1

Я сидел на лавочке в скверике перед нашим домом и проветривал голову после целого дня повторения правил грамматики.
Осенью меня ожидала переэкзаменовка по русскому. Как сказал директор школы, я находился один на один с реальной угрозой остаться на второй год в пятом классе.
В третьей, и в последней, четверти у меня были двойки по русскому. В диктантах я ухитрялся делать такие ошибки, что учителя обсуждали их на педсовете. А Анна Павловна, преподававшая у нас русский язык, стала сомневаться в моей нормальности. Сам-то я только под конец года понял, что никакой я не ненормальный. Просто я увлёкся схемами транзисторных приёмников и не учил, а зубрил правила и почти не читал книжки. Но исправлять положение под конец года было уже поздно. На контрольном диктанте я привёл в ужас инспектора районо, который стоял у меня за спиной. Из-за него я ничего не мог списать у соседа по парте Антипкина.
На последних переменках некоторые ребята с жалостью, а некоторые свысока поглядывали на меня, как будто я уже сидел второй год в пятом, а они учились в шестом.
Но когда закончились занятия, я поклялся себе: «Дудки! Один месяц буду безвылазно учить правила и читать книги, другой — писать диктанты, а третий — купаться в озере. Ни за что не останусь в пятом!..»
Уныло, конечно, было сидеть в скверике, когда все занимаются чем хотят. В голове моей мелькали приставки, суффиксы и падежные окончания.
Я спичкой написал на песчаной дорожке слова: «Загорел. Прекрасный. Невмоготу».
Я всё время так тренировался.
В правильном написании первых двух слов я был уверен, а вот над «невмоготу» задумался. Я это слово стёр и написал его отдельно: «не в моготу», потому что решил: «не» с предлогом «в» вместе не пишется.
— Серёжка! — вдруг окликнули меня. — К тебе Анна Павловна пошла.
«Этого ещё не хватало!» — поморщился я и побежал домой.

2

В подъезде я столкнулся с Гариком. Он тоже сообщил:
— Там Анна Павловна!
Я вызвал лифт. Гарик зачем-то зашёл со мной в кабину. Мне не хотелось с ним разговаривать, потому что он отказывался диктовать мне диктанты. И вообще я его недолюбливал: в нём всегда было что-то лживое и недоброе. Я нажал кнопку, а Гарик, когда лифт был между вторым и третьим этажом, нажал на «стоп».
— Нас никто не услышит… — быстро сказал он. — Я знаешь что придумал? Клубника уже поспела. Сам видел… Давай ночью слазим в сад…
— А дальше что? — спросил я.
— Её хотят везти на выставку.
— Ну и пусть везут.
— Так мы же копали, пололи… Надо хоть попробовать…
Доказывать что-либо Гарику мне было противно и некогда: не терпелось услышать разговор Анны Павловны с мамой.
— Полезем! — уговаривал Гарик. — Даже интересно. Ночь, а мы ползём… А?
— Не пойду. Отпусти кнопку! — прикрикнул я.
— Скажи — струсил. Мямля! — обвинил Гарик.
Внизу кто-то забарабанил по железной сетке. Я оттолкнул Гарика и нажал кнопку.
— Струсил? Струсил? — не отставал Гарик.
Мне очень хотелось сказать всё, что я о нём думаю, но лифт остановился, я вышел на площадку, тихо прикрыл дверь и пригрозил Гарику:
— Я тебе ещё покажу!.. Я тебе струшу! Только попробуй залезть в сад!
— Иди! Иди! Пожалуйся! Предатель!.. — злобно зашипел Гарик.
— Я не предатель! — не задумываясь, сказал я, хотел войти в лифт, чтобы выяснить, кто из нас предатель, но тут снова забарабанили по железной сетке, и Гарик поехал вниз.

3

Я уже хотел было открыть дверь, но услышал, что мама и Анна Павловна разговаривают в передней. Я замер у двери. Мама всхлипнула:
— В кого он? Я за диктанты получала в школе только четвёрки и пятёрки. Муж до седьмого класса был отличником. Мы вместе учились. Так в кого же он? В кого?
— Да-а… делать в одной фразе из пяти возможных ошибок восемь — рекорд.
— Прямо пещерный житель… — Мама снова всхлипнула.
— Только не нужно отчаиваться. Я уверена, что Серёжа настроен серьёзно. Ему необходимо помочь до начала консультаций в школе.
— Как помочь? Я пробовала ему диктовать и испортила все нервы. Вместо «вперёд» он пишет «впирёт»; вместо «камень» — «каминь»… Это безнадёжно. Только в дворники ему дорога!..
Я разозлился и открыл ключом дверь.
— Вот! Взгляните на него! — сразу набросилась на меня мама. — Ты понимаешь, что, если не будешь всё лето писать диктанты, тебе откроют зелёную улицу в дворники? Ты понимаешь это или нет? Не ковыряй в носу, когда с тобой разговаривают взрослые!
Я молчал, теребя носком ботинка дорожку.
— Серёжа, — сказала Анна Павловна, — ты обещал взять себя в руки и каждый день писать диктанты. Но мама жалуется, что дело стоит на месте.
— Как же ему не стоять, — пробурчал я, — если никто не хочет диктовать, а она… только хлопает меня учебником по голове после каждой ошибки!
— Как же тебя не хлопать? — возмутилась мама. — Поверьте, он исключительно назло мне написал вчера «жоравли» вместо «журавли». И ещё заявил: «От слова «Жора».
— Ну, знаете… — Анна Павловна развела руками. — В общем, Серёжа, если ты не подучишь правила и не переборешь рассеянности….
— …то останешься на второй год, — подсказал я.
— Я этого не переживу! — решительно заявила мама.
— Тогда я вам советую взять репетитора хотя бы на месяц.
— Позор! Как последнему тупице! Дожил!.. — сказала мама.
— Итак, Серёжа, забудь про лето. Никаких турпоходов, лагерей, футболов и плаванья с утра до вечера. Пиши диктанты, больше читай и развивай зрительную память. Как пишется «зрительную»? — спросила Анна Павловна.
— «Тельную», — сказал я, немного подумав.
— Молодец! Я всегда утверждала, что врождённой безграмотности не бывает.
— Бывает, бывает… — грустно прошептала мама.
— В общем, до свиданья. В августе я с тобой позанимаюсь. Главное, помни: ты сам кузнец своего счастья… Простите, я очень спешу.
— Угу… Буду ковать железо, пока горячо.
— Видите! Он шутит, — сказала мама.
— Я больше не буду, — пообещал я на всякий случай.
— Всего хорошего. Спасибо, что зашли. — Мама вытерла слёзы и открыла дверь.
Анна Павловна ушла.
Я поплёлся в комнату, уверенный, что нет на свете человека несчастнее, чем я.

4

Мой отец задержался на собрании. Когда он пришёл, мама сообщила:
— Была Анна Павловна. Она советует взять репетитора.
— Репетитора мы брать не будем, — сказал отец, повесив пиджак на стул.
— Как не будем? — удивилась мама. — Ты шутишь? Ведь ребёнок на краю пропасти! — Отец посмотрел на меня и засмеялся. — Ах, значит, тебе денег жалко? Значит, ты предпочитаешь, чтобы этот шалопай лишний год учился в пятом классе и рос тунеядцем?
— Не захочет учиться — будет работать.
— Дворником? — спросила мама.
— Да. Дворником, — спокойно подтвердил отец.
— Посмотрим, до чего доведёт всех нас твоё олимпийское спокойствие.
Мама ушла на кухню. Она всегда так делала, когда чувствовала, что спорить с отцом бесполезно. А однажды я услышал, как он сказал маме:
«Мы же договорились, что если у нас будет сын, то я играю в воспитании первую скрипку. Мужчину воспитывать труднее…»
— Пап! А почему у тебя олимпийское спокойствие? — спросил я.
— Ты как следует занимаешься? Вытянешь русский? — переспросил он.
С правилами всё в порядке. Только диктатора нужно найти.
— Диктующего, — поправил отец. — И учти: я верю, что ты вытянешь. Если подведёшь, мы перестанем быть товарищами. Думаешь, я не знаю, почему ты завалил язык?
Это была правда. Отец никогда не ругал меня и сохранял олимпийское спокойствие, как Зевс. Но уж лучше бы он ругал меня, как мама, а не грозил порвать товарищество и не обижался, по неделям со мной не разговаривая.
— Ну, а что, если я и вправду родился безграмотным? — спросил я.
— Не хитри! — сказал отец. — Профессор Бархударов тоже родился безграмотным, а стал автором учебника. А мама, думаешь, ещё в пелёнках писала на пятёрки диктанты?
— А почему тогда — я это читал в журнале, — когда Вольтер делал ошибки и ему сказали про это, он ответил: «Тем хуже для орфографии»?
— Пока ты не Вольтер, а Царапкин, ты должен писать без ошибок. Понял?
— Понял… А когда вы вместе учились, мама была ябедой?
— Была одно время, — нарочно громко сказал отец и подмигнул мне.
— Ну?! Как она ябедничала? — спросил я.
— Я одно время любил есть бублики на уроках…
— Она выдала?
— Написала заметку в стенгазету… Лида! Как насчёт чая с бубликами?
Мама принесла из кухни чайник.
— Если бы я тогда не была, как вы говорите, ябедой, — сказала она, — твоего отца исключили бы из школы за плохое поведение.
— На меня Маринка тоже написала заметку. Ни за что не женился бы на ней! — заявил я.
Отец засмеялся.
— Ты думай не о женитьбе, а о диктантах. А ты, отец, запрети ему водиться с твоим подопечным, Пашкой, пока он не затянул его в какую-нибудь историю, — сказала мама. — Твоя доверчивость — это уже не доверчивость, а беспечность!
— Что тебе сделал Пашка? — Я вскочил со стула.
— Под его диктовку ты можешь натворить всё, что угодно… И как ты разговариваешь с мамой?
— Лида, — сказал мой отец, намазывая вареньем бублик, — представь Серёжу на месте Пашки. Он начал новую жизнь. С удовольствием, вот как я сейчас пью чай, работает, а на него косятся, показывают пальцами мамы и пугают своих детей! Приятно?
— Во-первых, я не могла бы быть матерью такого сына. Во-вторых, от таких, как Пашка, нужно держаться подальше. В-третьих, ты можешь заниматься им в своей бригаде, а ты, Серёжа… Я запру в шкаф всё, вплоть до трусиков, если хоть раз увижу тебя вместе с Пашкой! — пообещала мне мама. — Лучше бы ты дружил с Гариком.
Хотелось мне сказать маме, что всё наоборот. Что Пашка не наталкивает меня на плохие поступки, а расспрашивает про историю, географию и естествознание, чтобы подготовиться к школе рабочей молодёжи. Хотелось мне открыть, кто такой Гарик и на какие подлости он способен. Но мама была так настроена против Пашки, что всё равно не поверила бы ни одному моему слову.
Я не стал пить чай, обиженно вышел из-за стола, разобрал свою постель и улёгся с «Судьбой барабанщика». Я читал эту прекрасную книжку и не прислушивался к спору отца с мамой, но у меня слипались глаза, я спрятал книжку под подушку, завернулся с головой и услышал конец их спора.
— Моя установка — не верить ни одному его слону. Тогда у него не будет возможности меня обмануть. Так приучают к правде, — сказала мама.
— А я предпочитаю доверять, — упрямо заявил мой отец. — Ведь ты химик и пойми: доверие, так сказать, нейтрализует ложь!
— Наоборот! — воскликнула мама. — Катализирует! Поощряет. Сначала надо приучить его к правде. А если безответственно доверять, то он будет безнаказанно лгать.
«Нет, мама. Если бы ты знала, как прав отец и как обидно, когда мне не верят, если я говорю правду…» — подумал я и решил посмотреть утром в словаре, что такое «катализирует», и полетел, полетел в мягкую темень, не успев додуматься, почему это сразу засыпаю, несмотря на невесёлые мысли о диктантах. А мама часто говорит: «Даже ночью думаю о твоих делах, не могу уснуть и просыпаюсь разбитая…»
Я уснул, и мне приснился самый страшный из всех просмотренных мною в жизни снов.

5

Мне приснилась огромная поляна на опушке папоротникового леса, который потом превратился в каменный уголь…
Наш класс сидит за партами, сделанными из необтёсанных валунов. Я с трудом узнаю своих одноклассников. Мальчишки похожи на первобытных людей, как в книжке «Борьба за огонь», — мохнатые и неподстриженные, а девчонки наоборот: все с косичками, бантиками и в формах.
Вдруг появляется директор нашей школы Лев Иванович, подстриженный и выбритый, как всегда, в белой рубашке с чёрным галстуком, но вместо брюк на нём пальмовая юбка, в которых ходят папуасы.
В папоротниковой чаще бродят ихтиозавры и другие ящеры. Я прицеливаюсь в самого крупного из рогатки, и Лев Иванович сразу делает мне замечание:
«Царапкин!»
«А что я сделал?» — говорю я по привычке.
«Отдай рогатку дежурному. Начинаем контрольный диктант».
«Я больше не буду», — заверяю я Льва Ивановича.
«Хорошо. — Лев Иванович начинает диктовать: — «Осетин-извозчик лениво погонял лошадей».
Я острым камешком царапаю на каменной доске буквы и мучительно стараюсь не сделать ошибок, потому что их очень трудно исправлять.
Одну фразу мы нацарапываем весь урок, и я устало высказываюсь:
«Скорей бы гении изобрели чернила!»
«Царапкин! Как тебе не стыдно! Ты писал грамотнее, когда был ещё обезьяной! Ты написал «аситин» и поставил тире между «извоз» и «чиком»! Ты останешься в каменном веке на второй год и не перейдёшь в царство Урарту! Ни в коем случае… Кто знает, как Царапкин до этого докатился?» — спрашивает Лев Иванович.
«Он всю третью четверть добывал под партой огонь!» — выдаёт меня Маринка.
Я тут же обещаю:
«Я больше не буду!»
«А-а, добывал огонь? На уроках? Так вот, — решает Лев Иванович, — ты останешься без перемены и будешь писать слово «невмоготу», пока не напишешь правильно. А все пойдут охотиться».
Лев Иванович вручает мне каменную записку со сложно-подчинённым предложением: «Прошу вас, которые его родители, прийти в школу» — и бьёт в тамтам.
Весь наш класс со страшным шумом срывается с мест и, занеся над головами копья, несётся по поляне к огромному мамонту. На боку у мамонта мелом написано: «БУФЕТ». Лев Иванович указкой руководит охотой.
У меня текут слюнки, я стараюсь разгадать, как пишется «невмоготу». Руки дрожат, острый камешек крошится… Ребята уже осыпали мамонта копьями… Я царапаю на камне «не в моготу», и мне так страшно остаться на второй год в каменном веке, что я вдруг замечаю ошибку, хочу её исправить, собираю все силы. Ведь нужно только соединить чёрточками «не» с «в» и с «моготу», только соединить, но руки у меня, как назло, не двигаются, тяжёлые, свинцовые, и я с ужасом кричу Льву Ивановичу:
— «Невмоготу» пишется вместе! Чур! Вместе!..
Я проснулся и обрадовался, что это происходило во сне. Мама поправила на мне одеяло и поцеловала в лоб.
— Спи, спи… Правильно: «невмоготу» пишется вместе. — Она вздохнула: — Если бы ты наяву был таким же грамотным, как во сне…
Я снова уснул, и мне больше ничего до утра не приснилось.

6

Перед уходом на работу мама, как всегда, сдёрнула с меня одеяло. Я хотел сразу встать, повыжимать гантели и взяться за правила, но солнце пригревало так, как будто стёкла наших окон были увеличительными. Вставать уже не хотелось… И вот замелькали передо мной отрывки из древнеисторического сна.
Я бы проспал ещё часа два, если бы меня не разбудил страшный свист. Я вмиг спрыгнул с кровати, открыл окно и выглянул во двор. «Победа» жильца из пятнадцатой квартиры, всегда стоявшая под моим окном, с затихающим шипом оседала на одну сторону. От неё с хорошо надутым футбольным мячом в руках бежал за угол Витька. Я сразу догадался, в чём дело: Витька, конечно же, вывернул золотник из ниппеля, подсоединил к нему сосок мяча и надул его воздухом из шины. Витька вечно что-нибудь изобретал.
Я уселся поудобней на подоконник, предчувствуя очередной скандал. Пенсионеры и домашние хозяйки, позёвывая, вышли на балконы. Дошкольники Вовка и Вика бегали вокруг «Победы» с недоеденными бутербродами. Наконец с портфелем под мышкой появился её владелец. Заметив спущенную шину, он взглянул на часы и схватился за голову. При этом его портфель упал на тротуар.
— Ты? — спросил он, схватив за ухо Вовку.
— Ой! Я завтракал, а она сама зашипела! — заявил Вовка.
Из подъезда тут же выбежала его мама.
— Это ваш ребёнок или мой? Это ваше ухо или ребёнка? — стала выяснять она.
— Но я же опаздываю… — оправдывался владелец. — И это не в первый раз…
С балконов и из окон вмешались в спор жильцы. Они требовали приструнить «болтающихся без дела школьников». Дом загудел. Владелец поднял портфель и посмотрел на меня:
— Ты видел?
— Нет. А если и видел, то не скажу. Я не ябеда! — сказал я громко и гордо.
Вовкина мама взяла Вовку за ухо и повела домой. Вид у неё был такой, как будто она имеет на это полное право.
Владелец взглянул на часы, вздохнул, плюнул на шину и пешком пошёл на работу.

7

Я всё сидел на солнышке, зажмурив глаза и обхватив руками коленки, и слышал щёлканье верёвки и шуршанье плоских камешков по асфальту: это девчонки прыгали и играли в «классики»; слышал, как пенсионеры высыпали на стол из пакетика фишки домино и забивали своего ежедневного «козла»; слышал, как зазвенели подшипники по асфальту: это продавщица Нюра привезла на тележке молоко в красно-синих пакетиках.
Хорошо было вот так, не думая ни о чём, зажмурив глаза, представлять наш двор!
А солнце пекло по-настоящему первый раз за это лето. Только не было слышно ни крика, ни смеха мальчишек. Все они ушли на озеро. Утром там мало народу… Вода зеленоватая и прохладная, а мелкая галька холодна после ночи. Ребята плавают и лежат на спинке, и, замёрзнув в воде до дрожи, гоняют по берегу в футбол, и снова… бултых в воду!
Кто-нибудь из моих одноклассников спрашивает у ребят:
«А где Серёжка?»
И они равнодушно отвечают:
«Зубрит правила!»
Тут у меня тоскливо заныло сердце. Я открыл глаза. Под моим окном стояла продавщица Нюра и с ужасом смотрела на меня.
— Захотел в больнице проснуться? Куда глядишь?
— Зрительную память развиваю. Учительница велела, — сказал я и спрыгнул с подоконника.
Правда, я почти целый месяц развивал зрительную память. Это было даже интересно: читать хорошие книжки, а потом представлять в уме трудные слова, писать их и радоваться, что неожиданно правильно написал. Я раньше никогда так не делал…
Мне захотелось есть, а котлеты и каша совсем остыли. Рядом со сковородкой лежала мамина записка:
НИ НА МИНУТУ НЕ ЗАВЫВАЙ
ОБ УГРОЖАЮЩЕМ ПОЛОЖЕНИИ.
Я съел холодные котлеты с зелёным луком и повторил про себя правила про слова «в продолжение» и «в продолжении», «в течение» и «в течении» и из-за этого течения снова вспомнил про озеро…
Дворник Хабибулин поливал двор. Воробьи копошились в лужах и разбрасывали крылышками воду так, что маленькие радуги висели над лужами. А рядом с Хабибулиным раскинулась большая радуга. И мне так захотелось на озеро, что по спине пробежали мурашки и заломило зубы.
Я взглянул на мамину записку об угрожающем положении, снял майку и босиком выбежал во двор.

8

После холодных ступенек лестницы приятно было шлёпать по мокрому тёплому асфальту.
Я присел на краешек тротуара и стал завидовать всем: и девчонкам, игравшим в «классики», и забивающим «козла», и Петру Ильичу, разгадывающему очередной кроссворд, и малышам, спавшим в колясках, и даже воробьям! Кому из них надо было писать диктанты? Никому! А кто мне будет диктовать? Никто!
— О-о-у! — неожиданно застонал я, схватившись за голову.
Хабибулин обернулся вместе со шлангом, горошинки воды заколотили меня по лицу, по груди, и я ахнул от внезапного холода.
— Ещё? — засмеялся дворник.
И, не успев отдышаться как следует, я кивнул, съёжился в комочек, уткнул подбородок в коленки, и меня окатило с головы до ног.
Я вскочил с тротуара, завертелся на одном месте, а Хабибулин смеялся и поливал меня из шланга крепкой, холодной струёй. Я не выдержал и отбежал в сторону.
— Ну как? — спросил Хабибулин.
— Здорово, как в озере!
Мне уже расхотелось идти купаться. А под ложечкой снова заныло из-за диктанта. Я спросил:
— Ахмет! А почему вы стали дворником?
Он удивился:
— Куда мне ещё?
— Как куда? Инженером бы стали… или шофёром… или врачом… или, как Шилкин, по женским причёскам…
— Я от рожденья до сих пор малограмотный, — весело сказал Хабибулин.
— Чего ж вы не учились? Не хотели?
— В наше время работать надо было. Себя кормить. Меньших братьев кормить. А ты: «хотел… не хотел…» Тебя вот кормят, одевают, каникулы дают…
— А при царе были школы рабочей молодёжи? — спросил я.
— Дурак, — сказал Хабибулин.
— Лучше работать, чем писать диктанты… — подумал я вслух.
— Не знаю… не знаю…
— Эх! Счастливый вы человек! — позавидовал я.
— Угу, — подтвердил Хабибулин.
Вода с меня стекала, как с пуделя из второго подъезда. Его тоже выкупал Хабибулин. Я прошёлся по двору, решив попросить кого-нибудь мне подиктовать.
На доске ЖЭКа висело объявление:
ТОВ. РОДИТЕЛИ
млашево и среднива возраста
завтра састаица важна собрания.
Я засмеялся и крикнул Хабибулину:
— Это ты писал?
— Я! — гордо ответил наш дворник.
Я достал из мокрого кармана карандаш и, вымазав руки, потому что он был химическим, исправил в объявлении ошибки. Вместо «сас» я написал «SOS-тоится». Пусть все думают, что техник-смотритель забил тревогу. Многие жильцы с самого начала каникул жаловались ему на мальчишек из нашего дома. Правда, во дворе каждый день кто-нибудь что-нибудь вытворял. Но на меня последнее время жалоб не было: я занимался. Соседи по подъезду даже спрашивали маму: «Не заболел ли Серёжа?» — а довольная мама говорила мне:
— Вот видишь, когда ты занят делом, я спокойна.
Я подошёл к забивавшим «козла». Двое из них ссорились. Один показывал, что «рыба» была необходима, а другой говорил:
— Вам, милый, надо дома под кроватью тренироваться. Это не «рыба», а преступление. — Он налил в колпачок термоса капли Зеленина и выпил. Во время споров ему становилось плохо.
— Не корову проигрываете… — успокаивали его остальные.
Никто из них, конечно, не бросил бы «козла» из-за моего диктанта.
Тогда я направился к Чурикову из нашего класса. Он возился у подъезда с гоночным велосипедом.
— Слушай, подиктуй мне с полчасика. А? — попросил я.
— Ну вот ещё! За полчаса я километров десять проеду. Тренироваться надо, — отмахнулся Чуриков, натягивая цепь.
— Хороши вы все! — сказал я.
— Ладно упрекать. Сам виноват. Тебе говорили? Говорили! А хочешь, поедем со мной? Бери у отца велосипед. Выедем за город! Будем печь картошку! На привалах подиктую.
Я быстро отошёл от него, чтобы не соблазниться.

9

Недалеко от скверика, под развешанными на верёвке шубами и пальто, сидела домработница Ксюша. Наверно, она устала выбивать пыль и читала книжку.
— Тётя Ксюша! — сказал я вежливо. — Всё равно вам нечего делать. Подиктуйте мне пару страничек из книжки! Я сбегаю за тетрадкой. А потом я вам все вещи выбью: я люблю пыль выбивать. Подиктуете?
Ксюша подозрительно посмотрела сначала на меня, потом на шубы и пальто и так же подозрительно спросила:
— Это зачем же диктовать?
— У меня угрожающее положение… — Я старался говорить как можно вежливей.
— У меня тоже. Только и гляди в оба, чтобы ваш брат чего-нибудь не украл.
— К сожалению, у меня нет брата, — не выдержал я.
— Ну и не мешай стеречь! — проворчала Ксюша.

10

В этот момент я услышал свист. Как всегда, быстро обернулся, но никого не увидел. Тогда кто-то снова засвистел. Я пошёл к нашему дому. Свист стал громче. Только он доносился не с балкона, а откуда-то снизу.
«Наверно, из котельной…» — подумал я. И правда, когда я подошёл поближе, свист прекратился, а из подвального окна высунулся Гарик и знаками велел мне лезть через окно в котельную.
Я походил, как будто от нечего делать, около окна. За мной никто не следил. Потом спустился в нишу и с подоконника спрыгнул на кучу шлака.
В котельной было темно и холодно и пахло кислинкой, как около паровоза. Гарик схватил меня за руку и потащил за котлы. Я шёл за ним как слепой. Наконец, отпустив мою руку, он сказал:
— Смотри!..
Я ещё не привык к темноте и ничего не увидел. Но в котельной вдруг почему-то запахло ананасами. Я принюхался и сглотнул слюнки.
— Виктория!.. Самый вкусный сорт!.. Смотри! — прошептал Гарик.
Я пригляделся получше и увидел белую плетёную корзинку, висевшую на большом винте. Это от неё пахло ананасами.
— Ешь… Я не такой… сам слазил и тебе принёс… Страшно было… Самый вкусный сорт…
Я машинально взял из корзины пару прохладных, немного шершавых клубничин и представил, как Маринка прибегает в сад, видит обобранные кусты и истоптанные грядки. Она садится на корточки и плачет… Ведь на днях первый сбор клубники лучшего сорта «Виктория» мы должны были представить на выставку… Маринка больше всех возилась в саду и специально четыре дня туда не заглядывала. «Так интересней, — говорила она, — маленькие и зелёные ягоды вдруг становятся большими и красными…» А тут свой же… Я даже не сразу поверил, что Гарик всё-таки оборвал общую клубнику.
— Ешь! Чего ты? — Гарик дышал мне в лицо. От него пахло клубникой.
Я изо всех сил оттолкнул его. Он охнул, упал, но закричать побоялся.
— Под дых, значит?.. Под дых, значит?.. — Гарик поднялся с кучи шлака. — Чистюлей притворяешься?
Я снял корзинку с винта, прижал Гарика в угол и пригоршнями стал запихивать ему в рот клубнику. Он так перепугался, что, вытаращив глаза, глотал её почти неразжёванную.
— Наелся?.. Гадина ты земноводная! — Я бросил корзину. — Учти: если сам не расскажешь, хуже будет.
— Что? Ты доложишь? — пришёл в себя Гарик. — Тоже ответишь!.. Я бы, может, не пошёл…
— Ах, ты! Значит, я ещё виноват?
Я налетел на Гарика, мы схватились и упали. Он, изловчившись, укусил меня за ухо. Я от боли вскрикнул, выпустил его, он отскочил в сторону и примирительно, очень быстро и шёпотом, заговорил:
— Ну чего ты шум поднял? Что я такого наделал? Там же ещё осталось… И всем, наверно, обидно: возились, возились, а её — тю… и на выставку! Я свою долю съел… И не побоюсь никого!
Я кусал губы от злости на него и ещё больше на себя. Ну почему? Почему я не предупредил этого?..
Гарик, конечно, почувствовал, что я растерялся, и совсем уже примирительно хихикнул.
— Ладно мучиться-то… Мы же работали? Работали! И нам, как колхозникам, по трудодням положено…
Я стал забираться на подоконник: двери котельной летом были закрыты. Гарик противно поддразнивал:
— Иди, иди! Спредательничай.
— Я не предатель! А ты — гад! — огрызнулся я, вылез из окна в нишу, подтянулся на руках и снова очутился на дворе. Чувствовал я себя так, как будто это я совершил подлую кражу.

