
— Зачем завязывать? — удивился дед. — Я тебе только что открыл глаза на сказку, зачем же я их закрывать буду? Гляди: уж вот он — наш дом. Всего-то ничего мы от него отошли, а в сказке побывали. Вон и бабушка на крыльце.
Майка кинулась на крыльцо, раскинула ручонки.
— Бабуся, дедушка мне всамделишную сказку показал — зимнее летечко!
— Да, желанная ты моя, — растроганным голосом заговорила бабушка, обнимая счастливую Майку. — Умница моя! Куда это ты, Иван Гервасьич, водил её? Уж не в беседку ли над речкой, над Горячими ключами?
— На ключи, матушка, на Горячие. Теперь знает, какие в жизни настоящие-то сказки бывают.

Зимнее летечко-2

Весной Майка перешла во второй класс и поехала в лес к дедушке и бабушке на всё лето.
Дед Иван Гервасьевич каждый-каждый день, как ляжет Майка в кровать, рассказывал ей разные сказки про зверей и птиц. Недаром же он был лесничим и так хорошо знал свой лес.
Под конец лета Майка и говорит:
— Теперь-то я всех наших зверей и зверюшек хорошо знаю.
— Ой ли? — улыбнулся дед. — Ну-ка, вот расскажу тебе про одну зверюшку, — скажи, как ей имя-прозваньице!
— Очень просто догадаюсь.
— Ну-ну! — больше дед ничего не сказал. Подоткнул под Майку одеяло и начал.Был октябрьский вечер. В нашем саду начало уже темнеть.
Бесшумно, как сова, пронёсся над самой землёй ястреб, вдруг взмыл и сел на ветку дуба. Уселся на ней поудобнее, у самого ствола. Дуб ждал зимы, но не скинул с себя ещё ни одного своего разрезного листа. Сидевший на ветке у самого его ствола был хорошо скрыт от всех глаз. Славное местечко для спокойной ночёвки! Да и для засады очень неплохо. .
Пригнув плоскую голову, ястреб заглянул в окошечко между листьями. Увидел потемневший от дождей ствол другого дуба и в нём — небольшое круглое дупло. Ястребу вдруг показалось, что в дупле на миг показался чей-то розовый носик.
Холодные жёлтые глаза хищника вспыхнули. Ястреб стал дожидаться, когда зверёк вылезет. Тут он выскочит из своей засады — скогтит добычу. Но розовый носик больше не показывался. Ястреб был сыт: только что плотно поужинал отбившимся от стаи скворцом. Глаза его сами закрывались: пора спать! Раз этот зверёк тут живёт, в дупле, значит, утром ястреб сумеет его поймать себе на завтрак.
Ястреб вытянулся на своих высоких ножках, плотно закрыл веки и заснул.
Только он заснул, из дупла высунулась розовоносенькая острая мордочка, показались усы, чёрная полоска на глазах, глаза большущие, ушки, тоже крупные, розовые. Мордочка внимательно осмотрелась — и зверёк весь выскочил наружу. Примечай-ка: сверху он жёлтенький, снизу белый, прямой хвостик чуть не во всё тельце. .
— Знаю! Знаю! — закричала Майка. — Это белочка! Она.
— Стоп, стоп, стоп! — остановил дед. — Не отгадала. Зверюшка эта почти вдвое меньше белки. Не рыжая, жёлтенькая. На глазах — чёрная перевязка. Хвостик прямой. А ты говоришь — белочка!
— Тогда, значит, заморский какой зверь. Наших я всех знаю: заяц, белка, мышь, медведь, волк. .
— Ай-ай, хвастунишка какая! — прервал дед. — Сама целое лето с этими зверьками в одном саду прожила, ни разу их не видела. Слушай, что было дальше, может, узнаешь их?
Этот зверёк ловко побежал вниз головой по стволу дуба, пробежал по траве до ближней яблони, так же ловко взобрался на неё, цепляясь за кору острыми коготками. . Конечно, знай он, что на соседнем дереве сидит в засаде ястреб, он не решился бы выскочить из своего убежища и пробежать по земле такое расстояние. Хорошо, что ястреб уже крепко спал, ничего не видел и ничего не слышал.
Он не проснулся даже, когда жёлтенький зверёк уселся на ветке яблони и громко засвистел, запел по-своему. Это была очень приятная на наш человеческий слух, но совершенно непонятная нам песенка. Длинная-длинная прерывчатая песенка всё на одной и той же высокой-высокой ноте: «Си-сии-си-сии-сиии!»