11

С минуту я попрыгал по клеточкам «классиков», сделав вид, что играю в эту девчачью игру с самого утра.
— Вот он! Вот он! Ах, ты!
Я обернулся, на меня налетела Ксюша и схватила за волосы:
— Отдавай!.. Говори, кто взял! Не выпущу!.. Я её, — Ксюша расплакалась, — двадцатый год ношу!
Я вырвался. Ксюша наскакивала на меня, а я отскакивал, пытаясь сообразить: в чём же дело?
Старики, забивавшие «козла», подбежали к нам с фишками в руках:
— Тихо! Тихо! Весь дом переполошите!
— Говори толком!
— Я её двадцатый год ношу! — плакала Ксюша, прислонясь к стене.
Мне её стало жалко, хотя я всё ещё ничего не понимал.
— Что двадцатый год? Кого вы носите?
— Хитрец проклятый! Чернобурку мою ношу. Вот что! А он подошёл давеча… «Подиктуй диктант», — говорит… Минут через пять смотрю, а лисы как не бывало. Я ж к ней как к живой привыкла. — Ксюша совсем разрыдалась. — Отвлекал нарочно!..
— Ну-ка, подойди! — сказал старик Мешков.
Я подошёл.
— Отдай лису!
— А вы докажите! — вызывающе заявил я.
— Какая наглость!
— Ты же подходил к ней. Мы сами видели! — возмутились старики.
— Отвлекал он меня… Точно отвлекал… — Ксюша высморкалась.
— Нет! Нет! — закричал я. — Я правда подиктовать просил. Честно — просил! Вы что? Я не вор!..
Тут я заметил, что из ниши вылез Гарик и, встав в стороне, ехидно наблюдает за происходящим.
— Дать ему как следует! Всё расскажет! — посоветовал кто-то с балкона.
Старики окружили меня. Я, заикаясь, сказал:
— Ребята!.. То есть… товарищи! Честное слово! Я… зачем мне лиса? Черно-бурая… и даже мёртвая?.. Что вы!
Один из них стал расстёгивать ремень, а старик Мешков возразил:
— Так не годится! Это будет необоснованная репрессия. Я такой подвергался в иные времена. Нужно разобраться.
Тогда старики подошли к Ксюше и стали её успокаивать:
— Не плачь. Лиса — не иголка.
— Вызовем участкового.
— В Голландии из музея украли картину Рубенса, и то нашли…
— А в Англии почтовый вагон с миллионами увезли…
— В Америке у певца сынишку угнали… Нашли же! А черно-бурую и подавно найдут!
Старики лучше всех во дворе знали, что творится на белом свете. Ксюша с интересом слушала и только охала.
Вокруг неё уже собралась толпа. Старики снова застучали фишками.
Я отошёл к подъезду, готовый в любую минуту смыться домой. Ко мне подошёл Гарик.
— Значит, лису можно, а клубнику нельзя? — сказал он. — И помалкивай!
Мне стало окончательно ясно, что это за человек, и я презрительно отвернулся от него.
А Ксюша уже немного успокоилась. Она с выражением рассказывала жильцам, как хитро я её отвлёк, а в этот момент «свистнули» лису, и что сделал ото наверняка «тюремщик» Пашка, потому что он «как раз проходил мимо».
— Он на обед шёл! Не наговаривайте! — крикнул я.
— Видали? Выгораживает! Зря таких выпускают! Лиса небось денег стоит! — Ксюша погрозила кулаком в сторону Пашкиного балкона.
У меня сердце заныло из-за Пашки. Он изо всех сил старался работать в бригаде моего отца, чтобы забылась его прошлая жизнь вора-карманника.
Я хотел пойти предупредить его и сказать, чтобы не обращал внимания, но было уже поздно: Пашка сам вышел из подъезда и на него, как на меня раньше, сразу все набросились:
— Ты слово давал!..
— Мы подписи собирали! Вызволили тебя!..
— Опять за старое!..
— Отдавай лису!..
— Серёжка во всём сознался!..
— Эй, эй! Пашка! Я ни в чём не сознавался! — крикнул я.
Пашка растерянно смотрел то на меня, то на Ксюшу. Она полезла к нему за пазуху, но не нашла там черно-бурую лису. Пашка отпихнул её:
— А ордер у тебя есть на обыск?
— Ишь грамотный! Заставим лису отдать!
— Ну-ка, пустите! С обеда опаздываю! — Пашка вырвался из толпы и побежал на завод.
А наш дворник Хабибулин, всё так же задумчиво поливавший двор, подошёл со шлангом к жильцам и в шутку пригрозил:
— Разойдись!.. Эх, оболью!.. Всё выясним! Разойдись!
Все стали расходиться. Ксюша пошла к своим шубам, пересчитала их и со злостью заколотила по ним выбивалкой.
Из третьего подъезда в красивом халате и с какими-то белыми цилиндриками в волосах выбежала тётенька. Встав посреди двора, она позвала:
— Кис-кис! Кис-кис-кис! Кисанька! Диди!..
Кошка не подбежала к ней. Тогда она, вздохнув, вывесила на доске объявление и убежала в подъезд, извинившись неизвестно перед кем:
— Ах, простите! Я в неглиже!
Я подошёл к доске и прочитал объявление:
БЕЗОБРАЗИЕ!
Исчезла моя любимая кошка.
Нашедшего умоляю вернуть.
Вознаграждение по соглашению.
Кв. 44.

12

Настроение заниматься пропало у меня из-за Гарика с клубникой и черно-бурой лисы. Чтобы забыться, я подошёл к Петру Ильичу, который всё ещё разгадывал кроссворд, и спросил:
— Пётр Ильич! Что такое «неглиже»?
Я всегда расспрашивал его про незнакомые слова.
Но Пётр Ильич сам на этот раз спросил у меня:
— Река на Урале… пять букв… последняя «я»?
— Белая! — выпалил я неожиданно для себя.
— Прекрасно! — обрадовался Пётр Ильич. — Географию ты знаешь. А зоологию? — Он хитро посмотрел на меня. — Хищник из четырёх букв. Вторая «и».
— Тигр! — сказал я.
— Нет! Лиса! — засмеялся Пётр Ильич. — Черно-бурая, разумеется.
— Неужели и вы думаете?! — Я почувствовал, что краснею.
— Ни капельки! Но не могла же, сам понимаешь, черно-бурая лиса воскреснуть на верёвке и убежать в лес, — сказал Пётр Ильич.
Возразить мне ему было нечего. Рядом с нами две молодые женщины вешали на колёса детских колясок цепочки с замками и подозрительно поглядывали на меня. И я, застеснявшись, как будто и на самом деле украл лису, поплёлся домой.

13

Дома я включил приёмник и поймал серьёзную музыку. Играла скрипка. Ей подыгрывал оркестр, и мне стало ещё тяжелее от тихого и грустного мотива. Оркестр как будто делал строгий выговор скрипке, а скрипка жалобно оправдывалась.
Потом я стал крутить ручку настройки и неожиданно поймал густой бас диктора. Я хлопнул себя по лбу и не поверил ушам своим… Вот он, выход из положения! Диктор медленно диктовал газетные сообщения.
Я, не теряя ни минуты, взял тетрадку, самописку и стал писать под его диктовку. Он диктовал ещё медленнее, чем Анна Павловна, а потом проверял по буквам слова, и я их проверял:
«…Интенсификация. Точка. Повторяю по буквам: Иван. Наталья. Тихон. Елена. Нина. Соня. Иван. Фёдор. Иван. Карп. Аркадий. Циля. Иван. Ян… Точка».
Это было интересно. А главное, сам диктант мне нравился. Про остров Крит, про запуск нового спутника, про предвыборную лихорадку в Америке, про подготовку к уборке хлеба и к Олимпийским играм.
Но чтобы не получилось так, как будто я списываю каждую букву, я приглушал приёмник, когда диктор совсем медленно по буквам повторял слова.
Увлёкшись, я даже не заметил, сколько времени прошло с начала диктовки. Когда диктор сказал: «…Вёл передачу Савицкий», у меня уже было написано почти четыре странички.
Я выключил приёмник, проверил диктант (в нём оказалось всего шесть ошибок!), на радостях подбежал к окну и закричал: «Ура! Ура!..» — но тут же спрятался за занавеску и прикрыл рот ладонью.
Во дворе стояли участковый, Ксюша и Пашка. Ксюша размахивала руками и показывала на моё окно. Участковый спросил Пашку:
— Значит, это совпадение? Ты шёл на обед, а Царапкин отвлекал пострадавшую?
— Не ловите на удочку!.. Не ловите… Я ничего не знаю! — сказал Пашка. — Теперь весь век подозревать будете? — Он вытирал руки белой ветошью, как настоящий рабочий человек.
— Мы не подозреваем, а выясняем! — заметил участковый с угрозой.
— Ну и выясняйте!.. И судите!.. И делайте что хотите! — не выдержал Пашка и зашагал от них прочь.
— Вернись, Зыков! — приказал участковый.
— Вызывайте повесткой! — огрызнулся Пашка.
— Хо-ро-шо, Зыков! Пишите заявление, — сказал участковый Ксюше.
— Не умею… Сроду не писала… — всхлипнула Ксюша.
Я разозлился, что она на всех наговаривает, и крикнул из окна:
— Ксю-ша! Я подикту-ую!
В этот момент во дворе показалась мама, возвращающаяся с работы. Ксюша, конечно, сразу подбежала к ней. Оправдываться из окна мне не хотелось.

14

Вместо этого я быстро вынес грязную посуду на кухню, разложил на столе диктант так, чтобы он бросился маме в глаза, затолкал под диван карандашные очистки, потом полез в карман за платком и… наткнулся рукой на клубничину. Я хотел бросить её в окно, но промахнулся и попал в стену. Клубничина прилипла к обоям. На них расплылось ярко-красное пятно, и я чуть не взвыл от бешенства: «Что за день?! Лисица!.. Клубника!.. Теперь ещё это пятно! Как ягода попала в карман?..»
Я линейкой соскрёб клубничину с обоев и только успел выбросить её, как пришла мама. Я попытался улыбнуться.
Мама смерила меня с головы до ног страшным взглядом, тут же стала рыться в ящиках письменного стола и что-то искать под диваном и ванной. Ничего не найдя, она сказала:
— О карандашных очистках поговорим потом. Где лиса?.. Говори по-хорошему. Лучше признайся. Мама всё сделает, чтобы тебя простили.
«Ах, так?» Я закусил губу, решив от обиды вообще не говорить ни слова.
— Ты отвлекал Ксюшу? Ты действовал под его диктовку?
Я молчал.
— Весь в отца! Отвечай! Я приму крайние меры.
Я молчал. Тогда мама схватила ремень, на котором отец правил бритву, и бросилась ко мне. Я бегал вокруг стола, а она за мной, пока не заметила клубничное пятно на обоях.
— Это ещё что? — Она потрогала пятно. — Клубника? Ты ел её? Ты мыл её?
— Не мыл, но и не ел… — наконец сказал я правду.
— За что? За что такое наказание? Почему ты не девочка?.. — прошептала мама. Руки у неё опустились.
Она достала из аптечки какие-то таблетки и заставила меня выпить их, хотя я клялся, что не съел даже полклубничины.
— Ко всем делам не хватало мне ещё твоей дезинтерии… И если бы не переэкзаменовка, я бы и не вздумала лечить такого человека. Ведь везде висят плакаты: «Не позволяйте детям есть немытые фрукты!» А пятно я заставлю смыть! — сказала мама.
Я подошёл к пятну и стал его стирать. Оно расплылось ещё больше. Мама этого не видела. Заметив на столе диктант, она начала его проверять.
— Удивительно… Вернее, подозрительно мало ошибок… Кто тебе диктовал?
— Так… один мужчина…
— Из нашего двора?
— Нет… незнакомый мужчина… — Сказать правду я побоялся. Вдруг мама запретила бы мне писать под диктовку диктора!
— Послушай! — Мама присела от удивления. — Может, ты действительно ненормален? Ты пускаешь с улицы в дом незнакомых людей, и они диктуют тебе всё, что им взбредёт в голову. Не он ли украл чернобурку?
Я снова упрямо замолчал.
Тут пришёл с работы отец.
— Ты слышал? — осторожно спросила мама.
— Я сегодня не успел пообедать. Был в завкоме. Так что не мешало бы…
Отец пошёл умываться, а мама взялась за своё, но уже на кухне, готовя обед.
— Нет дыма без огня! Чует моё сердце!..
— А редиску лучше натереть, и с постным маслом… — откликнулся отец из ванной.
— Если бы ты знал, как мне хочется верить, что Серёжа здесь ни при чём…
— Кажется, ты обещала окрошку? Ох, хорошо!.. Уф!.. — отфыркивался отец.
И я, как никогда, был благодарен ему за то, что он ни капельки не подозревает меня в этой чернобурке.
— А если при чём, тогда выпори его ты, отец. Выпори, как пороли в старину, — попросила мама.
— Попробуй сама. Ты ведь когда-то диски метала. Силы хватит, — посоветовал отец. — И отстань от Пашки!
— Я уже хотела, но он бегает вокруг стола и молчит…
— Вот мы наконец и пообедаем! — сказал отец, выйдя из ванной и потирая от удовольствия руки.
Мама принесла окрошку. Мы уселись за стол, но, перед тем как начать есть, отец спросил у меня:
— Честное слово?
Я только честно взглянул ему в глаза.
— Ни честному, ни одному его слову не верю! — всё же заявила мама. — Видишь, он молчит!
— Всё! Я хочу есть! — повысил голос мой отец. — Имеет право глава семьи пообедать в дружественной обстановке после работы?
— Я же не могу спокойно реагировать, когда его подозревают, — не унималась мама. — У тебя аппетит, а тут кусок не лезет в горло…
— Мамуля! Ну хватит тебе! Ну почему не лезет? — пожалел я её. — Неужели ты хоть на каплю не веришь, что я на это неспособен?
— Вот это окрошка!.. Ух ты моя бывшая круглая отличница, а ныне бедная мама двоечника! Спасибо тебе, — повеселел отец.
— Это ещё цветочки! Ягодки — впереди… — уже спокойно сказала мама, а я посмотрел на клубничное пятно, вздохнул и только откусил кусок хлеба, как раздался звонок.
Мама приложила руки к сердцу:
— Это милиция…
В ту минуту я поверил маме, что кусок и вправду может не полезть в горло.

15

Отец пошёл открывать дверь.
— Серёжа! Это Маринка.
— Чего тебе? — буркнул я, низко склонившись над тарелкой, чтобы никто не видел моего лица.
Маринка вошла в комнату, кулаками растирая глаза. Я ещё ниже склонился над тарелкой. Хорошо, что в ней была холодная окрошка.
— Ты что это вдруг стал красным, как клубника? — сказала мама.
Маринка неожиданно разревелась.
— В чём дело? Не реви… От него попало? — спросил отец. — Да говори же, наконец!
Маринка вытащила из-за пазухи чью-то большущую фотокарточку и протянула моему отцу. Он засмеялся.
— След. Размер виден… треугольник… Отличная фотография! Ну и что?
— Клубнику ночью обобрали… Самую раннюю… Грядку вытоптали. Вот что! Целый день фотографию увеличивала. — Маринка перестала реветь.
Мама смотрела то на меня, то на клубничное пятно. Я молчал, вылавливая из окрошки кусочки редиски.
— Это только мальчишка мог сделать.
— Серёжа ночью спал! — сейчас же заявила мама.
— Мне даже сон снился про диктант в каменном веке! — сказал я, выйдя из-за стола и взглянув краем глаза на фотографию следа от сандалии Гарика.
— Может быть, ты знаешь, кто это нашкодил? — спросил отец.
— Он если и знает, то не скажет. Все они герои… Я и сама узнаю рано или поздно, — пообещала Маринка.
— А зачем тогда пришла? — сказал я.
— Я не к тебе, а к твоим родителям… Тётя Лида, мы решили по очереди сторожить клубнику. Сегодня Серёжина очередь. Можно ему пойти? Воришка наверняка ещё раз полезет.
— В ночь? Сторожить? Я всегда!.. У меня не то что… — я чуть не сказал «Гарик», — у меня воробей на грядку не залетит!
— Нечего выдумывать! Он никуда не пойдёт. А потом, у него переэкзаменовка. Ты разве не знаешь? Ночью он будет сторожить, днём спать, а диктанты?.. И почему именно Серёжа? — возмутилась мама. — Как помочь ему — никого, а сторожить — он?
— Почти все ребята разъехались. Гарик чем-то заболел, а Серёже жребий выпал. Там же шалаш и даже раскладушка.
— Нет, нет! К тому же у него гланды, — перебила мама Маринку.
— Гланды летом не действуют! — заявил я.
— Мне лучше знать! И вообще ночью можно испугаться и стать заикой…
— Про это я совсем забыла. Ладно. Найдём другого. — Маринка презрительно поджала губы и собралась уходить.
Отец, задумчиво ходивший из угла в угол, твёрдо сказал:
— Он пойдёт и будет сторожить! Всё. Я хочу есть.
— Ты что — шутишь? Я не усну всю ночь! Серёжа, откажись! — Мама взглядом пообещала рассказать отцу про пятно.
— А я не боюсь! — сказал я.
— Отказаться он не имеет права. Когда стемнеет, Серёжа будет в шалаше. Пока, Маринка. Не расстраивайся. Иди. Мы тут разберёмся. А тебе, — отец обнял маму, — я буду петь колыбельные песни. Пока не уснёшь. Я бы и сам с удовольствием провёл ночь на свежем воздухе.
— О! Не шути! Всё слишком серьёзно. Ты многого не знаешь. — Мама хрустнула пальцами.
Я сжался от стыда и страха, но вдруг во дворе заныла сирена и со свистом пронеслась «скорая помощь». Я бросился на улицу, Маринка за мной.

16

— Кому-то плохо… Бедняга!.. — сказала на бегу Маринка.
Жильцы снова высыпали на балконы.
Санитары с носилками вошли в подъезд. Ребята окружили машину, но никто не шумел. Маринка приглядывалась к их ботинкам и тапочкам, только сандалий ни на ком не было.
Потом в дверях показался санитар в белом халате. Он осторожно шёл спиной к нам. Я встал на цыпочки, стараясь разглядеть лежащего на носилках, и чуть не ахнул. На них лежал… Гарик!
Его тётка шла рядом с носилками и объясняла любопытным:
— Плохо… плохо… Рвало кровью, и понос опять же… Говорит: «Враги меня отравили…» Я в милицию ходила. Всё выяснят. Не двор, а лес дремучий…
Я спрятался за чью-то спину и похолодел от мысли: «А если он… если он… Ой, что я наделал! Почему я его не удержал?..»
Когда первый санитар поставил на узкие рельсы кабины колёсики носилок, Гарик неожиданно спрыгнул с них, пригнул голову и, растолкав ошеломлённую толпу, без оглядки побежал со двора.
Кто-то засмеялся. Санитары растерянно переглянулись, и тот, который шёл впереди, сказал:
— За такие шутки штрафуют!
Тётка Гарика от испуга не могла выговорить ни слова. Когда «скорая помощь» уехала, жильцы завозмущались:
— Каникулы только начались, а во дворе бедлам!..
— Шины спускают!
— Друг друга травят!
— А у меня пропала кошка, без которой я не могу жить!
— Крадут меха!
При этом все посмотрели на меня.
— За них надо взяться! Хватит!
Мы с Маринкой отошли в сторону.
— Правильно сделал, что убежал. Я сама все болезни на ногах переношу, — сказала она. — А негодяя всё равно найду.
— Слыхала про чернобурку? Может… тоже думаешь?
— Это чепуха. Сплетни. Я про клубнику думаю. Жалко…
Дядя Миша, который работал жокеем на ипподроме, спросил Маринку:
— Ну, как ягодки?
Он зимой специально для нашего сада выхлопотал у начальства два самосвала навоза.
— Хорошо. Каждая с ананасину. Только обобрал кто-то её. Ночью… — грустно сказала Маринка.
— Ух! — скрипнул зубами дядя Миша. — Я бы высек типов вот этим хлыстом! — Он и вправду достал из бокового кармана небольшой красивый хлыст.
Я вздрогнул и заторопился домой.

17

Отец и мама ещё не легли спать. Наверно, они ссорились. Мама сказала:
— Посмотрим, куда заведёт тебя и всех нас твоя доверчивость.
— Во-первых, мне он никогда не лгал. Никогда. Во-вторых, я не такой лопух, чтобы не заметить вранья.
— Так, значит, я лопух?
— Ты в любом случае не лопухиня. — Мой отец засмеялся.
Я тоже прыснул в кулак за дверью.
— И ты ни на йоту не сомневаешься? — спросила мама. — Хотела бы я иметь твой характер.
— Ни на йоту, ни на альфу и ни на омегу… Кстати, что это за пятно? Смотрю, смотрю и не могу понять, — поинтересовался мой отец, а я закрыл глаза и опустил руки: «Вот оно! Лучше бы я сам всё рассказал».
Мама на секунду замолчала, и у меня почти перестало биться сердце. Потом как ни в чём не бывало соврала отцу:
— Это… случайно. Я бросила ватку с марганцовкой в окно и промахнулась… А что?
— Ватку, говоришь? Странно, странно… Липкая марганцовка.
Я даже рот раскрыл от удивления: вот это мама!
Я обрадовался неожиданной выручке, но тут же тоскливо вздохнул: всё равно придётся выкладывать про клубнику отцу. Всё же я решил подождать до завтра и хлопнул дверью, как будто только что вошёл.
— Пап! — сказал я. — Я пойду.
Хотя ещё не совсем стемнело, мне не терпелось налечь в шалаше. Отец даже не взглянул на меня и взялся за книгу. Я понял: он не поверил маме, так пак не был лопухом, и догадался, что пятно клубничное и, значит, мне известно кое-что про кражу в школьном саду.
А если мой отец чувствовал, что я привираю, то он переставал со мной разговаривать, пока я не выложу ему всё начистоту. Всё же я попытался разговориться:
— Вот что бы ты стал делать, если бы к тебе подошёл твой товарищ и позвал на нехорошее дело? А ты не пошёл, и тогда он сам пошёл… А?
— Он сделал бы так, как продиктовала бы ему совесть, — вмешалась мама, а отец ничего не ответил и, конечно, догадался обо всём ещё больше.
«Ну и не надо…» — подумал я. Пошёл на кухню и стоя доел свою окрошку. Потом достал из ящика старый пистолет с пистонами, ручной фонарик и надел осеннее пальто, как сторож диетического магазина. Мама молча следила за моими приготовлениями и, когда я собрался, тихо, но с большим выражением сказала:
— Я жду…
Я подумал, что она, как всегда, ждёт поцелуя на прощанье, и потянулся на цыпочках к её щеке, но мама оттолкнула меня и прошептала:
— Я в первый раз в жизни солгала твоему отцу. Сама не знаю, как это получилось… Ты ел ворованную клубнику? Кто её принёс? Скажи, как после этого тебе доверять? Ответь сам. Поставь себя на моё место. Что мне делать с тобой?
— Мама, — сказал я шёпотом, — я знаю, кто украл, по только мне нужно разобраться, выдавать или не выдавать… Пусть сам сознается. А я сознаюсь, что знал о краже.
— Что значит выдавать или не выдавать? Ты понимаешь, что ты говоришь?
— Вот если он опять полезет сегодня за клубникой, я схвачу его на месте. Вот и всё. Ты не беспокойся. Его надо обезвредить… Я пошёл. И разоблачение придёт. Всё придёт.
— Но как же быть с папой? — Мама мучилась, что соврала ему ради меня.
— Ты сама признайся, а я сам признаюсь. Только мне нужно немного подождать.
— Последний раз скажи: я могу быть спокойна, что ты…
— Честное слово, ни я, ни Пашка ни при чём, — сказал я.
Мама вздохнула и хотела нагрузить меня бутербродами. Но я быстро чмокнул её в щёку, ведь она была добрая и волновалась за меня, и убежал.

18

Когда я вышел из подъезда, жильцы, вечно что-то обсуждавшие на лавочках по вечерам, замолчали и уставились на меня. Я застеснялся, потому что был в осеннем пальто, но в тапочках на босу ногу.
— Тоже сбежать задумал… Пока родители спят! — сказала тётка Гарика, а Ксюша пригрозила мне листком бумаги — наверно, заявлением о чернобурке.
«Сказать бы им что-нибудь!» Но я удержался: и без этого во дворе заварилась такая каша.
Я шёл к школе, смотря себе под ноги, и думал: «Ну и взгляд у отца! Прямо мурашки по коже!» Таким взглядом он смотрел на меня в крайних случаях, и это значило: «Я жду, когда в тебе заговорит совесть!»
А совесть, в чём я не раз убеждался, назло заговаривает в тебе ещё больше, когда стараешься от неё отмахнуться.

19

Было совсем темно. Железная калитка посередине бетонного забора нашей школы оказалась запертой на замок. Я перелез через забор, выждав, когда поблизости не будет прохожих, а то бы меня поймали и вызвали милицию и пришлось бы доказывать, что я являюсь сторожем.
Мои тапочки сразу промокли от росы, и я пожалел, что мама не заставила меня надеть резиновые сапоги. Высоко задирая ноги, я побежал по густой траве к темневшему впереди шалашу. Мне было жутко и казалось, что я совсем один в озере, а водоросли цепляются за ноги и вот-вот затянут меня на дно. Запыхавшись, я нырнул в шалаш, включил фонарик и сказал вслух для смелости:
— Шалаш называется!..
Ребята вкопали в землю столбики, обили их картоном и старыми стенгазетами, а наверх положили разобранные коробки из-под конфет и папирос.
Никакой раскладушки в шалаше не было.
На земле лежала скошенная трава. Она вкусно пахла. Я подумал: «Без раскладушки даже интересней…» — и вышел в сад.
Клубничные грядки ровно чернели в двух шагах от шалаша. Я, пригнувшись, ходил между ними, освещая кустики клубники фонариком. На нескольких грядках клубника кое-где была втоптана. На земле виднелись подлые следы Гарика… Он рвал клубнику в темноте, на ощупь. Спелые ягоды ел и собирал в корзинку, а зелёные выкидывал и разорил грядку с самым лучшим ранним сортом «виктория».
Мне так захотелось сорвать хоть ягодку, положить её за щеку и долго сосать, как барбариски, чтобы щекотало в горле от ананасного запаха!
Но я бы лучше умер от голода, чем сделал это, и только сглотнул слюнки, вернулся в шалаш, подгрёб поближе к выходу траву, расстелил на ней пальто и лёг.
До ломоты в глазах я всматривался в темноту. Мне казалось, что я лежу в засаде с пистолетом в руке. Сначала это было интересно, а потом надоело. И чувствовал я себя не бесстрашным сторожем, а перед всеми виноватым человеком, чувствовал, что я не благородный мушкетёр, не выдавший Гарика, а предатель всего нашего класса и всех его трудов.

20

Тогда я стал читать наши старые стенгазеты и рассматривать карикатуры.
Одна большая статья называлась:
ПОЗОР МЕЛКОМУ ВОРИШКЕ И ЕГО УКРЫВАТЕЛЯМ!
Статья была про то, как Гарик украл в первой четверти из зоокабинета чучела малиновки и трясогузки. Я заметил тогда, что он их прячет за пазухой, но пообещал Гарику, что не выдам его, если он их отнесёт обратно. Гарик после уроков полез через окно в зоокабинет, а я стоял за углом и следил, чтобы его не увидели. Так никто и не узнал про Гарикову кражу. Правда, старичок — учитель истории заметил, как Гарик спрыгнул из окна кабинета и как мы оба убежали, но у него было слабое зрение, он не разглядел нас как следует, и поэтому в статье Гарик назывался иксом, а я, его «укрыватель», — игреком. Потом эта история забылась.
«Лучше бы раньше все узнали, что он за тип…» — подумал я. И уже не гордился тем, что Гарик тогда сказал мне:
«Ты молодец. Ты не предатель».

21

Батарейка фонарика могла разрядиться. Я выключил его и попробовал писать в уме диктанты. Потом вспоминал трудные слова и сам себе объяснял, почему они пишутся так, а не иначе.
Вдруг кто-то заскрёб по картону на крыше. Я замер, а кто-то снова заскрёб. Тогда я выбежал из шалаша, выстрелил из пистолета, хотел крикнуть: «А-а!» — но у меня почему-то пропал голос. Я только зашипел, как испуганная кошка, и услышал смех. Из-за шалаша вышел Пашка:
— Думал, ты уснул. Страшно?
Я с минуту не мог выговорить ни слова, как будто захлебнулся, потом спросил:
— Зачем пришёл?
— Ну, ну!.. Наставил наган прямо в грудь. Убери! Домой не хочу идти. Меня участковый ищет. По подозрению. Заберёт и будет держать, пока не разберутся. А что в бригаде скажут? Пошли в шалаш!
— Ты откуда знаешь, что я здесь?
Я был рад Пашке, хотя спрашивал строго, как на мосту.
— Маринку встретил… Интересно, кто тут вчера побывал? Давно я в шалаше не спал…
Мы вползли в шалаш. Пашка уселся в углу, обхватив руками коленки. Я снова лёг и, продолжая наблюдать за садом, сказал:
— Все на нас думают, кроме отца и Маринки… И Петра Ильича.
Пашка посмотрел, потом угрюмо сказал:
— Теперь на всю жизнь так будет… И даже через полвека… Сколько мне стукнет через полвека?
— Шестьдесят шесть, — подсчитал я.
— И вот буду я старым, честным Пашкой, а у кого-нибудь пропадёт что-нибудь, и опять… Участковый начнёт дёргать, и жильцы пальцами тыкать… Уеду!.. Не дают жить!
— Через полвека ничего не будет пропадать у людей, — сказал я важно. — Всё будет общее. Ну, может, только случайно, по рассеянности кто-нибудь снимет с верёвки черно-бурую лису… Из-за пережитков социализма. — Я вспомнил разговор с отцом о пережитках, которые были при феодализме.
— Как это — пережитки социализма? — недоверчиво спросил Пашка.
— Очень просто. Ведь сейчас на нас действуют пережитки капитализма, а потом — социализма. Но они будут лучше прежних, безобиднее.
— На кого это «на нас» действуют? — Пашка толкнул меня ногой.
— Я не про тебя. На тебя уже не действуют. Ну, например, на меня. На меня даже пережитки каменного века действуют, не то что капитализма.
— Ничего я не понимаю в этих пережитках. Забыл историю.
— Вот, смотри! — непонятно почему разошёлся я. — В каменном веке люди были безграмотные?
— Наверно, — сказал Пашка.
— А я чемпион роно по ошибкам. Директор так сказал. Или, например, залез… один подлец сюда в сад и обобрал первую показательную клубнику. А она общая. Это капитализма пережиток. А если… если другой знал, что он лезет в сад, и не удержал его… и потом не выдал… какой это пережиток?
— Не знаю… Лучше скажи, какой у участкового пережиток?
— Надо у отца спросить. А у того, другого, пережиток феодализма. Это точно!
— Почему?
— Потому что при феодализме были рыцари. Они имели честь. Но клубники общей тогда не было. И один не выдавал другого. Ни за что! Но клубники-то тогда общей не было! — уныло воскликнул я. — Вот ты бы донёс на рыцаря, если бы он у феодала клубнику украл?
— Меня такие рыцари до колонии довели… Уеду… — Пашка всё думал об участковом. Потом спросил: — Гарик лазил?
— Угу… — промычал я, и мне стало как-то легче. — Как догадался? Он принёс клубнику в котельную. Я ни одной не съел, всю в него запихал, а он отравился. Судить будут?
— Балда ты! Надо было сразу действовать, раньше пережитков… Я на своей шкуре испытал таких товарищей, как Гарик. Нет! Надо уезжать. Туда, где меня не знают. Я объявление видел: «Госцирку требуется один конюх в отъезд». Возьмут. Я люблю лошадей. — Пашка растянулся рядом со мной.
— Когда вру, — сказал я, — у меня что-то давит внутри и мутит, пока не скажу правду. Отец приучил. Но как же я скажу? Прошепчу Маринке на ухо, как Котов завучу?.. Не могу я так. Крепкий у меня рыцарский пережиток.
— Твой отец взял меня в бригаду, хотя все косились. Как это так? У них за звание борются, а я из колонии… Теперь профвзносы доверили собирать… Если узнают про черно-бурую — мне хана. Опять начнут коситься. И жди, пока выяснят…
Каждый из нас стал думать о своём. Вдвоём в шалаше было теплее. Пашка заснул, положив голову на ладони. Из кармана у него торчали белые концы, которыми все рабочие на заводе вытирают руки. С танцплощадки уже не доносилась музыку, я слушал, как на ветру шелестят листьями молодые яблоньки, и прошептал вслух:
— Как было бы хорошо, если бы я удержал Гарика! Писал бы спокойно диктанты под радио… Ходил бы на озеро… Эх!.. И клубника была бы цела… И дома было бы все в порядке. Но больше в своей жизни я ни разу не ошибусь!

22

Глаза у меня слипались. Я тоже чуть не уснул, но вдруг услышал чьи-то осторожные шаги. Я растолкал Пашку, сказал:
— Тс-с… Кто-то лезет…
И, немного струсив, подумал: «Пусть, пусть меня ранят… Задержу, не думайте, я не такой. Я на всё готов ради общего сада…»
Мы встали на коленки, всматриваясь в темноту. Мне уже не было страшно.
— Подойдём поближе… Давай ты сзади, я спереди… Свяжем — и в милицию, — наставлял я шёпотом Пашку.
— Дадим как следует, — шепнул он.
— Не надо… Я уже отравил Гарика… Хуже будет, — ответил я. — Лучше в милицию.
Мы встали, как бегуны на старте. Жулик, наверно, натолкнулся на яблоню, треснули сучки, и… я услышал дрожащий от испуга голос мамы.
— Серёжа! Ой! Серёжа! Где же ты, наконец? Откликнись, или я сию же секунду сойду с ума от страха.
— Ну вот… не могут без этого… Наделали бы сейчас делов, — проворчал Пашка и спрятался за шалаш.
Мне было стыдно перед ним: пришли проведать, как маленького. Я пошёл на голос мамы и уже рот раскрыл, чтобы крикнуть: «А-ах!» — и со зла напугать её ещё больше, но мама в темноте подбежала ко мне, тихо ахнула и прижала к себе. Сердце у неё билось часто-часто.
Я почувствовал себя взрослым и сильным. Мне было смешно и жалко маму.
Я молчал и хотел вырваться, но она не отпускала меня:
— Ты слышишь, я дрожу! Ой! Я чуть не умерла, какая темень!.. Зажги фонарик…
— Фонарик… фонарик… — недовольно сказал я. — Нет его.
— Опять врёшь? — Мама отпустила меня.
— Не вру, а батарейка разрядится…
Тут мама совсем пришла в себя.
— Ах, тебе жалко батарейки для мамы, которая делает для тебя всё? И одна приносит в такую темень бутерброды с сапогами?
— Лучше бы с колбасой, — заметил я, чтобы рассмешить Пашку, и обрадовался: меня разрывало от аппетита, а в мокрых тапочках было противно и холодно. Но я строго и нарочно громко стал выговаривать: — Ты сторожить мешаешь. Спала бы себе и спала.
— Посмотрела бы я, как бы ты уснул на моём месте. — Она говорила шёпотом. — Ты дал мне честное слово. Приходил участковый. Ты дал мне честное слово, а он сбежал.
— Зачем участковый сбежал? — удивился я.
— Ты глуп. Пашка сбежал. На воре шапка горит. Я уверила участкового, что ты его жертва.
— Почему это я жертва участкового? — назло переспросил я.
— Пашки! Лопух. Отец расстроен.
— Отец не лопух.
— Ты лопух! Папе я призналась, что взяла клубнику на себя для того, чтобы не доконать его. Такие молчаливые люди переживают про себя, переживают, а потом получают инфаркт. Ты понимаешь это?
— Ну и не надо меня выгораживать! Я сам всё расскажу. Мама! Ты же мешаешь!
— Ах, мешаю? Ты завтра же всё расскажешь директору! И если я тебя ещё раз увижу вместе с ним…
— С директором?
— Не притворяйся. Ты знаешь с кем!
Ничего не сказав, я только махнул рукой и пошёл к шалашу, потому что переживал за Пашку. Как бы в самом деле он не сбежал из дома. Что бы такое придумать?..
— Ой, вернись, мне страшно… — Мамин голос снова задрожал, и снова мне стало её жалко.
Я вернулся, взял маму под руку и, светя фонариком, повёл к дырке в конце забора, через которую она пролезла в сад.
— Будь благороден и не сорви ни одной ягодки, — попросила мама. — Тебе доверили целый сад.
— Ты же знаешь, что я не такой, — сказал я.
— Там действительно есть раскладушка? — спросила мама, когда очутилась на тротуаре. — Скажи правду.
— Нет там раскладушки, — сказал я правду.
— Ты говоришь назло?
— Ы-ых! — простонал я. — Есть там раскладушка!
— А что стоило сказать маме правду с самого начала? — успокоилась она наконец. — Сними тапочки. Надень сапоги.
Я переобулся, сказал:
— Мама! В шалаше всё-таки нет раскладушки. Пока! — и побежал к шалашу, размахивая фонариком, чтобы не было страшно.
— Не лежи на земле! — крикнула мама мне вслед.

23

— Ты здесь? — громко спросил я.
— Угу… — откликнулся Пашка.
Мы улеглись рядышком и долго молчали. Только Пашка ворочался и вздыхал. Конечно, из-за слов мамы. Тогда я предложил:
— Давай умнём булку. Колбаса в ней, по-моему.
— Твоя мама с ума сойдёт, если узнает, что ты меня её колбасой кормишь, — усмехнулся Пашка.
— Ладно. Ты не думай… Она добрая на самом деле. Боится же за меня… У неё кусок в горло не лезет. Вот станешь матерью, то есть отцом, и поймёшь, как с нами трудно. Держи!
Пашка взял полбулки.
— С обеда ничего не ел из-за этой проклятой лисы… Уеду конюхом. С лошадьми буду работать.
Я набил полный рот и не стал спорить с Пашкой. В голове у меня вдруг ни с того ни с сего появилась одна мысль. Я даже перестал жевать, обдумывая её.
«Может быть, мне сказать, что в краже черно-бурой лисы виноват я? Что меня подговорил незнакомый человек подойти и поговорить с Ксюшей. Тогда Пашка успокоится, и не сбежит, и не сделает ещё хуже… У него такое настроение, как будто он сам поверил, что виноват… Пройдёт время, лису найдут, и всё будет в порядке. А мне что? Я же на самом деле не вор. И совесть у меня чиста. А отцу скажу, что всё это для того, чтобы поддержать Пашку, Он поймёт. И мама поймёт. Она же тоже взяла мою вину на себя, чтобы отец не переживал. И пускай соседи временно считают меня воришкой. Я это вынесу… Главное — помочь Пашке!» Я проглотил кусок хлеба.
— А как же твоя мама? Что будет, если ты убежишь?
— Её на днях выпишут… Буду деньги ей присылать. Всё равно человеком стану. Проклятая лиса! Кто стащил? Кому она нужна летом? Почему на меня все шишки валятся?..
— Давай спать. Утро вечера мудренее, — предложил я, не переставая обдумывать свою мысль. — Я чутко сплю. Как собака. А тебе на работу.
— Не пойду. Расчёт возьму. И вообще на глаза никому не покажусь. Не могу, когда на меня думают. Всё, — упрямо сказал Пашка, лёг на бок и зевнул.
— Тебе снятся исторические сны? — спросил я.
Пашка не ответил. Я тоже зевнул и поиграл в гляделки со звёздами. Они низко мерцали над нашим садом, и я, сладко цепенея, подумал: «Как в состоянии невесомости…» — и полетел, полетел, полетел…
Тогда-то и приснился мне самый прекрасный сон в жизни.

24

Я сижу за партой на одной из планет нашей Галактики. Рядом со мной фиолетовый, словно вымазанный чернилами, марсианин Галео. За нами ещё девяносто девять парт с участниками крупнейших соревнований нашего времени. Все мы уже целый месяц пишем финальный диктант на звание чемпиона Галактики по грамматике.
Над нами в невесомости парят межпланетные судьи. Они следят, чтобы финалисты не списывали друг у друга. За меня на трибуне болеет представитель Земли профессор Бархударов. Я победил его на предварительных диктантах.
Диктует нам робот. Диктует так быстро, что некогда вспоминать правила. Изредка я глотаю таблетки «Котлетки с макаронами» и «Газировка без сиропа». Очень хочется есть и пить. Я чувствую, силы мои иссякают, и чуть-чуть не допускаю ошибку в слове «стеклянный», но беру себя в руки и пишу два «н».
Вокруг Галео плавают капельки невесомых чернил. Он всё время делает кляксы и толкает меня в бок. Ему делают замечание. Галео не знает, как пишется «цыц». Через «и» или через «ы». Я тоже не знаю. Пишу это трудное слово наугад: «цыц». Профессор Бархударов с трибуны кричит: «Ура!» Значит, я написал правильно.
Робот диктует всё быстрей и быстрей. Из-за парт выводят двух сатурнян и юпитерянина за списывание. Болельщики свистят и кричат: «На мыло! Судью на мыло!» Я еле-еле успеваю поставить дефис в «как-нибудь». Вдруг надо мной в ракете пролетает мама и успевает незаметно подсказать:
«Сколько раз я тебе говорила: не залезай на поля! Пещерный житель!»
И наконец звучит гонг. Главный судья, наш директор Лев Иванович, отбирает у нас диктанты и закладывает их в электронную машину. Машина за секунду успевает подсчитать ошибки, загорается табло, и на нём на первом месте фамилия Царапкин! Неужели это я? И тут ко мне подбегает профессор Бархударов и плачет от радости и просит прощенья за то, что во время тренировок доставил мне своим учебником много неприятностей.
«Что вы! Наоборот!» — говорю я, и мне подают телеграмму от отца. В ней написано:
ПОЗДРАВЛЯЮ ПОБЕДОЙ ЧЕРНОБУРКА НАЙДЕНА КЛУБНИКА РАССЛЕДОВАНИИ ЦЕЛУЮ ПАПА.
А робот торжественно объявляет:
«Слава первому чемпиону Галактики по грамматике школьнику с планеты Земля Царапкину! Из миллиона возможных ошибок он сделал только одну: написал «близ лежащий». «Близ» отдельно. Слава великому грамотею, его тренеру Бархударову и всем, кто диктовал ему в жизни диктанты! Слава!»
Я не слышу, чем меня награждают, и парю́, парю́ в невесомости, счастливый и весёлый. Мне хочется крикнуть: «Я не пещерный житель! Мама! Ты слышишь?» — но я никак не могу раскрыть рта и со страха просыпаюсь…

25

Я проснулся и не хотел открывать глаз: жалко было проститься навсегда с таким прекрасным сном. Я ещё раз просмотрел его в уме, подумал: «Хоть бы на второй год не остаться…» — и вылез из шалаша.
Над грядками клубники порхали воробьи. Хромая из-за затёкшей ноги, я бросился их разгонять. Наверно, им, как и мне, хотелось пить: ведь на листьях клубники лежала роса. Я встал на колени и, закрыв глаза, слизывал росу языком, а клубничины прямо под носом пахли ананасом, и казалось, я пью ананасный сок…
Только я поднялся с земли, как на меня набросилась Маринка:
— Ах так? Ах ты!.. Все вы такие!..
— Не бушуй… не бушуй! Я воробьёв разогнал и росу пил, — сказал я. — А сам ни ягодки не съел… Знаешь, как хотелось? Танталовы муки это называется.
— Так я тебе и поверила!
— Не люблю, когда мне не верят. — Я посмотрел в шалаш: Пашка всё ещё спал.
— Кто там? — строго повела бровями Маринка.
— Пашка. На него дома все шишки валятся. Вот и спит в шалаше.
— Забыла… Я ему говорила, что ты здесь… А он ел?
— Чего ты всё «ел… ел… ел»! — разозлился я. — Противно даже. Всё для выставки, что ли, в конце концов?
— Дурак ты! Думаешь, мне не хочется?.. Конечно, для выставки… Только немного. Мы же с девчонками сюрприз вам на зиму придумали. Наварим варенья — и на переменке с чаем. И помалкивай!
Я облизнулся.
— Ладно. Буди его, и уходите. Я прополкой займусь. Сейчас Наташа и Ветка придут.
Мы подошли к шалашу. Пашка вздрогнул и вскочил, потирая затылок.
— Здравствуйте, — сказала Маринка.
— Привет. Ну и сон! — ужаснулся Пашка. — Я иду по степи… Кругом снег, а на меня кедровые шишки валятся и засыпают с ног до головы. Как в жизни. Пойду расчёт брать!
— Брось!.. — сказал я, вспомнив свою вчерашнюю мысль. — Иди на работу… Не ты же её… это самое…
— Докажи теперь! — уныло сказал Пашка. — Плевал я. Пока!
— Вы не имеете права не верить самому себе… — заметила Маринка.
— Это же мы… её свистнули! — весело объявил я.
Пашка в первый момент после моих слов растерянно улыбнулся от радости, что это не он «свистнул» и, значит, всё будет в порядке. Маринка брезгливо отступила в сторону.
Вдруг Пашка схватил меня за грудки, затряс и заорал:
— Говори!.. Говори! Кто унёс лису?.. Убью! Кто — мы?
Я перепугался уже всерьёз, но, чтобы убедить Пашку, решил врать до конца.
— Он… этот… подошёл и говорит: «Я приёмник тебе дам карманный… на транзисторах».
— Кто — этот? — не переставал трясти меня Пашка.
— Может, и сюда он лазил? — загорелась Маринка.
— Сюда другой… — нарочно как бы проговорился я, но она не обратила внимания. А мне хотелось рассказать про Гарика.
— Говори, кто «этот»? — требовал Пашка. — Быстрей! Я на работу опоздаю!
— Парень один… — пробурчал я. — Пусти.
— Ну!.. — Пашка отпустил меня.
— Я отвлёк Ксюшу, а он снял лису и ушёл. Вот и всё. Очень просто.
— Я тебе покажу «очень просто»! — прошептал Пашка.
— А приёмник? — спросила Маринка.
— Приёмник? — Я задумался. Раз уж врать, нужно было врать умело, чтобы Пашка не засомневался. — Он сказал, что сегодня отдаст приёмник.
— Где? — допытывался Пашка.
— Под часами. — Я усмехнулся: вот до чего можно завраться! Кажется, что всё так и было на самом деле.
— Под какими? — Маринка быстро достала карандаш и записную книжку.
— Около кино… большие такие часы…
— Во сколько?
Пашка и Маринка по очереди допрашивали меня.
— В пять, — наугад сказал я.
— Какой он из себя? Вот гад!..
— «Какой, какой»!.. Среднего роста, такой красивый… — Я представил уже похитителя чернобурки. — Очень красивый! Как киноартист Жаров.
— Что на нём?
— Брюки, конечно, рубашка, босоножки с ремешками, — я решил пошутить, — чернобурка на плечах.
— Как дал бы сейчас! — замахнулся Пашка. — Что отцу скажешь?
Вот тут я всерьёз задумался…
— Пойду и скажу. Что ж теперь?
— Ты подумай! А? Никак не могу поверить! — Пашка удивлённо разглядывал меня. — Никогда не поверил бы!
Мне было приятно это слушать.
— Я пойду и заявлю в милицию. Тебя ещё можно спасти, — сказала Маринка брезгливо.
— Успокойся! Сам заявлю. Предательница! — Я пришёл в ярость оттого, что она не сомневалась в моём участии в краже и ещё вздумала идти заявлять. — Не думай, не испугался!
Пашка о чём-то зашептался с Маринкой. При этом он снова важно, по-рабочему, как мой отец, обтирал руки ветошью.
Я подумал: «Вот и всё в порядке». И чтобы Маринка и Пашка больше ни о чём не расспрашивали меня и не запугивали, забрал фонарик, пальто и, нарочно ссутулившись, как будто от стыда и позора, пошёл домой.

26

Наш дворник Хабибулин уже поливал двор. На нём был белый, новенький фартук, почему-то новые брюки и туфли и синяя тенниска. Обычно Хабибулин брился очень редко, а сегодня его лицо было чисто выбрито и на подбородке — наверное, из-за пореза — белел квадратик папиросной бумаги. И вообще вид у нашего дворника был гордый и таинственный, какой бывал у него по большим праздникам, когда он вывешивал красные флаги.
Я поздоровался с ним и сказал:
— Давайте пополиваю. Уж очень я люблю поливать двор.
Хабибулин не удивился, что я в пальто и в сапогах, передал мне шланг, сел на лавочку и задумался.
Я поливал асфальт, смыл меловые клеточки «классиков», разных человечков и слова: «Серёжка — дурак. Эпиграмма».
Из подъездов выходили жильцы, здоровались друг с другом и с Хабибулиным и шли на работу.
Некоторые спрашивали у него:
— Как жизнь, Сулейманыч?
— Идёт жизнь… идёт… — отвечал Хабибулин, и я вдруг представил, как через много-много лет я, такой же старый человек, не кончивший школу из-за безграмотности, работаю дворником и поливаю задумчиво двор, а из подъездов выходят мои бывшие одноклассники — уже инженеры, врачи, учителя, — лысые, усатые и бородатые, и, здороваясь со мной, спрашивают:
«Как жизнь, Лексеич?»
И я отвечаю:
«Идёт жизнь… идёт», — а сан думаю про них с завистью: «В люди все вышли… И-эх!.. Интересно работают, с образованием…»
А они с жалостью думают про меня: «Диктанты… диктанты… Не повезло бедняге». А Гарик с ехидной улыбочкой замечает:
«Хороша погодка, старик!»
Я спрашиваю:
«Где работаете?»
«Фруктовым магазином заведую, — говорит Гарик и грустно добавляет: — Воруем потихоньку. Как в тот раз попробовал клубники, так бросить не могу. Затянуло… Никак на пенсию не выйду».
И я направляю в него струю воды и обливаю с ног до головы.
Опомнился я, когда вода заколотила по стёклам окон второго этажа. Я замер от страха: сейчас начнётся очередной разговор, но из форточки высунулся владелец «Победы» и сказал:
— Спасибо! А то у меня часы встали.
Хабибулин ничего этого не заметил. Он всё так же задумчиво сидел на лавочке, и мне захотелось с ним разговориться.
— О чём задумались, Сулейманыч? — спросил я, подойдя к нему.
— Пятьдесят лет прошло… — сказал мне дворник.
— Со дня чего?
— Первый раз тогда метлу в руки взял. Такой же, как ты, был. Мету, а ребятишки в гимназию идут, дразнят.
— Надо было после революции учиться, — заметил я.
— Дурак был, — вздохнул Хабибулин.
— Я тоже, — успокоил я его, но тут же сказал: — Вообще-то, почему мы дураки? Наоборот, всё время на свежем воздухе. Мети себе и мети или сгребай снежок!
— Это да… Наша работа всем нужна. Только тебе неинтересно.
— Это да… — согласился я. — Радиотехника интересней!

27

Когда я полил почти весь двор, из подъезда вышел отец. Я улыбнулся, но он только взглянул на меня, прищурив глаза, и разговаривать, как я понял, не собирался. Всё же я сказал:
— Знаешь, как здорово в шалаше!
Отец молчал, и я уж хотел подойти к нему и выложить всё начистоту, но из-за угла показался Пашка. Он подбежал к моему отцу и что-то сообщил ему. Я похолодел: про чернобурку!
Положение у меня было безвыходным. Если бы я сейчас отказался от лисы, Пашка обязательно сбежал бы из дому в конюхи.
«Ничего, ничего, — подумал я. — Ведь на самом-то деле я ни при чём… Неужели отец не поймёт? Он же умный…»
В этот момент из подъезда вышла мама и сразу набросилась на меня:
— Ты всерьёз решил стать дворником, вместо того чтобы с утра взяться за русский?
— Да! — сказал я упрямо.
Мама с ненавистью посмотрела на Пашку. Отец похлопал его по плечу, и Пашка, даже не позавтракав, пошёл на завод.
— Лида! Я жду! — позвал маму отец.
— Брось шланг! Марш домой! Вечером запру всю одежду! — наспех выругала меня мама и побежала за отцом.
Каблучки её зло застучали по асфальту.
— Серёжа, очень тебя прошу не забывать про уроки, — сказала она, обернувшись.
Отец взял её под руку, а у меня пропало настроение поливать двор. Я вернул шланг Хабибулину и подошёл к «Победе». Её владелец накачивал шину, то и дело хватаясь за сердце. Я предложил, чтобы отвлечься от всяких неприятных мыслей:
— Давайте покачаю.
Владелец выпрямился и отёр пот со лба. Я стал накачивать спущенную Витькой шину. Владелец отдышался и спросил:
— Кто её всё-таки спустил? Ведь вы видели.
— Ха! — сказал я. — А если бы вы видели? Выдали бы товарища, как предатель?
Владелец призадумался.
— Прекрасно, конечно, что вы не выдаёте товарищей, но как бы вам объяснить…
— То-то и оно-то! — сказал я. — Даже вы, взрослые, не знаете, когда можно выдавать, а когда нельзя!
— Почему вы говорите: «выдавать… не выдавать»? Значит, нужно покрывать зло, которое один человек делает другим людям? Мне всю жизнь это было непонятно.
— А вы были в детстве ябедой?
— Никогда! — заверил меня, не задумываясь, владелец «Победы». — Но и равнодушным товарищем я не был.
— Ну и я не буду, — сказал я.
— Повторяю: это прекрасно — не быть ябедой, но… как бы вам всё же объяснить… Существует так называемое мнимое благородство. И, с точки зрения высшей нравственности, нужно отдать себе отчёт…
Я хотел сказать, что сам начинаю кое в чём разбираться, но увидел Витьку, спустившего вчера шину.
В руках у Витьки был мяч, надутый чужим воздухом.
— Ну-ка, иди сюда! — позвал я. Он подошёл как ни в чём не бывало. — Держи насос и качай! — сказал я зло и тихо. — И попробуй спусти ещё раз! Я из тебя самого весь воздух выпущу! Понял?
Витька испуганно кивнул и взялся за насос. Потом он глупо попробовал перепустить воздух из мяча обратно в шину. У него, конечно, ничего не вышло.
«Сделанного не воротишь…» — подумал я мрачно.

28

Дома я поставил стакан чая, сковородку с картошкой на край своего столика, положил перед собой тетрадь для диктантов, включил приёмник и стал ловить приятный голос вчерашнего диктора. Я сразу поймал его и обрадовался, забыв всё на свете.
Сначала диктор читал про положение на Кипре, потом про европейский общий рынок и про новый спутник.
Я одной рукой быстро писал, а другой ел картошку. Потом диктор передал сообщение про остров, на котором находятся богатые плантации гвоздики, и сказал, что колонизаторы больше не воруют у жителей гвоздику и она вся принадлежит народу.
Я нечаянно написал вместо «гвоздика» «клубника», расстроился и представил Гарика в нашем саду. На нём колонизаторский шлем, колонизаторские шорты, он топчет грядки и ест клубнику, а весь наш класс гнётся в три погибели и падает от жары и усталости…
Я выключил приёмник. Правильно однажды сказал отец: «От себя никуда не уйдёшь!»
Я задумчиво написал в тетрадке слова владельца «Победы»: «Мнимое благородство с точки зрения высшей нравственности» — и вздохнул. Да-а, мне было ясно, что что-то внутри меня будет тоскливо давить и давить, если я, как древний грек, не разрублю гордиев узел дамокловым мечом.
Рубанув с размаху по воздуху так, что заныло плечо, я позвонил в квартиру Вальки на нашем этаже. Валька открыл дверь. Я прямо в лоб спросил его:
— Если бы к тебе подошёл человек и позвал на нехорошее дело, что бы ты ответил?.. Призови на помощь все свои умственные способности! — вспомнил я любимое выражение нашего завуча.
Валька наморщил лоб.
— Я бы ответил: «Дурак».
— Это я и без тебя знаю. А если бы он сам пошёл?
— Если шпион, я бы ему: «Руки вверх!»
— А если он из твоего класса?
— У нас нет в классе ни одногошенького шпиона! — гордо заявил Валька.
— Скучный ты человек, — сказал я и стал спускаться по лестнице.
Валька шёпотом спросил, перегнувшись через перила:
— В вашем классе шпион? Он империалистам выдаёт, сколько у вас двоек?
— Это не является военной тайной, — презрительно сказал я, но добавил: — Диверсант у нас в классе.
Валька со страхом и уважением смотрел мне вслед и наконец сообщил:
— Я открытие сделал… Эй! Я видел, как один зверь превратился в другое животное! Не веришь?
Тогда я не обратил внимания на эту чепуху, потому что Валька целыми днями возился со своими птицами, рыбками, белыми мышами и вечно хвастался какими-нибудь открытиями. И вообще мне было не до него. Разрубать узел — так разрубать разом!

29

Асфальт во дворе нагрелся и был сухим, как будто я его совсем не поливал. Пенсионеры стучали фишками, но приладили над столиком большой зонт для защиты от солнечного удара.
А Пётр Ильич продолжал разгадывать кроссворд. Я, собравшись с духом, спросил у него:
— Пётр Ильич! Если бы к вам подошёл товарищ, который с самых яслей, и пригласил на нехорошее дело… Что бы вы сказали?
— Э… э… — задумался Пётр Ильич и радостно воскликнул: — «Ракурс»!
— Кто это такой? — поинтересовался я.
— Конечно, «ракурс»!.. Определённое положение. Тогда по вертикали выходит «абракадабра», а здесь «контрапункт» и «Семашко»!
— Так что бы вы ему сказали?
— Вот, батенька Семашко, и встали вы на своё место! — радовался Пётр Ильич.
— Товарищу что бы вы сказали? — не отставал я.
— Тэкс, тэкс… Товарищу? — Пётр Ильич посмотрел на меня поверх очков строго и изучающе. — У меня не может быть таких товарищей. Это — раз.
Во-вторых, я честно прожил свою жизнь и без ложной скромности смею утверждать: внешне произвожу впечатление в высшей степени порядочного человека. А также внутренне. Меня никто не приглашает на грязные дела. Рыбак рыбака видит издалека… — Пётр Ильич помолчал. — Город в Африке можешь вспомнить? На букву «К».
— Касабланка!
— Нет!
— Катанга!
— Это не город.
— Конакри!
— «Ко» или «Ка»?
— «Ко»! — сказал я.
— Ого! У тебя прекрасная эрудиция. И грамотен ты весьма. А не ты ли завалил русский?
— Я…
— Как же это, батенька? А матери деньги теперь выкладывать репетиторам?
У меня слёзы навернулись на глаза от похвалы Петра Ильича.
— Я и без репетиторов выправлюсь, — сказал я. — Вот только разрублю гордиев узел дамокловым мечом…
— Прекрасная эрудиция, — удивился Пётр Ильич. — Кстати, передай матери, что я займусь с тобой. Только без денег. Неужели я произвёл на неё впечатление человека, репетирующего за деньги? Абсурд… Мы будем писать диктанты и бродить в дебрях кроссвордов. Это развивает грамотность… Нашлась лиса?
— Вчера я был к ней не причастен, а сегодня причастен, — сказал я.
— То есть как это? — Пётр Ильич протёр очки.
— Так нужно. Потом узнаете, — сказал я загадочно и заторопился в милицию. Я решил обо всём рассказать в детской комнате и попросить помочь мне и Пашке.