А значило это на зверьковом языке вот что:«Сижу на суку, сир-сирота. Студёно, голодно — сил моих больше нет! Собирайтесь, сестрицы, сюда все. Посидим, обсудим, яблочек поедим — и спать. Всю зиму спать. Сестрицы, сестрицы, все сюда!»
Помолчал зверёк немножко — и опять засвистел-запел: «Сестрицы, сестрицы!. Си-сии-си-сии-сиии!»
Тихо в саду. Вдруг засвистели со всех концов тонкие голосишки: «Сиди, сиди! Сию минуту соберёмся все!»
Вот зашуршало, зашебаршило под яблоней, и быстро покарабкались по стволу такие же шустрые жёлтые зверьки, как наш. Много их прибежало. И было у них тут садовое собрание. Обсуждали, не пора ли им спать ложиться и где им устраиваться на зиму.
Конечно, никто из них не знал, что рядом на дубе сидит в засаде ястреб. Правда, была уже тёмная ночь, и он не мог их видеть: ястреб не сова, не охотится в темноте.
Но только они обсудили, решили, что им пора, откуда ни возьмись и сама сова пожаловала! Серая неясыть. Вот страх-то!Зверюшки — кто где был — так и замерли. Кто на земле — в комочек сжался, кто на ветвях — лапки растопырил, ковриком распластался. И на что уж зорки в ночи глаза у неясыти — ни одного она тут не приметила. Дальше полетела.
Час за часом проходила тёмная октябрьская ночь. Трижды неясыть облетела дозором лес. Но зверьки на ветвях сейчас же притворялись невидимками — и сова снова улетала ни с чем, хотя глаза её так и горели во тьме.
Уж начало светать. Тогда зверьки зашевелились все, начали искать на ветвях забытые людьми яблоки, прятавшихся под листьями жуков, их личинки, а на земле — падалицу. И скоро набили животики.
Тогда наш зверёк показал им своё дупло в дубе. Все решили, что лучшего убежища на зиму им не найти, — и один за другим полезли в его круглую дырку. А наш зверёк — последним.
Вот тут-то и проснулся ястреб.
— Ой, деда! Он схватит жёлтенького?
— Как же не схватит? Он ведь хищник. Ему тоже чем-нибудь кормиться надо.
— Не хочу, деда! Сделай так, чтобы жёлтенький убежал!
— Куда он убежит? Да ты слушай, не перебивай! Посмотрев в своё окошечко среди листьев, ястреб увидал, как один за другим аппетитные, толстенькие зверьки поднимаются по стволу и исчезают в дупле. Пока он удивлялся, откуда их столько взялось, последний уже приближался к дуплу. Ястреб не стал долго раздумывать и прямо через своё окошко кинулся на него с растопыренными когтищами.
— Ой, деда, не надо! — вскрикнула Майка.
Но зверёк шмыгнул в дупло, и ястреб успел ухватить его только за хвостик. Ухватил, изо всей силы потянул его назад. Зверёк пискнул. Шкурка его хвостика снялась, как одеяльце, и зверёк исчез в дупле. А ястребу пришлось отлететь с одним кусочком шкурки с хвоста зверька.
— Деда, зверюшке больно же!
— Ну, не больней, чем ящерице было. Помнишь, когда ты схватила её за хвост и он обломился у неё? Самое главное, что ястреб остался с носом, а зверёк спасся, улёгся со всеми своими товарищами и стал отращивать себе новую шкурку на хвостике. В том-то и фокус, что у этих зверьков легко снимается кожа с хвоста, а потом они быстро отращивают новую, как ящерица хвост.
Дупло внутри дуба было большое, просторное. Зверьки укладывались там каждый на бочок, свёртывались колбаской так, что задние их ножки приходились к носу, и накрывались пушистым хвостом, как одеяльцем. Только наш не мог накрыться тёплым хвостиком, потому что пушистая шкурка с него осталась у ястреба. Но ты не думай, что ему будет холодно спать зимой: ведь их там, в дупле, собралось много, больше десятка, они все крепко прижались друг к другу — наш тоже — и грели друг друга своими тельцами.
Вот и вся история про жёлтенького зверька с чёрной повязкой на глазу. А теперь, внученька, спи спокойно.
И дед Иван Гервасьевич опять принялся подтыкать одеяло под Майку, потому что она вертелась и совсем из-под него выбилась.
— А как его зовут? — спросила Майка. — Я их разве не видела?
— Коли видала б, — запомнила. В том-то и фокус, что это зверьки-невидимки. Когда ты по саду бегаешь, они по дуплам спят. А когда они бегают, ты в кроватке спишь. И зиму всю они спят. Так и называются: сони садовые. Вперёд не хвастай, что всех зверей знаешь!