30

Сначала я почти бежал по улице: так было легче не струсить и не вернуться обратно. Но на полпути почувствовал, что не струшу, пошёл не спеша и около аптеки неожиданно встретил Гарика. Заметив меня, он хотел спрятаться за газировщицу, но я крикнул: «Эй!», замахал руками, и ему пришлось с кислым видом дожидаться, пока я подойду. Я обрадовался, что он жив, хотя и нездоров.
Лицо у Гарика было каким-то серо-зелёным, а волосы на голове свалялись.
— Всё из-за тебя… — сказал он, скривившись.
— Что? Что из-за меня? — прикрикнул я.
— Живот. Вот что. Даже слону от корзины клубники стало бы плохо. И сутки ничего не ел.
— Не надо было лазить! Если бы я тогда заставил тебя съесть чучела малиновки и трясогузки, ты бы в сад не полез, — сказал я. — Ведь ты кто? Ты колонизатор. Туземцы сажали, сажали гвоздику, а ты один её ел. То есть он ел гвоздику, а ты клубнику. Понял? И у тебя, — я наклонился к уху Гарика, — знаешь что болит?
— Что?
— Не живот, а совесть… И будет болеть, пока ребятам всё не расскажешь. Лучше расскажи сам. Простят в последний раз.
— А ты? — хитро спросил Гарик.
— Что я?
— Я ночью домой боялся идти, чтобы не увезли… И видел, — Гарик толкнул меня, — сам с Пашкой по саду лазил! Ага! Съел? Сам признавайся сначала! И про лису!
У меня дух захватило от того, что он так думал.
Мы чуть не сцепились. Газировщица крикнула нам:
— Кыш! Оболью, как петухов! Кыш!..
— Колонизатор проклятый! — сказал я и пошёл в милицию, не оглядываясь.

31

У подъезда я заволновался, но сказал вслух: «Вперёд!» — и прошёл мимо дежурного по коридору к детской комнате. Я бывал в ней, когда мы регулировали движение пешеходов. Я тихо приоткрыл дверь и бочком вошёл в комнату. У окна разговаривали двое милиционеров. Один — майор, другой — старшина. Они не обратили на меня внимания.
— …Не думайте, Васильков, что мы в наказание перевели вас на работу с ребятами, — сказал майор. — Она не так легка, как кажется… Не так уж неинтересна, да, да… не улыбайтесь. Тут такое бывает… Шерлок Холмс не распутает. Трудней всего заставить мальчишку сказать правду. Внушить, что бояться нечего, что здесь его друзья.
— Приказ есть приказ, — сказал старшина. Наверно, ему неохота было беседовать с начальником, как мне иногда с директором школы.
— Приказ приказом, — майор говорил строго, но не зло, — а без души ничего не выйдет. Нужна будет помощь — заходите.
Он вышел, мельком взглянув на меня.
— Чего тебе? — мрачно сказал старшина.
— Здравствуйте… А Татьяна Павловна где? — спросил я.
— В отпуске. Я — и. о. Васильков.
— Иван Осипович?
— Исполняющий обязанности. Старшина Васильков. — Мне показалось, что он обиделся. — Присаживайтесь, если по делу. А если нет, приходите через месяц.
У меня была уважительная причина для того, чтобы уйти, но я подумал: «Лучше всё сразу» — и уселся на стул. С минуту мы со старшиной молча смотрели друг на друга, потом он спросил:
— Чем могу служить?
— Сознаться мне нужно…
— Фамилия? — Васильков так и впился в меня глазами.
— Царапкин, — сказал я, сразу почувствовав облегчение.
— Царапкин?.. А-а! Вот ты каков! Сами явились! Испугались?
— Ничего я не боюсь! — буркнул я, соображая, откуда ему известна моя фамилия.
— Надо полагать, что ты ничего не боишься. — Васильков почему-то называл меня то на «вы», то на «ты». — Тут на вас три заявления сразу.
— Как — три? — Меня это ошарашило.
— А вот так. Давайте по порядочку. Первое: «Давеча я зимнее проветривала. Тут подошёл Царапкин…» Догадываетесь? — спросил Васильков.
— Догадываюсь, — сказал я.
— Вот второе заявленьице: «Царапкин, с целью покушения на здоровье моего племяша Гарика, обкормил последнего клубникой, должно быть, немытой. В чём он же признался после применения ремня и лыжной палки…»
— Выдал?! Меня?! Э-эх!.. Я бы и под пыткой не выдал!
— Спокойно… спокойно. Садитесь. — Я махнул рукой и снова уселся на стул. — Значит, было дело? И третье: «Просим расследовать того, кто обокрал показательную клубнику. Прилагаем фотослед преступника…» Хорош фрукт!
— Это не про меня! — Я возмутился.
— Не финтите. Третье логически вытекает из второго. Но начнём по порядку. Многовато дел натворил ты за один день. А что дальше будет? Ювелирные магазины? Теперь мне ясно, почему они не переходят на самообслуживание. Но начнём по порядку. С какой целью вы участвовали в преступном похищении черно-бурой лисы?
Мне понравилось, что Васильков задаёт мне вопросы, как взрослому преступнику, прищурив глаза и низко склонившись над столом. Я положил ногу на ногу.
— Итак… С какой целью?
— С благородной, — ответил я, поразмыслив.
— Так, так… обычный приёмчик, якобы морально оправдывающий правонарушителя… Что же заставило вас прийти с повинной?
— А разве не нужно сознаваться? — спросил я и подумал: «Наверно, он сам хотел всё распутать, чтобы было интересней».
— Вопросы сегодня задаю я! Приводы раньше были?
— Один.
— Когда?
— Четыре года мне тогда было.
— Раннее начало карьеры. За что?
— Я потерялся в универмаге, лёг в детскую коляску и уснул. Меня привели в милицию, а потом увели домой… Так что один привод и один увод.
— Ты что? Шутить задумал?
— Честное слово, не вру!
— Это мы не квалифицируем как привод… Поточнее о благородной цели.
— Вот вы помогли бы товарищу, если на него все шишки валятся… е-если н-на н-него… а он че-ест-ный? — Я стал заикаться от волнения.
— Повторяю: допрашиваю я тебя, а не вы меня! С какой целью?
— С благородной, и всё, — заупрямился я.
— Кто похитил лисицу?
— Не знаю…
Васильков перешёл на страшный шёпот:
— Как его зовут?
Я засмеялся: меня ловили на удочку.
— Прекратить! Знаешь, что бывает за ложные показания? Думаешь, я с тобой цацкаться буду? Не такие клубки распутывал. И тут ниточка в моих руках. «Ваша игра проиграна, Смит!» Чем дольше будешь отпираться, тем хуже для тебя. Итак: вы отвлекали, а гражданин икс…
— Я не знаю икса. У меня переэкзаменовка… Я попросил Ксюшу подиктовать… И почему «Смит»? Я не шпион!
— Не финтите, Царапкин! Бесполезно.
Я задумался и спросил:
— Как пишется: «не финшу» или «не финтю»?
— Меня не выведешь из себя, — сказал Васильков. — Поговорим по-другому. — Он снял трубку и набрал номер. — Лескин? Привет. Зайди на минуточку. Тут сложное дело. Перекрёстный допросик устроим… Сколько лет? Сколько тебе?
— Двенадцатый, — сказал я.
— Тринадцать скоро, — продолжал Васильков. — Что, что? Полегче, Лескин… полегче! У тебя у самого детский сад… А у меня, думаешь, не работа?
В трубке часто забибикало. Лескин её бросил. Васильков закурил и сказал:
— Ладно. Можешь идти. Сам всё распутаю. У криминалистики достаточно для этого средств. Ниточка в моих руках.
Конечно, Василькову было интересней самому всё распутать, но мне уже совсем расхотелось уходить. Я сказал:
— Нет! Нет! Вы послушайте! Я всё расскажу.
— Хорошо, — согласился Васильков. — Только без вранья. Учти. Я сам когда-то был мастер врать.
— А потом?
— Потом противно стало. Не могу врать, и всё. Ни за что не совру, как… пенку с кипячёного молока не съем. — Васильков даже скривился, вспомнив про пенку.
— В общем, — начал я, — Пашка вышел из колонии и стал честным. А ему кое-кто не верит. Тут украли лису. А ещё раньше меня позвали… клубничку воровать. Но домой пришла учительница Анна Павловна, и я спешил… Нет! Я ни за что не пошёл бы с ним, но я забыл, а он пошёл сам… Все стали думать на Пашку. Он и решил убежать из дому в конюхи. Мы сторожили в эту ночь сад. А вчера он принёс в котельную клубнику, и я от ненависти впихнул её в него. Она же общая. Если бы я удержал его…
— Кого «его»? — опять прищурив глаза, спросил Васильков.
— «Кого, кого»!.. Не скажу. Пускай сам сознается. Я не предатель. Мы в том году в военную игру играли. Меня поймали как языка и полчаса пытали щекоткой. Я чуть от смеха не помер, но не выдал, где лежат бутылки с лимонадом. А вы бы выдали?
— Не путай, Царапкин, не путай! Ты уж не маленький. Сам ведь чувствуешь, что с лимонадом ты был молодец, а с клубникой последний трусишка!
Я спешил всё досказать до конца, потому что Васильков мне поверил.
— Пашка, значит, хотел убежать из-за недоверия. Ему обидно. Тогда я сказал, что это я украл с одним парнем лисицу. Пашка пошёл на работу. И пускай все думают на меня.
— То есть как это пускай думают на тебя? Так не бывает… И вообще вы так всё запутали, что у меня голова кругом идёт… Давай с самого начала. Нет. Вот тебе листок бумаги, садись и пиши. Ужасная каша…
— Ха! — обрадовался я. — Лучше вы мне подиктуйте! Чтобы время не терять. У меня же переэкзаменовка.
— Ты сам из-за себя время потерял! — неожиданно по-приятельски раскричался Васильков. — Наворотил чёрт знает что, а мне теперь реабилитировать тебя! Почему? Почему с самого начала не сказал правду? И Пашка твой осёл!
— Ну, подиктуйте… — снова попросил я. — Мы дело сделаем, и я целый день не потеряю.

32

В этот момент в комнату без стука ворвалась моя мама. Она с ужасом посмотрела на меня и сдавленным голосом произнесла:
— Это не мой сын!.. Это не мой сын!.. — и прислонилась к стене.
— Не волнуйтесь. Вы потеряли сына? — спросил Васильков и поднёс маме стакан воды.
Мама выпила и тем же голосом сказала:
— После всего случившегося? Да! Потеряла. Теперь у него привод?
— Самопривод, — заметил я, и сердце у меня сжалось от жалости к маме.
— Вы слышите? Он шутит. Он оброс ложью с ног до головы. О нём говорит весь двор. Я не могу людям смотреть в глаза. А отец хоть бы хны. Я до изнеможения колочу в набат, а он заявляет: «Серёжа — честный парень…» Вот и скатился этот Серёжа в пропасть! Главное, вчера он дал мне честное слово. И уговаривал меня доверять ему во что бы то ни стало!
Тут я закрыл глаза, представив маму на колокольне, колотящей в набат, а себя покатившимся в пропасть…
— Вы должны раз и навсегда изолировать рецидивиста от детей!
— Неправда! — закричал я. — Хватит! Мама, я всё рассказал…
— Ты как разговариваешь со взрослыми? — пришла в себя мама и вытерла платком глаза.
И только Васильков раскрыл рот — наверно, для того, чтобы объяснить маме всё до конца, — как в коридоре раздались крики и возня, дверь толкнули ногой, и в комнату ввалились Маринка, какой-то парень в ковбойке и в очках и Пашка. За ними вошёл милиционер. Он что-то сказал на ухо Василькову.
Парень огляделся вокруг и растерянно заявил:
— Это нарушение соцзаконности… Я протестую… Меня ждёт любимая!
— Врёт! Спросите у него документы! — сказал запыхавшийся Пашка.
— Вот его приметы, — подскочила Маринка к Василькову. — Со слов Царапкина. Он его подговорил! Он его ждал под часами и волновался.
— Естественно! Вы разве не волнуетесь, когда ждёте любимую? — спросил парень у Василькова и улыбнулся с надеждой.
— Вопросы буду задавать я! — отрезал Васильков.
У меня на лбу выступил холодный пот. Я же в саду случайно совсем брякнул про парня, который якобы должен был принести приёмник за помощь в краже чернобурки.
Васильков сел за стол, смотря то в записную книжку Маринки, то на парня, и вдруг захохотал. Парень ему пригрозил:
— Вам этого не простят вышестоящие органы! Учтите! Меня ждёт любимая!
Тогда Васильков сказал:
— Высокий?.. Сомнительно. Стройный?.. Не сказал бы. Очень красивый?.. Ну нет, товарищ, это же явно не вы. Простите… Можете идти.
— Это глумление над человеком! — обиделся парень.
— Я наврал, — заявил я.
— Но он же стройный и красивый! — не унималась Маринка.
— Как тебе не стыдно, Марина! — вмешалась мама, которая ничего не могла понять.
Парень после слов Маринки немного успокоился и потребовал у Василькова:
— Дайте мне справку о задержании! Если любимая уйдёт, вы будете отвечать за рухнувшее чувство! Без справки я не уйду! Ведь мы сейчас должны были быть в загсе, а я здесь. А она там…
Пашка смущённо топтался на одном месте, как будто снова сам в себе засомневался.
— Вот Пашка, — шепнул я Василькову. — Я хотел, чтобы лучше было… Его надо поддержать.
— Ты действительно оброс ложью! — сказал мне Васильков и выписал парню справку о незаконном задержании.
Уходя, парень вежливо пригрозил ему:
— Мы об этом ещё поговорим в прессе!
— Ты что же? — налетела на меня Маринка. — Лгун! Жалко, теперь не учебный год! Мы бы из тебя на сборе отряда котлету сделали! У меня билеты в кино пропали…
— Не пойму, в кого он… — всхлипнула мама.
— Странно… Странно… — подумал вслух Васильков. — Меня весьма заинтриговала эта чернобурка, но ниточки нет в моих руках. — Он заметил, что мама с ненавистью смотрит на Пашку. — Товарищ Царапкина! Прошу вас не навлекать необоснованных подозрений на вашего сына и его приятеля. Они не причастны к краже. Интуиция следователя подсказала мне это. Но я раскрою преступление! А вы не портите себе зря настроение. Ребята хорошие, и давайте уж им доверять!
— Как не причастны? Это было бы счастьем для всех нас… Серёжа, — наконец признала меня мама, — скажи, это правда? Я поверила вчера, но сегодня ты сам сознался, запутал всех. Да представь ты себя на моём месте!
— Я уже говорил тебе правду, — проворчал я. — Ночью мне пришла мысль успокоить всех… Ну и вот что получилось. Я же не знал, что так получится.
— Но зачем ты наплёл на себя дело и временно опозорил меня и отца? Без этого можно было бы обойтись.
— А зачем все говорят на Пашку? — спросил я маму.
Мама покраснела и не знала, что ответить.
Васильков снял трубку и набрал номер.
— Лескин? Я говорю. В срочном порядке наведи справки по комиссионкам о сданных вчера и сегодня чернобурках. Что, что?.. И в зоопарке наведёшь, если потребуется… Советую не шутить. Дело сложное… А вы, товарищ Царапкина, можете идти. Я ещё поговорю с ребятами.
Лицо у мамы просветлело, но только она хотела уйти, как в коридоре снова послышалась возня и чей-то отчаянный рёв. Васильков устало закрыл глаза.

33

На этот раз, чего уж я совсем не ожидал, тётка за ухо ввела в комнату упирающегося Гарика. Она подтащила его к Василькову.
— Вот, товарищ капитан, увезите его отсюда в больницу. Сбежал вчера с носилок. В дизентерии подозревают. А этого, — она ткнула в меня пальцем, — судить надо за отравление. И школьный сад он обчистил.
Мама закусила губу. Маринка не знала, что мне сказать от негодования и обиды, а Пашка заявил:
— Ваш Гарик сам его обчистил! Как подлец! А Серёжка не пошёл. Он только струсил сказать. Мне такие Гарики известны. Любят за чужими спинами прятаться!
— А сам? А сам? С кем ночью по саду лазил? Я всё видел! — Гарик мстительно уставился на Пашку.
Маринка вынула из-за пазухи фотослед, встала на коленки и, хотя Гарик отчаянно брыкался, примерила его сандалии к фотокарточке.
— Ответишь перед всей школой! А ты, — сказала мне Маринка, — сам не пошёл? Думал чистеньким остаться? Думал, за дежурство всё простится?.. Все мальчишки против-ные! — Маринка разрыдалась. — Как я их ненавижу!..
У меня тоже навернулись на глаза слёзы: я ничего этого не думал.
— Зачем он его отравил? Чтобы следы замести? — пристала тётка Гарика к маме.
Пашка что-то доказывал Василькову. Гарик заревел от злости, я бросился на него, мы покатились по полу, нас стали разнимать, поднялся такой шум, что в комнату прибежал испуганный майор. Васильков доложил ему:
— Товарищ майор! Очень сложное дело по трём заявлениям на Царапкина. Кроме того, оговор, и самооговор, и отравление. Всё раскрыто, кроме чернобурки. Расследую лично. — Он тихо добавил: — Очень сложное дело.
— Рад, что вам интересно, — сказал майор. — Где Царапкин? Тише, граждане! Ведётся следствие. Нельзя же так кричать!
Я встал с пола. Майор с интересом смерил меня взглядом с головы до ног.
— Хорош… Царанкин! — удивился майор. — Продолжайте следствие!
— Есть! — ответил Васильков и набрал 03. — Скорая помощь? Срочно в Четвёртое отделение милиции… Дизентерия. По подозрению… Несовершеннолетний… От ворованной клубники… немытой… Да, да, вчера сбежал с носилок, весь зелёный… Хорошо, держим…
— Да-а… — сказал майор и ушёл.
Гарик бросился к двери, но Пашка схватил его за руку.
— Мне туда-а-а! — завопил Гарик.
Васильков вызвал дежурного милиционера и попросил:
— Проконвоируйте больного в одно место… Очень лживый у вас племянник. Как же это? — сказал он тётке Гарика, когда конвоир увёл его.
— Теперь соображаю! Я заснула, а он сбежал ночью в сад. Как же я угляжу? Проклятье какое-то… Сами в дом отдыха, а я с ним мучайся… Пускай лежит в больнице, пока не приедут. Нет моих сил… А этого всё равно привлечь надо! — раскричалась тётка. — Вдруг он умрёт?.. Если каждый начнёт ягоды в рот впихивать целыми корзинами, знаете что будет?
— Я же не хотел заражать его дизентерией, — заметил я.
— С какой целью ты обкормил Тюрина клубникой? Тоже с благородной? — спросил Васильков.
Я молчал.
— Серёжа, только не лги! — сказала мама.
— Думал, всё будет шито-крыто. Ответите оба… Ответите! — Пообещала Маринка.
— Клянусь, я его ненавидел, как общего врага! Я не хотел заметать следы!
Тут приконвоировали Гарика. Он старался не смотреть всем нам в глаза. Тётка пригрозила ему кулаком, а мама пристала к Пашке:
— Ты должен был заявить всему дому: я не виноват. И не было бы всей этой комедии. Вернее, трагедии.
— Нечего мне заявлять. Хочу, чтобы просто верили, — сказал Пашка. — До каких пор мне не будут верить?
— И правильно! — поддакнул я. — Он и так в высшей степени порядочный человек!
В это время загудела сирена. Гарик вздрогнул. Немного погодя в комнату вошли две санитарки и врач.
— Вот больной! — сказала тётка. — Связать его надо!
Санитарки крепко взяли Гарика под руки. Он вырвался.
— Ничего себе больной! — сказала врачиха.
Санитарки снова поймали Гарика. Его тётка вдруг всхлипнула и сказала:
— Присядем… на дорожку.
Почему-то мы все, и санитарки с Гариком, и врачиха, присели на стулья, а Васильков на краешек стола. Потом тётка встала, и мы встали, и Гарика повели в «скорую помощь».
— Вот выйдет из больницы, — сказала Маринка, — мы тебе и ему трудовое наказание устроим.
Я покорно кивнул головой.
Вдруг в комнату вошёл участковый.
— Ага! Сам явился! — сказал он Пашке. — Ну и двор мне достался, Васильков!
Васильков отвёл участкового к окну. Я услышал, как он говорил ему:
— Ты пошёл по ложному следу. Нельзя так. С ребятнёй нужно по-другому. Не думай… Эта работа не так уж легка и не так уж неинтересна. Очень сложное дело. Пашка ни при чём… — Васильков сказал это строго, как ему самому раньше майор.
— Сигналы были… — оправдывался участковый.
— Товарищ Васильков! — подошла к ним мама. — Я считаю, что дети должны быть реабилитированы. Если это в ваших силах.
— Хорошо. Вы попробуйте собрать членов домкома, а я загляну к вам часа через два. Кстати, мне необходимо побывать на месте преступления, — сказал Васильков.
— Я совсем забыла, — воскликнула мама, — во дворе сегодня собрание в честь пятидесятилетия творческой деятельности нашего дворника! Да, да! Висит объявление.
— Отлично. Я зайду. И потолкую со взрослыми. Пока. — Васильков говорил важно и не спеша, как будто старался показаться старше.
Пашка, Маринка и мама вышли из милиции первыми. Я уныло брёл за ними и около кино под часами неожиданно наткнулся на парня в ковбойке, который из-за моего вранья попал в милицию. Он стоял спиной ко мне, согнувшись от переживаний, а девушка — наверно, его любимая — строго выговаривала:
— С человеком, который в свои двадцать лет попадает в детские комнаты, у меня не может быть ничего общего.
Я остановился.
— Но ты же сама опоздала… — тихо сказал парень. — Это трагическая случайность. И я не виноват. Я даю честное слово!
— А зачем ты принёс справку?
— Я… я… — замешкался парень. — А вдруг бы ты не поверила?
— Я верю тебе без справок, ребёнок! — сказала его любимая.
«Молодец!» — подумал я, обрадовавшись, что из-за меня не рухнуло их чувство, подошёл к ним и сказал:
— Не обижайтесь. Это я виноват. Но всё получилось случайно. Бывают же случайности. Правда?
— Нам это известно лучше, чем тебе. Нину я встретил благодаря чистейшей случайности. Если бы не случайность, мы бы никогда…
— Пошли! — засмеялась Нина и увела парня.
По дороге домой я заглянул в ювелирный магазин, который, как сказал Васильков, не переходил на самообслуживание из-за таких людей, как я.
В магазине было много народу. Я посмотрел на палехские шкатулки, на фигурки из слоновой кости, на всякие вазы, браслеты, часы, рубины, бриллианты и обручальные кольца. Молодой продавец прямо сверлил меня глазами и, кажется, подготавливался к броску, ожидая кражу. Я подошёл к нему и сказал:
— Если бы все люди были такими же честными, как я, ваш магазин давно бы перешёл на самообслуживание. До свиданья!
— Не желаете ли купить диадему для своей няньки? — ехидно спросил продавец.
— Нет, — сказал я серьёзно, — мне нужны полупроводниковые диоды. У вас их нет. Жаль, — и ушёл из магазина, даже не обернувшись.

34

Когда я пришёл во двор, мама говорила Пашке:
— И ты не обижайся, ради бога, что я плохо о тебе думала. Я же не злая тигрица, в конце концов. Знаешь, сколько вы нервов нам вымотаете, пока мы вас в люди выведем. И ты не имел права думать о побеге. Надо было защищаться до конца. Ты уже взрослый и перенёс немало. Твоя мама может быть спокойна, а я… Из-за его переэкзаменовки у нас срывается отпуск, и тут ещё эти истории… В общем, не обижайся.
Пашка слушал её покрасневший и довольный.
— Буду опять сторожить, — сказал я Маринке, уже прыгавшей по «классикам». Она молчала. — Неужели не понимаешь, что я случайно его не удержал? — Она молчала. — Ну вот скажи! Ты и я поженились и уже старики. Я играю в лапту и выбиваю мячом стекло. А ты заковыляешь к домоуправу жаловаться? Так?
— Во-первых, не заковыляю. Во-вторых, мой муж будет смельчак и сам признается, что выбил стекло. В-третьих, я не собираюсь на тебе жениться, — сказала Маринка, прыгая на одной ноге, и я понял, что ей противно со мной разговаривать.
— Ну и ладно, — сказал я, подошёл к Петру Ильичу, смотревшему в небо, и спросил: — Какое слово ищете?
— Созвездие… Созвездие… Выпали из памяти все созвездия.
— Лебедь… Арфа… — Я вспомнил созвездия, приснившиеся мне во сне. — Козерога…
— Нет… Нет… На букву «В».
— Вега!
— Нет… Семь букв.
— Водолея!
— Уф! Наконец-то! — Пётр Ильич устало вздохнул. — Ну и кроссворд!.. Разделался. Завтра начнём заниматься. Учи правила.
К нам подошла соседка, у которой вчера пропала кошка, и стала меня умолять:
— Мальчик, возможно, у тебя есть связи в кругах, занимающихся мелкими кражами? Я вознагражу за кошку… За Диди…
— Как вам не стыдно, мадам! — возмутился Пётр Ильич, а я решил не грубить, чтобы избежать скандала.
К тому же меня из окна окликнула мама:
— Серёжа! Домой!
Я только взглянул исподлобья на соседку, потерявшую кошку, зашёл в подъезд и успел услышать ее слова:
— А вам не стыдно поддерживать отношения с человеком более чем сомнительной репутации?
Пётр Ильич не удостоил её ответом.

35

Дома я спросил у отца, возившегося со спиннингом:
— Пап! Что такое репутация? — Он молчал. — Слушай, я бы всё тебе рассказал… я же обдумывал…
Тут мама взволнованно сказала:
— Серёжа! Утром я положила под часы десять рублей, и вот… их нет. Только не собирайся зареветь. Я же не говорю, что ты их взял. Честное слово, я на тебя не говорю и не думаю. Что за человек вчера диктовал тебе диктанты?
— Его здесь не было, — сказал я. Мама уже, наверно, собиралась воскликнуть: «Опять ложь?!», но я пояснил: — Он диктовал мне по радио. Он диктор Савицкий.
— У меня голова идёт кругом… Где же деньги?
— Это я их взял, — сказал отец и почему-то засмеялся.
— Что ж ты не сказал сразу? Никого не стала бы подозревать!.. Серёжа! — Мама обняла меня и поцеловала в щёку. — Давай договоримся навсегда: я буду тебе верить, если ты будешь говорить только правду!
Я твёрдо заявил:
— Я буду говорить тебе правду, если ты мне будешь верить.
— Нет, ты сначала говори правду!
— Нет, ты сначала верь!
— А я не брал десятку, — прервал наш спор отец.
— Как, и ты оброс ложью? — удивилась мама.
— Нет. Я по твоему примеру взял десятку на себя.
— Хорошо, — смутилась мама, — Но где же десятка?
— Ищи! Не могла она пропасть из дома. Надоело. — Отец снова взялся за спиннинг.
Я вспомнил про блесну, которую мне подарил Петька. Я спрятал её в ящике пожарного крана на нашей площадке (там был мой тайник) и собирался сделать сюрприз отцу.
У него не было такой красивой, похожей на бабочку, блесны. Он обрадовался бы, и мы бы сразу помирились.

36

Я вышел на площадку, прислушался, не идёт ли кто, отогнул гвоздь на краешке дверцы, открыл её и… отшатнулся: на пожарном кране лежала черно-бурая лиса и, раскрыв красную пасть, в упор смотрела на меня зелёными глазками.
Испуг у меня сразу прошёл. Я схватил лису, вбежал в нашу квартиру и, крича «ура», два раза обежал вокруг стола перед изумлённым отцом и снова изменившейся в лице мамой. Потом понёсся во двор, чтобы быстрей вернуть лису Ксюше, и сник: все сидевшие в скверике и на лавочках у подъездов и гулявшие по двору молча и осуждающе уставились на меня.
— А что с ним будет через десять лет? — громко спросил кто-то.
Сжав зубы, я пошёл к Ксюше, всё ещё сушившей свои вещи. Меня окликнули:
— Царапкин!
Я обернулся. Ко мне подбежал Васильков.
— Лиса? Черно-бурая? — разочарованно сказал он, как будто пожалел, что не сам раскрыл это сложное дело.
— С поличным! На месте! — донеслось до меня, но я, не обращая внимания, рассказал Василькову, что нашёл лису в пожарном ящике на нашей лестничной площадке.
— Странно… Странно и очень интересно! — обрадовался Васильков, что дело до конца не распутано. — Пошли к её хозяйке.
Ксюша, увидев свою лису, была так рада, что забыла сказать мне что-нибудь оскорбительное.
— Узнаёте? — спросил Васильков.
— Она… лисонька. Лапок нет у неё… дырки… Правильно… она. Нельзя уж и вещи во двор вынести. Вот для охраны взяла у Матвеевых напрокат овчарку.
Я приподнял зимнее пальто и вправду увидел привязанную к столбу старую овчарку Ладу. Она даже не тявкнула, потому что я часто носил ей кости из супа.
— Лису я вам пока не возвращу, — сказал Васильков. — Она нужна для следствия. Ненадолго. Кстати, скажите спасибо Царапкину. Он ни при чём.
— Ничего я не знаю. Это вам спасибо, — упрямо сказала Ксюша.
— Пошли, — позвал меня Васильков. — Кто живёт напротив тебя?
— Валька. Он честный. Думаете, он?
— Посмотрим… Здесь важна каждая деталь, — сказал Васильков.

37

В подъезде я показал ему пожарный ящик и заодно вынул из крана блесну. Васильков долго осматривал ящик, что-то соображал, потом позвонил в Валькину квартиру. Валька открыл дверь.
Васильков немедленно спросил:
— Здравствуй. Ты спрятал лису в «ПК»?
Валька покраснел, захлопал ресницами и признался:
— Я… А что?
— Как она к тебе попала? — не выдержал я. — Ты зачем…
— Тихо! Вопросы задаю я! Не мешай! — перебил меня Васильков.
— Она сама прибежала… честное… какое хотите слово! Я её в подъезде поймал… Принёс домой, а она превратилась в кошку… Кошка сбросила шкуру… Я её спрятал и хотел написать учёным… Я же юный натуралист!
— С какой целью спрятал? — быстро спросил Васильков.
— Чтобы мама не испугалась… Она боится всех из семейства хищников.
— Так… так… так… Интересно! — Васильков сдвинул на затылок фуражку. — Где кошка?
— Дома.
— А родители?
— А их нет дома. В кино.
— И ты не знал, что с верёвки пропала лиса?
Валька честно захлопал ресницами.
— Клубок почти распутан! — торжественно сообщил нам Васильков. — Принеси сюда кошку!
Наверно, услышав наш разговор, на площадку вышли отец и мама.
— Товарищ Васильков! Я не могу опомниться. Честное слово, это уже фантастика! — радостно сказала мама, а отец улыбнулся.
— Минуточку… — загадочно ответил Васильков.
Отец знакомился с ним, пока Валька ходил на кухню за кошкой.
Он принёс её на плече.
— Это пропавшая кошка! Её зовут Диди! — сказал я.
Диди тоскливо мяукнула.
— Минуточку… — Васильков взял у Вальки кошку и внимательно смотрел то на неё, то на лису. Потом стал запихивать в лису кошку, а лапы кошки — в дырки. Кошка царапалась. Васильков ойкнул, как маленький, но всё-таки в прорези под лисьей пастью показалась голова Диди.
— Это мой первый в жизни следственный эксперимент!
Лиса трепыхалась в руках у Василькова как живая. Мама прижалась к отцу, а Васильков сказал:
— Итак, осталось выяснить, кто первый запихнул несчастную кошку в лису. Не сама же она залезла. Пройдёмте на собрание. Нужно поставить в известность жильцов.
— Нет, — заявила мама. — Сначала я смажу вашу руку йодом.
— Ох… — вздохнул я.
— Чепуха… царапина… пошли! — отказался Васильков.
— Я не выпущу вас без этого из подъезда. Алёша! Сходи за йодом! — приказала мама моему отцу. Он сочувственно улыбнулся Василькову и пошёл за йодом.
Когда мама наконец намазала йодом царапины Василькова, мы стали спускаться по лестнице. Кошка успокоилась в лисьей шкуре. Я даже услышал тихое мурлыканье.
Валька, обрадовавшись, что про него забыли, бочком проскользнул к себе в квартиру. Я успел показать ему кулак, и мы вышли во двор.
То, что случилось, было так неожиданно, что я не мог опомниться от радости и удивления.

38

В нашем скверике за столом, покрытым красной скатертью, сидели члены домового комитета, управляющий ЖЭКом и дворник Хабибулин. Я увидел Пашку рядом с его мамой, выписавшейся из больницы. Собрание было многолюдным, как никогда.
Старейший жилец нашего дома Пётр Ильич читал по бумажке:
— В ЖЭК поступило много писем с благодарностью в адрес товарища Хабибулина. Приведём одно из них:
«Благодаря усилиям Ахмеда Сулеймановича в зимние периоды тротуары регулярно посыпаются песком, и не происходит падений жильцов в результате скольжения, что часто случалось с нами до переезда в этот дом. А в летние периоды он поливает двор два раза в день, что способствует хорошему настроению, сангигиене и росту зелёных насаждений. Большое спасибо по-стариковски. Пенсионеры: Лучникова, Мимов, Шпильгайзен, Демешко и другие». Всего семнадцать подписей.
Все зааплодировали, а наш добрый дворник большим пальцем неловко смахнул со щеки маленькую слезу.
Мама как-то странно посмотрела на меня. Я ей шепнул:
— Плохо разве быть дворником? Меня тоже так будут чествовать за создание хорошего настроения…
— Тебя даже в дворники не возьмут, ты пещерный житель. — Мама легонько ущипнула меня.
Потом другие жильцы ругали управляющего ЖЭКом за непредоставление механизации Хабибулину, а Хабибулина хвалили и вручили ему почётную грамоту райисполкома и путёвку в дом отдыха.
Хабибулин совсем застеснялся, когда выступил с короткой речью.
— Всем спасибо! — сказал он. — Пока жив, посыпать буду… поливать буду. Чистоту люблю.
Многие бросились трясти его руку, дарить цветы и обнимать.
Васильков с кошкой в лисе подошёл к столику и громко сказал:
— Товарищи! — Он волновался. — В этот торжественный день мне хочется порадовать юбиляра и жильцов. Вчера произошёл случай, возмутивший всех вас. Днём с верёвки пропала черно-бурая лиса.
— И киска! Моя Диди! — перебила его хозяйка кошки.
— И кошка… — продолжал Васильков. — В чём были заподозрены без всяких на то оснований несовершеннолетний жилец Царапкин и жилец Павел Зыков. — В скверике стояла мёртвая тишина. — Царапкин, желая выручить Зыкова, травмированного недоверием некоторых из вас, признался в краже, которую не совершал и даже не мог совершить, потому что он честный парень. Вот в эту лису неизвестными лицами была, так сказать, внедрена кошка. Моё заключение таково: кошка, очутившись в непривычной для неё шкуре, испугалась и побежала куда глаза глядят. «Лиса» была поймана в подъезде юным натуралистом из десятой квартиры. Он, конечно, удивился чудесному превращению лисы в кошку и спрятал шкуру в пожарном ящике. Прошу вас быть свидетелями следственного эксперимента, полностью реабилитирующего Царапкина и Зыкова.
Все зааплодировали и поднялись со своих мест. Васильков поставил «лису» на землю, зарычал и затопал ногами. «Лиса» выгнулась дугой и понеслась прочь от собрания, смешно задрав голову, часто перебирая кошачьими лапами и волоча за собой пушистый хвост с белым кончиком.
Все захохотали.
— Поймай! — крикнул мне Васильков.
Я догнал «лису» (кошка не успела из неё вылезти) и принёс обратно. Васильков вынул кошку из лисы и передал хозяйке. Она сделала вид, что вот-вот упадёт в обморок, но всё же прижала кошку к груди и полезла в сумочку за деньгами.
— О моя Диди!.. Я обещала вознаграждение… — Она протянула Василькову рубль.
— Прекратите! — вежливо и обиженно сказал Васильков. — Товарищи! На днях мы поговорим с вами о работе с ребятами. Многие из вас могут помочь им отдыхать, вместо того чтобы забивать «козла». Следствие по делу черно-бурой лисы будет продолжено. Заверяю вас: я доведу его до конца! — Он передал лису Ксюше.
В этот момент к столу, опустив голову и надув губы, подошли Владик и Светка. Им было лет по шести.
Они набрали для смелости побольше воздуха и, перебивая друг друга, заговорили:
— Это… мы…
— Лиса упала…
— Она валялась…
— А кошка бегала…
— Засунули… в неё…
— А кошка убежала…
— Мы… больше не будем… — сказали они хором, не выдержав, разревелись и убежали.
Жильцы захохотали. Васильков развёл руками.
Мне показалось, что он опять немного недоволен из-за того, что все как будто сговорились помешать ему самому до конца довести следствие.

39

Меня всё время не покидала мысль о том, что нас с Гариком будут ещё пропесочивать на собраниях и сборах, но настроение было таким весёлым, что мне захотелось пообещать жильцам, как классному руководителю после разговора по душам, что-нибудь очень хорошее. Я даже поднял руку и заявил:
— Мы будем помогать скалывать лёд, собирать снег в сугробы и поливать двор до окончания школы!
— Правильно!..
— Давно пора!..
— Нечего бить баклуши! — добродушно заворчали жильцы.
И тут неожиданно, залпом, неизвестно откуда взявшийся, по собранию хлестнул ливень.
Все бросились в ближайшие подъезды, а Хабибулин и я сдёрнули со стола красную скатерть, прихватили графин с водой и стакан и, как капитаны, последними покинули корабль и… спрятались от дождя.
В подъезде стоял гул. Жильцы спорили о воспитании детей и о плохой работе детской комиссии домкома. Кто-то предложил Пашке войти в её состав, потому что молодёжи легче, чем старикам, следить за порядком во дворе.
Пашка, покрасневший от такого предложения, важно согласился и по своей рабочей привычке вытер белыми концами мокрый от дождя лоб.
Я протиснулся к Василькову и сказал:
— Речь у вас была — во!
— Я же в юридическом, — согласился Васильков.
И я попросил:
— Ведь вы будете писать начальству доклад про это сложное дело… Давайте я приду, а вы мне продиктуете. Заодно получится диктант. Можно?
— Это мысль! — сказал Васильков.
От радости я чуть не наступил на лапу пуделя из второго подъезда, а Ксюша виновато на меня посмотрела. Черно-бурая лиса, мокрая и жалкая, лежала у неё на плечах.
Я отошёл к Хабибулину. Он стоял у открытой двери. Ливень вовсю колотил по бетонному крылечку прямо у наших ног.
— Жалко, что дождь… Я бы завтра пополивал, — сказал я.
— Хороший дождь… — ответил Хабибулин.
И так вот всегда бывает: я, не успев подумать, надо это мне делать или не надо, выбежал под дождь и заплясал по асфальту, хлопая себя по взмокшей рубахе и умывая лицо ладонями. А рядом со мной, повизгивая от удовольствия, вертелся, колотя по лужам лапами, чёрный пудель, тоже выбежавший из подъезда.
— Серёжа! — с ужасом крикнула мама.
— Пардон! — гневно окликнули пуделя.
Я посмотрел на него, а он на меня, как будто спрашивал: «Пойдём или останемся под дождиком?»
— Серёжа!
— Пардон!
Я всё же первым возвратился в подъезд, чтобы мама не сказала: «Пудель и тот умнее тебя…»
Мама потащила меня домой по лестнице:
— Слушай, ну надо же голову иметь на плечах!.. А если ты схватишь грипп?
Я только поёжился от приятного озноба.
— Необходимо во дворе установить резервуар для запасов дождевой воды, — предложила хозяйка кошки, когда мы проходили мимо неё. — Дождевая вода прекрасно промывает волосы! Неужели трудно?..
— Совершенно верно! — поддержала её мама.
А старик пенсионер, который вчера за меня заступился, сказал мне:
— Молодой человек, поздравляю с полнейшей реабилитацией! Рад, что это произошло в течение одного дня. Я, позвольте заметить, в своё время ждал подобной минуты несколько лет… Очень, очень рад!
И я был рад, и мама тоже, хотя и не показывала виду: такой уж был у неё характер.

40

Дома она мгновенно раздела меня. Я даже не успел вырваться. Отец сказал маме:
— Твоя десятка лежала не под часами, а под вазочкой.
— Было бы странно, если бы я за эти два дня не потеряла голову. Если бы вы, мужчины, хоть на один денёчек стали мамами! — воскликнула мама, закутывая меня в свой пушистый халат.
Когда она ушла в ванную выжимать рубашку и брюки, я сказал отцу (мне всегда приходилось мириться первым):
— Пап! Вот посмотришь, я не завалю русский!
— Посмотрим… посмотрим… Я читал твой диктант. Только пиши на совесть. Почему ты думаешь, что я не умею диктовать?
— Тебе надо поучиться. А завтра у меня диктант в милиции и с Петром Ильичём, — сказал я.
— Всё же, если бы ты вчера посоветовался со мной, многого бы не случилось, — заметил отец.
— Ты сам сказал, что не собираешься вести меня за ручку по жизни!
— Не хитри. Про Гарика мог бы рассказать и мне и маме, а тем более Маринке.
— Ты меня ругал, когда я ябедничал в детском саду? Ругал. А вчера было сложное дело. Не сразу всё становится ясно. — Мне стало совсем весело оттого, что мы наконец разговорились.
— По-моему, всё было ясно, — сказал отец.
— Это по-твоему всё ясно.
— Ну, мне тоже не всё ясно… — вздохнул отец.
— А что? — с интересом спросил я.
— Например, — отец перекусил леску, — неясно, почему в автоматах вкусный сироп и разный. А у газировщиц — невкусный и одинаковый. А главное, мне неясно, почему эта скотина Голдуотер не сидит в сумасшедшем доме.
Я задумался, расхаживая в халате, как боксёр по рингу. Всё это было мне тоже неясно.
— Не отвлекай его от главного своими проблемами, — сказала мама, вернувшись из ванной. — А ты садись за правила!
— Нет уж. Сначала поужинаем, — сказал отец.
— Правильно! — Мне страшно захотелось есть.
— Эй, Серёжка! Айда по лужам! — закричал кто-то со двора.
Мама закрыла окно, подошла к зеркалу и спросила отца:
— Ты не находишь, что я постарела за эти два дня минимум на два года?
Мой отец осторожно погладил маму по щеке и сказал:
— Ну, скажем, не на два года, на два дня. И тебе это очень идёт. Кстати, мы тебя очень любим.
— Ага… — откликнулся я и подумал: «Конечно же, это я сам виноват, что так неудачно началось моё двенадцатое лето…»

Между небом и землёй
Песня раздаётся,
Неисходною струёй
Громче, громче льётся.
Кукольник
Уж Волк умылся, а Кочеток спел. Начинало светать.
В поле между комьями холодной земли проснулся Жаворонок. Он вскочил на ножки, встряхнулся, огляделся и полетел вверх.
Полетел и запел. И чем выше он поднимался в небо, тем радостнее и звонче лилась и переливалась его песня.
Всё, что он видел под собой, казалось ему необыкновенно замечательным, красивым и милым. Ещё бы: ведь это была его родина, и он долго, очень долго её не видел!
Он родился здесь летом прошлого года. А осенью с другими перелётными улетел в далёкие страны. Там он провёл в тепле всю зиму — целых пять месяцев. А это долгий срок, когда вам всего десять месяцев от роду. И вот уже три дня, как он вернулся наконец домой. Первые дни он отдыхал с дороги, а сегодня принялся за свою работу. А работа его была — петь. Жаворонок пел:
«Снежные поля подо мной. На них — чёрные и зелёные пятна.
Чёрные пятна — пашни. Зелёные пятна — всходы ржи и пшеницы.
Я помню: эту рожь и пшеницу люди посеяли осенью. Скоро выросли из земли молодые весёлые зеленя. Потом на них стал падать снег — и я улетел в чужие края.
Зеленя не замёрзли под холодным снегом. Вот они показались опять, весело и дружно тянутся вверх.
На холмах среди полей — деревни. Это колхоз «Красная искра». Колхозники ещё не проснулись, улицы ещё пусты. Пусты и поля: спят ещё полевые звери и птицы.
За далёким чёрным лесом я вижу золотой краешек солнца.
Просыпайтесь, просыпайтесь, вставайте все!
Начинается утро! Начинается весна!»
Жаворонок замолчал: он увидел на белом поле какое-то серое пятно. Пятно шевелилось. Жаворонок полетел вниз — посмотреть, что там такое.
Над самым пятном он остановился в воздухе, трепеща крылышками.
— Э, да ведь это Большое Стадо! Я вижу, мои добрые соседи устроили общее собрание.
И в самом деле: это было Большое Стадо голубых куропаток — красивых полевых петушков и курочек. Они сидели плотной кучкой. Их было очень много: сто птиц или, может быть, тысяча. Жаворонок считать не умел.
Они тут в снегу и ночевали: некоторые ещё стряхивали с крыльев крупитчатый от ночного мороза снежок.
А одна курочка — видно, старшая у них — сидела посредине на кочке и громко говорила речь.
«О чём она там толкует?» — подумал Жаворонок и спустился ещё пониже.
Старшая курочка говорила:
— Сегодня разбудил нас своей песней наш маленький друг Жаворонок. Значит, правда, началась весна. Минуло самое трудное и голодное время. Скоро надо будет подумать о гнёздах.
Настала пора всем нам расстаться.
— Пора, пора! — закудахтали все курочки сразу. — Кто куда, кто куда, кто куда!
— Мы к лесу! Мы за речку! Мы на Красный ручей! Мы на Костяничную горку! Туда, туда, туда, туда!
Когда кудахтанье смолкло, старшая курочка заговорила опять:
— Счастливого лета и хороших птенцов всем вам! Выводите их побольше и воспитайте получше. Помните: той курочке, которая осенью приведёт больше всего молодых куропаток, будет великая честь: эта курочка будет всю зиму водить Большое Стадо. И все должны будут её слушаться. До свиданья, до свиданья, до осени!
Старшая курочка вдруг высоко подпрыгнула в воздух, с треском замахала крылышками и помчалась прочь. И в тот же миг все другие куропатки, сколько их тут было — сто или тысяча, — распались на парочки и с треском, шумом, чириканьем брызнули во все стороны и пропали из глаз. Жаворонок огорчился: такие хорошие, ласковые соседи улетели! Когда он вернулся, как они радовались ему! Как весело было в их дружной семье!
Но он сейчас же спохватился: ведь ему надо скорей разбудить всех других полевых птиц и зверей и всех людей! Он быстро-быстро заработал крылышками и запел ещё звонче прежнего:
— Солнце встаёт! Просыпайтесь, все просыпайтесь, весело беритесь за работу!
И, поднимаясь к облакам, он видел, как разбегаются от деревень воришки-зайцы, забравшиеся на ночь в сады поглодать кору с яблонь. Видел, как шумной ватагой, каркая, слетаются на пашню стаи чёрных грачей — выковыривать носами червей из оттаявшей земли; как выходят из домов люди.
Люди запрокидывали голову и, щурясь от яркого солнца, старались разглядеть в небе маленького певца. Но он исчез в облаке. Осталась над полями только его песня, такая звонкая и радостная, что у людей становилось светло на душе и они весело брались за работу.

О чём разговаривал Жаворонок с полевым петушком

Целый день трудился Жаворонок: летал в поднебесье и пел. Пел, чтобы все знали, что всё хорошо и спокойно и поблизости не летает злой ястреб. Пел, чтобы радовались полевые птицы и звери. Пел, чтобы веселей работалось людям. Пел, пел — и устал. Был уже вечер. Солнце зашло. Попрятались куда-то все звери и птицы.
Жаворонок опустился на пашню. Ему захотелось поболтать с кем-нибудь перед сном о том о сём. Подруги у него не было.
Он решил: «Полечу-ка к соседям — куропаткам». Но тут же вспомнил, что утром они улетели.
Ему опять стало грустно. Он тяжело вздохнул и стал укладываться спать в ямке между комочками подсохшей за день земли.
Вдруг до него донёсся чей-то знакомый голос. Голос напоминал скрип несмазанной калитки или чириканье сверчка, только был сильнее, громче. Кто-то звонко и радостно выговаривал всё одно слово:
— Черр-вяк! Черр-вяк!
«Ой, да ведь это Подковкин! — обрадовался Жаворонок. — Значит, не все куропатки улетели».
— Черр-вяк! Черр-вяк! — неслось из ржаных зеленей.
«Чудилка! — подумал Жаворонок. — Нашёл одного червяка и кричит на весь свет».
Он знал, что куропатки наедаются хлебными зёрнами да семенами разных трав. Червяк для них — вроде сладкого к обеду. Сам Жаворонок умел находить в траве сколько угодно маленьких червячков и каждый день наедался ими досыта. Ему и было смешно, что сосед так радуется какому-то червяку.
«Ну, теперь мне будет с кем поболтать», — подумал Жаворонок и полетел разыскивать соседа.
Найти его оказалось очень просто: петушок сидел открыто на кочке, среди низенькой травки зеленей, и то и дело подавал голос.
— Здорово, Подковкин! — крикнул, подлетая к нему, Жаворонок. — Ты на всё лето остался?
Петушок приветливо кивнул головой:
— Да, да. Так решила Оранжевое Горлышко, моя жена. Знаком с ней? Очень умная курочка. Вот увидишь, этой зимой она непременно будет водить Большое Стадо.
Сказав это, петушок выкатил колесом голубую грудь с рисунком подковы вкусного шоколадного цвета. Потом вытянул шейку и три раза громко прокричал:
— Черр-вяк! Черр-вяк! Черр-вяк!
— Где же червяк-то? — удивился Жаворонок. — Ты съел его?
Подковкин обиделся:
— За кого ты меня принимаешь? Хороший я был бы петушок, если б сам ел червяков! Я, конечно, отнёс его Оранжевому Горлышку.
— И она его съела?
— Съела и сказала, что очень вкусно.
— Так и дело с концом! Чего же ты кричишь: «Червяк! Червяк!»?
— Ничего ты не понимаешь! — совсем рассердился Подковкин. — Во-первых, я вовсе не кричу, а красиво пою. Во-вторых, про что же петь, как не про вкусных червяков?
Маленький серенький Жаворонок много мог бы рассказать, про что и как надо петь. Ведь он был из знаменитого рода певцов, прославленных всеми поэтами. Но гордости в нём не было. И он совсем не хотел обидеть Подковкина, своего доброго соседа.
Жаворонок поспешил сказать ему что-нибудь приятное.
— Я знаю Оранжевое Горлышко. Она такая красивая, нежная. Как её здоровье?
Подковкин сейчас же забыл обиду. Он выпятил грудь, три раза звонко брякнул: «Ферр-вяк!» — и только тогда важно ответил:
— Благодарю вас! Оранжевое Горлышко чувствует себя прекрасно. Прилетайте навещать нас.
— Когда можно прилететь? — спросил Жаворонок.
— Сейчас-то, видишь ли, я очень занят, — сказал Подковкин. — Днём еду разыскиваю для Оранжевого Горлышка, караул держу, чтобы на неё не напали Лиса или Ястреб. Вечерами вот песни ей пою. А тут ещё драться надо с…
Подковкин не докончил, вытянулся на ножках и стал вглядываться в зеленя.
— Постой-ка! Никак он опять?..
Петушок сорвался с места и стрелой полетел туда, где в зеленях что-то шевелилось.
Сейчас же оттуда раздался шум драки: стук клюва о клюв, хлопанье крыльев, шелест ржи. Пух полетел к небу.
Через несколько минут над зеленями мелькнула пёстренькая спинка чужого петушка, и Подковкин вернулся, весь взъерошенный, с блестящими глазами. Из его левого крыла торчало переломленное перо.
— Ух!.. Здорово я его тюкнул! — сказал он, опускаясь на кочку. — Будет знать теперь…
— Да с кем это ты? — робко спросил Жаворонок. Сам он никогда ни с кем не дрался и драться-то не умел.
— А с соседом, с Бровкиным. Тут рядом, на Костяничной горке, живёт. Глупый петушишка. Я ему покажу!..
Жаворонок знал и Бровкина. У всех куропаток брови красные — и не только над глазами, а даже и под глазами. У Бровкина они были особенно большие и красные.
— Зачем же вы дерётесь? — спросил Жаворонок. — В Большом Стаде вы ведь друзья были с Бровкиным.
— В Большом Стаде — другое дело. А теперь то он к нам в поле забежит, то я ненароком на Костяничную горку попаду. Тут уж нам никак нельзя не подраться. Ведь мы — петухи.
Жаворонок так и не понял: зачем это драться, когда друзья?
Он опять спросил:
— Когда же приходить-то?
— Вот разве когда Оранжевое Горлышко сядет детей высиживать. Тогда, может, вздохну посвободнее.
— А скоро думаете гнездо завивать?
— Оранжевое Горлышко говорит: «Когда на снежных полях покажутся проталины и в небе запоёт Жаворонок, Большое Стадо разобьётся на пары и разлетится во все стороны. Когда люди кончат сев и озимая рожь отрастёт по колено человеку, настанет пора вить гнездо». Вот посмотришь, какое уютное гнёздышко устроит себе Оранжевое Горлышко, — загляденье! Запомнишь? Когда люди кончат сеять, а рожь отрастёт по колено человеку.
— Я уж запомнил, — сказал Жаворонок. — Непременно прилечу. Ну, спокойной ночи!
И он полетел к себе спать.

Что делали люди, когда с полей сошёл снег, и какое гнездо завила Оранжевое Горлышко

И вот Жаворонок принялся ждать, когда люди начнут и кончат сеять, а рожь отрастёт по колено человеку.
Каждое утро он поднимался под облака и пел там обо всём, что видел под собой.
Он видел, как день ото дня тает в полях снег, как с каждым утром веселей и жарче греет солнце. Видел, как прилетели ледоломки-трясогузки — тоненькие птички с трясучими хвостами — и как на следующее утро река сломала лёд. И как только снег сошёл, люди выехали на тракторе в поле.
«Теперь они начнут сеять!» — подумал Жаворонок.
Но он ошибся: ещё не сеять выехали люди, а только приготовить к посеву вспаханную с осени землю.
Тарахтя и фыркая, выполз в поле трактор. Он тащил за собой длинный железный брус с двумя колёсами по краям. Под брусом широкие, острые стальные лапы резали и перевёртывали сырую землю, разрыхляли её, разбивали слежавшиеся комья.
Так прошло несколько дней. Потом люди приехали на гусеничном тракторе, позади которого были прицеплены два длинных узких ящика на колёсах. На доске сзади стояли колхозницы. Они открывали ящики, засыпали в них зерно, а в конце поля, когда трактор поворачивался и поворачивал за собой сеялки, они управляли рычагами и не давали семени сыпаться на дорогу.
Первым делом посеяли овёс. Овёс сеяли, чтобы кормить им лошадей и делать из его семян очень полезную для ребят овсянку.
После овса сеяли лён. Лён сеяли, чтобы потом делать из его семян льняное масло, а из стеблей — верёвки, холст и полотно.
А Жаворонок думал — лён сеют, чтобы птицам удобно было в нём прятаться.
После льна посеяли пшеницу. Пшеницу сеяли, чтобы потом делать из неё белую муку, а из белой муки печь вкусные белые булки.
Потом сеяли рожь, из которой будет чёрный хлеб. Потом ячмень, — делать из него ячменные лепёшки, суп с перловой крупой и ячневую кашу. И наконец гречу, — варить из неё гречневую кашу, — ту самую, что сама себя хвалит.
А Жаворонок думал, что люди сеют овёс, и пшеницу, и рожь, и ячмень, и просо, из которого варят пшённую кашу, и гречу — всё только, чтобы птицам были разные зёрнышки для еды.
Посеяли колхозники гречу и уехали с поля.
«Ну, — подумал Жаворонок, — вот и конец севу! Больше не выедут люди в поле».
И опять ошибся: на следующее утро опять зашумели в поле тракторы с хитрыми машинами-картофелесажалками — и посадили в землю картофель. А для чего люди садили картошку, — все знают. Один Жаворонок никак не мог догадаться.
К тому времени прилетели ласточки, и стало тепло, и озимая рожь отросла по колено людям. Увидал это Жаворонок, обрадовался и полетел искать своего друга — петушка Подковкина.
Теперь найти его было не так просто, как месяц назад: рожь кругом вон как выросла; кочки-то и не стало видно, насилу-насилу нашёл Жаворонок Подковкина.
— Готово гнездо? — сразу спросил он.
— Готово, готово! — весело отвечал Подковкин. — И даже яйца все положены. Знаешь, сколько?
— Да я ведь считать не умею, — сказал Жаворонок.
— Признаться, и я дальше двух не умею, — вздохнул Подковкин. — Да тут Охотник проходил. Заглянул в гнездо, сосчитал яйца и говорит: «Ого, — говорит, — двадцать четыре, целых две дюжины! Больше, — говорит, — и не бывает яиц у серых куропаток».
— Ой-ой-ой, плохо дело! — испугался Жаворонок. — Охотник все яйца возьмёт и яичницу из них себе сделает.
— Что ты, что ты — яичницу! — замахал на него крылышками Подковкин. — Оранжевое Горлышко говорит: «Хорошо, что это Охотник. Лишь бы не мальчишки». Она говорит: «Охотник ещё охранять наше гнездо будет: ему надо, чтобы наши птенцы выросли да жирные стали. Вот тогда берегись! Тогда он придёт с собакой да бах-бах!..» Ну идём, я тебя к Оранжевому Горлышку поведу.
Подковкин соскочил с кочки и так быстро пробежал во ржи, что Жаворонку пришлось его догонять на крыльях.
Гнездо куропаток помещалось среди ржи, в углублении между двумя кочками. На гнезде, распушив перья, сидела Оранжевое Горлышко.
Увидев гостя, она сошла с гнезда, пригладила перья и приветливо сказала:
— Пожалуйте, пожалуйте! Полюбуйтесь на наше гнёздышко. Правда, уютное?
Особенного ничего не было в её гнезде: вроде лукошка с яйцами. По краям выстлано куропаткиным пухом и перышками.
Жаворонок видал и похитрей гнёзда.
Всё-таки из вежливости он сказал:
— Очень милое гнёздышко.
— А яйца? — спросила Оранжевое Горлышко. — Правда, чудесные яички?
Яйца в самом деле были хорошие: как куриные, только маленькие, красивого ровного жёлто-зелёного цвета. Их было много — полное лукошко. И лежали они все острыми концами внутрь, а то, пожалуй, и не поместились бы в гнезде.
— Прелесть какие яйца! — от души сказал Жаворонок. — Такие чистые, гладкие, аккуратные!
— А кругом гнезда как вам нравится? — спросила Оранжевое Горлышко. — Красиво?
Жаворонок огляделся вокруг. Над гнездом зелёным шатром нависали гибкие стебли молодой ржи.
— Красиво, — согласился Жаворонок. — Только вот… — и запнулся.
— Что ты хочешь сказать? — встревожился Подковкин. — Или наше гнездо плохо спрятано?
— Сейчас-то оно хорошо спрятано, даже ястребу не заметить. Да ведь скоро люди сожнут рожь. И ваше гнездо останется на открытом месте.
— Сожнут рожь? — Подковкин даже крылышками всплеснул. — Ты это наверное знаешь?
— Я слышал, колхозники говорили, что будут жать рожь.
— Вот ужас! — ахнул Подковкин. — Что же нам делать?
Но Оранжевое Горлышко только весело подмигнула мужу:
— Не тревожься, не волнуйся. Тут самое сохранное место. Никто сюда не придёт, пока наши птенчики не выйдут из яиц. Заруби у себя на носу: птенцы куропаток выходят из яиц, когда рожь цветёт.
— А люди когда придут жать её?
— А люди будут ждать, пока рожь вырастет, выколосится, зацветёт, отцветёт, нальётся и вызреет.
— Что я тебе говорил? — закричал обрадованный Подковкин. — Видишь, какая умная у меня жена! Она всё наперёд знает.
— Это не я умная, — скромно сказала Оранжевое Горлышко. — Это наш куропачий календарь. Каждая наша курочка знает его наизусть.
Потом она повернулась к Жаворонку, похвалила его песни и пригласила его прийти посмотреть, как будут выходить из яиц её птенчики.
Тут перепел громко закричал из ржи:
— Спать пора! Спать пора!
Жаворонок простился с друзьями и полетел домой.
Перед сном он всё старался вспомнить: как это она сказала? Сперва рожь вырастет, потом, потом выколо… нет — вылоко… выклоло…
Но никак не мог выговорить это мудрёное слово, махнул лапкой и заснул.

Как пришла Лисица и какие у Подковкиных родились дети

Жаворонку не терпелось взглянуть, как будут выходить из яиц маленькие Подковкины. Каждое утро теперь, прежде чем подняться в облака, он внимательно осматривал рожь.
Рожь поднималась быстро и скоро стала ростом с самого высокого человека. Тогда концы её стеблей стали толстеть и набухать. Потом из них выросли усики.
— Вот это и есть колоски, — сказал себе Жаворонок. — Вот это и называется выклоло… нет — выколо… нет — вы-ко-ло-си-лась.
В это утро он пел особенно хорошо: он был рад, что рожь скоро зацветёт и у Подковкиных выйдут птенчики.
Он смотрел вниз и видел, что на всех полях поднялись уже посевы: и ячмень, и овёс, и лён, и пшеница, и гречиха, и листья картофеля на ровных грядах.
В кустах около того поля, где в высокой ржи было гнездо Подковкиных, он заметил ярко-рыжую полоску. Спустился пониже и разглядел: это была Лисица. Она вышла из кустов и кралась по скошенному лугу к полю куропаток.
Крепко затукало Жаворонково сердчишко. Он боялся не за себя: Лиса ничего не могла ему сделать в воздухе. Но страшный зверь мог найти гнездо его друзей, поймать Оранжевое Горлышко, разорить её гнездо.
Ещё ниже спустился Жаворонок и что было силы закричал:
— Подковкин, Подковкин! Лиса идёт, спасайтесь!
Лиса подняла голову и страшно щёлкнула зубами. Жаворонок испугался, но продолжал кричать что есть мочи:
— Оранжевое Горлышко! Улетайте, улетайте!
Лиса направилась прямо к гнезду.
Вдруг из ржи выскочил Подковкин. У него был ужасный вид: перья все взъерошены, одно крыло волочится по земле.
«Беда! — подумал Жаворонок. — Верно, его подшибли камнем мальчишки. Теперь и он пропадёт».
И закричал:
— Подковкин, беги, прячься!
Но было уже поздно: Лиса заметила бедного петушка и помчалась к нему.
Подковкин, хромая и подпрыгивая, побежал от неё в сторону. Но где же ему было убежать от быстроногого зверя!
В три прыжка Лиса была около него, и — клямс! — зубы её лязгнули у самого хвоста петушка.
Подковкин собрал все свои силы и успел взлететь перед носом зверя.
Но летел он совсем плохо, отчаянно чирикал и скоро упал на землю, вскочил, заковылял дальше. Лиса кинулась за ним.
Жаворонок видел, как бедный Подковкин то бегом, то взлетая на воздух с трудом добрался до Костяничной горки и скрылся в кустах. Лиса неотступно гналась за ним.
«Ну, теперь бедняге конец! — подумал Жаворонок. — Лиса загнала его в кусты и там живо поймает».
Жаворонок ничем больше не мог помочь другу. Он не хотел слышать, как хрустнут на Лисьих зубах косточки петушка, и поскорей улетел.
Прошло несколько дней — и рожь была уже в цвету. Жаворонок не летал эти дни над полем, где жили Подковкины. Он грустил о погибшем друге и не хотел даже смотреть на место, где валялись окровавленные перышки петушка.
Раз сидел Жаворонок у себя в поле и закусывал червячками. Вдруг он услышал треск крыльев и увидал Подковкина, живого и весёлого. Подковкин опустился рядом с ним.
— Куда ж ты пропал?! — закричал петушок, не здороваясь. — Ведь рожь цветёт уже. Ищу тебя, ищу!.. Летим скорей к нам: Оранжевое Горлышко говорит, что сейчас наши птенчики будут из яиц выклёвываться.
Жаворонок вытаращил на него глаза:
— Ведь тебя же съела Лиса, — сказал он. — Я сам видел, как она загнала тебя в кусты.
— Лиса? Меня-то! — закричал Подковкин. — Да ведь это я отводил её от нашего гнезда. Нарочно и больным притворился, чтобы её обмануть. Так её запутал в кустах, что она и дорогу забыла в наше поле! А тебе спасибо, что предупредил об опасности. Если б не ты, не видать бы нам наших птенчиков.
— Я что ж… я только крикнул, — смутился Жаворонок. — Ловко же ты! Даже меня обманул.
И друзья полетели к Оранжевому Горлышку.
— Чшш! Тише, тише! — встретила их Оранжевое Горлышко. — Не мешайте мне слушать.
Она была очень озабочена, стояла над гнездом и, склонив головку к яйцам, внимательно прислушивалась. Жаворонок и Подковкин стояли рядом чуть дыша.
Вдруг Оранжевое Горлышко быстро, но осторожно тюкнула клювом одно из яиц. Кусочек скорлупы отлетел, и сейчас же из дырочки блеснули два черных булавочных глаза и показалась мокрая взъерошенная головка цыплёночка. Мать ещё раз тюкнула клювом, — и вот весь цыплёночек выскочил из развалившейся скорлупы.
— Вышел, вышел! — закричал Подковкин и запрыгал от радости.
— Не кричи! — строго сказала Оранжевое Горлышко. — Бери скорей скорлупки и унеси подальше от гнезда.
Подковкин ухватил клювом половинку скорлупки, стремглав помчался с ней в рожь.
Он вернулся за второй половинкой очень скоро, но в гнезде накопилась уже целая грудка битой скорлупы. Жаворонок видел, как один за другим выходили из яиц цыплята. Пока Оранжевое Горлышко помогала одному, другой уже сам разбивал скорлупу и выкарабкивался из неё.
Скоро все двадцать четыре яйца были разбиты, все двадцать четыре птенчика вышли на свет — смешные, мокрые, взъерошенные!
Оранжевое Горлышко живо повыкидывала ногами и клювом всю битую скорлупу из гнезда и велела Подковкину убрать её. Потом обернулась к цыплятам, нежным голосом сказала им: «Ко-ко-ко! Ко-ко!» — вся распушилась, растопырила крылья и села на гнездо. И все цыплята сразу исчезли под ней, как под шапкой.
Жаворонок принялся помогать Подковкину носить скорлупу. Но клювик у него был маленький, слабый, и он мог таскать только самые лёгкие скорлупки.
Так они долго трудились вдвоём с Подковкиным. Относили скорлупу подальше в кусты. Оставлять её вблизи гнезда нельзя было: люди или звери могли заметить скорлупки и по ним найти гнездо. Наконец работа была кончена, и они могли отдохнуть.
Они сели рядом с гнездом и смотрели, как из-под крыльев Оранжевого Горлышка то тут, то там высовывались любопытные носики, мелькали быстрые глазки.
— Удивительно как… — сказал Жаворонок. — Только что родились, а уж такие шустрые. И глазки у них открыты, и тельце всё в густом пуху.
— У них уж и перышки маленькие есть, — гордо сказала Оранжевое Горлышко. — На крылышках.
— Скажите, пожалуйста! — удивлялся Жаворонок. — А у нас, у певчих птиц, когда птенчики выйдут из гнезда, они слепенькие, голенькие… Только чуть могут головку поднять да ротик открыть.
— О, вы ещё не то сейчас увидите! — весело сказала Оранжевое Горлышко. — Дайте мне только ещё немножко погреть их своим теплом, чтобы хорошенько обсушить… и мы сейчас же откроем детскую площадку.

Какая у поршков была детская площадка и что они там делали

Они ещё поболтали, потом Оранжевое Горлышко и спрашивает:
— Подковкин, где сейчас поблизости можно найти маленьких зелёных гусениц и мягких улиток.
— Тут, тут рядом, — заторопился Подковкин, — в двух шагах, в нашем же поле. Я уже присмотрел.
— Нашим детям, — сказала Оранжевое Горлышко, — в первые дни нужна самая нежная пища. Зёрнышки есть они научатся позже. Ну, Подковкин, показывай дорогу, мы пойдём за тобой.
— А птенчики? — встревожился Жаворонок. — Неужели вы оставите крошек одних?
— Крошки пойдут с нами, — спокойно сказала Оранжевое Горлышко. — Вот, смотрите.
Она осторожно сошла с гнезда и позвала ласковым голоском:
— Ко-кко! Ко-ко-кко!
И все двадцать четыре птенчика повскакали на ножки, выпрыгнули из гнезда-лукошка и весёлыми катышками покатились за матерью.
Впереди пошёл Подковкин, за ним Оранжевое Горлышко с цыплятами, а сзади всех — Жаворонок.
Цыплятки пик-пикали, мать говорила «ко-кко», а сам Подковкин молчал и шёл, выпятив голубую грудь с шоколадной подковкой, и гордо посматривал по сторонам. Через минуту они пришли в такое место, где рожь была редкая и между её стеблями поднимались кочки.
— Прекрасное местечко! — одобрила Оранжевое Горлышко. — Тут и устроим детскую площадку.
И она сейчас же принялась с Подковкиным искать для своих птенчиков зелёных гусениц и мягких улиток.
Жаворонку тоже захотелось покормить цыпляток. Он нашёл четырёх гусеничек и позвал:
— Цып-цып-цып, бегите сюда!
Цыплятки доели то, что им дали родители, и покатили к Жаворонку. Смотрят, а гусениц нет! Жаворонок смутился и, наверно, покраснел бы, если б на лице у него не было перышек: ведь это он, пока ждал цыплят, незаметно как-то сам отправил себе в рот всех четырёх гусениц.
Зато Оранжевое Горлышко с Подковкиным ни одной гусенички не проглотили, а каждую брали в клюв и ловко отправляли в открытый рот одного из цыплят — всем по очереди.
— Теперь займёмся ученьем, — сказала Оранжевое Горлышко, когда цыплята наелись. — Ккок!
Все двадцать четыре цыплёнка остановились, кто где был, и взглянули на мать.
— Ккок! — это значит: внимание! — объяснила Жаворонку Оранжевое Горлышко. — Теперь я их позову за собой — и смотрите!.. Ко-кко! Ко-ко-кко!.. — позвала она своим самым нежным голосом и пошла к кочкам.
Все двадцать четыре цыплёнка покатились за ней. Оранжевое Горлышко перескочила кочки и, не останавливаясь, пошла дальше.
Цыплятки добежали до кочек — и стоп! Они не знали, что им делать: ведь кочки перед ними были как высокие крутые горы или как трёхэтажные дома.
Цыплятки старались вскарабкаться на кручу, но падали и катились вниз. При этом они так жалостно пикали, что у доброго Жаворонка сжалось сердце.
— Ко-кко! Ко-ко-кко! — опять настойчиво звала Оранжевое Горлышко с другой стороны кочек. — Сюда, сюда, за мной!
И вдруг все двадцать четыре птенчика разом замахали крошечными крылышками, вспорхнули и полетели. Они поднялись невысоко над землёй, а всё-таки кочки перелетели, упали прямо на ножки и без передышки покатились за Оранжевым Горлышком.
Жаворонок даже клюв раскрыл от удивления. Как же так: только что родились на свет, а уж вон как умеют!
— Ах, какие у вас способные дети! — сказал он Подковкину и Оранжевому Горлышку. — Ведь это просто чудо: они уж и летают!
— Немножко только, — сказала Оранжевое Горлышко. — Далеко не могут. Всего только вспорхнут и сядут. Охотники так и зовут наших детей: поршки.
— У нас, у певчих птиц, — сказал Жаворонок, — птенчики сидят в гнезде, пока у них не отрастут крылышки. Гнездо так хорошо спрятано в траве, что даже соколиный глаз его не заметит. А вы куда своих поршков спрячете, если вдруг прилетит сокол?
— Тогда я сделаю вот как, — сказал Подковкин и громко крикнул: «Чирр-вик!»
Все двадцать четыре поршка разом поджали ножки и… как сквозь землю провалились!
Жаворонок крутил головой во все стороны, стараясь разглядеть хоть одного птенчика: ведь он знал, что они притаились тут перед ним, на земле. Смотрел, смотрел — и никого не увидел.
— Фокус-покус-чирвирокус! — весело подмигнул ему Подковкин, да вдруг как крикнет: — Раз, два, три, вир-вир-ри!
Все двадцать четыре поршка разом вскочили на ножки и опять стали видны.
Жаворонок ахнул: вот это ловко!
А когда настал вечер и Подковкины повели детей укладывать спать, Оранжевое Горлышко сказала Жаворонку:
— Пока люди не кончат сенокос, вы всегда можете найти нас или в гнезде, или на детской площадке. А когда хлеба поспеют и придут машины убирать их, — ищите нас, где растёт лён. Мы откроем там для наших детей школу первой ступени.
Как прилетела в поля Ястребиха и какая беда стряслась на Костяничной горке
Настала середина лета. Все звери и птицы вывели детей. И в поля каждый день стали наведываться хищники.
Жаворонок по-прежнему с утра поднимался под облака и пел там. Но теперь частенько ему приходилось прерывать пение и лететь предупреждать своих знакомых об опасности.
А друзей и знакомых у него были полны поля: Жаворонок со всеми жил в мире, и все его любили. Сам он больше всех любил своих друзей Подковкиных. Старался всё больше летать над тем полем, где было гнездо Оранжевого Горлышка.
Летает в вышине, а сам зорко следит, не покажется ли где хищник.
Вот взошло солнце, и с дальних полей, из-за реки, уже приближается голубовато-белый Лунь. Лицо у него круглое, как у кошки, нос крючком. Он летит низко-низко над зелёной рожью и смотрит, высматривает: не мелькнёт ли где птенчик или мышь? Вдруг остановится на лету и, как бабочка, приподняв крылья над спиной, повиснет в воздухе: вглядывается в одно место.
Там сейчас ушмыгнул от него в норку мышонок. Лунь и ждёт, когда мышонок высунет нос из норки. Если высунет, Лунь разом сложит крылья, камнем упадёт вниз — и цоп мышонка в когти!
Но Жаворонок уже мчится с высоты и, крикнув Подковкиным на лету: «Лунь прилетел!», спешит к норке, кричит мышонку:
— Не высовывай носа! Не высовывай носа из норки!
Подковкин командует своим поршкам:
— Чирр-вик!
И поршки поджимают ножки, делаются невидимками.
Мышонок слышит Жаворонка и, дрожа от страха, забивается поглубже в норку.
И Лунь улетает дальше, никого не поймав.
Каждый день прилетали из далёкого леса Чёрный Коршун с выемкой на длинном хвосте и Бурый Мышелов. Кружили над полями, высматривали добычу. Их когти всегда готовы схватить неосторожного мышонка или поршка. Но с утра до полудня и опять через час после полудня караулит в небе Жаворонок, и все полевые птицы и звери спокойны: у них хороший сторож. А в полдень хищники улетают к реке на водопой. Тогда и Жаворонок спускается на землю поесть да вздремнуть полчасика после обеда, и в полях наступает «мёртвый час» — час отдыха и сна.
И может быть, так бы всё и обошлось благополучно, все звериные детёныши были бы целы и поршки у куропаток выросли бы спокойно, да на беду прилетела в поле Серая Ястребиха.
Страшны маленьким зверям и птицам и Лунь, и Коршун, и Канюк-Мышелов.
Но страшней всех жена Канюка — Ястребиха. Она больше и сильнее Ястреба: ей и взрослую куропатку поймать — пустяк.
До тех пор всю еду ей и их птенцам приносил Ястреб — её муж. Но вчера его застрелил охотник. Ястребиха второй день голодала и поэтому была особенно зла и безжалостна.
Ястребиха не кружила над полями у всех на виду, как Лунь…
Жаворонок прокричал сверху:
— Ястребиха! Спасайтесь! — и замолк.
Он сам не знал, куда девалась Ястребиха: не успел заметить.
На Костяничной горке растут густые кусты, а над ними поднимаются в небо две высокие осины. Одна — сухая. Другая — как зелёная круглая башня. Коршун и Канюк-Мышелов, бывало, летают-летают и присядут на сухую осину: отсюда им хорошо видно, что делается кругом в полях.
Им видно, зато и их видно. И пока хищник сидит на сухой осине, ни одна мышь не высунет носа из норки, ни одна птица не покажется из кустов или из хлеба.
А вот Ястребиха промчалась над головами — и нет её. Никто не сидит на сухой осине. Никто не кружит над полями. Жаворонок опять спокойно запел в вышине.
И полевое зверьё вылезает из норок, из незаметных ухоронок под кустами, в хлебах, между кочками.
Жаворонок видит с высоты: вот зайчишка выкатился из-под куста, встал столбиком, огляделся, повертел во все стороны ушками. Ничего, спокойно. Опустился на короткие передние лапки и принялся щипать траву. Мыши зашныряли между кочками. Подковкин с Оранжевым Горлышком привели своих поршков к самой Костяничной горке.
Что это они делают там? Да ведь они учат детей зёрнышки клевать! Подковкин ткнёт несколько раз в землю носом, что-то скажет, и все двадцать четыре поршка со всех ног бегут к нему, смешно тыкаются короткими носиками в землю.
А вон там, на самой горке, у двух осин, — соседи Подковкиных, семейство Бровкиных: сам Бровкин, и курочка его, Голубой Носик, и детки их крошки-поршки.
Всё это видит Жаворонок, видит и ещё кто-то: тот, кто затаился в высокой зелёной осине, как в башне. А кто там прячется, ни Жаворонку, ни кому из полевых зверей и птиц не видно.
«Сейчас, — думает Жаворонок, — опять Подковкин подерётся с Бровкиным. Вот увидали друг друга, распушились оба, распетушились… Нет, ничего, не дерутся. Прошло, видно, время драк. Только Оранжевое Горлышко повернула назад в рожь: уводит своих детей. И Голубой Носик тоже… Ой!»
Серой молнией блеснула сверху, из зелёной осины, Ястребиха. И забилась у неё в когтях курочка Голубой Носик — пух полетел над кустами.
— Чирр-вик! — отчаянно крикнул Подковкин.
Значит, и он увидел Ястребиху. Всё семейство Подковкиных исчезло во ржи. А Бровкин совсем растерялся. Ему бы тоже крикнуть «чирр-вик!» да спасаться с поршками в кусты, а он с перепугу чирвикнул и полетел, как Подковкин от Лисы, притворяясь подшибленным.
Ах, глупый, глупый петушок! Ястребиха — не Лиса! Разве могут спасти от неё короткие куропачьи крылышки!
Ястребиха бросила мёртвую курочку — и за ним! Ударила Бровкина в спину, вместе с ним упала в кусты.
И остались крошки-поршки Бровкины круглыми сиротами — без отца, без матери.

Чему обучались поршки в школе первой ступени

Ястребиха съела на месте петушка Бровкина, а курочку Голубой Носик унесла в лес — своим прожорливым ястребятам на обед.
Жаворонок полетел к Подковкиным.
— Вы видели? — встретила его вопросом Оранжевое Горлышко. — Ужас, ужас! Бедные крошки Бровкины, горькие сироты… Идёмте скорей, разыщем их.
И она побежала так шибко, что поршкам пришлось поминутно вспархивать, чтобы поспеть за ней.
На Костяничной горке она остановилась и громко позвала:
— Ко-ко! Ко-ко-кко!
Ей никто не ответил.
— Ах, бедные, ах, бедные крошки! — сказала Оранжевое Горлышко. — Они так напугались, что не смеют и на ножки вскочить.
Она позвала во второй раз.
И опять никто не отозвался.
Позвала в третий раз — и вдруг кругом, со всех сторон, как из-под земли, выросли маленькие Бровкины и с писком покатились к ней.
Оранжевое Горлышко распушила перья и приняла к себе под крылышки всех своих малышей и всех Бровкиных.
Такое множество поршков не могло поместиться под её крылышками. Они залезали друг на друга, толкались, брыкались, пихались, и то один, то другой из них кубарем вылетал наружу. Оранжевое Горлышко сейчас же нежно загоняла его назад, в тепло.
— Пусть-ка теперь, — вызывающе крикнула она, — пусть кто-нибудь осмелится сказать, что это не мои дети!
Жаворонок подумал про себя: «Вот уж верно! Все крошки как две капли воды похожи друг на друга. Пусть меня изжарят на сковородке, если я разберу, которые тут Бровкины, которые Подковкины. Я думаю, сама Оранжевое Горлышко — и та не разберёт».
А вслух сказал:
— Неужели вы хотите их усыновить? У вас и своих-то…
— Молчи, молчи! — перебил его Подковкин. — Раз Оранжевое Горлышко сказала, — значит, так тому и быть. Не пропадать же сироткам без призору!
Тут у Жаворонка почему-то вдруг защекотало-защекотало в горлышке и глаза стали мокрые, — хотя птицы и не умеют плакать. Ему стало так стыдно этого, что он незаметно шмыгнул за куст, улетел от друзей и долго не показывался им на глаза.
Раз утром, поднявшись в вышину, Жаворонок вдруг увидал: будто голубой корабль выплывает из-за края обширного колхозного поля; Жаворонок прошлой осенью летал за море и помнил, какие они — корабли.
Только этот корабль показался Жаворонку очень странным: впереди корабля, поблёскивая в лучах солнца, быстро вращалось что-то вроде колеса из длинных узких досок; флаг развевался не как у морских кораблей: на высокой мачте, — мачт у этого парохода вообще не было и в помине, — а сбоку; и тут же сбоку под белым зонтиком сидел капитан и управлял кораблём или пароходом, — как его назвать? Позади него вилась пыль, как дым.
Полевой корабль приближался, и Жаворонку видно было, как он широко загребает перед собой своим дощатым колесом пшеницу; как она исчезает в нём; как стоящая на мостике с другой стороны корабля колхозница время от времени переставляет рычаг — и позади корабля на коротко остриженное и гладкоскошенное поле падают кучи золотистой соломы пшеницы.
Вблизи полевой корабль перестал быть похожим на морские корабли. Спустившись пониже, Жаворонок услыхал, что люди называют его «комбайн» и что эта большая машина на ходу убирает хлеб, обмолачивает его, зерно собирает в ящик, а солому оставляет, — остаётся только сбрасывать её на сжатое поле.
«Надо рассказать обо всём об этом Подковкиным, — подумал Жаворонок, — да, кстати, и поглядеть, чему они обучают своих поршков в школе первой ступени». И он полетел разыскивать друзей.
Как и говорила Оранжевое Горлышко, Подковкиных он нашёл теперь во льне. Они как раз собирались давать детям урок. Жаворонок удивился, как подросли за эти дни поршки. Их нежный пух сменился перышками.
Сам Подковкин поднялся на кочку, а сорок четыре поршка под присмотром Оранжевого Горлышка разместились внизу полукругом.
— Ккок! — сказал Подковкин. — Внимание!
И он стал говорить поршкам о пользе образования для куропаток.
— С образованием, — говорил он, — молодая куропатка нигде не пропадёт.
Говорил Подковкин долго, и Жаворонок видел, как поршки один за другим закрывали глазки и засыпали.
— Как уберечь себя от врагов, — говорил Подковкин, — от охотников, мальчишек, от хищных зверей и птиц, — вот в чём вопрос! В школе первой ступени вы будете изучать, как вести себя на земле, а в школе второй ступени — как держать себя в воздухе. Мы, куропатки, наземные птицы и взлетаем с земли только тогда, когда враг наступит нам на хвост.
Тут Подковкин перешёл к примерам:
— Скажем, к нам приближается человек… мальчик, скажем. Что мы делаем прежде всего?
Никто не ответил на его вопрос: все сорок четыре поршка крепко спали.
Подковкин не заметил этого и продолжал:
— Прежде всего я или Оранжевое Горлышко тихонько командуем: «Ккок! Внимание!» Вы уже знаете, что при этом слове вы все поворачиваетесь к нам и смотрите, что мы делаем.
«Этого он мог и не говорить», — подумал Жаворонок, потому что, как только Подковкин сказал «ккок!», — все сорок четыре крепко спавших поршка проснулись и повернули к нему носы.
— Я говорю — «ккок!», — продолжал Подковкин, — и притаиваюсь, то есть поджимаю ножки и крепко прижимаюсь к земле. Вот так.
Он поджал ножки, и все сорок четыре поршка сделали то же.
— Так… Мы лежим притаившись и всё время зорко смотрим, что делает мальчик. Мальчик идёт прямо на нас. Тогда я командую чуть слышно: «Терк!» — мы все вскакиваем на ножки…
Тут Подковкин, а за ним все сорок четыре поршка вскочили.
— …вытягиваемся вот так…
Подковкин вытянул шейку вперёд и вверх, всё тело его тоже вытянулось, и он стал похож на длинную бутылочку на тонких ножках. А поршки, как ни вытягивались, остались похожи на пузырьки на коротких ножках.
— …и удираем, прикрываясь травой, — докончил Подковкин.
Бутылочка вдруг быстро побежала с кочки в лён и пропала в нём. Сорок четыре пузырька покатились за ней — и весь лён кругом зашевелился.
Подковкин сейчас же выпорхнул из льна и опять сел на свою кочку. Вернулись и поршки.
— Никуда не годится! — сказал Подковкин. — Разве так удирают? Весь лён закачался там, где вы бежали. Мальчишка сейчас же схватит палку или камень и швырнёт в вас. Надо научиться бегать в траве так, чтобы ни одного колоска не задеть. Вот глядите…
Он опять превратился в бутылочку на ножках и покатил в лён. Густой зелёный лён сомкнулся за ним, как вода над ныряльщиком, и больше нигде ни один стебелёк не шелохнулся.
— Замечательно! — вслух сказал Жаворонок. — Долго же придётся вам, дети, учиться, чтобы так ловко бегать!
Подковкин вернулся совсем не с той стороны, куда направился, и сказал:
— Запомните ещё вот что: удирать надо не прямо, а непременно углами, зигзагами — вправо, влево; вправо и вперёд. Повторим. Жаворонок проголодался и не стал смотреть дальше, как поршки будут учиться бегать.
— Я на минутку, — сказал он Оранжевому Горлышку и полетел разыскивать гусениц.
В несжатой ржи он нашёл их много, да таких вкусных, что забыл про всё на свете.
Вернулся он к Подковкиным только вечером. Перепела во ржи кричали уже: «Спать пора! Спать пора!», и Оранжевое Горлышко укладывала детей.
— Вы уж большие, — говорила она поршкам, — и теперь не будете спать у меня под крылышком. С сегодняшнего дня учитесь ночевать так, как спят взрослые куропатки.
Оранжевое Горлышко легла на землю, а поршкам велела собраться в кружок вокруг неё.
Поршки улеглись, все сорок четыре носика внутрь, к Оранжевому Горлышку, хвостиками наружу.
— Не так, не так! — сказал Подковкин. — Разве можно засыпать хвостом к врагу? К врагу надо всегда быть носом. Враги — кругом нас. Ложитесь все наоборот: хвостами внутрь круга, носами наружу. Вот так. Теперь с какой стороны к нам ни подойдёт враг, кто-нибудь из вас его непременно заметит.
Жаворонок пожелал всем покойной ночи и поднялся. Сверху он ещё раз взглянул на Подковкиных. И ему показалось, что на земле среди зелёного льна лежит большая пёстрая много-много-многоконечная звезда.

Как в поля пришёл Охотник с большим Рыжим Псом и чем это кончилось

Перед прощаньем Оранжевое Горлышко сказала Жаворонку:
— Когда люди уберут всю рожь и озимую пшеницу и повыдергают весь лён, — ищите нас в ячмене. Когда примутся за ячмень, — мы перейдём в яровую пшеницу. Когда возьмутся за яровую пшеницу, — мы в овёс, а из овса — в гречиху. Запомните это, и вы всегда легко найдёте нас.
После комбайна высыпал в поле весь колхоз. Колхозники и колхозницы сгребали высохшую ржаную и пшеничную солому и метали её в большие стога. А там, где рос лён, опять показался трактор. Но в этот раз он вёз за собой другую машину; люди называли её «льнокомбайн». Он выдёргивал из земли, теребил лён, обмолачивал зерно из его спелых головок в свой ящик, а стебли вязал в снопы и ровными рядами устилал ими за собой гладкосжатое поле.
Прилетали в поля хищные птицы: луни и канюки-мышатники, маленькие сокола — пустельги и кобчики. Они присаживались на стога, высматривали оттуда мышат, птенцов, ящериц, кузнечиков и, сорвавшись, подхватывали их в когти и уносили в лес.
Жаворонок всё реже теперь поднимался в облака, всё реже пел. У всех жаворонков — его родственников — подрастали птенцы. Надо было помогать родным учить птенцов летать, разыскивать себе пропитание, прятаться от хищников. Было уж не до песен.
Частенько теперь Жаворонок слышал громкие выстрелы то за рекой, то за озером: там бродил Охотник с большим Рыжим Псом, стрелял тетеревов и другую дичь. Так страшно гремело его ружьё, что Жаворонок спешил улететь подальше.
И вот раз Жаворонок увидел, как Охотник направился в поля. Он шёл по сжатой ржи, а Рыжий Пёс сновал перед ним справа налево, слева направо, пока не добежал до ячменного поля.
Тут он разом остановился как вкопанный — хвост пером, одна передняя лапа подогнута. Охотник направился к нему.
— Батюшки-светы! — ахнул Жаворонок. — Да ведь там, в ячмене, живут теперь Подковкины! Ведь рожь вся сжата и лён весь повыдерган!
И он помчался к ячменному полю.
Охотник подошёл уже к Рыжему Псу. Пёс как стал, так и стоял неподвижно, только чуть скосил один глаз на хозяина.
— Красивая стойка, — сказал Охотник, снял с плеча двустволку и взвёл оба курка. — Сигнал, вперёд!
Рыжий Пёс вздрогнул, но не тронулся с места.
— Вперёд, Сигнал! — повторил Охотник строго.
Рыжий Пёс осторожно, на одних пальцах, пошёл вперёд — тихо-тихо.
Жаворонок был уже над Охотником и остановился в воздухе, не в силах от страха крикнуть.
Рыжий Сигнал осторожно шёл вперёд. Охотник подвигался за ним.
Жаворонок думал: «Сейчас, сейчас выскочат Подковкины и…»
Но Сигнал всё шёл вперёд, поворачивал то вправо, то влево, а куропатки не вылетали.
— Наверное, тетерев-косач в ячмене, — сказал Охотник. — Старый петух. Они часто удирают от собаки пешком. Вперёд, Сигнал!
Сигнал прошёл ещё несколько шагов и опять стал, вытянув хвост и поджав одну лапу.
Охотник поднял ружьё и приказал:
— Ну, вперёд!
«Вот сейчас, сейчас!» — думал Жаворонок, и сердчишко его замирало.
— Вперёд, Сигнал! — крикнул Охотник.
Рыжий Пёс подался вперёд — и вдруг с треском и чириканьем брызнуло из ячменя всё многочисленное семейство Подковкиных.
Охотник вскинул ружье к плечу и…
Жаворонок зажмурил глаза от страха.
Но выстрела не было.
Жаворонок открыл глаза. Охотник уже вешал ружьё на плечо.
— Куропатки! — сказал он громко. — Хорошо, что я удержался. До сих пор не могу забыть, как там, за озером, — помнишь, Сигналка? — я застрелил курочку. Наверное, весь выводок погиб: одному петушку не уберечь поршков. Сигнал, назад!
Сигнал с удивлением глядел на хозяина. Пёс нашёл дичь, сделал стойку, поднял дичь по приказу хозяина, а хозяин не стал стрелять и вот зовёт его назад!
Но Охотник уже повернул и пошёл прочь от ячменного поля.
И Сигнал побежал за ним.
Жаворонок видел, как Подковкины опустились на другом конце поля, и живо их там разыскал.
— Вот счастье! — закричал он Оранжевому Горлышку. — Я всё видел и так боялся, так боялся!
— Что вы! — удивилась Оранжевое Горлышко. — А я почти совсем не боялась. Ведь охотничий закон разрешает стрелять нас, серых куропаток, только тогда, когда опустеют все хлебные поля и колхозники примутся рыть картошку. Этот Охотник ходит сейчас только за тетеревами да за утками, а нас пока не трогает.
— Он сам говорил, — горячо заспорил Жаворонок, — что на днях убил курочку за озером. Бедные поршки, они теперь все погибнут с одним петушком!
— Эк ты хватил! — перебил Подковкин. — Уж будто так сразу и погибнут! Вот, познакомься, пожалуйста: петушок Заозёркин.
Тут только Жаворонок заметил, что рядом с Оранжевым Горлышком и Подковкиным сидит ещё один взрослый петушок.
Петушок кивнул ему головой и сказал:
— Мне бы и правда трудно было уберечь малых деток одному, после того как погибла моя жена. Вот я и привёл их сюда и попросился к добрым соседям, к Подковкиным. Они меня приняли со всем моим семейством. Теперь мы втроём заботимся о детях. Видите, как много их у нас?
И он показал клювом на целое стадо поршков в ячмене. Жаворонок сразу узнал среди них новых приёмышей Оранжевого Горлышка: поршки Заозёркины были маленькие, гораздо меньше ростом, чем Подковкины и Бровкины.
— Отчего ваши детки, — спросил он удивлённо, — такие… небольшие?
— Ах, — ответил Заозёркин, — у нас столько несчастий в этом году! В начале лета моя жена свила гнездо, положила яйца и уже несколько дней сидела, высиживала их. Вдруг пришли мальчишки и разорили наше гнёздышко. Все яички погибли…
— Ай, какое горе! — вздохнул Жаворонок.
— Да. Пришлось жене новое гнездо делать, новые яйца класть и опять сидеть — высиживать. Поздненькие вышли детки. Вот и маленькие ещё.
— Ничего, подрастут! — добрым голосом сказала Оранжевое Горлышко. — Всех поднимем.
И у Жаворонка опять защекотало в горлышке, как тогда, когда Оранжевое Горлышко приютила сирот Бровкиных.

Какую хитрость придумала Оранжевое Горлышко, когда опустели хлебные поля и колхозники принялись за картошку

С каждым днём теперь быстро пустели поля. Подковкины то и дело переходили с места на место. Сжали колхозники ячмень — Подковкины перешли в яровую пшеницу. Сжали пшеницу — Подковкины перебежали в овёс. Сжали овёс — Подковкины перелетели в гречиху.
Охотник больше не приходил в поля, и Жаворонок перестал о нём думать.
Жаворонку теперь было ещё больше дела. Приближалась осень; многие перелётные птицы готовились уже к путешествию в дальние края. Собирались в путь и все родственники Жаворонка. Они слетались в стаи на сжатых полях, вместе кормились, вместе перелетали с места на место: приучали своих детей к долгим перелётам, к высоким полётам. Жаворонок жил теперь в стае.
Всё чаще дули холодные ветры, всё чаще поливало дождём.
Убрали колхозники и гречиху.
Подковкины переселились к речке, в картофельные поля. Жаворонок видел, как они бегают там между длинными высокими грядками, как в узких уличках. Видел, как подросшая молодёжь учится летать. По команде Подковкина всё стадо сразу взлетало и мчалось вперёд. Раздавалась новая команда — всё стадо круто поворачивало в воздухе, летело назад, потом вдруг переставало махать крылышками и плавно спускалось в кусты или картошку.
Круто повернуть назад на всём лету — это считалось у куропаток самым трудным делом.
Как-то рано утром Жаворонок летел в своей стае над деревней.
Из крайней избы вышел Охотник.
Жаворонок забеспокоился, отделился от стаи и спустился пониже.
Охотник громко говорил сам с собой:
— Ну, вот и пятнадцатое сентября. Сегодня — открытие охоты на серых куропаток. Выходит, надо идти в поля.
Рыжий Сигнал радовался, что идёт на охоту. Он плясал перед хозяином на задних лапах, махал хвостом и громко лаял.
Жаворонку нельзя было терять из виду свою стаю. Грустный, полетел он догонять её.
Он подумал: «Когда теперь увижу Подковкиных, уж не будет у них такого стада. Половину перебьёт Охотник».
Думы о друзьях не давали ему покоя.
Стая залетела высоко вверх и снова спустилась. Улетела далеко за лес, сделала большой круг и к вечеру вернулась в родные поля.
Наскоро проглотив несколько червячков, Жаворонок полетел к речке, в картофельное поле.
В картофельном поле трактор плугами выпахивал клубни из земли — изрыл всё поле. Колхозники и колхозницы собирали картошку в большие мешки и грузили их в машины. Машины отвозили картошку в деревню.
По сторонам поля горели костры. Вымазанные углем ребятишки пекли в золе картошины и тут же ели их, посыпав солью. А некоторые копали в песчаных берегах канав настоящие печи-духовки и в них пекли картошки.
Подковкиных в картофельном поле не было. С того берега речки к этому плыл в лодке Охотник. Рядом с ним сидел Сигнал.
Охотник пристал, вытащил лодку на берег и сел отдыхать.
Жаворонок подлетел к нему и услышал, как Охотник рассуждал сам с собой.
— Измучили!.. — говорил он. — Что я им, нанялся сто раз с берега на берег ездить? Нет, шалишь! Гоняйся за ними, кому охота. А мы лучше другое стадо поищем, попроще которое. Правильно я говорю, Сигналушка?
Рыжий Пёс завилял хвостом.
Солнце уже садилось. Охотник устало побрёл к деревне.
Жаворонок видел, что у него ни дичинки, и понял, что Подковкины как-то сумели перехитрить Охотника.
«Где же они?» — подумал Жаворонок.
И словно в ответ ему, с того берега послышался голос самого Подковкина:
— Червяк! Червяк! Червяк!
И с разных сторон ему отозвались тоненькие голоса:
— Чичире! Чичире! Чичире! Чичире!
Это откликались разлетевшиеся во все стороны молодые куропатки.
Через минуту Жаворонок был среди них, и Подковкин рассказывал ему, как Оранжевое Горлышко обманула Охотника.
— Говорил я тебе, что умней Оранжевого Горлышка нигде курочки не сыщешь! Ведь что придумала! Выходит Охотник из дому, а она уж знает.
— Как же она может это знать? — спросил Жаворонок. — Ведь из кустов не видно.
— А очень просто: когда Охотник выходит на охоту, его Рыжий Пёс лает?
— Сигнал-то? Верно, лает!
— Да как ещё громко! Вот Оранжевое Горлышко услыхала и, ни слова не говоря, марш-марш за реку! Мы, конечно, все за ней.
— Через реку? Вот это ловко!
— Ищет, ищет нас Рыжий Пёс на этой стороне: следы наши чует, — а нас нет! Ну, Охотник, тот хитрей, скоро догадался, где мы спрятались. Достал лодку, переехал на этот берег.
— Понимаю, понимаю! — обрадовался Жаворонок. — Он туда, а вы сюда; он сюда, а вы туда! Он ездил, ездил, да и говорит: «Измучили совсем! Лучше я за другими куропатками пойду, которые не такие хитрые».
— Ну да, — сказал Подковкин. — Ему на лодке долго переезжать, а мы — порх! — и на том берегу.
Солнце уже зашло, а друзья ещё долго не могли расстаться: всё радовались, как ловко Оранжевое Горлышко сумела провести Охотника.

Как Жаворонок простился с друзьями и о чём он пел, покидая родину

Давно вспахали трактористы пустые поля, и колхозники опять посеяли рожь и пшеницу.
Высоко в небе, то собираясь углом, то растягиваясь вожжой, летели стаи диких гусей.
Поля опустели. Взрыхлённые мокрые пашни чернели там, где летом шумела высокая рожь.
Но там, где не было ржи, уже взошли и весело блестели шёлковые зеленя.
Всё многочисленное семейство Подковкиных кормилось теперь сладкой травкой зеленей. Ночевали Подковкины в кустах.
Ветродуи-листодёры срывали последние листья с кустов и деревьев.
Настала пора Жаворонку улетать в далёкие тёплые страны. И он отыскал Подковкиных в зеленях, чтобы проститься с ними.
Целое стадо, целое Большое Стадо полевых петушков и курочек с весёлым криком окружило его. В стаде было сто или, может быть, тысяча куропаток. Не сразу отыскал Жаворонок среди них Оранжевое Горлышко и Подковкина: все молодые куропаточки стали уже ростом с родителей, все были нарядно одеты. У всех на груди были подковки вкусного шоколадного цвета. У всех щёки и горлышки стали оранжевые, бровки красные, грудки голубые, хвостики рыжие. И только приглядевшись, Жаворонок рассмотрел, что у молодых куропаточек ножки зеленоватые, а у взрослых — желтоватые.
— Что я тебе говорил! — закричал Подковкин, подбегая к Жаворонку. — Вот собирается Большое Стадо, и кто же в нём старшая курочка? Конечно, Оранжевое Горлышко!
Но Оранжевое Горлышко сейчас же перебила его.
Она спросила:
— Вы улетаете от нас в далёкие края? Ах, как там, верно, красиво, как тепло, хорошо!
Жаворонок грустно покачал головой:
— Не очень-то хорошо. Тепло там, это верно. Но никто из нас, певчих перелётных, не вздумает там петь, никто там не завьёт гнёздышка, не выведет птенчиков. И страшно там!
— Почему же страшно? — удивилась Оранжевое Горлышко.
— Там, в тех чужих краях, даже нас, жаворонков, считают дичью. Там охотятся за нами с собаками и ружьями. Там ловят нас сетями. Там жарят нас на сковородках, — много-много надо жаворонков на одну сковородку. Нас жарят на сковородках и едят!
— Ах, какой ужас! — в одно слово вскрикнули Оранжевое Горлышко и Подковкин. — Так оставайтесь тут зимовать.
— И рад бы, да ведь тут снег, холод. Все червячки и гусеницы попрячутся. Я вам удивляюсь: что вы едите тут зимой?
— А очень просто, — ответил Подковкин. — Видишь, сколько зеленей посеяли для нас колхозники? На сто зим хватит нам еды.
— Да ведь зеленя скоро покроет снег!
— А мы его лапками, лапками! За кустиками, в заветёрках, такие местечки есть — всю зиму там снегу чуть-чуть. Лапками поскребёшь-поскребёшь, смотришь, — зелёная травка!
— А говорят, — спросил Жаворонок, — зимой бывает страшная гололедица и весь снег покрывается ледком?
— А тогда, — сказала Оранжевое Горлышко, — нам поможет Охотник. Охотничий закон запрещает стрелять и ловить нас зимой. Охотник знает, что мы можем погибнуть в гололедицу. Он будет ставить на снегу шалашики из ёлочек, а в шалашики сыпать для нас зерно — ячмень да овёс.
— Хорошо тут! — сказал Жаворонок. — Ах, как хорошо у нас на родине! Скорей бы весна, — и я опять вернусь сюда. Ну, до свиданья!
— До свиданья! — сказала Оранжевое Горлышко.
— До свиданья! — сказал Подковкин.
— До свиданья! — закричали все старые и молодые петушки и курочки на сто, на тысячу голосов сразу.
И Жаворонок полетел к своей стае.
Было ещё утро, но тяжёлая серая туча скрывала небо, и всё казалось серым и скучным на земле.
Неожиданно из-за тучи выглянуло солнце. Сразу стало светло и весело, как весной.
И Жаворонок начал подниматься выше и выше и вдруг — сам не знал как — запел!
Он пел про то, как хорошо в его родных полях. Пел про то, как люди сеяли хлеб, а в хлебах жили, выводили детей и прятались от врагов разные птицы и звери. Пел про то, как прилетела в поля злая Ястребиха, убила сразу петушка и курочку, как остались после них сиротами крошки поршки, как пришла другая курочка и не дала погибнуть чужим малым деткам. Пел про то, как будет зимой водить Большое Стадо мудрая полевая курочка Оранжевое Горлышко, а Охотник будет ставить на снегу шалашики и сыпать в них зерно, чтобы было что поклевать куропаткам в лютый мороз. Пел про то, как он снова прилетит в родные поля и звонкой песней расскажет всем, что началась весна.
А внизу, на земле, останавливались удивлённые люди.
Им было так странно и так приятно, что вот осень, а Жаворонок опять запел.
Люди запрокидывали голову и, прикрыв глаза от солнца, напрасно старались разглядеть в небе маленького певца: там, в высоте, вились и сверкали крошечные белые звёздочки-снежинки и, долетев до земли, таяли.

Ребята пускали по реке кораблики. Брат вырезал их ножиком из толстых кусков сосновой коры. Сестрёнка прилаживала паруса из тряпочек.
На самый большой кораблик понадобилась длинная мачта.
- Надо из прямого сучка, - сказал брат, взял ножик и пошёл в кусты.
Вдруг он закричал оттуда:
- Мыши, мыши!
Сестрёнка бросилась к нему.
- Рубнул сучок, - рассказывал брат, - а они как порскнут! Целая куча! Одна вон сюда под корень. Погоди, я её сейчас...
Он перерубил ножиком корень и вытащил крошечного мышонка.
- Да какой же он малюсенький! - удивилась сестрёнка. - И желтый! Разве такие бывают?
- Это дикий мышонок, - объяснил брат, - полевой. У каждой породы своё имя, только я не знаю, как этого зовут.
Тут мышонок открыл розовый ротик и пискнул.
- Пик! Он говорит, его зовут Пик! - засмеялась сестрёнка. - Смотри, как он дрожит! Ай! Да у него ушко в крови. Это ты его ножиком ранил, когда доставал. Ему больно.
- Всё равно убью его, - сердито сказал брат. - Я их всех убиваю: зачем они у нас хлеб воруют?
- Пусти его, - взмолилась сестрёнка, - он же маленький!
Но мальчик ничего не хотел слушать.
- В речку заброшу, - сказал он и пошёл к берегу.
Девочка вдруг догадалась, как спасти мышонка.
- Стой! - закричала она брату. - Знаешь что? Посадим его в наш самый большой кораблик, и пускай он будет за пассажира!
На это брат согласился: всё равно мышонок потонет в реке. А с живым пассажиром кораблик пустить интересно.
Наладили парус, посадили мышонка в долблёное судёнышко и пустили по течению. Ветер подхватил кораблик и погнал его от берега. Мышонок крепко вцепился в сухую кору и не шевелился.
Ребята махали ему руками с берега.
В это время их кликнули домой. Они ещё видели, как лёгкий кораблик на всех парусах исчез за поворотом реки.
- Бедный маленький Пик! - говорила девочка, когда они возвращались домой. - Кораблик, наверно, опрокинет ветром, и Пик утонет.
Мальчик молчал. Он думал, как бы ему извести всех мышей у них в чулане.

Кораблекрушение

А мышонка несло да несло на лёгком сосновом кораблике. Ветер гнал судёнышко всё дальше от берега. Кругом плескались высокие волны. Река была широкая - целое море для крошечного Пика.
Пику было всего две недели от роду. Он не умел ни пищи себе разыскивать, ни прятаться от врагов. В тот день мышка-мать первый раз вывела своих мышат из гнезда - погулять. Она как раз кормила их своим молоком, когда мальчик вспугнул мышиное семейство.
Пик был ещё сосунком. Ребята сыграли с ним злую шутку. Лучше б они разом убили его, чем пускать одного, маленького и беззащитного, в такое опасное путешествие.
Весь мир был против него. Ветер дул, точно хотел опрокинуть судёнышко, волны кидали кораблик, как будто хотели утопить его в тёмной своей глубине. Звери, птицы, гады, рыбы - все были против него. Каждый не прочь был поживиться глупым, беззащитным мышонком.
Первые заметили Пика большие белые чайки. Они подлетели и закружились над корабликом. Они кричали от досады, что не могут разом прикончить мышонка: боялись с лёту разбить себе клюв о твёрдую кору. Некоторые опустились на воду и вплавь догоняли кораблик.
А со дна реки поднялась щука и тоже поплыла за корабликом. Она ждала, когда чайки скинут мышонка в воду. Тогда ему не миновать её зубов.
Пик слышал хищные крики чаек. Он зажмурил глаза и ждал смерти.
В это время сзади подлетела крупная хищная птица - рыболов-скопа. Чайки бросились врассыпную.
Рыболов увидал мышонка на кораблике и под ним щуку в воде. Он сложил крылья и ринулся вниз.
Он упал в реку рядом с корабликом. Концом крыла задел парус, и судёнышко перевернулось.
Когда рыболов тяжело поднялся из воды со щукой в когтях, на перевёрнутом кораблике никого не было.
Чайки увидели это издали и улетели прочь: они думали, что мышонок утонул.
Пик не учился плавать. Но когда он попал в воду, оказалось, что надо было только быстро-быстро работать лапками, чтобы не утонуть. Он вынырнул и ухватился зубами за кораблик.
Его понесло вместе с перевернувшимся судёнышком.
Скоро судёнышко прибило волнами к незнакомому берегу.
Пик выскочил на песок и кинулся в кусты.
Это было настоящее кораблекрушение, и маленький пассажир мог считать себя счастливцем, что спасся.

Страшная ночь

Пик вымок до последней шерстинки. Пришлось вылизать всего себя язычком. После этого шёрстка скоро высохла, и он согрелся. Ему хотелось есть. Но выйти из-под куста он боялся: с реки доносились резкие крики чаек.
Так он и просидел голодный целый день.
Наконец стало темнеть. Птицы угомонились. Только звонкие волны разбивались о близкий берег.
Пик осторожно вылез из-под куста.
Огляделся - никого. Тогда он тёмным клубочком быстро покатился в траву.
Тут он принялся сосать все листья и стебли, какие попадались ему на глаза. Но молока в них не было.
С досады он стал теребить и рвать их зубами.
Вдруг из одного стебля брызнул ему в рот тёплый сок. Сок был сладкий, как молоко мыши-матери.
Пик съел этот стебель и стал искать другие такие же. Он был голоден и совсем не видел, что творится вокруг него.
А над макушками высоких трав уже всходила полная луна. Быстрые тени бесшумно проносились в воздухе: это гонялись за ночными бабочками вёрткие летучие мыши.
Тихие шорохи и шелесты слышались со всех сторон в траве.
Кто-то копошился там, шмыгал в кустах, прятался в кочках.
Пик ел. Он перегрызал стебли у самой земли. Стебель падал, и на мышонка летел дождь холодной росы. Зато на конце стебля Пик находил вкусный колосок. Мышонок усаживался, поднимал стебель передними лапками, как руками, и быстро съедал колосок.
Плюх-шлёп! - ударилось что-то о землю недалеко от мышонка.
Пик перестал грызть, прислушался.
В траве шуршало.
Плюх-шлёп!
Опять послышалось впереди за кочками.
Плюх-шлёп!
Кто-то скакал по траве прямо на мышонка. Надо скорей назад, в кусты!
Плюх-шлёп! - скакнуло сзади.
Плюх-шлёп! Плюх-шлёп! - раздавалось со всех сторон.
Плюх! - раздалось совсем близко впереди.
Чьи-то длинные, вытянутые ноги мелькнули над травой, и - шлёп! - перед самым носом Пика шлёпнулся на землю пучеглазый маленький лягушонок.
Он испуганно уставился на мышонка. Мышонок с удивлением и страхом рассматривал его голую скользкую кожу...
Так они сидели друг перед другом, и ни тот, ни другой не знали, что дальше делать.
А кругом по-прежнему слышалось - плюх-шлёп! плюх-шлёп! - точно целое стадо перепуганных лягушат, спасаясь от кого-то, скакало по траве.
И всё ближе и ближе слышалось лёгкое быстрое шуршанье.
И вот на один миг мышонок увидел: позади лягушонка взметнулось длинное гибкое тело серебристо-чёрной змеи.
Змея скользнула вниз, и длинные задние ноги лягушонка дрыгнули и исчезли в её разинутой пасти.
Что дальше было, Пик не видел.
Мышонок опрометью кинулся прочь и сам не не заметил, как очутился на ветке куста, высоко над землёй.
Тут он и провёл остаток ночи, благо брюшко у него было туго набито травой.
А кругом до рассвета слышались шорохи и шелесты.

Хвост-цеплялка и шёрстка-невидимка

Голодная смерть больше не грозила Пику: он уже научился находить себе пищу. Но как ему одному было спастись от всех врагов?
Мыши всегда живут большими стаями: так легче защищаться от нападения. Кто-нибудь да заметит приближающегося врага, свистнет, и все спрячутся.
А Пик был один. Ему надо было скорей отыскать других мышей и пристать к ним. И Пик отправился на розыски. Где только мог, он старался пробираться кустами. В этом месте было много змей, и он боялся спускаться к ним на землю.
Лазать он научился отлично. Особенно помогал ему хвост. Хвост у него был длинный, гибкий и цепкий. С такой цеплялкой он мог лазать по тоненьким веточкам не хуже мартышки.
С ветки на ветку, с сучка на сучок, с куста на куст - так пробирался Пик три ночи подряд.
Наконец кусты кончились. Дальше был луг.
Мышей в кустах Пик не встретил. Пришлось бежать дальше травой.
Луг был сухой. Змеи не попадались. Мышонок расхрабрился, стал путешествовать и при солнце. Ел он теперь всё, что ему попадалось: зёрна и клубни разных растений, жуков, гусениц, червей. А скоро научился и новому способу прятаться от врагов.
Случилось это так: Пик раскопал в земле личинки каких-то жуков, уселся на задние лапки и стал закусывать.
Ярко светило солнце. В траве стрекотали кузнечики.
Пик видел вдали над лугом маленького сокола-трясучку, но не боялся его. Трясучка - птица величиной с голубя, только потоньше, - неподвижно висела в пустом воздухе, точно подвешенная на верёвочке. Только крылья у неё чуть-чуть тряслись да голову она поворачивала из стороны в сторону.
Мышонок и не знал, какие зоркие глаза у трясучки.
Грудка у Пика была белая. Когда он сидел, её далеко было видно на бурой земле.
Пик понял опасность, только когда трясучка разом ринулась с места и стрелой понеслась к нему.
Бежать было поздно. У мышонка от страха отнялись ноги. Он прижался грудью к земле и замер.
Трясучка долетела до него и вдруг опять повисла в воздухе, чуть заметно трепеща острыми крыльями. Она никак не могла взять в толк, куда исчез мышонок. Сейчас только она видела его ярко-белую грудку, и вдруг он пропал. Она зорко всматривалась в то место, где он сидел, но видела только бурые комья земли.
А Пик лежал тут, у неё на глазах.
На спинке-то шёрстка у него была жёлто-бурая, точь-в-точь под цвет земли, и сверху его никак нельзя было разглядеть.
Тут выскочил из травы зелёный кузнечик.
Трясучка кинулась вниз, подхватила его на лету и умчалась прочь.
Шёрстка-невидимка спасла Пику жизнь.
С тех пор, он как замечал издали врага, сейчас же прижимался к земле и лежал не шевелясь. И шёрстка-невидимка делала своё дело: обманывала самые зоркие глаза.

Соловей-разбойник

День за днём Пик бежал по лугу, но нигде не находил никаких следов мышей.
Наконец опять начались кусты, а за ними Пик услышал знакомый плеск речных волн.
Пришлось мышонку повернуть и направиться в другую сторону. Он бежал всю ночь, а к утру забрался под большой куст и лёг спать.
Его разбудила громкая песня. Пик выглянул из-под корней и увидел у себя над головой красивую птичку с розовой грудью, серой головкой и красно-коричневой спинкой.
Мышонку очень понравилась её весёлая песня. Ему захотелось послушать певичку поближе. Он полез к ней по кусту.
Певчие птицы никогда не трогали Пика, и он их не боялся. А эта певичка и ростом-то была немного крупнее воробья.
Не знал глупый мышонок, что это был сорокопут-жулан и что он хоть и певчая птица, а промышляет разбоем.
Пик и опомниться не успел, как жулан накинулся на него и больно ударил крючковатым клювом в спину.
От сильного удара Пик кубарем полетел с ветки. Он упал в мягкую траву и не расшибся. Не успел жулан опять накинуться на него, как мышонок уже шмыгнул под корни.
Тогда хитрый "соловей-разбойник" уселся на куст и стал ждать, не выглянет ли Пик из-под корней.
Он пел очень красивые песенки, но мышонку было не до них. С того места, где прятался теперь Пик, был хорошо виден куст, на котором сидел жулан.
Ветки этого куста были усажены длинными острыми колючками. На колючках, как на пиках, торчали мёртвые, наполовину съеденные птенчики, ящерки, лягушата, жуки и кузнечики. Тут была воздушная кладовая разбойника.
Сидеть бы на колючке и мышонку, если бы он вышел из-под корней.
Целый день жулан сторожил Пика. Но когда зашло солнце, разбойник забрался в чащу спать. Тогда мышонок вылез из-под куста и убежал.
Может быть, впопыхах он сбился с пути, только на следующее утро он опять услышал за кустами плеск реки. И опять ему пришлось повернуть и бежать в другую сторону.

Конец путешествия

Пик бежал теперь по высохшему болоту.
Здесь рос один сухой мох; бежать по нему было очень трудно, а главное нечем было подкрепиться; не попадались ни черви, ни гусеницы, ни сочная трава.
На вторую ночь мышонок совсем выбился из сил. Он с трудом взобрался ещё на какой-то пригорок и упал. Глаза его слипались. В горле пересохло. Чтобы освежиться, он лёжа слизывал со мха капельки холодной росы.
Начало светать. С пригорка Пик далеко видел покрытую мхом долину. За ней снова начинался луг. Сочные травы там стояли высокой стеной. Но у мышонка не было сил подняться и добежать до них.
Выглянуло солнце. От его горячего света быстро стали высыхать капельки росы.
Пик чувствовал, что ему приходит конец. Он собрал остатки сил, пополз, но тут же свалился и скатился с пригорка. Он упал на спину, лапками вверх, и видел теперь перед собой только обросшую мхом кочку.
Прямо против него в кочке виднелась глубокая чёрная дырка, такая узкая, что Пик не мог бы всунуть в неё даже голову.
Мышонок заметил, что в глубине её что-то шевелится. Скоро у входа показался мохнатый толстый шмель. Он вылез из дырки, почесал лапкой круглое брюшко, расправил крылья и поднялся на воздух.
Сделав круг над кочкой, шмель вернулся к своей норке и опустился у её входа. Тут он привстал на лапках и так заработал своими жёсткими крылышками, что ветер пахнул на мышонка.
"Жжжуу! - гудели крылышки. - Жжжуу!.."
Это был шмель-трубач. Он загонял в глубокую норку свежий воздух проветривал помещение - и будил других шмелей, ещё спавших в гнезде.
Скоро один за другим вылезли из норки все шмели и полетели на луг собирать мёд. Последним улетел трубач. Пик остался один. Он понял, что надо сделать, чтобы спастись.
Кое-как, ползком, с передышками, он добрался до шмелиной норки. Оттуда ударил ему в нос сладкий запах.
Пик ковырнул носом землю. Земля подалась.
Он ковырнул ещё и ещё, пока не вырыл ямку. На дне ямки показались крупные ячейки серого воска. В одних лежали шмелиные личинки, другие были полны душистым жёлтым мёдом.
Мышонок жадно стал лизать сладкое лакомство. Вылизал весь мёд, принялся за личинок и живо справился с ними.
Силы быстро возвращались к нему: такой сытной пищи он ещё ни разу не ел с тех пор, как расстался с матерью. Он дальше и дальше разрывал землю теперь уже без труда - и находил всё новые ячейки с мёдом, с личинками.
Вдруг что-то больно кольнуло его в щёку. Пик отскочил. Из-под земли лезла на него большая шмелиная матка.
Пик хотел было кинуться на неё, но тут загудели, зажужжали над ним крылья: шмели вернулись с луга.
Целое войско их накинулось на мышонка, и ему ничего не оставалось, как броситься в бегство.
Со всех ног пустился от них Пик. Густая шёрстка защищала его от страшных шмелиных жал. Но шмели выбирали места, где волос покороче, и кололи его в уши, в затылок.
Одним духом - откуда и прыть взялась! - домчался мышонок до луга и спрятался в густой траве.
Тут шмели отстали от него и вернулись к своему разграбленному гнезду.
В тот же день Пик пересек сырой, болотистый луг и снова очутился на берегу реки.
Пик находился на острове.

Постройка дома

Остров, на который попал Пик, был необитаемый: мышей на нём не было. Жили тут только птицы, змеи да лягушки, которым ничего не стоило перебраться сюда через широкую реку.
Пик должен был жить один окружённый врагами.
Знаменитый Робинзон, когда он попал на необитаемый остров, стал думать, как ему жить одному. Он рассудил, что сперва надо выстроить себе дом, который защищал бы его от непогоды и нападения врагов. А потом стал собирать запасы на чёрный день.
Пик был всего только мышонок: он не умел рассуждать. И всё-таки он поступил как раз так же, как Робинзон. Первым делом он принялся строить себе дом.
Его никто не учил строить: это было у него в крови. Он строил так, как строили все мыши одной с ним породы.
На болотистом лугу рос высокий тростник вперемежку с осокой - отличный лес для мышиной постройки.
Пик выбрал несколько растущих рядом тростинок, влез на них, отгрыз верхушки и концы расщепил зубами. Он был так мал и лёгок, что трава легко держала его.
Потом он принялся за листья. Он влезал на осоку и отгрызал лист у самого стебля. Лист падал, мышонок слезал вниз, поднимал передними лапами лист и протягивал его сквозь стиснутые зубы. Размочаленные полоски листьев мышонок таскал наверх и ловко вплетал их в расщеплённые концы тростника. Он влезал на такие тонкие травинки, что они гнулись под ним. Он связывал их вершинками одну за другой.
В конце концов у него получился лёгкий круглый домик, очень похожий на птичье гнёздышко. Весь домик был величиной с детский кулак.
Сбоку мышонок проделал в нём ход, внутри выложил мхом, листьями и тонкими корешками. Для постели он натаскал мягкого, тёплого цветочного пуха. Спаленка вышла на славу.
Теперь у Пика было где отдохнуть и прятаться от непогоды и врагов. Издали самый зоркий глаз не мог бы приметить травяное гнёздышко, со всех сторон скрытое высоким тростником и густой осокой. Ни одна змея не добралась бы до него: так высоко оно висело над землёй.
Лучше придумать не мог бы и сам настоящий Робинзон.

Незваный гость

Проходили дни за днями.
Мышонок спокойно жил в своём воздушном домике. Он стал совсем взрослым, но вырос очень мало.
Больше расти ему не полагалось, потому что Пик принадлежал к породе мышей-малюток. Эти мыши ещё меньше ростом, чем наши маленькие серые домовые мыши.
Пик часто теперь подолгу пропадал из дому. В жаркие дни он купался в прохладной воде болота, неподалёку от луга.
Один раз он с вечера ушёл из дому, нашёл на лугу два шмелиных гнезда и так наелся мёду, что тут же забрался в траву и заснул.
Домой вернулся Пик только утром. Ещё внизу он заметил что-то неладное. По земле и по одному из стеблей тянулась широкая полоса густой слизи, а из гнезда торчал толстый кургузый хвост.
Мышонок не на шутку струсил. Гладкий жирный хвост похож был на змеиный. Только у змей хвост твёрдый и покрыт чешуёй, а этот был голый, мягкий, весь в какой-то липкой слизи.
Пик набрался храбрости и влез по стеблю поближе взглянуть на незваного гостя.
В это время хвост медленно зашевелился, и перепуганный мышонок кубарем скатился на землю. Он спрятался в траве и оттуда увидел, как чудовище лениво выползло из его дома.
Сперва исчез в отверстии гнезда толстый хвост. Потом оттуда показалось два длинных мягких рога с пупырышками на концах. Потом ещё два таких же рога - только коротких. И за ними наконец высунулась вся отвратительная голова чудовища.
Мышонок видел, как медленно-медленно выползло, точно пролилось, из его дома голое, мягкое, слизкое тело гигантского слизняка.
От головы до хвоста слизняк был длиной добрых три вершка.
Он начал спускаться на землю. Его мягкое брюхо плотно прилипало к стеблю, и на стебле оставалась широкая полоса густой слизи.
Пик не стал дожидаться, когда он сползёт на землю, и убежал. Мягкий слизняк ничего не мог сделать ему, но мышонку было противно это холодное, вялое, липкое животное.
Только через несколько часов Пик вернулся. Слизняк куда-то уполз.
Мышонок залез в своё гнездо. Всё там было вымазано противной слизью. Пик выкинул весь пух и постелил новый. Только после этого он решился лечь спать. С тех пор, уходя из дому, он всегда затыкал вход пучком сухой травы.

Кладовая

Дни становились короче, ночи холоднее.
На злаках созрели зёрна. Ветер ронял их на землю, и птицы стаями слетались к мышонку на луг подбирать их.
Пику жилось очень сытно. Он с каждым днём полнел. Шёрстка на нём лоснилась.
Теперь маленький четырёхногий Робинзон устроил себе кладовую и собирал в неё запасы на чёрный день. Он вырыл в земле норку и конец её расширил. Сюда он таскал зёрна, как в погреб.
Потом этого ему показалось мало. Он вырыл рядом другой погреб и соединил их подземным ходом.
Всё чаще шли дожди. Земля размякла сверху, трава пожелтела, намокла и поникла. Травяной домик Пика опустился и висел теперь низко над землёй. В нём завелась плесень.
Жить в гнезде стало плохо. Трава совсем полегла на землю, гнездо приметным тёмным шариком висело на тростнике. Это уже было опасно.
Пик решил перейти жить под землю. Он больше не боялся, что к нему в норку заползёт змея или потревожат его непоседливые лягушата: змеи и лягушата давно куда-то исчезли.
Мышонок выбрал себе для норки сухое и укромное местечко под кочкой.
Ход в норку Пик устроил с подветренной стороны, чтобы холодный воздух не задувало в его жилище.
От входа шёл длинный прямой коридор. Он расширялся в конце в небольшую круглую комнатку. Сюда Пик натаскал сухого мха и травы - устроил себе спальню.
В его новой подземной спальне было тепло и уютно.
Он прорыл из неё под землёй ходы в оба свои погреба, чтобы ему можно было бегать обедать, не выходя наружу.
Когда всё было готово, мышонок плотно заткнул травой вход в свой воздушный летний домик и перешёл в подземный.

Снег и сон

Птицы больше не прилетали клевать зерно. Трава плотно легла на землю, и холодный ветер свободно разгуливал по острову.
К тому времени Пик ужасно растолстел. Какая-то вялость на него напала. Ему лень было много шевелиться. Он всё реже вылезал из норки.
Раз утром он увидел, что вход в его жилище завалило. Он разрыл холодный рыхлый снег и вышел на луг.
Вся земля была белая. Снег нестерпимо сверкал на солнце. Голые лапки мышонка обжигало холодом.
Потом начались морозы.
Плохо пришлось бы мышонку, если б он не запас себе пищи. Как выкапывать зёрна из-под глубокого мёрзлого снега?
Сонливая вялость всё чаще охватывала Пика. Теперь он не выходил из спальни по два, по три дня и всё спал. Проснувшись, отправлялся в погреб, наедался там и опять засыпал на несколько дней.
Наружу он совсем перестал ходить.
Под землёй ему было хорошо. Он лежал на мягкой постели, свернувшись в тёплый, пушистый клубок. Сердечко его билось всё реже, всё тише. Дыхание стало слабым-слабым. Сладкий, долгий сон совсем одолел его.
Мышки-малютки не спят всю зиму, как сурки или хомяки.
От долгого сна они худеют, им становится холодно. Тогда они просыпаются и берутся за свои запасы.
Пик спал спокойно: ведь у него было два полных погреба зерна.
Он и не чуял, какое неожиданное несчастье скоро стрясётся с ним.

Ужасное пробуждение

Морозным зимним вечером ребята сидели у тёплой печки.
- Плохо сейчас зверушкам, - задумчиво сказала сестрёнка. - Помнишь маленького Пика? Где он теперь?
- А кто его знает! - равнодушно ответил брат. - Давно уж, верно, попал кому-нибудь в когти.
Девочка всхлипнула.
- Ты чего? - удивился брат.
- Жалко мышонка, он такой пушистый, жёлтенький...
- Нашла кого жалеть! Мышеловку поставлю - сто штук тебе наловлю!
- Не надо мне сто! - всхлипнула сестрёнка. - Принеси мне одного такого маленького, жёлтенького...
- Обожди, глупая, может, и такой попадётся.
Девочка утёрла кулачком слезы.
- Ну, смотри: попадётся - ты его не трогай, мне подари. Обещаешь?
- Ладно уж, рёва! - согласился брат.
В тот же вечер он поставил в чулане мышеловку.
Это был тот самый вечер, когда Пик проснулся у себя в норке.
На этот раз его разбудил не голод. Сквозь сон мышонок почувствовал, как что-то тяжёлое надавило ему на спину. И сейчас же мороз защипал его под шёрсткой.
Когда Пик совсем очнулся, его уже трясло от холода. Сверху его придавили земля и снег. Потолок над ним обвалился. Коридор был засыпан.
Нельзя было медлить ни минуты: мороз шутить не любит.
Надо в погреб и поскорей наесться зерна: сытому теплей, сытого мороз не убьёт.
Мышонок выскочил наверх и по снегу побежал к погребам.
Но весь снег кругом был изрыт узкими глубокими ямками - следами козьих копыт.
Пик поминутно падал в ямки, карабкался наверх и снова летел вниз.
А когда добрался до того места, где были его погреба, он увидел там только большую яму.
Оказывается козы не только разрушили его подземный дом, но и съели все его запасы. Пик должен был умереть с голоду, если ещё раньше его не убьёт мороз.

По снегу и по льду

Немножко зёрен Пику удалось всё-таки откопать в яме. Козы втоптали их в снег копытами.
Пища подкрепила мышонка и согрела его. Опять начала охватывать его вялая сонливость. Но он чувствовал: поддашься сну - замёрзнешь.
Пик стряхнул с себя лень и побежал.
Куда? Этого он и сам не знал. Просто бежал и бежал куда глаза глядят.
Наступила уже ночь, и луна стояла высоко в небе. Мелкими звёздочками блестел кругом снег.
Мышонок добежал до берега реки и остановился. Берег был обрывистый. Под обрывом лежала густая, тёмная тень. А впереди сверкала широкая ледяная река.
Пик тревожно понюхал воздух.
Он боялся бежать по льду. Что, если кто-нибудь заметит его посреди реки? В снег хоть зарыться можно, если опасность.
Назад повернуть - там смерть от холода и голода. Впереди где-нибудь есть, может быть, пища и тепло. И Пик побежал вперёд. Он спустился под обрыв и покинул остров, на котором долго жил так спокойно и счастливо.
А злые глаза уже заметили его.
Он не добежал ещё до середины реки, когда сзади стала его настигать быстрая и бесшумная тень. Только тень, лёгкую тень на льду он и увидал, обернувшись. Он даже не знал, кто за ним гонится.
Напрасно он припал к земле брюшком, как делал всегда в минуту опасности: его тёмная шёрстка резким пятном выделялась на сверкающем синеватом льду, и прозрачная мгла лунной ночи не могла спрятать его от страшных глаз врага.
Тень покрыла мышонка. Кривые когти больно впились в его тело. По голове что-то крепко стукнуло. И Пик перестал чувствовать.

Из беды в беду

Пик очнулся в полной темноте. Он лежал на чём-то твёрдом и неровном. Голова и раны на теле сильно болели, но было тепло.
Пока он зализывал свои раны, глаза его понемножку начали привыкать к темноте.
Он увидел, что находится в просторном помещении, с круглыми стенами, уходящими куда-то вверх. Потолка не было видно, хотя где-то над головой мышонка зияло большое отверстие. Через это отверстие в помещение проникал ещё совсем бледный свет утренней зари.
Пик посмотрел, на чём он лежит, и сейчас же вскочил.
Лежал он, оказывается, на мёртвых мышах. Мышей было несколько, и все они закоченели; видно, лежали здесь давно.
Страх придал мышонку силы.
Пик выкарабкался по шероховатой отвесной стене и выглянул наружу.
Кругом были только засыпанные снегом ветви. Внизу под ними виднелись макушки кустов.
Сам Пик находился на дереве: выглядывал из дупла.
Кто принёс его сюда и бросил на дно дупла, мышонок так никогда и не узнал. Да он и не ломал себе голову над этой загадкой, а просто поспешил скорей удрать отсюда.
А дело было вот как. На льду реки его настигла ушастая лесная сова. Она схватила его в коги, стукнула клювом по голове и понесла в лес.
К счастью, сова была очень сыта: она только что съела молодого зайца, сколько могла. Брюхо её был так плотно набито, что в нём не оставалось места даже для маленького Пик. Она и решила оставить его про запас.
Сова отнесла его в лес и кинула в дупло, где у неё была кладовая. Она ещё с осени натаскала сюда с десяток убитых мышей. Зимой добывать пищу бывает трудно, и даже таким ночным разбойникам, как сова, случается голодать.
Конечно, она не знала, что мышонок только оглушён, а то сейчас же проломила бы ему череп своим острым клювом! Обыкновенно ей удавалось приканчивать мышей с первого удара.
Пику очень повезло на этот раз. Мышонок благополучно спустился с дерева и юркнул в кусты.
Только тут он заметил, что с ним творится что-то неладное: дыхание со свистом вылетало у него из горла.
Раны не были смертельны, но совиные когти что-то повредили ему в груди, и вот он начал свистеть после быстрого бега.
Когда он отдохнул и стал дышать ровно, свист прекратился. Мышонок наелся горькой коры с куста и снова побежал - подальше от страшного места.
Мышонок бежал, а позади него оставалась в снегу тонкая двойная дорожка: его след.
И когда Пик добежал до поляны, где за забором стоял большой дом с дымящими трубами, на след его уже напала рыжая лиса.
Нюх у лисы был очень тонкий. Она сразу поняла, что мышонок пробежал тут только что, и пустилась его догонять.
Её огненно-рыжий хвост так и замелькал между кустов, и уж, конечно, она бежала гораздо быстрей мышонка.

Горе-музыкант

Пик не знал, что лиса гонится за ним по пятам. Поэтому, когда из дома выскочили две громадные собаки и с лаем кинулись к нему, он думал, что погиб.
Но собаки, понятно, его даже не заметили. Они увидели лису, которая выскочила за ним из кустов, и кинулись на неё.
Лиса мигом повернула назад. Её огненный хвост мелькнул в последний раз и исчез в лесу. Собаки громадными прыжками пронеслись над головой мышонка и тоже пропали в кустах.
Пик без всяких приключений добрался до дома и шмыгнул в подполье.
Первое, что Пик заметил в подполье, был сильный запах мышей.
У каждой породы зверей свой запах, и мыши различают друг друга по запаху так же хорошо, как мы различаем людей по их виду.
Поэтому Пик узнал, что тут жили мыши не его породы. Но всё-таки это были мыши, и Пик был мышонок.
Он так же обрадовался им, как Робинзон обрадовался людям, когда вернулся к ним со своего необитаемого острова.
Сейчас же и Пик побежал отыскивать мышей.
Но разыскать мышей здесь оказалось не так просто. Мышиные следы и запах их были всюду, а самих мышей нигде не было видно.
В потолке подполья были прогрызены дырки. Пик подумал, что мыши, может быть, живут там, наверху, взобрался по стенке и вылез через дырку. Тут он увидал такое, что с радости сразу забыл и о мышах. Пик попал в чулан.
В чулане на полу стояли большие, туго набитые мешки. Один из них был прогрызен внизу, и крупа высыпалась из него на пол.
А по стенкам чулана были полки. Оттуда доносились замечательные вкусные запахи. Пахло и копчёным, и сушёным, и жареным, и ещё чем-то очень сладким.
Голодный мышонок жадно набросился на еду.
После горькой коры крупа показалась ему такой вкусной, что он наелся прямо до отвала. Так наелся, что ему даже дышать стало трудно.
И тут опять в горле у него засвистело и запело.
А в это время из дырки в полу высунулась усатая острая мордочка. Сердитые глазки блеснули в темноте, и в чулан выскочила крупная серая мышь, а за ней ещё четыре такие же.
Вид у них был такой грозный, что Пик не решился кинуться им навстречу. Он робко топтался на месте и от волнения свистел всё громче и громче.
Серым мышам не понравился этот свист.
Откуда взялся этот чужой мышонок-музыкант?
Серые мыши чулан считали своим. Они иногда принимали к себе в подполье диких мышей, прибегавших из лесу, но таких свистунов никогда ещё не видали.
Одна из мышей бросилась на Пика и больно куснула его в плечо. За ней налетели другие.
Пик еле-еле успел улизнуть от них в дырочку под каким-то ящиком. Дырочка была так узка, что серые мыши не могли туда за ним пролезть. Тут он был в безопасности.
Но ему было очень горько, что серые родственники не захотели принять его в свою семью.

Мышеловка

Каждое утро сестрёнка спрашивала у брата:
- Ну что, поймался мышонок?
Брат показывал ей мышей, которые попадались ему в мышеловку. Но это были всё серые мыши, и девочке они не нравились. Она даже немножко боялась их. Ей непременно надо было маленького жёлтого мышонка.
- Отпусти их, - говорила она грустно. - Эти не такие хорошие.
Мальчик уносил пойманных мышей и тихонько от сестры топил их в ведре. А в последние дни мыши что-то перестали попадаться.
Удивительней всего было, что приманку кто-то съедал каждую ночь. С вечера мальчик насадит пахучий кусочек копчёной ветчины на крючок, насторожит тугие дверцы мышеловки, а утром придёт - на крючке нет ничего, и дверцы захлопнуты. Он уж и мышеловку сколько раз осматривал: нет ли где дырки? Но больших дырок - таких, через которые могла пролезть мышь, - в мышеловке не было.
Так прошла целая неделя, а мальчик никак не мог понять, кто ворует у него приманку.
И вот утром на восьмой день мальчик прибежал из чулана и ещё в дверях закричал:
- Поймал! Гляди: жёлтенький!
- Жёлтенький, жёлтенький! - радовалась сестрёнка. - Смотри, да это же наш Пик: у него и ушко разрезано. Помнишь, ты его ножиком тогда?.. Беги скорей за молоком, а я оденусь пока.
Она была ещё в постели.
Брат побежал в другую комнату, а девочка поставила мышеловку на пол, выскочила из-под одеяла и быстро накинула на себя платье.
Но, когда она снова взглянула на мышеловку, мышонка там уже не было.
Пик давно научился удирать из мышеловки. Одна проволочка была в ней немножко отогнута. Серые мыши не могли протиснуться в эту лазейку, а он проходил свободно.
Он попадал в ловушку через открытые дверцы и сейчас же дёргал за приманку.
Дверцы с шумом захлопывались, но он быстро оправлялся от страха, спокойно съедал приманку, а потом уходил через лазейку.
В последнюю ночь мальчик случайно поставил мышеловку у самой стенки, и как раз тем боком, где была лазейка, и Пик попался. А когда девочка оставила мышеловку среди комнаты, он выскочил и спрятался за большой сундук.

Музыка

Брат застал сестрёнку в слезах.
- Он убежал! - говорила она сквозь слезы. - Он не хочет у меня жить!
Брат поставил блюдечко с молоком на стол и принялся её утешать:
- Распустила нюни! Да я его сейчас поймаю в сапог!
- Как в сапог? - удивилась девочка.
- Очень просто! Сниму сапог и положу его голенищем по стенке, а ты погонишь мышонка. Он побежит вдоль стенки - они всегда по самой стенке бегают, - увидит дырку в голенище, подумает, что это норка, и шмыг туда! Тут я его и схвачу, в сапоге-то.
Сестрёнка перестала плакать.
- А знаешь что? - сказала она задумчиво. - Не будем его ловить. Пусть живёт у нас в комнате. Кошки у нас нет, его никто не тронет. А молочко я буду ставить ему вот сюда, на пол.
- Всегда ты выдумываешь! - недовольно сказал брат. - Мне дела нет. Этого мышонка я тебе подарил, делай с ним, что хочешь.
Девочка поставила блюдце на пол, накрошила в него хлеба. Сама села в сторонку и стала ждать, когда мышонок выйдет. Но он так и не вышел до самой ночи. Ребята решили даже, что он убежал из комнаты.
Однако утром молоко оказалось выпитым и хлеб съеденным.
"Как же мне его приручить?" - думала девочка.
Пику жилось теперь очень хорошо. Он ел теперь всегда вдоволь, серых мышей в комнате не было, и его никто не трогал.
Он натаскал за сундук тряпок и бумажек и устроил себе там гнездо.
Людей он остерегался и выходил из-за сундука только ночью, когда ребята спали.
Но раз днём он услышал красивую музыку. Кто-то играл на дудочке. Голос у дудочки был тонкий и такой жалобный.
И опять, как в тот раз, когда Пик услыхал "соловья-разбойника" жулана, мышонок не мог справиться с искушением послушать музыку ближе. Он вылез из-за сундука и уселся на полу среди комнаты.
На дудочке играл мальчик.
Девочка сидела рядом с ним и слушала. Она первая заметила мышонка.
Глаза у неё стали вдруг большие и тёмные. Она тихонько подтолкнула брата локтем и прошептала ему:
- Не шевелись!.. Видишь, Пик вышел. Играй, играй: он хочет послушать!
Брат продолжал дудеть.
Дети сидели смирно, боясь пошевелиться.
Мышонок слушал грустную песенку и как-то совсем забыл про опасность.
Он даже подошёл к блюдцу и стал лакать молоко, точно в комнате никого не было. И скоро налакался так, что сам стал свистеть. Глаза девочки стали ещё темнее и больше.
- Слышишь? - тихонько сказала девочка брату. - Он поёт.
Пик опомнился только тогда, когда мальчик опустил дудочку. И сейчас же убежал за сундук.
Но теперь ребята знали, как приручить дикого мышонка.
Они тихонько дудели в дудочку. Пик выходил на середину комнаты, садился и слушал. А когда он сам начинал свистеть, у них получались настоящие концерты.

Хороший конец

Скоро мышонок так привык к ребятам, что совсем перестал их бояться. Он стал выходить без музыки. Девочка приучила его даже брать хлеб у неё из рук. Она садилась на пол, а он карабкался к ней на колени.
Ребята сделали ему маленький деревянный домик с нарисованными окнами и настоящими дверями. В этом домике он жил у них на столе. А когда выходил гулять, по старой привычке затыкал дверь всем, что попадалось ему на глаза: тряпочкой, мятой бумажкой, ватой.
Даже мальчик, который так не любил мышей, очень привязался к Пику. Больше всего ему нравилось, что мышонок ест и умывается передними лапками, как руками.
А сестрёнка очень любила слушать его тоненький-тоненький свист.
- Он хорошо поёт, - говорила она брату, - он очень любит музыку.
Ей в голову не приходило, что мышонок пел совсем не для своего удовольствия. Она ведь не знала, какие опасности пережил маленький Пик и какое трудное путешествие он совершил раньше, чем попал к ней.
И хорошо, что оно так хорошо кончилось.